АГАТА БАРИСТА

ЛАБИРИНТ ДАНИМИРЫ

Посвящается любимой сказке детства — фильму «Три орешка для Золушки».

Спасибо!

Пролог

Если женщина заявляет, что она ведьма, то она конечно же таковою не является. Потому что настоящая ведьма не признается в этом ни за что в жизни. Ключевое слово здесь — «в жизни». Поэтому, когда я буду вынуждена объяснять некоторые обстоятельства своей истории тем, что я ведьма, придётся учитывать тот факт, что я мёртвая ведьма.

Ну, не совсем-совсем мёртвая, но почти.

Так что, думаю, мне можно.

И теперь, когда отмечена эта маленькая тонкость, я начну.

А нет, ещё не всё.

Я собираюсь рассказывать свою историю старой седой крысе, которую сначала хотела съесть. Вернее, не то что бы «хотела» в смысле «страстно желала», но некоторое время действительно обдумывала такую вероятность. А теперь я буду повествовать гипотетическому обеду, как я дошла до жизни такой.

Или, вернее будет сказать «до смерти такой»?

Забавно.

И забавно, что мне всё ещё может быть забавно.

Наверное, я из тех людей, с которыми до конца остаётся не надежда, а ирония.

Мы беседуем, сидя между двумя зелёными мусорными контейнерами. Мне сложно говорить — даже на телепатической анималингве, предполагающей минимум физических усилий. Я смертельно устала, я хочу есть, пить и спать одновременно. Если бы не назойливое внимание крысы, я, наверное, прилегла бы на асфальт и скорей всего не встала бы уже никогда. Но крысе зачем-то надо знать всю мою подноготную, она толкает меня в грудь лапой с розовыми пальчиками, так похожими на человеческие, и командует:

— Не спи, ведьма Данимира, рассказывай. И торопись, если наши тебя заметят — полетят клочки по закоулочкам!

Голос у крысы хрипловато-шершавый, чуть надтреснутый, как у старой актрисы МХАТовской закалки, и манера произносить слова тоже театральная, с чётким проговариванием каждой буквы.

— Пусть полетят, — соглашаюсь я и собираюсь провалиться в заманчивое небытие.

Крыса коротко закатывает глаза — блестящие бузинные бусинки.

— О, святые отбросы! Соберись же! Тебя что-то держит на этой стороне, иначе бы ты никогда сюда не попала. — Она смотрит, не мигая, и задаёт вопрос: — Ради кого?

— Снежинка, — говорю я.

Нормальный человек сказал бы — ради себя или ради семьи. Или любви. Или мира во всём мире. Или назвал бы ещё какой-либо более значимый якорь. Но здесь нет нормального человека, есть только я, поэтому повторяю:

— Ради Снежинки.

Несколько секунд крыса смотрит на меня молча. Затем повторяет:

— Не спи, ведьма, говори, и, может быть, я помогу тебе.

— Зачем?

Действительно не могу понять.

— Я должна убедиться.

— А если не убедишься? — на мгновение оживляюсь я. — Клочки по закоулочкам, да?

Пальчики с острыми коготками снова тянутся к моей груди. Теперь я замечаю мерцающую полоску — браслет из рунного серебра обхватывает тонкую косточку запястья.

Кое-что проясняется.

— Ты крысиная ведьма!

Крыса снова мечет вверх-вниз глаза-бусинки и скупо усмехается левой половиной морды:

— Не отвлекайся, рассказывай.

— Не могу…  Мысли ушли…  нет мыслей…  совсем…  — объясняю я.

Крысиная ведьма недовольно передёргивает усами, но спокойно произносит:

— Ладно, уж так и быть, сюда смотри. — Она вытягивается столбиком, разводит лапы в стороны и замирает на несколько секунд, как дирижёр, который готовится к увертюре. Я даже слышу, как где-то начинает выводить нежный щемящий мотив невидимая флейточка, которая торопится сказать своё слово перед тем, как грянут литавры, и скрипки, и медь.

Крыса принимается плести воздушный колдовской сейд. Один пасс, другой, третий, четвёртый…  седьмой…  пятнадцатый…  Хрустальная паутина разворачивается с сердцевины — постепенно, по ломаной спирали; разрастается, захватывая пространство, прошивая его радужными иглами.

Прозрачная роза распускает лепестки в ущелье между мусорными контейнерами. Несколько раз ловкие пальчики смыкаются в резком движении. Я знаю этот приём — он называется «степлер», мама часто его использует.

Слежу за ловкими отточенными движениями — и вскоре вижу, что тенёта для концентрации внимания готовы.

Сеть дивно хороша. Она неуловимо посверкивает, колеблясь от энергетических потоков, которые, сплетясь по воле безупречной волшбы, удерживают друг друга в сложной четырёхмерной структуре.

Я понимаю, что крысиная ведьма — большой мастер.

— Встречалась с твоей матерью в прошлом году. В Новгороде, на семинаре по сейду, — подтверждает мои догадки крыса. — Какая она, я знаю, теперь хочу посмотреть — какая ты. Не противься, я вытяну всё сама, ты только слушай…  Там, вдали…

Я вслушиваюсь. Мелодия соблазнительна, но еле слышна, почти не различима, и я трогаюсь с места, чтобы приблизиться к ней.

Двигаюсь и чувствую, как расступается вязкая муть. Сначала лёгким пунктиром обозначаются контуры, они наполняются тенями и светом, превращаясь в живые картины; прошлое клубится облаками и наплывает на будущее, и в этом смешении проступают образы настоящего. Фразы появляются одна за другой, исчезают и вновь появляются, будто чёрный коготок подцепил нитку, — и клубок воспоминаний, разматываясь, катится по тисовому лабиринту в поисках выхода — то скрываясь за поворотами, то вновь оказываясь на виду.

Первая часть

1

Я появилась на свет в Петербурге, но выросла в небольшом северном посёлке. Родители, сами родом с Кольского полуострова, вернулись на родину сразу после завершения учёбы. Отцу, блестяще окончившему Горный институт, предложили должность инженер-мага на Оленегорском Опытном, а маме, выпускнице Смольного, нашлось место при заводской библиотеке, где в зачарованном спецотделе хранилось немало старинных книг и манускриптов.

Детство моё можно смело назвать счастливым. Отец был умён, силён и в полной мере соответствовал понятию «настоящий мужчина», мать — добра и красива. Эти определения не значат, что мама уступала отцу в сообразительности, просто её ум со временем преобразовался в такую душевную лёгкость и теплоту, что душа, казалось, разливалась вокруг неё нежным сиянием.

Погодные чары, издавна наложенные на местность, где стоял посёлок, смягчали суровый климат. Магический подземный Гольфстрим в этих местах образовывал петлю и подходил близко к поверхности. Невысокие синие горы, поросшие смешанным лесом, защитным кольцом окружали долину с трёх сторон. В горах хранилось заповедное озеро с кристально чистой водой, водились косули, зайцы, белки и прочее незлобивое зверьё. Зимы были щедрыми на снег, а короткое полярное лето здесь преображалось — было жарким, томным, неспешным и всегда медлило с уходом. Осенью я мысленно оглядывалась назад, и в памяти дни лета казались нескончаемыми: безмятежное белое солнце неподвижно висело между двумя пологими вершинами; таинственные токи земли, пробуждённые и пленённые заклинаниями, лениво обходили долину по кругу, навевая покой всем…  и смутные мечты — возможно, мне одной.

Школа в Оленегорске была общая. Магически одарённых детей насчитывалось всего двенадцать человек. Открывать для них отдельное учебное заведение не имело смысла. Поскольку все мы были разного возраста, не получилось создать и отдельный класс. Две мои лучшие подружки-одноклассницы не замечали магию так же, как при безветренной погоде не ощущают воздух вокруг, и это ничуть не мешало нашей дружбе.

Курс обязательного магического минимума нам читали факультативно, а большему (при желании и под свою ответственность) могли научить родители. Империя не была в восторге от школьников, бегающих по улицам с волшебными палочками. Серьёзным вещам начинали обучать только в высших учебных заведениях, и попадали туда далеко не все.

Пока в целях безопасности нам разрешали оживлять магию только в присутствии взрослых, которые должны были позаботиться о том, чтобы тайное оставалось тайным. Например, мама обучала меня азам волшбы только в помещении библиотечного спецхрана, куда посторонние не могли попасть никоим образом.

Надо сказать, что на моей памяти запрет был нарушен всего один раз, когда Коля Малыгин, сын Михаила Васильевича, термист-мага из оружейного цеха, не совладав с гневом, заклинанием поджёг сухую берёзу за спортивным магазином.

Колька был талантлив. Берёза пылала неопалимой купиной почти сутки, пока взрослые не справились с зачарованным пламенем.

Михаил Васильевич, тоже человек горячий — недаром он имел дело с огнём — сначала хотел преподать паршивцу урок с помощью увесистого пука жгучей горной крапивы, но потом сообразил, что это будет непедагогично, поскольку продемонстрирует, что яблочко от яблони недалеко падает, поэтому попросту на полгода запретил сыну пользоваться компьютером. Коля на коленях умолял поменять компьютер на крапиву, но Михаил Васильевич почувствовал, что находится на верном пути, и на замену не согласился.

Малыгинская слабость аукнулась всем «особо одарённым». Нам пришлось по второму разу прослушать курс «Магического обществоведения». Присланный из Москвы ментор, специалист по подростковым правонарушениям, невыносимо нудным манером снова и снова напоминал, что Тихая Империя, в отличие от Адской Конфедерации, выбрала путь ассимиляции и интеграции, и этого пути мы должны придерживаться, несмотря ни на что.

Нам ещё раз напомнили, что чуть более трёхсот лет назад в валлийском королевстве Гвинед произошёл всемирный сбор магического сообщества. У подножия горы Сноудон раскинулся лагерь, и в течение семи исторических дней маги определяли будущее нашей планеты.

Вопрос, что называется, назрел.

В мире царил сверхъестественный хаос, волшебство применялось часто и грубо, порой по самым незначительным поводам. Население, доведённое до нервного срыва, ответило репрессиями и физическим уничтожением магически одарённых.

В результате недельных дебатов сообщество магов раскололось на две неравные части. Благоразумное большинство решило, что путь насильственного покорения человечества не этичен и чреват всяческими кровавыми потрясениями. И кому, спрашивается, оно надо, когда кровавых потрясений у нас и так предостаточно, безо всякой магии.

Победили сторонники мягкого ухода в тень. Отныне волшебство для обычных людей оставалось только в сказках, мифах, на страницах книг и, позднее, на экране.

Все люди равны, но некоторые равнее…  просто вы об этом никогда не узнаете.

Вскоре после Сноудонской встречи меньшинство, призывавшее к установлению колдовской диктатуры, всё-таки попыталось эту самую диктатуру установить, но потерпело поражение. Папа говорил, что те события всегда напоминали ему гражданскую войну Севера и Юга — тот её вариант, где проигравший Юг поднял из пыли поверженные знамёна, забрал рабов, запасы хлопка, фамильное серебро, хлопнул дверью и гордо удалился осваивать соседние измерения.

Смутьяны, снобы, доминанты, короли азарта — они ушли, и каждый второй из ушедших был высшим ведьмаком, а каждый первый — хищником до мозга костей.

Ещё папа говорил, что вместе с ними ушла злая, но дерзкая и горячая кровь. С лёгким таким сожалением говорил, как говорят о том, что отпуск закончился и пора выходить на работу — вроде как жаль, но ничего с этим не поделаешь.

Так возникли Тихая Империя и Адская Конфедерация.

Порталы, ведущие в измерения под властью Конфедерации, были наглухо запечатаны, а новообразованная Тихая империя, подобно лохнесскому ящеру, вильнула зубчатым хвостом и навсегда ушла в глубину.

Потребовались столетия, чтобы Империя превратилась в более-менее цивилизованную державу, объединяющую магов всей планеты. Теперь мы все, безусловно, были добропорядочными гражданами тех стран, где нам посчастливилось проживать. Мы платили налоги, мы соблюдали законы и мы свели к минимуму поступление магии в немагический мир.

… Всё это было уже пройдено, зачёты сданы, тетради с конспектами благополучно упрятаны подальше, но пылкий Колька подложил нам свинью.

Май.

Я сижу, подперев голову рукой, и с тоской наблюдаю, как солнечные зайчики мечутся по поверхности школьной доски — тёмно-зелёной, с мраморными меловыми разводами.

Кто-то играет на флейте. Почему-то мне кажется, что это неправильно. Флейта тут не к месту. Или флейта к месту, а я — нет. Но мне так досадно тратить время на повторение уже изученного, что я мысленно отмахиваюсь от чувства несуразности происходящего.

— Мы — хранители, мы — стражи! — вещает тем временем московский гость, лысоватый, зато с очень волосатыми руками Павел Викторович. — Мы стоим на границе и оберегаем невинных!

— Над пропастью во ржи, — вполголоса добавляет Илюша Одинцов, старшеклассник, который всегда садился рядом со мной на этих занятиях. Свой выбор Илюша объяснял тем, что я удивительно мало для девчонки говорю и правильно реагирую на его тонкий юмор. Спустя пару лет он стал добавлять, что и посмотреть на меня приятно, но это будет позже.

А сейчас я согласно хихикаю, разделяя ироническое отношение Илюши. Когда в доме собирались папины сослуживцы с Завода или заезжие гости, за столом — под мамино домашнее вино из шикши — начинались жаркие споры обо всём на свете. Я, как и всякий порядочный ребёнок, интенсивно грела уши, слоняясь поблизости, поэтому знала, что всё обстоит далеко не так идиллически, как это обрисовывал столичный Павел Викторович.

Многие из тех, кто голосовал за мирный путь, не хотели афишировать наличие особых способностей, рассудив, что им и так будет неплохо. По сути они не были такими уж гуманистами. Просто посчитали, что быть пастухом не так хлопотно, как волком. В немагическом мире волшебство — драгоценный товар, Империя негласно, но весьма регулярно оказывала особые услуги тем, кто мог за это заплатить.

Нам, разумеется, излагалась официальная версия.

— И помните! Путь к хаосу может начаться с малого! Например, с бессмысленного поджигания деревьев! Это деяние только на первый взгляд кажется пустяковым…

И бла-бла-бла, и бла-бла-бла…

«Специально они, что ли, подбирают таких зануд?» — думаю я.

Мы сидим, уставившись в кривоватый, беспрестанно шевелящийся рот Павла Викторовича, и потихоньку соловеем.

Одинцов отрывает от тетрадного листка полоску бумаги, размашисто пишет: «Сегодня он поджёг берёзу, а завтра магию продаст!», внизу изображает виселицу, на которой болтается человечек — ручки-ножки из палочек, и посылает записку Малыгину.

Тот читает и оглядывается на нас.

Мы синхронно показываем кулаки.

Колька покаянно роняет голову — догадывается, что над ней сгущаются тучи.

Лекции мы были вынуждены прослушивать в течение двух месяцев по воскресеньям, с десяти утра и до полудня, и потеря этого золотого времени больно ударила по нашим свободолюбивым сердцам.

Мало того, занятия проходили под прикрытием хорового кружка. Проходящие мимо слышали, как из окон звучит «Имангра-озеро, чаша царей», исполняемая нестройными, но чистыми детскими голосами. Если бы некто любопытный всё-таки заглянул в окно, то увидел бы, как в классе, где парты сдвинуты к стенам, полукругом стоят ученики и старательно разевают рты.

Позор на весь посёлок.

Единственное, что нас утешает, — после отъезда психолога морок должен развеяться вместе с памятью о хоровом кружке.

«… Мирный саам и суровый помор к водам твоим приходили в ненастье…» — я вдруг начинаю различать слова песни, хотя морок предназначен для прохожих и должен быть слышен только на улице. Тем не менее я слышу пение, и кажется, будто я сижу на длинных качелях, чья-то сильная рука раскачивает меня…  вверх…  вниз…  вверх…  вниз…  и флейта вторит словам про «красную нерку и жемчуг речной».

— Шергина! — издалека слышу я. — Данимира!

Одинцов шепчет:

— Данька, проснись! — и толкает меня в бок.

Я подскакиваю с места.

— Повторите, что я сейчас говорил.

Первый раз за всё время Павел Викторович обращается ко мне прямо. А я-то уж было начала верить, что чаша сия меня минует.

— Э-э-э…  Мы оплот?..

Кое-что я всё-таки слышала сквозь дрёму. Про оплот точно что-то говорилось.

Павел Викторович внимательно на меня смотрит.

— Оплот чего? — Он, как учёный грач, с интересом наклоняет голову.

— Э-э-э…  стабильности и прогресса?

— Именно так, Данимира, именно так. Но хотелось бы услышать, какими именно способами наша Империя добивается гармонии столь различных по своей сути явлений, каковыми являются стабильность и прогресс.

Слова московского гостя катятся по поверхности моего разума, как рассыпанные пластмассовые бусины. Но и я не лыком шита. Я подбираю слова Павла Викторовича, нанизываю их на нитку в другом порядке и произношу в ответ такую же гладкую речь.

«Съел?» — думаю я. Все учителя говорят мне, что я способная.

— Прекрасно, Данимира, прекрасно, — удовлетворённо произносит Павел Викторович. — А теперь расскажите нам, что вы думаете о поступке вашего товарища Малыгина Николая.

Внезапно я чувствую острый приступ гнева. Я ощущаю, что безмерно устала от этого бессмысленного времяпровождения и что тоже с удовольствием что-нибудь бы подожгла. Колька, конечно, дурак, но мои мысли — это моё личное дело.

— Сегодня он поджёг берёзу, а завтра магию продаст? — цитирую я записку Одинцова и таращусь с честным выражением, хотя внутренне усмехаюсь.

Лицо у меня невинное и безмятежное, это я унаследовала от мамы. Только мама на самом деле такая, светлейшая из ведьм, а насчёт себя я не уверена.

Психолог задумчиво смотрит на меня, потом неожиданно усмехается и становится похожим на человека. Оказывается, кроме рта у Павла Викторовича есть глаза — серо-зелёные, с пушистыми ресницами и со смешливой искоркой на дне зрачков.

«Это ведь он специально нудятину разводил, — вдруг догадываюсь я. — Чтоб запомнили на всю жизнь».

— Такое развитие событий намного вероятнее, чем вам кажется, Данимира Андреевна, — всё так же усмехаясь, сообщает Павел Викторович. Из-за этой усмешки фраза звучит так, будто он отвечает на мои невысказанные слова. Может, он чтец мыслей? Редкая способность даже среди магов, но ведь встречается же.

Не успеваю обдумать эту возможность, как замечаю, что фигура передо мной размывается, серо-зелёные глаза бледнеют, остаются лишь зрачки, которые превращаются в блестящие чёрные бусинки на серой вытянутой морде.

— Ты завязла, — строго говорит морда голосом Павла Викторовича. — У тебя мало времени, двигайся дальше.

Странно. Раньше мне казалось, что дополнительные уроки по обществоведению — не лучшим образом проведённое время, а теперь не хочется уходить.

Здесь скучно, но безопасно, а там, куда мне придётся идти, скверно.

Но что-то толкает меня в грудь, и я с сожалением покидаю и это место, и это время…  надо бежать по этому странному лабиринту, надо догнать ускользающее, невозможное, унесённое ветром…

* * *

А вообще преподаватели по всем предметам у нас были замечательные — Завод следил за этим. И училась я без проблем. Если честно, мне даже в голову не приходило, что можно добровольно отказаться познавать что-то новое. Так что школу я закончила с красным дипломом, без помощи каких-либо сверхъестественных сил.

Я, как и мама когда-то, не отказалась от инициации ведьмовского статуса, но, положа руку на сердце, сделала это в предвкушении дополнительного бытового комфорта и всяких мелких радостей волшебства — кому ж не понравится быстро находить потерянные вещи, уметь объясняться с животными, птицами и книгами; у ведьм никогда не пригорает еда и не вянут комнатные растения. И ещё — вот оно, ради чего стоит быть ведьмой! — можно приказать одежде разгладиться самой.

Бытовую магию Империя тоже не одобряла, но чего греха таить, по мелочи жульничали все. Бороться с этим было невозможно, и на это власти смотрели сквозь пальцы.

Отец и мать обладали яркими магическими индивидуальностями и щедро делились знаниями со мной. В результате я умела гораздо больше, чем положено несовершеннолетней особе. Тем не менее об Академии Государственной магии мне никогда не мечталось, потому что тогда в процессе учёбы пришлось бы совершать достаточно неприятные поступки, к которым у меня не было никакой склонности. Да и после окончания Академии ведьмы были обязаны отработать длительный срок на императорской службе. А я хотела так же, как и мама, закончить библиотечный факультет Смольного института, найти свою библиотеку, пустить в ней корни и тихо-мирно жить в согласии с самой собой и окружающими.

Родители никогда не настаивали на моём продвижении по магической лестнице. Напротив, смеясь, отец говорил, что в наше время встретить скромную ведьму — это неслыханная удача, а уж он такой счастливец, что ему повезло дважды.

— Мы не скромные, мы ленивые, — отшучивалась мама. — Ты просто ещё не видел, на что способны лентяи, если потыкать в них палочкой и заставить что-то делать. Да мы горы свернём, лишь бы нас оставили в покое.

Мама была не только сильной ведьмой, но и мастером сейда, однако так и осталась хранителем маленькой заводской библиотеки в нашей зачарованной долине. Я в полной мере унаследовала от неё отсутствие амбиций.

Правда, надо отметить, что на мамином попечении оказались такие своеобычные экземпляры, что с ними справился бы далеко не каждый библиотекарь. Маме было чем гордиться.

Когда мне исполнилось семнадцать, надо мной нависла угроза в виде Имперского Реестра. Всех, достигших магического совершеннолетия, подвергали официальному испытанию. Если испытуемый показывал высокий магический потенциал, его имя попадало в Реестр. Это означало автоматическое направление на экзамены в Академию, карьеру в госструктурах и существенно повышало шансы приблизиться ко двору Императора.

На самом деле нависшей угрозой Реестр воспринимала только я. Все остальные считали его звёздной лотереей, где каждый билет — выигрышный. Инспектора из Отборочной комиссии встречали как посланца небес.

Снова слышу флейту, и снова солнечно.

Апрель.

У нас семейный совет.

— Девчонкам там вообще нечего делать, — заявляет отец. — У академичек вечно руки по локоть в жабьем навозе. Девочки должны чем-нибудь красивым и милым заниматься. Стихи писать, цветы выращивать. Что там ещё у нас есть красивого и милого? Ландшафтный дизайн, моделирование одежды, этот, как его, скрапбукинг, прости господи…  А лучше всего детей растить.

— Котов лелеять, — поддакивает манул Лёва, мамин фамильяр. Вообще-то его зовут Левиафан, но в нашей семье он быстро превратился в Лёву или Левонтия — в зависимости от поведения фамильяра. Манул избрал местом своего обитания заводскую библиотеку, но иногда удостаивал визитами и наш дом. В гостиной для него поставлен небольшой диванчик, накрытый старым жаккардовым покрывалом с вытянутыми нитками, и сейчас он валяется на нём, свесив толстый хвост до самого пола.

— Ага. Крестиком вышивать — тоже хорошее занятие, — добавляет мама с серьёзным лицом. И фыркает на папу: — Шовинист!

— Кто шовинист?! Я шовинист?! — Отец озадаченно чешет подбородок сквозь курчавую рыжую бороду. Потом вздыхает: — Ах, да…  совсем забыл…  да, я шовинист. Но чертовски обаятельный шовинист, и за это вы должны мне всё прощать. Данька, поступай в университет, на физмат.

— Пап, ты чего? — таращу я глаза. — Я физику и математику, конечно, знаю, но не особо люблю…  это совершенно другая магия, не моя. И кем я работать-то буду? Сумасшедшим учёным?

— Какое «работать», ребёнок? — веселится папа. — Там будет полно вумных мужиков, они тебя с руками оторвут. Замуж выйдешь, и пожалуйста — ландшафтный дизайн, скрапбукинг…  моих вумных внуков воспитывать будешь.

— И котов, — добавляет Лёва. — Моих внуков, они тоже не дураки будут.

Мама начинает сердиться.

— Андрей! Левонтий! Прекратите хохмить, не сбивайте ребёнка с толку! Данечка, не слушай этих шутов гороховых, детка. Ты должна сама решить, куда тебе хочется поступать.

Папа вскидывает руки в примиряющем жесте.

— Всё-всё-всё! Светлейшая Илария сердится, я в ужасе умолкаю.

Папа, согнувшись в почтительном поклоне, целует маме кончики пальцев.

Я отвожу глаза. Взгляды, которыми обмениваются родители, явно предназначены только для двоих. Однажды я попросила маму рассказать, как они с отцом познакомились, и мама отчего-то смутилась и погрустнела. Она вскользь обмолвилась, что «всё было не так просто», что они с папой прошли долгий и сложный путь, и начало их отношений было омрачено какими-то тёмными обстоятельствами, в которые меня ещё рано посвящать. Мне пришлось удовольствоваться обещанием, что мы вернёмся к этой теме, когда я стану постарше.

Не представляю, что за тайны могут быть у моих родителей. По-моему, они до сих пор влюблены друг в друга, как в молодости…

Впрочем, моё романтическое воображение давно уже состряпало мелодраматическую историю, где юная мама «другому отдана» и собирается быть «век ему верна», но тут появляется отец (на белом коне, а как же!), и — после трагической сцены расставания с прежним женихом — мама падает в папины объятия. Ничего более тёмного я себе представить не могла.

… Откуда-то издалека доносится смешок, и шершавый голосок произносит:

— Вперёд, ведьма Данимира, продолжай, а тайны никуда не денутся, сколько ни есть — все твои.

Я двигаюсь дальше.

— Мам, пап, — говорю я. — Если честно, то пусть у меня лучше руки по локоть в книгах будут, чем в жабьей крови. Я хочу быть библиотекарем, как мама. Ну, не рождена я для доблести, для подвигов, для славы.

Мама с облегчением улыбается.

— Ну и слава богу! А то…

Папа кидает маме взгляд, который я бы назвала предостерегающим.

— В противном случае, зайка, для тебя учёба в Академии стала бы сущим наказанием, — поспешно говорит мама, но мне кажется, что она имела в виду что-то другое.

— Да знаю я. Поэтому и не хочу. А вот почему мне иногда кажется, что в нашем шкафу, как у каждой порядочной семьи, прячется парочка скелетов? — спрашиваю я саму себя вслух. — Это, наверное, потому что мои родители переглядываются, как адские шпионы из комиксов!

— А как жыш! — таращит глаза папа. — Как жыш без скелетов, доча? Мы тебе обязательно их покажем. Но только когда ты морально окрепнешь. А сейчас ещё рано. Ты у нас пока нежная незабудка у лесного ручья. Вот и сиди пока у ручья и крепни. А мы ещё скелетов поднакопим. А то стыдоба и позорище — что такое жалкая парочка скелетов для уважающего себя семейства?

Если бы кто-нибудь посторонний увидел, как отец общается с домочадцами, то, наверное, решил бы, что видит перед собой клоуна на досуге. И крепко бы ошибся. Дурачился он только с нами. Я бывала с папой на Заводе, и там отец превращался в другого человека — жёсткого в общении, скупого на слова. И, в отличие от нас с мамой, честолюбием папа не был обделён. Сначала он перешёл на должность главного инженер-мага (для непосвящённых дополнение «маг», разумеется, отсутствовало), а спустя несколько лет владелец Завода, олигарх Владислав Ладыженский, назначил отца полновластным директором Оленегорского Опытного. Ладыженский постоянно проживал в Мадриде, при дворе Императора, и вёл там, по слухам, рассеянный образ жизни. Его решение поразило умудрённых опытом старцев из Министерства магической обороны, к которому был приписан Завод. Министерство желало видеть на этой должности кого-нибудь седовласого и маститого.

До папы дошли слухи, что старцы неуважительно цыкали зубом и называли его, тридцатипятилетнего бородатого мужчину, «мальчишкой в коротких штанишках».

На своё первое заседание в Министерстве отец из принципа заявился в шортах.

— Они, как только увидели мои ноги, так сразу и попадали в обморок через одного. Я думаю, это от восхищения. Были поражены неземной красотой моих нижних конечностей, — с невозмутимым лицом рассказывал папа, — оставшиеся в сознании немедленно согласились со всеми предложениями по модернизации Завода. — И укоризненно добавил: — А ты, Данька, из джинсов не вылезаешь. Ой, напрасно!

В дальнейшем отец руководил Заводом столь успешно, что цыканье постепенно сошло на нет, а Ладыженский подтвердил аксиому, что олигархами просто так не становятся.

В середине июня мне исполнилось семнадцать, и к нам в дом прибыл инспектор Отборочной комиссии. Перед испытанием мама заварила в большом глиняном кувшине чай из сбора с оленьей травой. Этот настой, приготовленный по старинному фамильному рецепту, обладал способностью на время ослаблять магические способности. Рецепт передала маме её свекровь, моя бабушка по папиной линии. Она не получила в своё время высшего магического образования и всю жизнь прожила в деревне, но обладала несомненным талантом травницы. Как рассказывала мама, за её настоями приезжали даже из соседних Финляндии и Норвегии.

Мне так не хотелось попадать в Реестр, что я могучим усилием воли осушила чуть ли не весь кувшин.

Мама тоже выпила кружку за компанию.

— Это чтоб было понятно, в кого ты такая слабенькая. А то папа у нас сама знаешь — орёл! А я — так, библиотекарша, мне достаточно алфавит знать, чтобы правильно книжки расставлять.

Когда я вышла в гостиную, мне казалось, что все слышат, как плещутся во мне зелёные травяные волны — где-то в районе подбородка.

Инспектор оказался желтолицым крючконосым дядькой, сильно в возрасте, с холодным бесцветным взглядом и безразличным выражением лица. После небольшой светской беседы он слегка оттаял — оказалось, инспектор тоже закончил Горный, только значительно раньше. Отец предложил ему отобедать чем бог послал, инспектор любезно согласился. Дорога в наш посёлок была долгой, и предложение отца оказалось кстати.

За обедом мужчины перемыли кости профессуре родного института и каким-то обнаружившимся совместным знакомым. Мы с мамой сидели и помалкивали, в мужские беседы не встревали, и под столом держали друг друга за руку.

Я боролась с желанием булькнуть.

Наконец со светской частью было покончено, настало время испытания. Мама вывела меня на середину гостиной. Чувствовала я себя при этом неловко. За последние годы мой организм стремительно пошёл в рост. Иногда, глядя в зеркало, я в сердцах обзывала себя «гадким цаплёнком». Теперь я не знала, куда деть руки и ноги, казавшиеся слишком длинными.

Инспектор приступил к делу, разом посуровев. С крепко сжатыми губами и нахмуренными бровями он активировал магический жезл и, переключая жезл на разные режимы, несколько раз прошёлся вокруг меня. После каждого полного круга он останавливался и записывал показания в талмуд, на кожаной коричневой обложке которого красовались семь красных круглых печатей.

Вся процедура должна была занять не более получаса, мне же эти минуты показались вечностью.

После измерения уровня особых способностей инспектор ещё крепче сжал губы и сочувственно посмотрел на отца, потом мельком взглянул на бледную от волнения маму. Мне показалось, что я без труда могла расшифровать его взгляды. Мол, как же так, у такого талантливого мага родилась эдакая бездарность, наверное, в мать пошла, пустышка.

Отец в ответ изобразил печальную физиономию и я чуть не испортила всё, издав нервный смешок. Инспектор вздрогнул, всё человеческое вновь стёрлось с его лица. Он перевёл жезл в режим измерения магической амбициозности. Я внутренне расслабилась. Тут для низких результатов мне не требовалось ничего принимать. Я честно и искренне не желала участия в гонках по вертикали. И действительно, жезл изобразил какую-то вялую попытку засветиться, после чего угас и признаков жизни более не подавал.

Тест с жезлом оказался последним, теперь инспектор должен был объявить о том, что Реестра и Академии мне не видать, как своих ушей. Я уставилась в пол и приготовилась пустить фальшивую горючую слезу по случаю этого прискорбного факта.

Вместо этого начало происходить нечто странное.

Инспектор уставился на свой жезл.

Время вдруг будто застыло, и все милые летние отзвуки, наполнявшие нашу гостиную, исчезли, утонули в ватном коконе: замолк весёлый птичий щебет, летевший в распахнутое окно гостиной, утих шелест молодой листвы; белая полупрозрачная штора, качнувшаяся в сторону, так и не опустилась обратно, мёртво застыв под неестественным углом.

Инспектор медленно, как бы против своей воли, протянул руку и пропустил светлые струи моих волос сквозь тёмные пальцы.

Я изумлённо покосилась на эту руку, потом подняла взгляд. С лица инспектора смотрели невообразимо живые, с расширенными зрачками, мерцающие как отражение звёзд в колодце глаза, и в них плескалась такая горечь, что сердце вдруг тронул холодок какого-то тяжёлого предчувствия.

Вид у императорского посланника стал, признаться, несколько безумным.

— Как жаль…  ах, как жаль…  — хрипло бормотал он, как во сне перебирая мои волосы.

Несмотря на то, что всё происходящее мне очень не нравилось, я стояла смирно, агнцем на заклании, потому что от неожиданности никак не могла собраться и взять в толк, входит ли происходящее в ритуал отбора в Реестр или же что-то пошло не по плану. И только когда сухие жёсткие пальцы так же медленно прошлись по моей скуле и подбородку, я не выдержала и, мотнув головой, сделала шаг назад.

И сразу всё закончилось. Кокон рассыпался, вернулись звуки, заколыхались занавеси. Инспектор отпрыгнул от меня, как чёрт от ладана. На его обтянутых пергаментом скулах проступили два красных пятна. Он схватился за книжку с семью печатями, что-то косо черканул там и захлопнул тетрадь. Потом металлическим голосом зачитал стандартное извещение о том, что я не прошла испытание и отныне могу считаться среднестатистической единицей, не представляющей для Империи особого интереса.

Как я после поняла, последняя странная часть испытания оказалась сокрыта для всех. Родители ничего не заметили. Подул магический ветер, время сложилось как театральный занавес, и в его складках исчезло несколько минут реальности.

Отец, продолжая следовать плану, печальным голосом сказал:

— Мы крайне сожалеем, что дочь оказалась настолько обделённой магической силой. Придётся найти учебное заведение поскромнее.

Инспектор посмотрел на пол, посмотрел на потолок — куда угодно, только не на нас.

Потом, будто на что-то решаясь, остро взглянул на отца и буркнул:

— Она не подошла не поэтому.

Некоторое время он ещё побуравил отца многозначительным взглядом, затем прозвучало невнятное прощание. Быстрым шагом посланник направился к выходу.

Отец, нахмурившись, смотрел ему вслед.

Вечером мы, три жулика, обжулившие Империю и лично Государя Императора, отмечали моё избавление от Реестра.

Вначале пирушка выходила вовсе не такая беззаботная, как предполагалось. Отец был рассеян и задумчив. Глядя на него, тревожилась и мама. К середине ужина папа встряхнулся, произнёс досадливо: «Да ну его в болото…  волков бояться — в лес не ходить», вышел и вернулся с запотевшей бутылкой шампанского.

Шампанское я пробовала в первый раз, и оно мне ужасно понравилось. Вино было ледяным, бледно-розовым, пузырьки веселящего газа тоненькими извилистыми жемчужными ниточками поднимались к поверхности…  Нам всё-таки удалось развеселиться, и этот вечер запомнился мне как один из самых чудесных. Впереди была свобода, горизонт был безоблачен, а странное поведение имперского чиновника я внятно описать не могла. Чего ему там могло быть «так жаль»? Может, по каким-то неведомым причинам он решил, что я могла бы попасть в Реестр, и был страшно потрясён, когда оказалось, что кандидатка в магическом смысле тупа как пробка?.. Интуитивно я чувствовала, что моя теория шатка, но зато она давала хоть какое-то объяснение. Поэтому я отправила воспоминания об этом происшествии в дальние закоулки памяти и не стала никому ничего рассказывать.

— Ах ты, глупенькая божья коровка, — комментирует чей-то скрипучий голос. — Это он ведь смерть твою увидел.

— Почему же он не предупредил папу? — вяло возмущаюсь я.

— Семь магических печатей налагаются на тетрадь, и последняя, восьмая, — на язык квалификатора. Он ничего не мог сказать. Тебе самой бы не молчать…  Да что уж теперь, что не сделано — то не сделано, двигайся дальше, ведьма Данимира.

Мелодия снова зовёт меня, и я послушно ускользаю вслед за ней.

На следующий день отец начал обучать меня боевой магии.

— На всякий случай. Мало ли что, — туманно прокомментировал своё решение папа. — Всего предугадать нельзя, но вот соломки подстелить, — он подмигнул, — можно. Я тебе покажу несколько фокусов-покусов…  из разных областей магии…  кое-что, между прочим, будет адскими штучками, поэтому предупреждаю — своими знаниями ты ни с кем не делишься.

— За кого ты меня принимаешь, пап? — обиделась я. — Я не трепло!

Папа виновато вздохнул.

— Да знаю, знаю. Ты у нас, Данимира Андреевна, кремень и вообще девушка разумная. Это я так, напомнил в целях профилактики.

За месяц, оставшийся до моего отъезда в Петербург, многому научиться было невозможно, но отец показал мне несколько действенных приёмов, а я всё быстро схватывала. Во всяком случае, теперь мне не надо было носить в сумочке баллончик, ведь заклинания могут оказаться посильнее жгучего перца.

Летние деньки пролетели быстро, и вскоре я уехала поступать в Смольный институт.

2

Ещё до поступления отец купил мне небольшую квартиру на Петроградском острове, в Малом переулке неподалёку от Тучкова моста.

— Может, ещё ничего не выйдет. Вдруг я провалюсь? Но если всё будет хорошо, то я хотела бы жить в общежитии, как все нормальные студенты, — заявила я, узнав об этом. — Там весело. Я читала. И видела в сериалах.

— Поверь, дорогая, — мягко сказала мама, — жить в общежитии далеко не так привлекательно, как тебе кажется. Я одно время жила в общежитии, пока мы с Андреем квартиру не сняли. И мне не понравилось. Нет, терпимо, конечно, но один общий душ в конце коридора чего стоит! И потом, ведьмы…  они же разные. Иногда, знаешь ли, такие попадаются…  Была одна там такая — «с Ростова»…  — Мама передёрнула плечами. Было видно, что ведьма «с Ростова» связана у неё с самыми неприятными воспоминаниями. — А что касается поступления, то тут, детка, я совершенно в тебе уверена.

Мама подумала и осторожно добавила:

— Я даже думаю, что тебе не стоит показывать все свои знания и умения. Всё-таки мы с папой, обучая тебя, иногда увлекались. Возможно, кое-что было…  э-э-э…  несвоевременным…

— И ты, мам, туда же. Мам, я не хвастливая, — заверила я её.

— Это я так, на всякий случай решила напомнить. На хвастовство, знаешь ли, любого может повести. А про общежитие, серьёзно, лучше не думай. Ты у нас девочка домашняя, тебе там будет тяжело.

Я всё равно продолжала упираться и требовать равноправия. Вслух я этого не произносила, но в памяти всплывали завлекательные сценки из телевизионного сериала «Общага», который я иногда посматривала, когда ужинала на кухне. Каждый день в общаге был до краёв заполнен весёлыми приключениями и романтическими историями. Мне очень хотелось вести такой же образ жизни.

Тогда мама напомнила, что в общежитии запрещено содержать домашних животных, и для кошек исключения не делалось. Если какая-нибудь ведьма не желала расставаться со своим фамильяром, то ей следовало поместить его в приют для магических животных при институте.

Приют был обустроен вполне цивилизованно, даже с некоторым шиком, но представить мою милую Снежинку день-деньской просиживающей в клетке, пусть даже и очень просторной, я не смогла и сдалась.

Снежинка была чистокровной кошечкой-британочкой, с белоснежной плюшевой шубкой, круглой хорошенькой мордочкой и яркими, вечно удивлёнными оранжевыми глазами. Я сама выбрала её в знаменитом на всю страну питомнике «Верный фамильяр». Туда меня привезли родители, но сами в питомник не пошли, даже на территорию въезжать не стали, а припарковались на стоянке у ворот и остались ждать меня в машине.

Мама сказала:

— Мы с тобой не пойдём, Данечка, чтобы не сбить настройку. Не волнуйся и не торопись, выбирай хорошенько. Если возникнут вопросы — не стесняйся, обращайся к Марлене Павловне.

Марлена Павловна — хозяйка питомника, элегантная, ухоженная, похожая на кинозвезду прошлого века, стояла за воротами и поджидала меня. Она была одета в серый брючный костюм и держала в откинутой руке незажжённую сигарету, вставленную в тонкий костяной мундштук.

— И помни, это на всю жизнь, — добавил папа. — Подумай как следует. Выбери себе какого-нибудь такого…  крутого пацана…  рыжего, с разодранным ухом — не пожалеешь!

Мы с мамой развеселились, глядя на папу, — на его волосы с отчётливой рыжиной, на мочку левого уха, почти раздвоенную старым шрамом.

Когда я вошла в вольер, то всё ещё улыбалась.

Стая разноцветных котят бросилась мне под ноги, телепатически пища: «Выбери меня, ведьма Данимира, выбери меня!»

— Ты им понравилась, — заметила Марлена Павловна. — Запрыгали, завертелись, разбойники!

Котята кружились у ног, выгибая спинки и привставая на задние лапки. Каждый норовил дотронуться до меня, чтобы я почувствовала его силу и магический потенциал. Я растерялась — они все были хороши, каждый по-своему, — хитрые рыжие, отважные полосатые, загадочные чёрные, забавные пятнистые. Мне хотелось схватить в охапку всех сразу и обниматься с ними, пока не наступит смерть от передозировки эндорфинами. А потом я увидела толстенького беленького котёнка — единственного белого из всех, который предпринимал отчаянные попытки проникнуть в эту писклявую толпу, но всякий раз его выкидывали обратно. После очередной неудачной попытки белый котёнок шлёпался на задик и сидел в стороне, изумлённо глядя на собратьев, словно не понимал, как можно быть такими. Потом он собирался с духом и предпринимал очередную попытку.

Словом, это был не особо удалой и не самый ловкий котёнок. Марлена Павловна даже пыталась отговорить меня. Белый окрас слыл неподходящим для фамильяров и считался чуть ли не браком. К тому же, как я потом узнала, Снежинка провалила предварительное тестирование — никак не могла сосредоточиться, всё время отвлекалась. Такой котёнок мог нанести урон репутации «Верного фамильяра». Снежинку должны были лишить магических способностей с формулировкой «за чрезмерное легкомыслие» и продать как обычную кошку.

Но тут я упёрлась.

Только этот котёнок.

В общем-то, нельзя сказать, что я поступила здраво, сразу же остановив свой выбор на Снежинке. Наверное, среди этих котят были более одарённые, да и считалось, что ведьме лучше заводить кота, а не кошку.

Но я выбрала сердцем, полюбив Снежинку с первого взгляда.

Чтобы разом прекратить бесполезные уговоры, я сделала осторожный шаг, нагнулась, подхватила белоснежный комочек и прижала его к себе. Котёнок распластался у меня на груди, как морская звёздочка, и громко затарахтел. Процесс привязки фамильяра к ведьме-хозяйке начался сразу же.

Марлена Павловна приподняла тонко выщипанные брови.

— Ну и скорость! Первый раз такое вижу…  Может, ещё выйдет из кошурки порядочный фамильяр.

Когда я появилась перед родителями, папа сказал, не спрашивая, а скорее утвердительно:

— Небось девчонку выбрала.

— Смотри, как она на Даню похожа, тоже белая и пушистая, — сказала мама. — Хорошо, что Лёва мой в библиотеке живёт. А то лишился бы сна и покоя.

Я представила себе зверскую рожу манула Лёвы, лишившегося сна и покоя, и покрепче прижала к себе Снежинку.

— Да уж! Лёва пока пусть держится подальше.

— О господи, ещё одна блондинка в доме! — папа закатил глаза в притворном ужасе. — А бедные, бедные рыжие котяры остаются, значитца, в пролёте…  — и он горестно всхлипнул.

— Ну, один рыжий котяра в пролёте явно не остался, — мурлыкнула мама, запуская пальцы в папину шевелюру.

Нет, не представляю, что там за сложности могли быть у этих двоих…

— У тебя самой сложности, не находишь? — осведомляется хриплый голосок, доносящийся непонятно откуда. — Иди дальше.

Флейта настойчиво тянет меня за собой, но мне так хочется остаться!

— Дальше! — требует голос, и я подчиняюсь.

Конечно, никаких приютов.

— Ладно, — говорю я маме. — Ради Снежинки я могу пожить хоть в «Астории».

— Ну что ты, детка, — улыбается она в ответ. — Мы никогда не поступили бы с тобой так жестоко.

… Флейта торопит, и я покидаю место, где судьба свела Снежинку со мной, доверчивой дурочкой, погубившей себя и своего фамильяра.

* * *

Новое жилище располагалось под самой крышей, на последнем, четвёртом, этаже неказистого серого здания. Зато дом напротив был очень красив — особняк с фасадом цвета старой розы, весь в белых картушах, завитушках, пилястрах и прочих украшательствах, и им можно было любоваться из окон просторной комнаты.

Кроме самой комнаты, всё в квартире было миниатюрное — тесная прихожая, такой же маленький санузел, в котором даже не поместилась ванна — вместо неё встроили душевую кабину. Наверное, эта квартира когда-то была частью больших апартаментов, но потом кто-то предприимчивый произвёл перепланировку, чтобы получилось отдельное жильё, оборудованное собственным входом и удобствами.

У игрушечной кухоньки был такой же игрушечный балкончик, на котором от прежних жильцов осталась табуретка, заляпанная краской, и пара цветочных горшков. В горшках самостоятельно взошли и даже бодро зацвели жёлтыми крестиками какие-то сорные травы, выглядевшие, впрочем, довольно мило. Я решила их оставить. В конце концов, они поселились здесь раньше меня.

— Планировка не очень удобная. Но это хорошее место. Здесь внизу, под фундаментом, находится природный источник магии, — извиняясь, объяснил свой выбор папа. — Хотелось бы, конечно, устроить тебя пониже — чем ближе к источнику, тем лучше, но продавалась только эта квартира. Мы с Ларой поработаем и настроим тебя на источник. Сможешь воспользоваться этой силой, если…  э-э-э…  почувствуешь слабость.

— Почувствую слабость? — переспросила я.

— Ну, мало ли, — неопределённо ответил папа. — Можешь заболеть, например. Это тебе не Оленегорск. Тут, в большом городе, все друг у друга на головах сидят. Бациллы так и шастают. Одно метро чего стоит. Один человек чихнул — десять с гриппом свалилось. Не дай бог, конечно, но на всякий случай помни — у тебя есть источник. И я заговорю вход в подъезд. Желающий тебе зла не сможет переступить порог. Не приглашай войти дурных людей — и они не войдут.

Я хмыкнула.

— Да кому я нужна, чтобы желать мне зла?

Папа неопределённо повёл плечами и повторил:

— На всякий случай.

— А ещё неподалёку Тучков мост, — добавила мама. — Это тоже замечательно.

— И что Тучков мост?

— Ну как же! Мост через текучую воду. Будут неприятности, настроение плохое, хандра-печаль — медленно перейди по нему на Васильевский остров, может помочь. Только торопиться нельзя — иди медленно и глядя на воду. Если неприятности будут конкретные — гляди на воду, уходящую под мост. Если просто хандра на пустом месте, смотри на то, как вода выходит из-под моста.

— Надеюсь, у меня не будет конкретных неприятностей. А на пустом месте я вообще не грущу.

— А если перейдёшь дважды, — добавил папа, — с Петроградского на Васильевский, потом сразу обратно — только по другой стороне, не по той же самой, то враги потеряют твой след. Не навсегда, но на некоторое время — точно.

— Хороший мост, чтобы сбить со следа, — подтвердила мама.

Я моргнула.

Посмотрела на родителей.

Лица у них были абсолютно серьёзные.

— Хороший мост, чтобы сбить со следа?

— Ну да. Очень хороший. Там под водой не просто источник. Там портал. Наткнулись в середине прошлого века, когда строили мост. Портал запечатан, но какая-то магия, видно, просачивается, — пояснила мама. — Лучше тебе знать. На всякий случай.

Тогда я мельком подумала, что в последнее время мама и папа постоянно поминают «всякий случай». Потом я представила, что у меня есть дочь, которую придётся оставить одну-одинёшеньку в чужом городе, и поняла, что мне тоже было бы страшно.

Родители провели в подвале дома мудрёный и не особо приятный ритуал, во время которого мне пришлось пожертвовать примерно с коньячную рюмку своей крови. Кровь быстро впиталась в песок, покрывавший пол подвала, не оставив следа, и ранка на запястье затянулась так же быстро. Папа обрадовался и сказал, что это очень хорошо — настройка прошла успешно.

Ещё отец пообещал через год, на восемнадцатилетие, подарить мне машину. А пока велел привыкать к ритму большого города, ближе к весне устроиться на курсы вождения, чтобы сдать на права, а также походить по салонам и автомобильным сайтам и определиться с моделью авто. Водить я и так умела, но здешних дорог побаивалась. Наш посёлок находился в отдалении от цивилизации, без машины было никуда, и водить учили с подросткового возраста. Но жизнь в Оленегорске текла размеренно и тихо, все прекрасно знали друг друга. Доброжелательность и предупредительность автовладельцев были нормой. Здесь же всё оказалось не так. Я даже решила повременить с покупкой велосипеда. Мне действительно требовалось привыкнуть к большому городу.

Потом отец уехал — дела призывали его на Завод, а мама осталась до моего поступления — она взяла отпуск на это время. Мы успели несколько раз погулять по обожаемому Эрмитажу и по старому городу, посетили несколько театральных постановок, посидели в любимых заведениях и открыли для себя новые, не менее занятные. Неподалёку от моего дома обнаружился грузинский ресторанчик, где готовили вкуснейшие хачапури, там мы отметили моё успешное поступление в Смольный.

Поступить оказалось несложно. Особенно легко прошёл экзамен по «Магическому обществоведению», на котором я изрядно повеселилась. Я практически без подготовки отбарабанила попурри из речей незабвенного Павла Викторовича, в точности копируя даже его интонации, и, разумеется, получила твёрдую пятёрку.

Впрочем, я и остальные предметы сдала на «отлично».

На следующий день после последнего экзамена уехала и мама. На прощание она взяла с меня страшную клятву, что я буду есть горячее минимум два раза в сутки — не забывая про витамины и продукты, содержащие кальций, и буду звонить домой хотя бы раз в три дня. А в идеале звонить надо было три раза в день, сразу же после приёма здоровой и полезной пищи.

— Мам, я не дам себе засохнуть, не волнуйся. Я уже большая.

— Ага, — сказала мама. — Помню я себя в твои годы. Однажды месяц на китайской лапше из пакетов сидела. Не хотела на общую кухню выходить. Кожу себе испортила и волосы. Потом полгода в магической вуали ходила, пока в норму не пришла.

Я с сомнением посмотрела на маму. Кожа у неё была сияющей и полупрозрачной, идеально прямые белоснежные волосы струились шёлковым водопадом, ярко-зелёные глаза искрились из-под ровных соболиных бровей.

Мамино изображение можно было смело помещать в книжку про Снежную королеву.

Она просто не могла выглядеть ужасно. Никогда и ни при каких обстоятельствах.

А я, хоть и была, как все говорили, копией матери, раскраску унаследовала от папы — серый цвет глаз и бежевые крапинки веснушек. Мои светлые волосы имели папин рыжеватый оттенок и так же как у него вились крутыми кольцами. Приходилось прибегать к помощи круглой щётки и фена (а в дождливую погоду и к изрядной толике магии), чтобы они стали прямыми. Мучилась я с волосами всю жизнь. В двенадцать лет в сердцах обкромсала сама себя хозяйственными ножницами и тут же превратилась в сущий одуванчик — пушистый шар на тонкой ножке. Больше я таких экспериментов не проводила.

Я вздохнула.

— Я другая, мам. Я себе китайскую лапшу позволить не могу. Волосы у меня папины, веснушки у меня папины, глазки у меня тоже папины…

— Чем тебе не нравятся папины глазки? — изумилась мама.

— Прекрасные глазки. Я ими хорошо вижу. Но они серые.

Мама засмеялась.

— Они серебристо-голубые!

— Это они на папе серебристо-голубые, — мрачно сказала я. — А на мне серые.

Мама снова засмеялась.

— Ну-ну, не буду убеждать, что ты у нас красотуля. Видимо, надо, чтобы тебе об этом сказал кто-то другой.

— Видимо, этот «кто-то» будет очень добрым человеком. Но я не унываю, мам. Всё-таки камнями в меня на улице не бросаются, и на здоровье я не жалуюсь.

Тут мама откинулась на спинку дивана и захохотала так, что Снежинка, спавшая у меня на коленях, подняла голову и недовольно мявкнула. Отсмеявшись, мама сказала, что обычно к таким словам добавляют»… и пенсия у меня хорошая».

Когда мама уехала, я немного загрустила, хотя и сама настояла на том, чтобы провести время, оставшееся до начала учебного года, в Петербурге.

Близких знакомых у меня в городе пока не было.

На вступительных экзаменах я успела подружиться с чудесной Женей Журавлёвой. Женька была родом с Урала и, как и я, жила в посёлке, образовавшемся при магическом производстве. На почве схожести жизненных обстоятельств мы обе сразу же почувствовали несомненную духовную общность. Женька, личность практическая, крепко стоящая на земле, казалась взрослее меня. Она сразу приняла меня под крыло. Но до сентября она укатила на малую родину, и оставалось только ждать начала занятий.

Родители, конечно, снабдили меня телефонами и адресами своих знакомых, но это был запасной вариант на тот случай, если бы вдруг возникли некие непредвиденные обстоятельства.

Оленегорские подружки тоже покинули долину, но отправились в другие города. Оля Шубина поступила в Петрозаводскую консерваторию и уже выложила на своей страничке в сети фотографии, где она, счастливая, широко улыбаясь, сидит на скамье у входа в консерваторию в обнимку со знаменитым памятником — бронзовым Глазуновым. Марина Петренко уехала в Мурманск, успешно сдала экзамены и поступила на факультет логистики мурманского филиала «Макаровки».

Общались мы в основном по вечерам в Интернете, переписка немного скрашивала моё петербургское одиночество, но всё-таки это было не то. Прежде я никогда не жила совсем одна и поэтому чувствовала себя немного потерявшейся во времени и пространстве.

* * *

Погода в том августе стояла великолепная — золото на голубом в обрамлении зелёного. С утра я покидала дом и пускалась в странствия. Я исходила свой остров вдоль и поперёк, изучила каждую улочку, каждый переулок, каждый двор, заросший лопухами. (Лопухи беззаботно произрастали на кучах битых кирпичей и прочего строительного мусора. Эти кучи почему-то украшали каждый второй двор, в который меня заносили ноги).

Несколько раз я прошлась и по Тучкову мосту — просто так, без особых причин. Мне и в самом деле казалось, будто я что-то почувствовала. Будто бы там, под мостом, под сверкающей сеткой волн, под холодной зеленоватой толщей, наполовину зарывшись в песок, лежит кто-то могучий, но пленённый — космический кит, пригвождённый к месту магическим гарпуном; лежит и ворочается, и вздыхает, и грезит снами о невероятных просторах, которых не видал никто из живущих на этой земле.

Бедолага, думала я каждый раз, шагая по мосту.

Из-за повышенной чувствительности к магии мне всегда чудилось, что реальность вокруг меня неясна и размыта. Воображать нечто, возможно несуществующее, было легко. Я по собственной прихоти наполняла окружающее пространство призраками и фантазиями.

Порою со мной пытались познакомиться на улице или в кафе — видимо, что-то в моём облике говорило о праздношатании и массе свободного времени, — но в этом мне не так везло, как с погодой. Молодые люди попадались какие-то неинтересные, цель знакомства была до зевоты предсказуема, и общение начинало тяготить меня уже через полчаса. Вскоре я изобрела собственный метод тестирования поклонников. Когда очередной новый знакомец начинал плавно подводить нашу беседу к тому, что неплохо было бы отправиться к нему домой, или на квартиру к другу, или ещё под какую-нибудь крышу с четырьмя стенами с целью познакомиться поближе, я с радостной улыбкой предлагала:

— А давай лучше в Эрмитаж!

Я была бы искренне рада обрести друга, с которым можно было бы посещать Эрмитаж и прочие интересные места. А там бы уж стало видно, превратится дружба во что-то большее или нет. Не понимаю почему, но абсолютно нормальное и достаточно интересное — с моей точки зрения — предложение почти всегда действовало на парней как приглашение посетить общественный туалет на Московском вокзале.

— Куда??! — переспрашивали они с ужасом, и сквозь дружелюбные улыбки начинало проступать недоумение пополам с раздражением.

— Тогда в Этнографический, — выдвигала я альтернативу. — Туда сейчас привезли чудесную коллекцию бумерангов из Австралийского музея.

Однажды меня бросили в кафе расплачиваться за свой и чужой кофе с пирожными, как раз после упоминания чего-то в этом роде.

Этот случай заставил меня призадуматься.

Лёха Абрикосов — так он назвался, — галантно извинившись, вышел на несколько минут в туалет, да так и не вернулся. Происшествие не отразилось на моём финансовом положении — у меня было достаточно средств, чтобы скупить все запасы провизии, имевшиеся в заведении.

Но смутные сомнения посетили душу.

Бумеранги ведь действительно меня интересовали. Буквально каждый предмет на той выставке был магически зачарован, и каждое заклятие отличалось уникальным почерком. В силу изолированности Австралийского континента магия там пошла по совершенно другой колее, и прослеживать оригинальные пути мышления австралийских ведьмаков стало бы сущим наслаждением.

Лёха Абрикосов магом не был, и для него сущим наслаждением являлось, видимо, кое-что совсем другое. Что такого интересного он смог бы увидеть в куске старого дерева или кости? Не лучше ли было помалкивать и познакомиться с ним поближе под крышей с четырьмя стенами?

Я сожалела о его бегстве, потому что Лёха мне понравился. Он был невысок, но обладал ладной фигурой, симпатичной жизнерадостной физиономией и, что меня привлекло больше всего, неплохим чувством юмора.

Абрикосов представился профессиональным фотографом. Во всяком случае, он вручил мне визитку, на которой было вытиснено серебром: «Алексей Абрикосов, свадьбы и ню». Его камера действительно выглядела внушительно — массивная, с длинным объективом, на который было наложено грамотно сработанное гармонизирующее заклинание. Лёха азартно запечатлевал меня в разнообразных ракурсах, тут же демонстрируя отснятые кадры. Он был подвижен как ртутный шарик. Несколько раз даже укладывался на асфальт, чтобы лучше запечатлеть мои ноги, с которыми, как он клялся, я легко сделаю карьеру фотомодели в Париже.

Видимо, он ничего не знал о зачарованном объективе и о том, что с такой камерой и болотная жаба выйдет на фото царевной. На дисплее я наблюдала совершенно незнакомую девушку, более взрослую, более красивую и более уверенную в себе, чем та, кем я была на самом деле.

Особенно должна была помочь моей карьере фотосессия в обнажённом виде. Лёха усиленно внедрял эту мысль в моё сознание. Надо же было определить, подойду ли я для демонстрации моделей нижнего белья.

Лёха был уверен, что подойду, но проверить всё же было надо.

Я в свою очередь уверяла Лёху, что проверять не надо, и так понятно, что не подойду.

Наши препирательства были так забавны, что я устала смеяться.

Никто не смешил меня так, как этот маленький фотограф. Разве что отец. Я скучала по дому, и, видимо, в этом заключалась причина того, что я смотрела на остроумного Лёху более благосклонным взглядом, нежели на остальных. По крайней мере, с ним было не скучно.

В отличие от своих оленегорских подружек, я в свои семнадцать всё ещё не продвинулась дальше поцелуев и подросткового петтинга, но благодаря Интернету прекрасно представляла себе процесс более близкого знакомства. Никакого страха или стеснения я не испытывала, просто хотелось начать с тем, кто не был бы мне безразличен.

И вот, когда мне попался вроде бы приятный малый, я затюкала его Эрмитажем, бумерангами и прочими заумными штучками, причём до такой степени, что он сбежал.

Да, и кажется, один раз в подтверждение своих мыслей я процитировала Бродского.

Молодец, Даня! Может, именно Бродский Лёху и добил?

Мне очень хотелось поделиться своими сомнениями с более опытными в этом плане подругами. Несколько раз я принималась писать сообщение Оле и Марине, но на экране монитора слова превращались в невнятный косноязычный лепет. Слава большого писателя мне явно не грозила.

Затевать телефонный разговор на такую тему мне тоже показалось неловким.

Несколько дней я то и дело возвращалась в мыслях к этому вопросу, пока как-то вечером неожиданно не услышала голос в голове:

— Тут и думать нечего.

Я вздрогнула, не сразу сообразив, что слышу анималингву Снежинки, которая валялась на диване кверху пузом и увлечённо ловила невидимую миру муху.

Снежинке недавно исполнилось пять лет, и как взрослый фамильяр она теперь могла подключаться к всемирной телепатической сети фамильяров — Катнету. Совокупная житейская мудрость фамильяров была беспредельна. Иметь фамильяра для ведьмы было то же самое, что иметь личную поисковую систему вроде Гугла, с поправкой на то, что это был Гугл, кровно заинтересованный в счастье и благополучии именно этой ведьмы.

Я присела на диван.

— В смысле?

— Ты всё время думаешь про этого Лёху Абрикосова. А тут и думать нечего. — Снежинка лениво перевернулась на бок и продолжила скучным голосом: — Лёха — обычный негодяй, и ничего больше. Кстати, что это за имя такое — «Лёха Абрикосов»? — Она подёргала левым ухом — это означало у неё иронию. — Наверняка наврал. Негодяй, как есть негодяй.

С тех пор, как Снежинку приняли во всемирное сообщество фамильяров, её кидало в крайности. По натуре она была легкомысленна и беспечна, но тот факт, что в начале жизни её чуть было не лишили магической сущности, оставил жестокий шрам на поверхности нежной кошачьей души. Снежке очень хотелось доказать миру свою профессиональную состоятельность и стать настоящим фамильяром. Она то и дело ныряла в Катнет, подолгу там зависала, а затем, выныривая, вдруг начинала разговаривать как изрядно пожившая и от этого несколько зачерствевшая душой женщина.

Первоначально меня брала оторопь от её тона, но мама объяснила, что это у Снежинки начальная эйфория от повышения статуса, и что вскоре это пройдёт, а пока придётся потерпеть.

Я пожала плечами.

— Вообще-то, он дал мне визитку. «Алексей Абрикосов, свадьбы и ню».

— Визитку! — Снежка фыркнула. — Если я дам тебе визитку, где будет написано, что я «Дита фон Тиз, стриптиз и песнопения», ты тоже поверишь?

— Не спорю, имя у него немного странное, зато звучное. Возможно, это псевдоним, знаешь, как у Раневской или Вольтера. Иногда люди искусства уже и не помнят, как их называли при рождении. Должно быть, смена имени их бодрит и освежает. А насчёт негодяя — это ещё неизвестно. Просто я напугала Лёху своей манерой общаться.

Снежинка поднялась, села, сложила передние лапки вместе, обвила их хвостом и уставилась на меня ярко-оранжевыми глазами.

— Ведьма Данимира! — строго сказала она. — Он завёл девочку-студентку в ресторан, поел-попил за её счёт и смылся, не прощаясь. Кто он, по-твоему, после этого?

— Да ладно, — махнула я рукой. — Ты же знаешь, я не обеднела.

— Да, но он-то этого не знал! Ты уж меня извини, хозяйка, но по тебе не скажешь. Посмотри на себя — рубашонка клетчатая, шортики джинсовые, тапочки эти вечные на резиновом ходу…  Ведьма Данимира, пора на шпильки переходить.

— Тапочки удобные, я в них счастлива. Не представляю, как люди передвигаются на шпильках. Некоторые даже бегают — я сама видела. Мне на эти ходули смотреть страшно, не то что надеть и побежать. И потом, я и так высокая, а на каблуках стану ещё выше. А насчёт Лёхи… Ну, не знаю, не знаю…

— А я думаю, что знаешь. Представь, что этот Лёха сбежал не от тебя, а от твоей подружки. От Ольги. Или от Маришки.

— Какой негодяй! — вскричала я тут же. — Гад ползучий!

— Ага, — довольно муркнула Снежинка. — Оказывается, мы всё прекрасно и сами понимаем. У тебя проблемы с самооценкой, хозяйка. Такое часто бывает с книжными девочками, но это пройдёт со временем — когда тебе надоест попадать впросак. А пока ты можешь представлять на своём месте дорогого тебе человека. Так тебе легче будет разобраться, что такое «хорошо» и что такое «плохо». А то — ишь! Девочка ему Бродского почитала, и поэтому Вася Помидоров теперь у нас страдалец.

— Снежка! Во-первых, не Вася Помидоров, а Лёха Абрикосов, во-вторых — да не читала я ему Бродского. Ты так говоришь, как будто я на табуретку влезала и оттуда декламировала. Так просто, к слову пришлось, совсем чуть-чуть. Стали говорить, что лето жаркое — даже слишком, все слегка замучились. Ну, вот я и вспомнила: «Я не то что схожу с ума, но устал за лето. За рубашкой в комод полезешь, и день потерян. Поскорей бы, что ли, пришла зима и занесла всё это — города, человеков, но для начала — зелень». Вот и всё. Но и четырёх строчек хватило, чтобы от меня сбежали.

— Это твой Бродский написал? — заинтересованно спросила Снежинка, не обращая внимания на моё самобичевание. — Молодец, он, наверное, в прошлой жизни котом был. Иногда так устаешь в этой шубе, а солнце всё светит и светит…  Жа-арко…  И всё такое зелёное-презелёное…  В жару сразу хочется чего-то чёрно-белого, начинаешь завидовать обычным котам. Если встретишь Бродского, передай ему, что он хороший поэт.

— Я не встречу его, Снежечка, он уже умер.

— Ну, тогда он сейчас кот, наверное, — рассудила Снежинка. — За хорошие стихи. Может быть, даже чей-то фамильяр. Я бы с радостью с ним познакомилась.

Я подумала и согласилась, что да, я бы тоже с радостью познакомилась. Хотя мне и непонятно, почему это Бродский за свои стихи должен стать именно котом.

Снежинка посмотрела на меня с укоризной.

— Сама подумай, хозяйка. Разве ты встречала хоть одну собаку, которая писала бы стихи?

Женская логика всё-таки ничто по сравнению с кошачьей, подумала я.

— Нет, не встречала. Хотя, честно говоря, я и котов таких не встречала.

Снежинка возвела к потолку оранжевые очи, на её белоснежной мордочке появилось мечтательное выражение.

— Встречала. Левиафан пишет стихи.

— Лёва?! Наш Лёва?

Матёрый манул Левиафан при виде Снежинки совершенно терял голову и пытался изображать юного котёночка. От его игривых скачков и пробежек в буфете подпрыгивала посуда и звенели хрустальные подвески на качающейся люстре в гостиной. Теперь выяснилось, что он ещё и стихи для Снежинки сочиняет.

— А я и не знала.

— Он пишет стихи только для меня, — довольно мурлыкнула Снежинка. — И только мне читает.

— Лёва — мужчина видный, но суровый, не каждому душу раскроет. Счастливая ты, Снежка.

— Да, я такая, — не стала скромничать кошечка. — Лёва говорит, что я неповторимая — как настоящая снежинка. И ещё, что я похожа на Мэрилин Монро. Кстати, это правда, что каждая снежинка уникальна? А кто это придумал и зачем это надо?

На тот момент Снежка забыла о своём новом статусе, и её мысли принялись по-прежнему с лёгкостью переходить от предмета к предмету.

Мне всё-таки хотелось вернуться к волнующему меня вопросу.

— Снежинки и вправду все разные, а почему так, я не знаю. Снежечка, ты мне лучше скажи…  — Я смущённо потупилась, но потом продолжила: — А я, случайно, не зануда? Ну, знаешь, вроде мальчишки не любят таких…  Я учусь слишком хорошо и слишком много знаю…  таких заучками зовут.

— Тебя в Оленегорске так называли? — удивилась Снежинка. — Никогда не слышала.

— Нет, в нашей школе всё нормально было, мне кажется, меня все любили. Но в больших городах всё по-другому — я в телевизоре видела, в сериале «Заучка и Хулиган», который по утрам повторяют. Ты же знаешь, я всегда телевизор на кухне включаю, пока завтрак готовлю…

— Завтрак?.. — задумчиво сказала Снежка. — Может, мне съесть чего-нибудь?

— Я имела в виду, что, может быть, я…  э-э-э… зануда?

— Всем бы такими занудами быть, — небрежно бросила Снежинка. — Рыбки? Или сметанки ложечку? Или всё-таки рыбки?.. Пожалуй, я бы съела корюшки…  совсем чуть-чуть, пару штучек…

— Не сезон. Только в консервах, а консервы тебе нельзя. Я тебе лучше сливок дам, ты вот только на мой вопрос ответь…  На самом деле ведь меня волнует не частный случай с Лёхой Абрикосовым, арт-фотографом, бог ему судья, а философский вопрос в глобальном масштабе…  с высоты птичьего полёта, так сказать.

— Я, конечно, не парень, но мне тоже иногда от тебя сбежать хочется, ведьма Данимира. Выражайся проще. А то ты пока к сути дела подойдёшь, сливки прокиснут.

— Проще? Пожалуйста. Ждать ли мне принца на белом коне или…

— Жди.

Снежинка снова повалилась на спину и продолжила ловить невидимую муху.

Я подождала некоторое время, наблюдая за её игрой, потом разочарованно спросила:

— И это всё?

— А что ты хотела услышать?

— Что-нибудь ещё. Хотелось бы развёрнутого ответа.

Снежинка перестала помовать лапками в воздухе, аккуратно сложила их на груди и повернула круглую мордочку в мою сторону.

— Ну что ты как маленькая, хозяйка? Ты же ведьма. Ведьминскую сущность в мешке не утаить. Ты всё равно не сможешь без своих бумерангов и звонких цитат, и без Эрмитажа, и всего такого прочего. Зачем тебе связываться с тем, кто не хочет ведьму? Сейчас, подожди, — она зажмурилась, и я поняла, что Снежинка подключилась к планетарной мудрости. Вскоре она приоткрыла глаза: — Вот, подходяще. С любимым нужно говорить на одном языке.

Я хихикнула.

— А если я полюблю китайца?

— Тебе разве не хотелось бы услышать Бродского на китайском?

— Э-э-э…  Понятия не имею…  А как ты думаешь, Снежечка, я…  это…  ну, в общем, если я буду такой переборчивой…  — я набрала воздуха и произнесла страшное: — А я случайно не останусь старой девой?

Я очень боялась остаться старой девой.

Снежка снова подёргала ухом.

— Ты — не останешься.

Снежинка замолчала, но мне хотелось, чтобы она окончательно развеяла мои сомнения.

— А вдруг?

Я, конечно, втайне ожидала, что Снежка повторит мамины слова про то, какая я красотуля, но вместо рассказов о том, какая я прекрасная, Снежка вдруг сказала:

— А если и останешься, тоже ничего страшного. Зато ведьмы-девственницы самые сильные. Вот я, например, решила сохранить свою силу полностью. — И добавила довольным голосом: — Лёва плакал.

— Но я не хочу Силы такой ценой, — надулась я. — Я хочу, чтоб всё было как у мамы: и Сила, и папа.

— Учиться тебе надо срочно, хозяйка, — сказала Снежка недовольно. — По-моему, это от безделья тебе всякая ерунда в голову лезет. Тебя родители учиться направили, все условия создали, квартиру купили, денег надавали…  умницей-разумницей тебя считают, доверяют…  А ты о чем думаешь? Не отдать ли свою девственность — ведьмино сокровище — Васе Помидорову?

Мне стало стыдно.

Конечно же, тут Снежка была кругом права. Из-за того, что дни в конце лета выдались одинаково ласковыми, безветренными, приторно тёплыми, и даже редкие дожди шли только по ночам, а к утру от ночной влаги не оставалось и следа, мне начинало казаться, что я застряла в каком-то сладком безвременье. Бесцельные странствия привели меня в состояние духовной невесомости. Иногда я чувствовала себя пчелой, которая отведала сладкого, но уже забродившего виноградного сока и теперь, потеряв все ориентиры, летит навстречу гибельной неизвестности.

Как тут было избежать глупых мыслей?

* * *

Но всё проходит, прошли и эти беззаботные дни ожидания.

Наступил сентябрь, в остудившемся воздухе горьковато запахло осенью. Я подставила лицо первым свежим ветрам, и они вымели из головы пустое, возвратив мне цельность и ясность рассудка.

Мне так надоело безделье, что в институт я бежала вприпрыжку, размахивая рюкзачком и широко улыбаясь незнакомым встречным.

Студенческое бытие оказалось прекрасным. Я снова встретилась с Женей Журавлёвой, обзавелась и другими приятельницами. Жизнь, безусловно, налаживалась.

Правда, немного разочаровала учёба. Пока всё, что нам преподавали, было мне хорошо известно, но мама, которой я пожаловалась по телефону, утешила меня.

— Не все же, как ты, выросли при библиотеке с магическим хранилищем, — сказала она. — Другим необходим вводный курс. В первое полугодие тебе действительно иногда может быть скучновато. Потерпи, Данечка, когда пойдут спецпредметы и начнутся практические занятия, станет гораздо интереснее, вот увидишь. А уж на втором курсе вообще сказочно. Наша группа на зимнюю практику в Тарту ездила, на целых два месяца. Прекрасные воспоминания. Там, в подвалах университета, такой спецхран — закачаешься! Не знаю, куда пошлют вас, но, уверена, скучать не придётся.

Мамино воодушевление передалось и мне. Я со смирением повторяла основы и ждала наступления лучших времён.

Но в холодном промозглом ноябре в мою жизнь вошли Мартин и его ковен, и мне уже было не суждено перейти на второй курс.

Никаких поездок.

Никаких волшебных фолиантов.

Ни-че-го.

Больше я не хочу вспоминать. Я хочу, чтобы стало темно и тихо, как этого и желал Мартин. И ещё я больше не хочу никогда слышать этого имени — Мартин.

Я чувствую сильный толчок в грудь, чувствую боль, картинки из прошлого стремительно скручиваются в сумасшедший пёстрый клубок, и этот клубок взрывается ослепительной вспышкой.

Я часто моргаю, и когда зрение проясняется — передо мной возникает надпись, белая на зелёном: «Для твёрдых бытовых отходов», и какие-то цифры — служебный шифр коммунальщиков. Потом я вижу растянутую между стен хрустально-радужную паутину и седую крысиную морду с внимательным взглядом.

— Дело ведь в нём, в Мартине? — спрашивает крыса. — Из-за него ты оказалась здесь?

— Да…  — Я киваю и чувствую, как моё тело сотрясает крупная дрожь, которую не остановить.

— Трясись, не трясись, а рассказать придётся, — безжалостно заключает крыса. — Рассказывай. И вспоминай хорошенько, это самая важная часть твоей истории.

Я снова киваю, но жалобно говорю:

— Я многое не могу объяснить. Я до сих пор не понимаю…

— Рассказывай как помнишь, всё остальное — потом. Отпусти память по водам, мне надо узнать твою душу.

— Вы же не дьявол? — спрашиваю я со слабой улыбкой. Вроде как в шутку.

Крыса ухмыляется довольно:

— Ты мне льстишь, деточка. Я всего лишь старая нянька. Смотри на сеть и продолжай.

Старая нянька. Какое странное определение. Но об этом я подумаю завтра. Если оно настанет.

Я не хочу смотреть на сеть и продолжать. Мне даже начинает нравиться, как меня колошматит. Дрожь покоряет меня, темнота зазывает в свою безмятежность, но бесцеремонная старуха снова больно толкает меня жёсткими пальцами.

— Ведьма Данимира! Смотри на сеть!

Я открываю глаза.

Паутина вибрирует, вступает в резонанс с дрожью моего тела и постепенно замедляет колебания. Я, подчиняясь её ритму, успокаиваюсь и снова становлюсь способной мыслить и даже чему-то сопротивляться.

— Я продолжу, но не могла бы ты перестать постоянно тыкать меня в грудь? — протестую я. — У меня уже всё болит от этого тыканья!

Горло крысиной ведьмы издаёт какой-то печальный скрипучий звук.

— Дурочка, это я ведь тебе сердце завожу. Я ж говорю, у тебя мало времени. Сосредоточься и рассказывай, не буду тебя перебивать.

Надо же. Мне заводят сердце. Скверно звучит.

Я соскребаю по дальним закоулкам последние остатки разума и рассказываю.

3

Минута, когда я впервые увидела Мартина, впилась в память отравленным жалом. Наверное, есть у людей чувство (не знаю уж, каким по счёту оно является), которое ведает предвидением, и некие судьбоносные моменты, хоть об этой их особенности мы ещё не подозреваем, запечатлеваются гораздо ярче остальных.

За окном стоял ноябрь, сырой, мрачный, со сгибающимися от северо-западного ветра оголёнными деревьями, с низкими свинцовыми тучами и бесконечными дождями вместо долгожданного снега.

Мы с Женей Журавлёвой сидели на скамье в рекреации, в которой сходились несколько длинных коридоров. Я читала Женькин конспект по «Переплётной магии». Предыдущее занятие я пропустила, потому что несколько дней просидела дома из-за намечающейся простуды, и теперь навёрстывала упущенное.

То ли какой-то звук на другом конце коридора, то ли что-то ещё заставило меня оторваться от чтения. Я подняла голову и передо мной предстало зрелище — именно это слово пришло мне тогда на ум. Они шли, как шла бы в небе пятёрка боевых истребителей на военном параде — один самолёт на корпус впереди и по два сопровождающих с каждой стороны.

Впереди двигался высокий золотоволосый парень в длинном, тёмном, каком-то готическом плаще, вокруг него вихрями клубилась энергия движения. Его длинные вьющиеся волосы развевались, полы плаща тоже развевались, и четыре брюнетки, синхронно шагающие позади, казались его чёрными крыльями. Это было похоже на начало высокобюджетного блокбастера, где на фоне титров в замедленной съёмке шествуют главные герои, и с первых кадров становится ясно, кто в конце концов надерёт задницу всем злодеям.

Я, как под гипнозом, не могла оторвать глаз от этой удивительной пятёрки, которая так красиво и слаженно вышагивала по коридору.

— Челюсть подбери, Данька, — тихо, почти на ухо, сказала мне Журавлёва.

Я проглотила слюну и поспешно закрыла рот.

— А кто это? — так же тихо спросила я.

— Ты что, их никогда не видела? Шергина, ты меня поражаешь. Выползай хоть иногда из-под камня! Это же наша звезда, Мартин. И его свита…  тоже звёзды — институтского масштаба.

Широко известны в узких кругах, вспомнила я распространённую шутку.

Слова «его свита» и «звёзды» Женя произнесла с ярко выраженной неприязнью. Брюнетки позади Мартина явно не пользовались симпатией моей подруги. Впрочем, мне показалось, что и сам Мартин Журавлёвой не нравится тоже.

— А почему Мартин? — неопределённо спросила я, но подружка меня поняла.

— Потому что из Прибалтики, из Риги, что ли…  На практику к нам приехал, по обмену. Диплом пишет. Что-то там про влияние магически заряженных шрифтов на популяцию говорящих летучих мышей. Или на популяцию говорящих пингвинов…  или ещё на какую-то говорящую популяцию. В общем, он в нашем спецхране сидит, зачарованные шрифты изучает.

Старшая сестра Женьки, Лена, училась на последнем курсе нашего факультета, и в связи с этим обстоятельством подруга являлась просто неоценимым кладезем информации. Она уверенно держала руку на пульсе студенческой жизни.

— А…  эти? — Я опять спросила невнятно, но Женька снова меня поняла.

— А эти наши, тоже библиотечные, с пятого курса…  — Она скривила губы. — Ходят за ним хвостом…

Великолепная пятёрка приблизилась — и мы замолчали. На повороте, который они выполнили так же слаженно и чётко, одна из девушек, шедшая по правую руку от Мартина, повернула точёный смуглый профиль, приподняла бархатные ресницы и искоса взглянула на нас. Мне даже показалось, что она посмотрела именно на меня — с каким-то странным интересом. Но этот взгляд длился долю секунды, затем красавица отвернула равнодушное лицо и прошествовала дальше, оставив после себя лёгкий сухой аромат дорогих духов.

Когда пятёрка скрылась за поворотом и можно было считать, что они уже вне зоны слышимости, Женя прокомментировала:

— Вот эта, что по правую руку шла и по сторонам зыркала, — Ксения Михайловская, из Москвы. У неё отец какая-то крутая шишка в министерстве.

— Странно…  — сказала я. — Обычно москвичи у себя учатся. Если вообще не в Лондонах или Нью-Йорках.

Питерский Смольный институт был почтенным старинным заведением, с традициями и прекрасной учебной базой, но готовил он, положа руку на сердце, мелкую сошку — учителей, библиотекарей, архивариусов, регистраторов и тому подобных специалистов. Сюда приезжали поступать юные ведьмы со всей провинциальной России, но чиновные москвичи в наш институт не рвались, после него карьера не светила и в тайны Мадридского двора не посвящали.

— А это её папаша сюда сослал, так говорят. В наказание за что-то.

— А за что? — с любопытством спросила я.

Журавлёва пожала плечами.

— Понятия не имею. Никто не знает.

Да уж, подумала я, если сёстры Журавлёвы не знают, то и правда никто не знает.

— Такая красивая…  — сказала я искренне. Перед глазами всё ещё стояло дивное шествие. Я добавила: — Они все такие красивые…

Женька скептически фыркнула.

— Ага. Красивые. Как кобры.

Я засмеялась, вспомнив скользящий шаг и покачивающиеся в такт головы.

— Ну да, есть что-то…

— Что-то! — Подруга снова фыркнула. — Кобры, как есть. Слава богу, что они на последнем курсе и скоро исчезнут из нашего института как страшный сон.

— А что так мрачно?

Женя замялась. Потом заговорила — снова почти шёпотом.

— Ты знаешь мою сестру, Ленку. Она с ними учится. Так вот она говорит, что если Ксюша и компания на тебя косо посмотрят, то лучше сразу взять академический отпуск или перевестись в Саратовский филиал. Здоровее будешь. Одна девочка с первого курса отказалась им стол в столовой уступить, так на следующий день ногу сломала. Сложный перелом с каким-то жутким смещением. На всю жизнь хромой останется.

— Если всем ноги ломать, кто тебе не угодил, так ног не напасёшься, — возразила я. — Представь себе — вот идут они одни здоровые, а вокруг все загипсованные, на скамеечках сидят. Представляешь картину маслом?

Женька поневоле заулыбалась.

— Вот. А ты говоришь. С той девочкой из столовой, наверное, совпало просто.

— Ага, — сказала Женя. — Совпало. — Она оглянулась по сторонам и тихо сказала: — Есть некоторые люди, которые считают, что у них…  ковен.

Нервная оглядка Жени меня удивила. Она была крепкой уральской девчонкой, очень спокойной, трезвомыслящей и далеко не пугливой.

— Ковен? Они что, зарегистрировались? — Это был глупый, но закономерный вопрос, поскольку по законам Тихой Империи любой ковен, даже тот, что создавался для успешного проведения апрельского субботника, обязан был сначала получить одобрение имперских властей и подлежал регистрации в органах магического учёта.

— Естественно, нет. Эти некоторые люди считают, что у них чёрный ковен.

— Чёрный ковен?!

Я округлила глаза.

Такое объединение магически одарённых находилось под запретом, поскольку использование крови христианских младенцев, несанкционированное свыше оживление упокоенных мертвецов и тому подобные аморальные акты колдовства ещё со Сноудонской встречи считались в нашей Империи неприемлемыми.

— Ну да, — подтвердила Женя. — Некоторые люди случайно слышали, как Гелька Ливанова с Анькой Гориченковой…

— Это кто? — Подруга постоянно забывала, что в отличие от неё я не знаю весь институт по именам и фамилиям.

Женька досадливо пояснила:

— Они только что мимо нас проходили, с Мартином вместе. Ливанова по левую руку шла, а Гориченкова за ней. Шергина, ты как из тайги только что вышла. Весь институт их знает, одна ты не знаешь.

— И как я раньше жила без этой ценной информации, известной каждому культурному человеку? — съязвила я.

— Теперь ты, слава богу, в курсе, — ничуть не смутилась Женька и продолжила: — Так вот, Гелька с Анькой обсуждали кое-что. Будто бы они этим летом на Волковском кладбище Тургенева поднимали.

Я снова вытаращила глаза.

— На Литераторских мостках? Ивана Сергеевича? Того самого?

— Угу. Ивана Сергеевича, того самого. Мартин им рассказал, как это сделать, они не долго думая и подняли. За «Муму» Тургенева ругали — типа слишком добрый рассказ получился. Было бы гораздо лучше, если Герасим утопил Муму, потом взял топор, порубил в капусту помещицу и всю челядь заодно, а потом пошёл и утопился в том же месте, где он упокоил свою собачку. Они сказали Тургеневу, что Чак Паланик лучше бы «Муму» написал. И ещё спрашивали, было у него «это самое» с Полиной Виардо или не было.

— Безобразие какое! — возмутилась я. — Нельзя так делать, у мёртвых есть право на покой! Тем более, такой писатель, такой человек…  мало, что ли, он в жизни с этой Виардо настрадался? — Потом я не выдержала и всё-таки спросила: — И чего Тургенев сказал? Было или не было у него с Виардо?

Женька хохотнула.

— Чего, чего…  А ты как думаешь? Послал их по матушке куда подальше. Говорят, ругался как настоящий гений словесности — используя всё богатство великого и могучего русского языка. Они и половины таких слов отродясь не слышали, но общий смысл уловили прекрасно.

— Смешно, конечно…  Но всё же жуть какая, — я поёжилась. — А почему же их не наказали? За некромантию по головке не гладят.

— Дань, ну что ты как маленькая. Их же за руку никто не поймал, Тургенев с жалобой не обращался. Тот, кто слышал, тоже помалкивать будет. Поди докажи, что они это делали. А как известно: не пойман — не вор.

— Ну, тогда это всё ещё может быть и неправда, — с непонятным для самой себя облегчением произнесла я. — Может, они просто фантазировали. Вообще, это на анекдот какой-то похоже. Может, это просто домыслы твоих «некоторых людей» — ну, про чёрный ковен.

Женя вздохнула.

— Поверь, девочка моя, это очень верные домыслы. Мы будем держаться от них подальше, и будет нам счастье. Я и тебе-то сказала только, чтобы предупредить. Потому что ты, Даня, вроде умная-умная, а иногда такой наив выдаёшь, — пятилетняя просто. У тебя же небо всегда синее, а солнце жёлтое. И кстати, обрати внимание, какой у них состав. Четыре девушки и один парень.

На «наив» я не обиделась — водилось за мной такое, но призадумалась. Действительно, идеальный состав для чёрного ковена — четыре ведьмы на четыре угла звёздной пентаграммы и ведьмак на вершину звезды. Но мне почему-то очень не хотелось верить, что такое возможно. Это же реальная жизнь, а не фильм ужасов.

— Может, совпадение? Мы в Оленегорске однажды в поход так ходили — Илюша Одинцов и нас, девчонок, четверо. Случайно получилось, другие не смогли, а мы всё-таки решили пойти. Ничего так, весело было. В смысле, нам, девчонкам, было весело. Одинцова-то мы, конечно, зверски замучили, как фашисты партизана. И, заметь, никакого ковена.

— Женька мрачно хмыкнула.

— Ага. Снова совпадение. Дань, я тебя предупредила. Увидишь Мартина и компанию — перейди на другую сторону улицы. И вообще, выбрось их из головы.

— Да никто, собственно, и не собирался бежать за ними с предложениями нежной дружбы или драться за столик в столовой. — Я пожала плечами. — Просто они такие…  яркие. Колоритные. Картинки из анимэ. Как же не перемыть им кости-то, Жень? И вообще, у нас институт девчачий, мальчишек раз-два, и обчёлся. А тут этот Мартин, звезда прибалтийская…

Я вспомнила развевающиеся золотистые волосы, голубые глаза, устремлённые вдаль, и нежные губы — улыбавшиеся, будто в предвкушении невероятной встречи. Чего греха таить, «явление Мартина народу» произвёло на меня большое впечатление.

— Давай закругляться с разговорами, нам на занятия пора. — Журавлёва встала. — И кстати, чтоб ты не слишком увлекалась анимэ — некоторые люди считают, что он спит со всеми четырьмя.

Криво усмехнувшись, она добавила:

— Одновременно.

— Высокие отношения…  — только и смогла промямлить я.

— Ну, чего ты хотела? Так и положено в чёрном ковене, для укрепления магической связи. У них же там половина ритуалов на сексе держится. Кончай хлопать глазами, вставай, пошли.

До аудитории, где через пару минут должны были начаться занятия, мы шли молча, и больше к этому разговору не возвращались.

* * *

Однако взбудораженное подсознание подкинуло мне подарочек — в наступившей ночи мне привиделся Мартин. Он лежал, раскинувшись на смятом тёмном атласе пурпурно-винного цвета, неподвижный, совершенно обнажённый, золотистые волосы были рассыпаны странно упорядоченно, образуя солнечный ореол вокруг головы. Его ковен был с ним. Четыре черноволосые девушки, тоже обнажённые, напротив, непрерывно передвигались — то свивая смуглые тела, то развивая их, то почти полностью скрывая Мартина, то открывая его. Всё это походило на клубок змей, празднующих свою змеиную свадьбу, а самым страшным было то, что ледяные глаза Мартина смотрели прямо на меня, и я могла поклясться, что он видит меня в реальности. На его губах по-прежнему гуляла предвкушающая улыбка. Мартин медленно поднял руку и беззвучно поманил меня пальцем. Я почувствовала, что против воли начинаю приближаться к тёмному ложу, и застонала от ужаса.

Спасла меня Снежинка.

Она услышала стон и разбудила меня.

— Ты мычала, — сообщила она, сидя на моём животе. — Плохой сон?

— Фу, ужас какой, — сказала я, слушая как бешено колотится сердце в груди. — Ужас, какой дурацкий сон! Спасибо тебе, Снежечка, что разбудила меня. Ты просто спасла меня.

— Что тебе снилось?

Я подумала и сказала:

— Змеи. Мне снились змеи.

Снежка замолчала ненадолго — подключилась к своему Катнету. Потом заявила авторитетно:

— Это к измене или предательству. Или к назначению индийским посланником. Ты должна быть настороже, ведьма Данимира. Навряд ли тебя пошлют в Индию. Хотя, всё в этой жизни бывает…

Я пробормотала:

— Потом догонят и ещё раз пошлют индийским посланником. Буду, буду настороже. А пока пойду-ка я лучше водички попью. И валерьянки приму капель двести.

— Мне тоже, мне тоже, — обрадовалась Снежинка и, вскочив с места, принялась топтаться по мне, выпуская когти.

— А тебе нельзя, — строго сказала я.

Снежка возмутилась.

— Но я же спасла тебя от змей!

— Снежа! Огромное тебе спасибо, Родина тебя не забудет. Но ты ведь, если валериану хотя бы понюхаешь, до утра по ковру валяться будешь и песни свои кошачьи петь. А мне на занятия с утра.

Попив водички и вернувшись в постель, я попыталась было заснуть, но быстро выяснилось, что спать при свете у меня не получается, а заставить себя выключить лампу я тоже не могу — покой не приходил.

В итоге я снова вскочила, вернулась на кухню и заварила себе чай с мелиссой. Потом в сердцах вскрыла плитку шоколада и взяла в постель книжку — «Грозовой перевал», чтобы чужие страсти и переживания отвлекли от своих собственных.

Несколько листочков, отщипнутых от сушёной веточки мелиссы, я закатала в шарик из шоколадной фольги и выдала в качестве игрушки Снежинке. Подарок фамильяру понравился, и она полночи неутомимо гоняла его по углам.

Читала я до утра, слопала весь шоколад и приползла на занятия невыспавшаяся и злая. Злилась я прежде всего на себя и на свою девичью впечатлительность. Женьке, которая заметила, что я сегодня не в форме, я не рассказала ничего, отговорившись банальной бессонницей.

Да и что я ей могла сказать? Что вчера я увидела привлекательного внешне студента, и этой же ночью он приснился мне в эротическом сне? Наверное, смешливая Журавлёва тут же вспомнила бы дедушку Фрейда и старый анекдот на тему «жениться вам надобно, барин».

Нет уж, такие подробности я не собиралась предавать гласности.

Через какое-то время я успокоилась и вспоминала этот сон уже в юмористических тонах — удивлялась, почему в постели с Мартином не было ещё и Тургенева Ивана Сергеевича с Чаком Палаником и Полиной Виардо.

* * *

Старшая Журавлёва уже третий год по вечерам подрабатывала баристой в кофейне, которую держал хозяин-маг. Семья Журавлёвых была небогата, и дополнительный доход стал не лишним.

Вскоре выпал случай, и Лена предложила освободившееся место официантки младшей сестрёнке. Я в деньгах не нуждалась, но тоже пошла поработать за компанию. Чтобы оставалось время на учёбу, мы разделили с Женькой одну вакансию на двоих.

На три-четыре вечера в неделю я превращалась в официантку, и эта игра в Золушку увлекала меня чрезвычайно. Мне нравилось всё: и само расположение «Кофейного Рая» — неподалёку от Невского проспекта, и то, что в стильном и уютном помещении было два этажа, и что наверх ведёт красивая деревянная лестница с фигурно выточенными балясинами и широкими перилами; нравилось туго повязывать вокруг талии длинный, до щиколоток, коричневый холщовый фартук, нравилось встречать улыбкой новых посетителей и приветствовать завсегдатаев каким-нибудь приятным презентом — круассаном с ещё горячей клубничной начинкой или рассыпчатым песочным сердечком в ореховой посыпке.

Это была настоящая взрослая жизнь — вечерняя, сияющая в холодной осенней мгле электрическими огнями, пахнущая свежесмолотой арабикой и тёплой выпечкой, наполненная человеческим гомоном и звуками джаза, доносившимися из динамиков…  Взрослая жизнь — с поправкой на то, что я могла в любую минуту вернуться в детство.

При устройстве на работу, правда, произошёл непонятный эпизод.

В назначенный вечер мы с Женькой подъехали в кафе, где нам предстояло трудиться. Лена встретила нас и повела на второй этаж, в кабинет хозяина, чтобы представить своих протеже. Роберт Ашотович, конечно, никогда не стал бы связываться с несовершеннолетними, но ему в качестве сотрудниц были нужны именно ведьмы. Основная масса посетителей кафе происходила из магического сообщества, и всегда находился кто-то, желающий прикурить от собственного пальца или раствориться в воздухе при виде внушительного счёта. Хозяин «Кофейного Рая» замаялся реставрировать картину мироустройства в головах обычных граждан и с некоторых пор подбирал персонал только среди магически одарённых.

Разумеется, любая ведьма могла найти более серьёзную работу, да ещё и Роберт Ашотович был, прямо скажем, скуповат. Но приличные чаевые скрашивали неказистый оклад, и студентки-магички на такую работу соглашались.

Хозяин кофейни был грузным мужчиной с яркими серебряными нитями в густых чёрных волосах. Он встретил нас, сидя за рабочим столом, и поначалу мне показалось, что Роберт Ашотович дремлет.

Глаза у него были полуприкрыты, а дыхание сипло, как у спящего астматика. В процессе разговора Роберт Ашотович вдруг проснулся и начал кидать на меня изучающие взгляды. И чем дольше длился разговор, тем продолжительнее становились эти взгляды. Вид у Роберта Ашотовича стал крайне заинтересованный, но в интересе хозяина «Кофейного Рая» я не почувствовала чего-либо непристойного. Он вёл себя скорее как энтомолог, заприметивший у себя на подоконнике букашку неизвестного науке вида.

Черносливовые глаза заиграли, над тройным подбородком появился намёк на улыбку.

Когда основные формальности были улажены, Роберт Ашотович сгрёб наши документы и скрылся в задней комнате, чтобы сделать с них ксерокопии.

Лена тут же шепнула мне на ухо:

— Имей в виду, у Робика жена и пятеро детей.

Я скорчила печальную рожицу и пробормотала в ответ:

— Ну вот, так всегда, а я-то размечталась!

На прощание Роберт Ашотович и совершил то самое, странное. Когда аудиенция подошла к концу, меня попросили задержаться. Девчонки вышли, а хозяин принялся расспрашивать меня о месте, откуда я приехала, о семье (я отвечала сдержанно, как всегда: выросла в рабочем посёлке, мама библиотекарь, папа на заводе работает), а под конец вдруг, будто бы на что-то решившись, кивнул на мою руку:

— Позволите?

Сомневаясь — правильно ли я его поняла? — я медленно подняла руку, и Роберт Ашотович, привстав, почтительно припал к моим пальцам, тихо, еле слышно просопев над ними:

— Светлейшая…  — и поднял на меня глаза.

Создавалось впечатление, что он ожидает какой-то определённой реакции.

На «Христос воскресе» положено отвечать «Воистину воскресе», на «Будь готов» — «Всегда готов», а что положено отвечать на «Светлейшую» — я не знала. Когда такое проделывал папа, мама обычно выдёргивала у него руку и заливалась весёлым смехом. Я всегда считала, что это личная прибаутка родителей, глубинный смысл которой доступен лишь им двоим.

Как выяснилось, не только им.

Заливаться весёлым смехом мне что-то не хотелось, никакой особой светлости я в себе не ощущала, поэтому осторожно забрала свою конечность, неловко бормотнув в ответ: «… Э-э-э…  Большое спасибо, Ашот Робертович…»

Хозяин кофейни распрямился, заново изучил моё недоумевающее лицо и, видимо, сделал для себя какие-то выводы.

— Всего доброго, Данимира Андреевна, — ровно произнёс он, сел и замолчал, сложив руки на животе. Круглые веки прикрылись — он приготовился снова заснуть.

Я поняла, что представление окончено, и покинула кабинет.

Лена с Женькой уже спустились вниз и ожидали меня за столиком у окна. У нас был запланирован весёлый праздник живота по случаю начала трудовой жизни; сёстры склонили русые головы над широкими листами книги в солидном кожаном переплёте — изучали меню. Когда я подошла, они оторвались от увлекательного занятия и накинулись на меня, требуя подробностей.

— Он просто предупредил, чтоб я не надевала на работу такую короткую юбку, как сейчас, — ляпнула я первое, что пришло в голову.

Врать я никогда не умела. Отговорка была глупа. Юбка на мне была не такая уж короткая — намного выше колена, но всё же вполне в рамках приличия.

— Что это с Робиком? Он что, с ума сошёл? Короткая юбка — это же наше всё, это двойные чаевые! — возмутилась Лена. — Сейчас я ему выскажу! — и она, развернувшись, помчалась наверх — так стремительно, что я не успела её остановить.

Вернулась Лена озадаченной.

Женька была в нетерпении.

— Ну?

— Даня, признавайся, что ты сделала с нашим хозяином? Он называл тебя по отчеству. Он сказал, что Данимира Андреевна вольна приходить на работу в чём хочет. Хоть без юбки вообще. Честное слово, так и сказал, — сообщила Лена. — И хихикнул, как умалишённый. Что всё это значит?

— Не думаю, что когда-нибудь воспользуюсь этой привилегией, — отшутилась я, как бы не слыша вопроса, на который не знала ответа. Пришлось поспешно «перевести стрелки». — Ух ты, а меню здесь какое красивое! Просто произведение искусства, а не меню! А что тут есть со взбитыми сливками? И с клубникой?

Сёстры Журавлёвы поняли, что большего от меня не добьются, и щекотливый вопрос был закрыт — по крайней мере, на время.

Через полчаса, отправляя в рот клубничину, подхваченную с белоснежной сливочной вершины, я случайно подняла глаза и застыла, не донеся лакомый кусочек до рта. На галерее второго этажа стояла группа людей и с интересом наблюдала, как я предаюсь греху чревоугодия. Там было двое молодых людей — необыкновенно схожих друг с другом, скорее всего они были близнецами, рядом стояли две девушки — одна нашего возраста, другая подросток, и ещё была женщина с роскошными волосами цвета тёмной вишни, с младенцем на руках. На меня глазели все, включая младенца.

— Кто эти люди? — спросила я, поперхнувшись.

Лена посмотрела вверх.

— А, это Артур Робертович, Гамлет Робертович, Анжелика Робертовна, Луиза Робертовна и Мари Гаспаровна с малолетним Кристианом, само собой, Робертовичем.

— А что это они делают?

— Как что? Пришли на тебя посмотреть.

— Зачем?

Лена мстительно усмехнулась.

— Ну, как же! Ты же что-то сделала с их любимым отцом и мужем. Хотят посмотреть на злодейку.

— Я его съела. Вот так, — сказала я и отправила красную ягоду в рот. — А потом выплюнула уже совершенно другим.

— Не показывай! — поспешно сказала Женька.

Мы переглянулись и покатились со смеху.

Странности витали вокруг меня, как комары, — назойливо, но не причиняя особого вреда. Легче было не обращать внимания, чем придавать им большое значение.

* * *

Первое время с непривычки мои бедные ноги гудели как высоковольтные провода. Я уставала так, что после рабочей смены падала в постель замертво, но и незнакомая ранее усталость мне тоже нравилась.

Зато больше никаких эротических кошмаров.

Да-а, барин, посмеивалась я про себя, не жениться вам надобно, а на работу устроиться. Пахать, пахать, и ещё раз пахать!

Неоднократно после того памятного явления я снова замечала Мартина в коридорах института, то одного, то с компанией, но ничего зловещего ни в нём, ни в его подружках не видела. Вели они себя вполне адекватно, на людей с пеной у рта не бросались, хотя вид у девушек по-прежнему был надменно-отстранённый.

Один раз я столкнулась с Мартином в подвале институтского Спецхрана. Он внезапно появился из-за стеллажа, и я почти налетела на него по инерции. Мартин вежливо поддержал меня за локоть, потом отстранился, коротко взглянул на меня, извинился — с лёгким наклоном головы — и спокойно направился дальше по своим делам. Я успела заметить, что говорит он действительно с едва различимым акцентом, который показался мне ужасно милым. Золотисто-рыжие волосы Мартина в тот день были аккуратно причёсаны и собраны в хвост, одет он был в джинсы и белую толстовку с красной английской надписью «Born to be free».

Словом, он выглядел типичным студентом, и я подивилась своему первому странному впечатлению.

С чего это Мартин показался мне чуть ли не Люцифером?

У него были манеры хорошо воспитанного рижанина и славное, даже несколько мальчишеское, лицо. Он напоминал кого-то из голливудской братии, но поскольку знатоком кинематографа я не являлась, имя актёра так и не проявилось в памяти.

И с чего Женькины «некоторые люди» (я была уверена, что под «некоторыми людьми» подразумевалась её старшая сестра) решили, что прибалтийский гость не чурается тёмной магии?

Немного поразмыслив, я решила, что всё дело в четырёх подружках, постоянно крутившихся вокруг Мартина. Выражение горделивой спеси, не покидавшее их ни на минуту, могло вызвать раздражение в ком угодно. Одевались они то в чёрную обтягивающую кожу, то в длинные, развевающиеся на ходу одеяния — тоже тёмных тонов, длинные волосы были всегда распущены по плечам.

По моему разумению, девочки играли в крутых ведьм так же, как я играла в официантку.

Очень может быть, что они сами и поддерживали те мутные слухи, что окружали их зловещим ореолом. Мне казалось, что если бы подружки Мартина родились парнями, то, наверное, стали бы кем-то вроде байкеров. Одевались бы в куртки с заклёпками, туго повязывали бы на бритые черепа красные банданы и носились бы по городу колонной, эпатируя прохожих оглушительным рёвом стальных коней.

Есть же такие люди, которым непременно нужно доказать свою значимость с помощью внешних атрибутов. Это было так понятно — моё собственное стремление стать как можно более незаметной происходило из того же источника — из неуверенности в себе. Просто мы двигались по противоположным векторам.

Впрочем, размышления об институтских достопримечательностях скользили по обочине моего сознания. Жизнь была прекрасна и удивительна — и обещала стать ещё прекрасней и удивительней.

На новогодний институтский бал традиционно приглашались студенты из других магических учебных заведений. Всё-таки Смольный был традиционно девчоночьим институтом, и без притока тестостерона со стороны бал мог стать только пародией на самого себя.

Женька на этом балу познакомилась с начинающим художником, учившимся в Репинке. Егор обладал магическими способностями, но не инициировался и учился, не используя свой особый дар. Я видела его картины, они были чудо как хороши. В них жила магия совершенно другого порядка — великая магия человеческого таланта, и этого было достаточно.

Женя и Егор быстро пришли к полному взаимопониманию, и их нежная дружба буквально через месяц перешла на следующую ступень. Подружка переехала к Егору, и некоторое время ребята пытались утаить шило в мешке — скрыть своё сожительство от всевидящего ока старшей Журавлёвой. Я, как посвящённая в тайну, тоже немножко поиграла в разведчика во вражеском тылу, но долго это не продлилось. Секрет вскоре был раскрыт, не помню даже, кто раскололся первым. Лена ужасно ругалась, обзывала Женьку малолетней маньячкой, грозилась наябедничать родителям и увезти её на Урал, к бабушке с дедушкой, постоянно проживавшим на лесной пасеке. Потом, познакомившись поближе с Егором, она сменила гнев на милость, но взяла с парочки торжественную клятву не участвовать в улучшении демографической ситуации в стране — по крайней мере, в ближайшее время.

Клятва была принесена, и солнце вновь засияло над нашими головами.

Глядя на чужое счастье, я немного ему завидовала. На том зимнем балу я тоже обзавелась поклонниками. Их было трое, но поскольку я была равнодушна ко всем трём, то и встречалась, флиртовала и целовалась со всеми тремя. Всё это проделывалось от скуки. Молодые люди, ухаживавшие за мной, были и хороши собой, и вроде неглупы, но я по-прежнему не чувствовала в их присутствии ничего особенного. Бабочки в животе не порхали, колени не подкашивались.

Я приставала к Женьке с вопросом, не пора ли мне посетить психотерапевта. Со специализацией по сексопатологии.

— Я иногда как подумаю, так мне страшно становится, — с серьёзным лицом отвечала Женька.

— Чего тебе страшно становится?

— Мне кажется, Даня, когда ты, наконец, влюбишься по-настоящему — это будет такой ураган, который сметёт тех несчастных, кто рядом окажется, с лица земли. Мне уже заранее хочется блиндаж вырыть.

— Мне бы влюбиться, — ныла я. — А уж там я об окружающих позабочусь. И чем тебе плохо? Будешь со своим Егором в тёмном уютном блиндажике, хорошо тебе будет…

— Ты на нас с Егорычем не заглядывайся, — отвечала рассудительная Женька. — Нам повезло случайно, как в лотерее. Шли себе, шли, никого не трогали, и вдруг сверху — бац! — любовь. Как кирпич. А тебя тоже где-то кто-то ждёт. Кто-то особенный, кому ты предназначена. Ты лучше прекращай троим мужикам одновременно голову морочить. Вот они узнают друг про друга, и такая деревенская свадьба начнётся — мордобитие, слёзы, пьяные песни под гармошку…

— Не начнётся, — беспечно говорила я. — Это вообще ничего не значит. Подумаешь, целовались-обнимались. Подумаешь, цветы-конфеты дарили. Я ведь замуж за них выйти не обещала.

— А это их волновать не будет, поверь, — зловеще предрекла подруга. — Скандалище выйдет грандиозный. — И уже другим, смущённым тоном она добавила: — Кстати, о свадьбе…  Мы тут с Егорычем решили…  Летом мне восемнадцать исполнится, можно будет заявление подать, а в конце августа и свадьбу сыграем.

— А-а-а-а! — завопила я. — Чур, я буду нести фату!

— Ты чего, Даня? Фату маленькие дети обычно несут. Знаешь, такие трогательные карапузы в нарядных платьицах и костюмчиках.

— Тогда я буду идти впереди вас маленькими шажочками и из корзиночки лепестки бросать — направо и налево!

— Дань, ты только не расстраивайся, но это тоже обычно трогательные карапузы делают.

— Жень, это ты не расстраивайся. Мне кажется, физически я сильнее трогательных карапузов и смогу отнять у них и фату, и корзиночку.

Мы веселились вовсю и строили радужные планы на будущее.

В конце марта, в тот день, когда в небе над Петербургом появилась комета Финлея, пролетающая в опасной близости от Земли, Женька сняла с карточки всю свою наличность и потратила деньги в магазине оптики на дорогущий телескоп. Чек — измочаленный, смятый в комочек, нашли у неё в кармане после. С этим телескопом она поднялась на последний этаж семиэтажки, где они с Егором снимали квартиру, и вылезла на крышу.

Снег уже подтаивал, кровля была скользкой, Женька не удержалась и, проехавшись как по горке, упала с края крыши вниз.

Злосчастный телескоп лежал, разбитый, в нескольких метрах от её изломанного тела.

4

От неминуемой гибели Женю спасли ветви деревьев и Егор, в этот момент заходивший во двор. Егор был необученным и неинициированным магом. Рванувшись к падающей фигуре, он сумел только чуть-чуть затормозить падение.

Полученные Женей травмы были тяжелейшими, она провалилась в бездонную кому.

Ни меня, ни Егора в палату не пустили. Только сестру и родителей, которые срочно примчались с Урала.

Состоялся нерадостный разговор с врачами, которые высказывались осторожно и весьма обтекаемо, но некоторые пессимистические намёки в их речи Журавлёвы уловили.

Военно-медицинская академия, где лежала Женя, была бы, наверное, лучшим местом, куда мог попасть пациент с такими травмами, но не для ведьмы.

Для магов имелся другой вариант.

В специальном реанимационном автомобиле, который въехал прямо во чрево транспортного самолёта, Женю переправили в Екатеринбург, где её поместили в закрытый частный госпиталь. Это закрытое и не рекламируемое заведение, располагавшееся в пригороде, — одно из многих по всей планете — принадлежало Тихой Империи и содержалось на взносы, которые регулярно делали все члены магического сообщества. Здесь оказывали специфическую медицинскую помощь пострадавшим магам. Длительное содержание пациента в магическом поле было делом дорогостоящим — даже при наличии страховки, но завод, на котором работали Женины родители, взял на себя большую часть расходов.

Лена Журавлёва оформила академический отпуск, получила расчёт в «Кофейном Раю» и уехала на Урал.

— Устроилась в госпиталь, — рассказала она мне в аэропорту. — Буду там с другими магами поле поддерживать, а в свободное время рядом с Женькой сидеть. Врачи сказали, с ней разговаривать надо. Буду ей песни петь, сказки рассказывать, за руку держать, — что угодно, лишь бы она в себя пришла.

Мы обнялись на прощание.

Я не выдержала и заплакала.

— Ничего, Даня, всё будет хорошо. Мы, Журавлёвы, живучие. — Лена улыбнулась мне, но глаза у неё были грустными. — Ты себя береги, видишь, какие дела непонятные делаются…

— Я приеду летом к вам, — пообещала я. — Как только экзамены сдам, так сразу и приеду. Тоже буду песни петь и сказки рассказывать. А может, к тому времени Женька проснётся уже…

— Дай-то бог, — вздохнула Лена.

Это было первое настоящее несчастье, вошедшее в мою безоблачную доселе жизнь. Невероятная нелепость произошедшего не давала мне шансов примириться с действительностью. Только теперь я поняла, какими мелкими и незначительными были те неприятности, которые я раньше принимала за серьёзные проблемы.

Я сразу же, коротко и безвозвратно, порвала со всеми тремя поклонниками. Как будто кто-то протёр пыльное зеркало чистой ветошью, и в нём сразу же проступила вся глупость и жестокость моего поведения. Конечно же, при расставании я просила прощения и, конечно же, прощения не получила. Мне пришлось выслушать немало горьких и неприятных слов, но как бы то ни было, три греха скатились с моей души.

Наверное, в эти печальные дни я была не особо контактна, да и, наверное, не слишком приятна в общении, потому что остальные институтские приятельницы незаметно отошли в сторону, а я сама не стремилась заполнить образовавшуюся пустоту. Мне не нравилось, что все, недолго подивившись трагедии и поахав в виртуальных обсуждениях, вернулись к прежнему беззаботному существованию.

Умом я понимала, что так и должно быть — никто не обязан ходить в трауре вечно, тем более по однокурснице, но сердце не пожелало это принять.

Какая-то странная неврастения завладела мной. Мне было тяжело поддерживать прежние отношения, и в то же время я стала как никогда бояться одиночества.

Я постаралась занять работой все вечера, взяв на себя Женькины смены. Это немедленно отразилось на успеваемости. Впервые в жизни я начала заваливать учёбу, хотя все наши преподаватели в основном относились ко мне лояльно и сочувственно.

Почти каждый день в кофейню приходил Егор. Он заказывал чашку кофе и сидел над ней — сгорбившись, молча, не пригубив ни капли — весь вечер.

Затем он провожал меня до дома. С единственной целью — поговорить о Женьке.

— Зачем, зачем она полезла на эту чёртову крышу с этим чёртовым телескопом в обнимку? — спрашивал он меня в который раз. — Она тебе что-нибудь говорила?

— Я понятия ни о чём не имела. Не понимаю, как могла эта дурацкая комета заинтересовать Женьку до такой степени, чтобы потратить такие деньги и полезть на крышу. Помню, что вроде да, болтали об этом как-то, но вскользь и давным-давно, когда проклятую комету только обнаружили. Тогда весь Интернет об этом трубил. Как же, очередной конец света. Ну, поговорили и забыли. А с тобой она это обсуждала?

— Я даже не помню! — в отчаянии восклицал Егор. — Может, и говорили, а может, и нет. Но в последнее время точно нет. И вообще странно — чтобы Женька потратила кучу денег на ненужную вещь. Она никогда, никогда не интересовалась астрономией до такой степени, зачем же она полезла на крышу?

Меня никак не оставляла в покое ещё одна деталь. Кассовый чек из магазина оптики, смятый в комочек. Женя ведь была очень практична. У неё даже было заведено несколько подходящих коробок из «Икеи», куда складывались всяческие мелкие документы, рассортированные по видам, — квитанции, чеки, гарантийные талоны. Когда мы перевозили Женькины пожитки из общежития на квартиру к Егору, мы также захватили с собой упаковки из-под электрического чайника и от утюга — только потому, что у этих приборов ещё не кончился гарантийный срок. Как же она могла так наплевательски отнестись к финансовому документу на солидную сумму?

Я то и дело представляла себе, как Женька едет домой со злосчастным прибором и мнёт, мнёт, мнёт в кармане чек на покупку. Было что-то в этой картине такое, от чего у меня по коже бежал озноб.

Я даже съездила в тот магазин оптики, чтобы поговорить с продавцом, оформлявшим злополучную покупку. Но выяснилось, что тот сотрудник накануне уволился и покинул город, не оставив нового адреса.

А вскоре и Егор пришёл в кофейню в последний раз.

— Я отчислился, — хмуро сообщил он. — Перевожусь в Москву, в Академию Госмагии. Начну с нуля. Меня ещё в семнадцать лет туда записали, но я рисовать хотел, поэтому и не стал поступать.

— А как же ты увернулся? — Я вспомнила свой кувшин с чаем из оленьей травы.

— У меня дядька в Мадриде служит. Он связи поднял и «отмазал меня».

— А зачем же ты теперь?.. — спросила я, уже догадываясь, зачем.

— Если бы я в своё время не отказался от изучения магии, я бы мог спасти Женю. А мазня моя никому помочь не сможет. Может быть, это судьба меня наказала — за дезертирство.

— Наверное, ты прав, — сказала я. — Сама недавно думала, что надо было в Академию идти, на медицинский. С моим уровнем меня куда хочешь приняли бы. А я тоже дезертировала. Но ты-то, ты художник от Бога, знай, что картины твои чудесные. Не бросай это дело. Ты же сможешь рисовать просто так, для души?

— Не знаю. Может, когда-нибудь и смогу, — помолчав, вяло отозвался Егор. — Сейчас не хочется. Ничего не хочется. Я дела улажу и к Жене на лето уеду. Увидимся. — И с этими словами он исчез из моей жизни тоже.

Я осталась совсем одна.

Снежинка, как всякий фамильяр, остро чувствовала подавленное настроение хозяйки и большей частью спала, свернувшись в клубочек. Я была глубоко благодарна ей за то, что она не приставала ко мне с соболезнованиями и не знакомила меня с оптимистичными историями из Катнета, как делала обычно, когда я была не в духе из-за каких-то пустяков.

Я наконец-то взяла себя в руки и смогла рассказать маме о несчастье с Женькой. Раньше мне до такой степени не хотелось говорить об этом, что, когда мама передавала приветы Жене, я бодро отвечала «Ага, передам». А Женька в это время уже лежала в гипсовом коконе, опутанная проводами и трубками, с мёртвым белым лицом, недвижимая и безмолвная.

Мама ужаснулась известию, но с отчаяньем в голосе торопливо сказала, что никак не может приехать ко мне в Петербург.

— Прости меня, Данечка, прости, но мне сейчас обязательно надо быть в Оленегорске. Как только всё разрешится, я сразу же примчусь. Нам давно уже надо повидаться.

— Проблемы в библиотеке?

Мамины слова удивили меня.

Я знала всех маминых подопечных в спецхране. Фолианты ей достались сложные, в большинстве из них заключалась скорее тёмная магия, чем светлая, но мама уже давно нашла общий язык даже с самыми сложными объектами, и в Оленегорском хранилище уже несколько лет царили тишь да гладь.

Мама немного замялась.

— Нет, Дань, у папы…  сложности. Ничего серьёзного, но ему нужна моя помощь. Продержись немного, зайка, скоро увидимся.

Ничего себе — ничего серьёзного, подумала я. Что же это за сложности, если папе нужна мамина магическая помощь? То, что мама нужна папе именно как ведьма, я поняла по тому факту, что она не бросила сразу все дела и не прилетела утешать меня и отвлекать от грустных дум.

Только проблемы на Заводе могли удержать маму в Оленегорске. Неполадки в особом цеху могли быть такими, что вся долина имела шанс взлететь на воздух. Производство магического оружия — непростой и опасный процесс.

И конечно же, я никак не могла узнать подробности — не телефонный был разговор. И не интернетный. Предприятие хоть и находилось в частных руках, но служило интересам Империи, выполняло государственные заказы и по сути дела было засекреченным.

Умение держать язык за зубами относительно папиной работы мне прививали с детства.

На прощание мама попросила меня не замыкаться в себе и побольше общаться с людьми.

Я, придав голосу убедительности, произнесла:

— Мам, не беспокойся, со мной всё будет в порядке. Жизнь продолжается, я знаю.

— Общение лечит, — сказала мама. — Даже если тебе поначалу тяжело будет, всё равно, Данечка, разговаривай с людьми — хоть бы и через силу, прошу тебя.

— У меня много друзей, — сказала я уверенным тоном. — Всё в порядке.

Первый раз я соврала маме. Ничего не было в порядке.

Я разогнала всех, кто мог бы вывести меня из болезненного состояния.

Маленький уютный мирок разрушился, я в прострации сидела на развалинах и не желала их покидать.

* * *

Истаяли чёрные кружева последнего снега, и на улицы Петербурга пришло весеннее тепло. Даже городской воздух, к грубым запахам которого я долго привыкала, стал будто бы нежнее и мягче. Лёгкая жёлтая дымка плыла среди деревьев, и с каждым солнечным днём она становилась зеленей и гуще.

В восьмом часу утра, в первый день майских праздников я сидела за столиком «Кофейного рая» в ожидании посетителей, а пока никого не было, пользовалась свободным временем и читала учебник магической латыни, взятый в институтской библиотеке.

В столь ранний час в зале кофейни находились лишь я и новый бариста Эдик, занявший место Лены. Эдик тоже был студентом-магом. Он, нацепив наушники и поставив ноутбук на нижний прилавок стойки, самозабвенно сражался в какой-то шибко волнительной компьютерной игре. Со стороны барной стойки периодически доносилось «Ах, ты ж!..», «Ох, ты ж!.. и «Нате вам, получайте, гады!».

На кухне гремела противнями наша стряпуха, Нина Семёновна, по залу плыл приятный аромат свежей выпечки, восклицания из-за стойки стали невнятны и перемежались чавканьем — первая пара пирожков уже исчезала в ненасытном Эдике. Из колонок звучал негромкий джаз — с прозрачными трелями верхних фортепианных нот. Нотки легкомысленно стремились к небу, но их уравновешивал рассудительный басок контрабаса.

Утреннее солнышко заглядывало в каждый уголок кофейни; я с удовлетворением отмечала, что стыдиться нам нечего — тёмные доски пола сияли, клетчатые скатерти радовали свежестью. На каждом столе стояла вазочка с цветком, и заклинание неувядания было выполнено аккуратно и надёжно — я сама накладывала его позавчера. Куда ни посмотришь — ни пылинки, ни соринки. Мне вспомнился рассказ Хемингуэя, где один старик приходил в кафе и подолгу там сидел, потому что там было «чисто и светло».

Эта вещь так и называлась — «Там, где чисто, светло», и у нас было в точности так.

Учебник мне попался старенький, апатичный, и библиотекарь Лина Давыдовна, выдавая его, даже извинилась.

— Прости, Данюша, что подсовываю тебе такой…  — она покосилась на книгу и продолжила, — … раритет, но уж кто-кто, а ты с ним справишься.

Поначалу буквы были бледными, местами даже совсем исчезали. Но я пошептала учебнику ласковые слова, погладила по потрёпанной обложке, осторожно расправила заломленные уголки страниц и устроила книгу так, чтобы раскрытые страницы смогли погреться в утренних лучах. Постепенно от поглаживаний и воркований мой старикашечка оттаял, взбодрился и даже помог с объяснениями в одном сложном правиле. Красивый старинный шрифт стал чётче, а на пустых доселе страницах обнаружились недурные гравюрки.

Вот и славно, мастерство не пропьёшь, довольно подумала я, поглаживая хрупкие листы. Впервые за последнее время я почувствовала что-то вроде спокойствия.

Сердечная боль нерешительно качнулась и сделала шаг назад.

Тонко прозвенел колокольчик. Какая-то ранняя пташка уже впорхнула в наше заведение в поисках кофеина и хорошего настроения.

Раньше, принимая заказ у посетителя, я, в отличие от своих коллег, никогда ничего не записывала. Это была моя личная фишка, невинное хвастовство идеальной памятью. После несчастья вдруг обнаружилось, что слова перестали послушно укладываться в аккуратные стопочки, а вместо этого разбредались в разные стороны, как стадо непокорных коз. Пришлось завести блокнот, такой же, как у остальных официанток.

В этот день мне впервые захотелось вновь испытать свою память.

Не доставая блокнота, я подошла к посетителю, занявшему место у окна.

Блондин в голубом пуловере, повесив джинсовую куртку на вешалку и пристроив объёмистый рюкзак на соседнем стуле, изучал меню.

— Доброе утро, — поздоровалась я. — Может быть, сразу кофе? Сегодня у нас до десяти утра…

Он поднял голову, и я запнулась.

Это был тот самый Мартин из нашего института. Прибалтийская звезда, о которой ходило столько невероятных слухов.

Голубоглазый, золотоволосый, потрясающий.

— Привет! Действительно, давайте сразу кофе. — Улыбаясь, он спросил — с этим своим невероятным акцентом: — И что мне будет за то, что я пришёл раньше всех?

— Двадцатипроцентная скидка на эспрессо и капучино. До десяти утра, — несколько скованно ответила я.

Дружелюбный, но пристальный взгляд голубых глаз слегка смущал меня. К тому же вдруг вспомнились Женькины предупреждения.

Но не могла же я отказать посетителю в обслуживании из-за мутных слухов — мол, ходят тут всякие, а потом Тургеневы из могил пропадают.

— Пусть будет капучино, сто лет не пил, и кружка пусть будет огромной, — продолжил Мартин, по-прежнему улыбаясь. — У вас есть огромные кружки?

— Разумеется. Есть огромные стандартные…  — я показала на стойку, где, подвешенная к держателю, сверкала белоснежная посуда. — А есть и такие…  — Я повернулась в другую сторону и указала ему на старый буфет, притулившийся рядом с барной стойкой.

Там, за застеклёнными дверцами, стояли кружки, чашки, бокалы — разнообразнейших размеров, цветов и форм.

— Что предпочтёте? Стандарт или индивидуальность?

— Только отсюда! — Он кивнул на буфет. — Я и сам большая индивидуальность.

Не сомневаюсь, подумала я.

— Тогда выбирайте. Но только не с верхней полки.

— А что на верхней полке?

— Там чашки постоянных посетителей. У каждого своя. Это у нас бонус такой, для тех, кого мы давно знаем.

— М-м-м…  Я тоже хочу такой бонус, — мечтательно сказал Мартин, но смотрел он при этом не на буфет, а на меня. И что-то такое было в его взгляде, отчего мне померещилось — не про чашки он говорит.

Сердце вдруг ёкнуло, и руки задрожали.

Так, Даня, кончай дурить, строго приказала я себе. Как ты ему кофе подавать собираешься — трясущимися-то руками?

Я подсобралась и вежливо улыбнулась краешками губ.

— Это ещё надо заслужить.

Пусть тоже подумает, про чашки ли я говорю.

Мартин сделался подчёркнуто серьезен.

— Я заслужу, — торжественно пообещал он, приложив руку к сердцу.

Его глаза смеялись.

Потрясающие глаза.

Глупое сердце снова трепыхнулось.

— Дерзайте, — сказала я безразлично. — Но давайте вернёмся к капучино. Выбирайте свою огромную кружку. Любую. Но не советую брать вон ту, самую большую.

— Потому что она больше похожа на ведро?

— Потому что ведро капучино в нашем «Раю» обойдётся вам в целое состояние.

— А как же двадцатипроцентная скидка до десяти утра? — с комичной наивностью приподнял брови Мартин.

— Не поможет, — я зловеще понизила голос.

Мартин понимающе хмыкнул.

— Тогда я хочу вон ту, с Венецией. Она классная.

— Согласна. Мне тоже нравится.

Ещё бы не нравилась. Я сама привезла её из Италии несколько лет назад, когда мы с мамой летали туда на весенних каникулах. Когда Лена придумала эту фишку с личными кружками, мне тоже захотелось внести свою лепту. Я поскребла по сусекам, наткнулась на этот сувенир и отнесла его сюда. Посуды у меня и так было больше, чем нужно, и к тому же хотелось знать, кто выберет мою кружку.

Вот и узнала. Кто бы мог подумать.

Я достала кружку из буфета и передала Эдику заказ. Потом отнесла готовый кофе Мартину.

Тот снова углубился в меню.

— Я жду друзей, — заметил он. — Мы договорились здесь встретиться.

Вспышкой в мозгу мелькнула картина: Мартин, распростёртый на постели и девицы рядом с ним. Знаем, каких друзей ты ждёшь, подумала я, и настроение сразу почему-то испортилось. Мой голос стал холоден, как вчерашняя зола.

— Превосходно. Ваши друзья — наши друзья. Если они успеют до десяти утра, тоже получат двадцатипроцентную скидку.

Некоторое время Мартин смотрел на меня озадаченно, потом вдруг нерешительно произнёс:

— Послушай, Данимира…  ничего, что я на ты?..

— Да пожалуйста, — я лихорадочно пыталась понять, откуда он знает моё имя. Потом вспомнила про бэйдж, приколотый к фартуку, и обозвала себя идиоткой.

— Извини, но мне твоё лицо кажется знакомым. Мы не могли где-то уже встречаться?

Надо же. Не думала, что он мог меня запомнить.

— Я учусь в Смольном институте, — кратко пояснила я.

— Точно! А я-то голову сломал, всё думал, откуда я тебя знаю! — Мартин засиял. — Ты та самая красавица, которую я чуть не зашиб в подвале!

Несмотря на явное преувеличение, «красавица» мне понравилась.

— Хорошая зрительная память, — сказала я потеплевшим голосом.

— Не только зрительная. Я ведь и имя твоё откуда-то помню. Редкое имя. И красивое, как и его хозяйка.

А говорят — прибалты медлительные, мелькнуло в голове. Что-то не похоже. Тут у нас скорее римлянин. Veni, vidi, vici.

Впрочем, прямолинейный комплимент, вместо того, чтобы добавить смущения, странным образом успокоил меня. Если бы ты знал, дружок, подумала я, сколько раз за год девушка с моим именем может слышать такие слова. Должно быть, банальности интернациональны.

Мартин хотел ещё что-то добавить, но тут зазвенел колокольчик у входа, и в зале появились Мартиновы подружки.

Насколько же их поведение отличалось от того, что я привыкла наблюдать в стенах института! Невероятная вещь — они смеялись! Да и одеты были во что-то разноцветное и жизнерадостное, отчего напоминали теперь не чёрный ковен, а стайку колибри.

Мартин помахал им рукой, и они подошли к нам.

Каждая приложилась символическим поцелуем к щеке Мартина.

Я зорко следила за поцелуями — меня разбирало любопытство.

Выглядело всё вполне невинно.

Девушки разместились за столом.

— Пойду принесу ещё меню, — сказала я.

— Подожди, — Мартин встал и удержал меня за руку. Пальцы у него были сухие, тёплые и сильные. — Это Данимира, — представил меня он. — Она тоже учится в Смольном, вы должны её помнить. Я, представьте, чуть голову не сломал — лицо, вроде, знакомое, а почему знакомое — вспомнить не могу. А это Ксения, Ангелина, Анна и Людмила.

— О-о-о…  — протянула вдруг московская красавица Ксения. — Я вспомнила…  Это же твоя подруга недавно с крыши упала?

Я немедленно ощетинилась и хотела ответить, что это не их дело, но внезапно увидела на лицах, обращённых ко мне, сочувствие и жалость, и удержала резкие слова, готовые сорваться с языка.

— Такой ужас, — тихо сказала Ксения. — Сестра твоей подруги с нами учится. Мы все были в шоке.

— Как жаль! Такая молоденькая! — сказала Анна.

— Бедная, бедная, — сказала Людмила.

Я почувствовала, что ещё немного — и выступят слёзы.

— Ей бы ещё жить и жить, — сказала Ангелина и шмыгнула носом.

Прозвучало фальшиво.

— Вообще-то, Женя ещё жива, — сказала я, высвободила руку, развернулась и пошла за ещё одним меню.

Позади раздались укоризненные возгласы и шиканье — Ангелине пеняли на недостаток такта.

Какая-то эта Геля неприятная, думалось мне. И, кстати, я заметила на ней магическую вуаль. Да такую мощную, что если бы эта вуаль была макияжем, то получилось бы похоже на театральный грим — нарочито яркий и грубый. Не то чтобы я могла осуждать Ангелину за использование магических сил для украшения наружности, я и сама сегодня, торопясь на работу, привела в порядок волосы с помощью магии. Но всё же такое интенсивное наложение волшбы на внешность невольно показалось мне вульгарным. Тут же я вспомнила мамин рассказ о том, как она в юности была вынуждена использовать такие же уловки, и устыдилась своей тёмной стороны.

Аппетит у пятёрки был хороший, несколько раз я курсировала туда-сюда и заставила тарелками весь стол. К этому времени зашло ещё несколько посетителей, и освободилась я не скоро.

Когда я, наконец, вернулась на своё место, то увидела, что страницы учебника пусты. Раньше текст был бледным, а теперь и вовсе исчез, будто его корова языком слизнула.

— Ну-ну, будет капризничать…  — укоризненно сказала я и положила ладони на раскрытые листы.

Под ладонями зажгло.

Я отдёрнула руки и с изумлением увидела, что там, где я прикасалась к бумаге, проступили маленькие огненные буковки. Сначала буковки носились по пустой поверхности хаотически, напоминая потревоженных муравьёв, но потом замедлились, сгруппировались и выстроились в слова.

«Fuge, tace, late» — многократно повторялось на странице.

Беги, умолкни, затаись…

«Беги, беги, беги, беги, беги…», — кричали мне огненные червячки, корчившиеся от собственного жара.

Бумага начала тлеть, я поспешно захлопнула учебник.

Сбрендил совсем мой старичок, грустно подумала я. А ведь сперва казалось, что прослужит ещё не один десяток лет…  Не надо было оставлять его открытым на солнце. Наверное, перегрелся. Ну, ничего, может отдохнёт и ещё придёт в норму.

Мимоходом я поразмыслила, не связано ли то, что сейчас произошло, с появлением в «Кофейном Раю» Мартина и его подружек. Кто их знает, маловероятно, но вдруг они и вправду балуются запретной магией? Но уж кто-кто, а я совершенно не собиралась переходить им дорогу. Я человек мирный, неконфликтный и в случае возникновений каких-либо разногласий всегда готова пойти на уступки. Единственная вещь, которая могла подставить меня под угрозу, — это обстоятельство, что кровь ведьмы-девственницы была весьма распространённым ингредиентом для чёрных ритуалов. Но и тут я не видела опасности. Если я не ошибалась в прочтении ауры, в случае нужды у них под рукой был свой донор в лице неприятной Ангелины.

На самых задворках сознания пряталась ещё одна мысль, пока скромная и не позволяющая себе вылезти вперёд. Мне почему-то показалось, что Мартину моя девственная кровь даром не сдалась.

Или действительно — показалось?

Об этом я, согласно классическому правилу, решила подумать завтра.

— Кхм-кхм…  — раздалось прямо над ухом, и я вздрогнула.

— Напугал? — спросил Мартин, обнаруживаясь за левым плечом.

— Немного. Я просто задумалась.

— У меня к тебе дело. Ты завтра не занята?

Не знаю, что бы я ответила, если бы располагала временем поразмыслить, но на вопрос, заданный внезапно и в лоб, я не могла ответить ничего, кроме правды.

— Нет, не занята.

— Отлично! Мы завтра в Петергоф собрались, поехали с нами.

Сказать, что я удивилась, — не сказать ничего.

Я посмотрела на стол у окна. Мартиновы подружки следили за нами с несколько тревожным выражением лиц.

— А ты уверен, что твоя девушка…  э-э-э…  твои девушки…  в общем, ты уверен, что все этого хотят?

Мартин усмехнулся.

— Они не мои девушки и они очень этого хотят. Они считают, тебе надо больше общаться.

Мама говорила то же самое.

— Даже не знаю…  А разве фонтаны уже работают?

— Ещё нет, но это не имеет никакого значения. В этом, собственно, и есть суть завтрашнего мероприятия. Петергоф без фонтанов.

Звучало неплохо.

Более чем неплохо.

Скорбь день за днём подтачивала мою цельность, а в этом предложении был шанс сдвинуть тягостный ракурс с мёртвой точки.

Я снова нерешительно взглянула на свиту.

Ксения помахала мне рукой и улыбнулась. Этот простой жест решил всё. В конце концов, надо быть честной с самой собой — меня тянуло к этой необычной компании. Как вышло так, что они оказались вместе? Почему вне стен института они совсем другие? И конечно же, больше всего меня волновал вопрос, какого рода отношения связывают их с прекрасным Мартином.

Загадка из загадок покачивалась перед моим носом в виде сочной морковки, заставляя продвигаться вперёд.

— Я поеду.

— Отлично, — снова сказал Мартин. — Тогда встречаемся на Балтийском вокзале — в центре зала, в шесть утра.

— Шесть утра?! — вскрикнула я раненой птицей. Имя этой птице было сова. В свой выходной я намеревалась хорошенько выспаться и поваляться в кровати.

Мартин засмеялся.

— Ты с таким ужасом это сказала…  Бедняжка. Но электричка на Ораниенбаум отходит в шесть пятнадцать.

— Но зачем в такую рань?

— Ехать почти час, потом идти в Александрию — тоже время займёт.

Идти в Александрию…  Что за фраза…  Перед внутренним взором предстала фантасмагорическая картинка — мы, закутанные в бедуинские одежды, цепочкой бредём по слепящим бескрайним пескам Египта…

— Это парк такой в Петергофе, — развеял пустынный пейзаж Мартин. — Никогда там не была?

— Нет. Мы с мамой, когда приезжали в Петербург, больше по городу гуляли. Как-то так получалось. Вообще мы много где бывали, но всего не успеть.

Мартин помолчал, разглядывая меня, потом спросил:

— Ты очень дружна с матерью?

Что за странный вопрос…  Разве может быть иначе?

— Конечно.

С каким-то еле заметным напряжением Мартин снова спросил:

— Она красива, добра, умна? Чего в ней больше?

Эти вопросы были ещё странней предыдущего, и совсем мне не понравились.

— Она моя мать, — сказала я и обхватила себя за плечи.

Не надо было соглашаться.

Судя по тому, что Мартин сменил тему, он умел читать язык жестов.

— Завтра на Петергоф опустится великолепный туман. Но он продержится часов до девяти, надо успеть. Будет красиво, но холодно, оденься потеплее.

Я нехотя кивнула, всё ещё прикидывая, не стоит ли мне завтра в срочном порядке захворать.

— Почему ты так уверен в тумане? Ты же знаешь, как говорят — есть ложь, грязная ложь и синоптика.

— По-моему, не синоптика, а статистика. А туман…  Это будет не простой туман. Люда у нас погодница. Она туманная ведьма.

— О-о-о…  — Я сразу же передумала болеть. — А можно будет посмотреть, как она это делает? Люда не будет против?

Мартин усмехнулся.

— Я попрошу — и она не будет против.

Не могу сказать, что мне понравился самодовольный оттенок этого утверждения, но очень хотелось понаблюдать за работой туманной ведьмы. Вмешательство в гармонию погодных стихий тоже запрещалось законом, и, в принципе, я была с этим согласна. Но ведь утренний туман на берегу Финского залива в начале мая — не такое уж противоречащее реальности явление.

Всего лишь маленький кусочек старинного парка, закутанный в седые меха…

Искушение оказалось слишком сильным, чтобы ему можно было воспротивиться. Я снова отмахнулась от неприятного чувства.

На следующий день ни свет ни заря я оказалась под сводами Балтийского вокзала.

Ровно в шесть пятнадцать электричка тронулась с места, и за окнами потекли вспять дорожные пейзажи.

Колёса мерно постукивали.

Меня усадили между Гелей и Аней. Напротив расположился Мартин, слева от него — Люда. Она вставила в уши «капельки» плеера и мрачным невидящим взглядом уставилась в окно — наверное, готовилась к ритуалу.

Интересно, что слушают, собираясь проделать прореху в ткани мироздания? Вагнера? Раммштайн? Нежных перуанских индейцев?

Ксения, как обычно, заняла место по правую руку от Мартина. Как стало заметно впоследствии, она настолько часто оказывалась справа от Мартина, что это нельзя было назвать случайностью.

Я, не поднимая глаз, долго разглядывала обувь Ксении. Классные ботиночки, между прочим, я бы от таких тоже не отказалась…  Из тёмно-синей замши, аккуратно отстроченные толстенными нитками, как-то необычно и стильно зашнурованные, на белоснежной подошве…  Даже удивительно, как такая белизна могла сохраниться…  магия, наверное…

Когда выносить чужие взгляды стало более невозможно, я подняла глаза.

Они все улыбались мне: погодница Люда отрешённо, словно бы тому, кого она видела сквозь меня, Ксения — ласково, Мартин — победительно и с лёгким бездумным весельем, как, должно быть, улыбаются над стреноженным мустангом или застреленным оленем.

От этого веселья мне вновь стало не по себе, и, наверное, некая смута отобразилась на моём лице, потому что Мартин перестал улыбаться, взял мои холодные руки в свои тёплые и произнёс:

— Всё будет хорошо.

Я пожала плечами и беспечно ответила:

— Знаю.

5

Туман в Александрии стал незабываемым. Он появлялся в виде двух тонких струй, вытекавших прямо из раскрытых ладоней туманной ведьмы.

В центре заросшей поляны высился мраморный, весь в старческих пятнах и трещинах, постамент. Статуя, для которой постамент был когда-то изготовлен, сгинула во времени, и теперь на нём, широко раскинув руки, стояла Люда — с распущенными волосами, в длинной хламиде, которую она достала из рюкзака…  только смотрела она не на Рио-де-Жанейро, а в небо. Сизо-белые струи ненадолго поднимались вверх, затем опадали и слоями стелились по сырой земле; не сразу, но через несколько минут, они начинали растворяться, превращаясь в привычную глазу утреннюю дымку. Эта первоначальная неоднородность и слоистость выдавала искусственное происхождение тумана, но я всё равно была впечатлена и довольна, что не отказалась от поездки.

Все были со мной ласковы и приветливы, даже Ангелина.

Укоряя себя за слабоволие, я всё-таки заглянула под её магическую вуаль. В колдовской среде такой поступок считается неприличным — всё равно что заглянуть даме под юбку. К собственному прискорбию, я никогда не приближалась к совершенству, а такой порок, как любопытство, и вовсе поработил меня с младенчества.

Ничего особенного под вуалью не обнаружилось, хотя я была готова ко всему — к отсутствию глаза или носа, к чудовищному шраму или проваленному рту. Ну да, черты лица у Ангелины не обладали ни правильностью, ни особым изяществом, однако располагались на нужных местах и присутствовали в полном объёме.

И всё же мне показалось, что я понимаю, к чему эта маскировка.

Обычно свет души, пробиваясь изнутри, накладывает на лицо человека чары, связующие черты лица между собой, и если душа сильна, то на деле сумма оказывается существеннее, чем теоретически могли бы дать слагаемые. У Ангелины же глаза, рот, нос, скулы, подбородок существовали будто отдельно друг от друга. Как будто нечему было объединить их в единое целое, и пустота поселилась там, где должно было быть хоть что-то. Обнаружив недобрую пустоту, я невольно подумала о душевной болезни и содрогнулась. Некоторое время мне было страшно смотреть на Ангелину даже в вуали. Так тебе и надо, любопытная Варвара, отругала я себя. Не хочешь видеть неприятное — не лезь туда, куда тебя не приглашают.

И вообще, Ангелину стоило не пугаться, а пожалеть.

Можно подумать, она добровольно захотела родиться такой.

Популярная теория гласит, что все люди равны, но это не относится к подъёмным, выдаваемым нам судьбой при рождении. Действительно уравнять людей можно только в сердце — этому правилу научила меня мама. Поэтому я строго-настрого запретила себе вспоминать истинное лицо Гели и постаралась привыкнуть к её искусственному облику.

Тем более что виделись мы теперь часто.

После Александрии Мартин и его подруги то и дело приглашали меня на разные удивительные мероприятия. Они будто демонстрировали свою силу, свои возможности, показывая — вот мы можем так, а можем и эдак. Меня обволакивали заманчивыми фокусами, головокружительными трюками — как шёлковым коконом, с каждой встречей наматывая всё новые и новые нити.

Иной раз казалось, что старшие ведьмы играют со мной как с новой куклой или с котёнком — милым, но несмышлёным. В их отношении иногда проявлялось что-то снисходительное.

Ксения как-то увидела меня после дождя. Накануне я работала допоздна, а утром умудрилась почти проспать начало занятий. Выскочив из дома в спешке, я оставила зонт на тумбочке в прихожей, хотя и успела услышать по радио предупреждение о надвигающемся шторме.

Небесная вода бесцеремонно обрушилась сразу же, как только я покинула вестибюль метро. Как это обычно случается, общественный транспорт в то утро решил поиграть в динозавров и вымер как вид. Автомобили в ореоле брызг пролетали мимо на третьей космической скорости, и несколько кварталов мне пришлось пробежать под проливным дождём. В вестибюль института я ворвалась как степной сайгак, но всё равно опоздала к началу первой пары. Раздосадованная, запыхавшаяся, промокшая до нитки, я поплелась в институтскую столовую, где и встретилась с Ксенией, которая сочувственно поцокала языком, прищурилась, замысловато щёлкнула пальцами и сотворила изящное заклинание деликатной сушки.

Приятное тепло охватило всё моё тело, от одежды повалил лёгкий парок, а когда Ксения ещё раз щёлкнула пальцами, мокрая коса вдруг расплелась сама собою. Заклинание разглаживания, наложенное впопыхах ужасным утром, соскользнуло на пол как шёлковый платок. Кудрявые от природы волосы немедленно показали свой норов и раскинулись по плечам крутыми завитками.

Ксения долго разглядывала меня удивлённым и весёлым взглядом.

— О! Да ты у нас настоящий Барашек! — произнесла она наконец, протянула руку и ласково погладила по кудрям.

С её лёгкой руки и остальные ведьмы Мартина стали звать меня Барашком. Не могу сказать, что это прозвище пришлось мне по нраву, но я побоялась, что буду выглядеть обидчивым ребёнком, если начну возражать, — новые знакомые были старше, и хотелось соответствовать их уровню. Я сделала вид, что подобное обращение меня никак не задевает. Только сам Мартин никогда не использовал это прозвище, за что я была ему весьма благодарна.

Отношения с Мартином складывались не совсем предсказуемо. С одной стороны, он оказывал достаточно традиционные знаки особого внимания, с другой стороны, проделывал это столь непринуждённо, столь изящно, что иногда я спрашивала себя, не является ли особенность знаков воображаемой. Как знать, может такими произрастают хорошие манеры на берегах Балтийского моря? В то же время он на меня смотрел. И вовсе не так, как на своих верных ведьм. Как сказала бы Ангелина — он на меня пялился. Я постоянно встречалась с его взглядом — заинтересованным и в то же время напряжённым…  иногда даже каким-то несчастливым. Будто он производил в уме некие сложные подсчёты, а они никак не сходились, чем мучили его изрядно.

Это сбивало меня с толку. Будущих кавалеров я всегда определяла в мгновение ока именно по зависающему взгляду, длящемуся чуть дольше положенного. Но все они при том выглядели вполне довольными жизнью.

Впрочем, это были мальчишки-одногодки, а Мартин был старше лет на пять-шесть, и посему являлся для меня загадкой. Народная молва в лице институтских девчонок гласила, что старшекурсников интересует лишь одно — то самое, и что эпоха невинных прогулок под луной канула для них в Лету вместе с юношеством золотым.

Иногда мне казалось, что и Мартин такой, а иногда он меня удивлял.

— Мне хотелось бы пригласить тебя куда-нибудь на чашечку кофе, — сказал как-то Мартин. — Но, учитывая обстоятельства, тебя это навряд ли прельстит.

Возможно, это был давно ожидаемый ход конём, но я предпочла засмеяться.

— Да уж. Лучший кофе в городе всё равно готовят там, где я работаю. Ты, конечно, можешь пригласить меня в «Кофейный Рай», но не стану врать, что буду в восторге. Там замечательно, но, сам понимаешь…

— Хорошо, попробуем зайти с другого конца. Может быть, ты сама захочешь куда-нибудь меня пригласить?

Помедлив, я уточнила — со значением:

— Тебя одного?

— Да, меня одного, — и подпустив в голос бархата, он добавил: — Мне хочется увидеть тебя в тишине.

Ага, сказала я себе и немедленно отозвалась:

— Тогда приглашаю тебя в Эрмитаж. Там сейчас выставка Сикорски.

Аарон Сикорски был восходящей звездой магических инсталляций: для обычных людей его экспрессивные экстравагантные творения выглядели взрывом на пункте приёма металлического лома, маги же могли лицезреть, как несколько раз в день из груды холодно блестящих обломков вырываются, простирают руки к небу и снова опадают невероятные создания — металл жил чувствами и погибал на глазах у изумлённой публики. Зрелище было захватывающим, и, безусловно, высокохудожественным, хотя на мой вкус чересчур трагическим.

Мартин развёл руками.

— Если я признаюсь, что не являюсь страстным поклонником Сикорски, я сильно упаду в твоих глазах?

Я пожала плечами.

— Да нет, не особо. Значит, в Эрмитаж мы не пойдём. Куда тогда?

Про себя я вздохнула, но вздохнула легко. Когда-то ведь надо начинать взрослую жизнь — без девчоночьих выдумок. Значит — четыре стены и крыша над головой.

Но Мартин возразил:

— Обязательно пойдём. Если хочешь, даже посмотрим на твоего Сикорски. Только вначале заглянем в Египетский зал, хочу показать тебе одну интересную штуку.

Сикорски не мой, а в Египетском зале я знаю все интересные штуки, самонадеянно подумала я. У Смольного института была многолетняя договорённость с Эрмитажем, и у нашей группы уже состоялось не одно ночное занятие в Египетском зале.

— Магические цепи на статуе Сохмет? — спросила я наугад.

— Не-а.

— Заклинание вечного восхищения на бюсте седьмой Нефертари? Просроченное, кстати.

— Видел, что просроченное. Но — не-а.

— Хм…  Там был ещё глиняный вотивный сосуд в виде птицы…  птица такая смешная — толстая, как бройлер с птицефабрики. Мне показалось, что там хранилось что-то совершенно неподходящее, вроде приворотного зелья…  Может, и не приворотное, но какое-то непростое зелье, влияющее на волю человека, — точно. Ты про это говоришь?

— Не гадай. Такому в институтах не учат. Твои преподаватели и понятия не имеют. Интересно, сможешь ли ты увидеть…

Я не увидела. Вернее, увидела, но только после того, как Мартин подвёл меня к скромной витрине, стоявшей в углу.

За стеклом стояло несколько фигурок ушебти из дерева и камня. Предполагалось, что эти миниатюрные слуги будут сопровождать египтянина в загробной жизни. Египтянин будет возлежать на чём-нибудь мягком, а ушебти будут за него пахать, сеять, молотить и всё такое. Ушебти были милы, но они были просто фигурками. Ленивых египтян за чертой поджидало страшное разочарование — посуду им придётся мыть самим.

— Ну? Видишь?

К крайней моей досаде, ничего такого уж интересного я не видела. Разве что ушебти, стоявший по центру, сразу же привлекал внимание — он был выточен из очень красивого зеленовато-белого оникса и отлично отполирован — наверное, его извлекли из гробницы богача.

Расписываться в собственной беспомощности не хотелось. Всё-таки я немножко гордилась тем, что я способная.

— Погоди…

Я выдохнула, сосредоточилась и стала осматривать витрину.

Ушебти из оникса, ушебти из стеатита, расписные деревянные ушебти — все со скрещенными руками, с серьёзными спокойными лицами…  маленькие куколки, готовы к вечному труду во благо хозяина.

Я пробежалась взглядом и, вернувшись, присмотрелась к ушебти из чёрного базальта, который стоял на подставке второго ряда. Мне показалось, что едва заметное магическое марево начало окутывать тёмную статуэтку. Из-за этого чуть заметного колебания воздуха скуластое личико будто недобро заухмылялось. К груди ушебти прижимал короткое копьецо.

Приблизившись вплотную к витрине, я ещё раз окинула взглядом витрину, потом вернулась к тёмному ушебти.

— Вот этот? — Я указала на фигурку. — Может быть, ошибаюсь, но он какой-то не такой как остальные.

Мартин посмотрел на меня в некотором раздумье.

— Хм…  Молодец, Данимира. Не думал, что заметишь.

Да-а?.. Не думал? А зачем тогда спрашивал? Понятно, чтобы хвост павлиний распустить. На триста шестьдесят градусов. Как ни странно, от этой мысли я ощутила эмоциональный подъём. Пусть, пусть распускает хвост; значит, я ему нравлюсь…

Эти соображения оборвались, когда Мартин вдруг плавным движением скользнул мне за спину и, встав позади почти вплотную, взял меня за обе руки. От неожиданности я шарахнулась было, но Мартин меня удержал — как стальными оковами.

Он склонил голову и шепнул:

— Тихо, тихо, не бойся…  — Его мягкие губы скользили по моему уху, и мне чудилось, что от жаркого дыхания ухо сейчас расплавится и тонкой струйкой воска скользнёт по плечу, а потом скатится на мраморный пол. — Не дёргайся, так надо. Я передам тебе немного силы, иначе ты не увидишь по-настоящему…

Он повернул мои руки запястьями вверх, его большие пальцы легли на запястья, как будто он приготовился слушать мой пульс.

— Тихо, тихо, не дёргайся, — приговаривал Мартин, ритмично поглаживая голубые жилки, просвечивавшие сквозь тонкую кожу, а я уже не понимала, от чего так колотится сердце — то ли оттого, что чужая сила толчками вливается в мою кровь, то ли оттого, что стоящий сзади мужчина губами касается моих волос.

Через некоторое время — не могу даже сказать какое — Мартин произнёс:

— Теперь ты готова, смотри.

К стыду, мне потребовалось некоторое усилие, чтобы разогнать розовый флёр и понять, о какой, собственно, готовности он говорит.

Чёрная фигурка за стеклом шевельнулась. Ушебти подвигал подбородком туда-сюда. Затем покрутил головой, разминая шейные позвонки.

— Он живой? — шёпотом спросила я.

— Не совсем. Он просто…  другой. — Мартин по-прежнему стоял сзади; теперь он выпустил мои руки, но взамен обнял за талию, крепко прижимая к себе, и отвечал он, склонённый, куда-то мне в волосы.

Я впала в оцепенение. Одна часть меня наблюдала за происходящим на витрине, другая ничего не ощущала, кроме жаркого чужого дыхания.

Ушебти приподнял одну ногу, потопал ею, потом потопал другой. Это смотрелось забавно. Он был ну прямо как персонаж из мультика студии «Пиксар», но тут человечек обнаружил нас с Мартином. Рубиновые угольки засветились в его глазницах, и сходство с мультяшкой уменьшилось.

Мартин оторвал руку от моей талии, вытянул её вперёд и поманил человечка пальцем. При виде этого жеста какое-то неприятное воспоминание мелькнуло в моём затуманенном мозгу, но тут же исчезло, потому что ушебти вдруг разбежался и прыгнул прямо на витринное стекло.

Я тихонько вскрикнула, отшатнувшись, а Мартин довольно засмеялся.

— Не бойся, он знает, кто его хозяин.

Когда человечек проносился сквозь преграду, стекло покрылось волнами — как поверхность пруда, куда упал камень, — но не разбилось.

Ушебти мягко приземлился у наших ног. Потом он встал на колени, положил перед собой копьё и пал ниц.

— И что всё это значит?

— Это охотник за умершими. Те, — он кивнул на витрину, — просто бесполезные куски камня и дерева. Ни черта не могут. А этот красавчик — другой. Он настоящий. Один крутой египетский колдун использовал его для загробной мести нерадивым должникам.

— Кошмар какой. И что он делает с нерадивым должником?

— Не знаю…  вроде, глаза копьём выкалывает, а может, ещё что. Пока не в курсе, я недавно его поймал.

Лица Мартина не было видно, а по интонациям я никак не могла понять, шутит он или говорит серьёзно.

— И как тебе это удалось?

— Ну, я тоже немножко охотник.

— А зачем ты его поймал?

— Затем, что я смог это сделать. Ты же не думаешь, что такое может каждый?.. Знаешь, как здорово сделать то, что другие не могут? И потом, вдруг за кем-то должок будет…  пригодится…

Я мягко, но решительно высвободилась из рук Мартина, чтобы посмотреть на него.

Конечно, он смеялся. Голубые глаза искрились весельем. У меня отлегло от сердца. Если не видеть славной мальчишеской улыбки, шутки Мартина могли производить зловещее впечатление. Преследовать человека после смерти — как это низко! Не был колдун, создавший такую куклу, «крутым». По-моему, он был изрядной сволочью.

Чёрный человечек продолжал неподвижно лежать, склоняясь к ногам Мартина, и я присела на корточки, предварительно оглядевшись по сторонам. Никто даже не смотрел в наш угол. Наверное, Мартин отвёл всем глаза, он был мастер на такие штуки.

— А как ты думаешь, его можно потрогать?

— Можно, если я прикажу.

Мартин произнёс длинную гортанную фразу на незнакомом языке. Звучание было невероятным. Я никогда не слышала подобного сочетания звуков и даже примерно не смогла предположить — к какой группе языков относится этот.

Древнеегипетский?

Ушебти вскинулся, легко поднялся с пола и подбежал ко мне. Задрав круглую голову, он рассматривал меня, а я — его.

Рубиновые угольки тлели, по широкоскулому лицу пробегали тени, вокруг ушебти по-прежнему ощущалась дрожь воздуха.

Я протянула человечку ладонь, и он вдруг обхватил мои пальцы, уткнувшись в них носом.

— Ой, холодный какой! — Я засмеялась. — Смотри, что он делает!

— Он запоминает твой запах.

— Зачем?

— Такова его природа. Он охотник.

Я нахмурилась и пошевелила пальцами, но ушебти вцепился в них сильнее.

— Знаешь что? А пусть он кого-нибудь другого запоминает. Скажи ему, чтоб отпустил меня. Я никому ничего не должна. И тебе тоже.

— Это сейчас, — как бы невзначай заметил Мартин, но, пока я подбирала достойный ответ, снова произнёс несколько незнакомых слов повелительным тоном.

Ушебти отпустил мои пальцы. Он вернулся к копью, поднял его, прижал к груди и взмыл в воздух. Точно так же, без какого-либо ущерба он прошёл сквозь стекло, очутился на прежнем месте и застыл. Рубиновые огоньки угасли, злое личико потеряло подвижность.

— Напугал он тебя? — спросил Мартин.

Лукавить мне не захотелось.

— Но это же не он. Это ты меня пугаешь. Иногда у тебя получается.

— Прости меня…  Признаюсь в хвастовстве. Но ведь я это сделал! Никто не понял, что это за штука, один я. И я подчинил его. Разве тебе не интересно?

— Было интересно. Но…

Продолжения не последовало, потому что я никак не могла сформулировать чётко — в чём же заключается «но». Может быть в том, что я начинала понимать, насколько Мартин сильный колдун — немного странно для студента-библиотечника. Или в том, что мне начинало чудиться двойное дно, скрытое за ослепительной улыбкой и весёлыми глазами. А больше всего меня смущало то обстоятельство, что когда Мартин стоял позади меня и касался губами моих волос, мне было наплевать на все «но» на свете.

Как ни в чём не бывало Мартин спросил:

— Ну что, теперь к Сикорски?

Однако после прикосновений Мартина в душе царил полный хаос, и никакие инсталляции в мире сквозь него не пробились бы.

Не в коня корм, поняла я и решительно сказала:

— Нет уж. Хватит с меня на сегодня инферно. Пойдём лучше просто погуляем.

И мы покинули Эрмитаж, и весь вечер бродили по городу. Мартин будто бы сделал шаг назад. Он вёл себя как добрый приятель, задавал мне тысячу вопросов о моих пристрастиях, с интересом выслушивал ответы, комментировал их какими-то забавными историями, рассказывал какие-то исторические анекдоты, читал стихи, вообще был мил и прост как никогда. Это напоминало затишье перед боем…  любовным боем…  и я была благодарна за эту передышку.

Белые ночи уже входили в силу, поэтому, когда мы подошли к дому в Малом переулке, смеркалось, но всё ещё было светло.

У входа мы остановились и посмотрели друг на друга.

— Я провожу тебя до квартиры, ты позволишь? — спросил Мартин.

— Ты пьёшь кофе на ночь? — ответила я вопросом на вопрос.

— Ещё как! — сказал Мартин.

Больше не было сказано ни слова. Я взяла его за руку и ввела в свой дом.

Мы молча поднимались по узкой лестнице. Ступени заканчивались одновременно слишком быстро и слишком медленно. Хоть бы Снежинка догадалась на кухню уйти, отстранённо подумала я на втором этаже. Если она останется в комнате — например, спрячется под диваном, я буду чувствовать себя не в своей тарелке, — подумала я на третьем. Впрочем, мне всё равно, решила я, поднявшись на последний, четвёртый этаж.

У дверей квартиры Мартин взял меня за плечи, развернул к себе и обнял. В полумраке его глаза сияли синим нетерпением, руки скользили по моей спине по-хозяйски уверено.

— Кофе — это слишком долго, Данимира, — пробормотал он и нагнулся, чтобы поцеловать меня.

Я прикрыла глаза, поэтому не уловила, что в точности произошло.

Вспышка была такой яркой, что я увидела её сквозь веки. Раздался какой-то треск, как будто рвали тугую материю, объятия Мартина исчезли, и когда я открыла глаза, он стоял у противоположной стены — ошеломлённый и разъярённый. Поза у него была такая, как будто его в эту стену хорошенько впечатали. Золотые волосы приподнялись как наэлектризованные.

Я застыла столбом. Глупым, ничего не понимающим соляным столбом. Рот у меня приоткрылся, но слов не было.

Мартин искривил губы и выдал длинное многосложное ругательство на древнеегипетском. Может, и не на древнеегипетском, но это точно был тот самый язык, на котором он отдавал приказы ушебти. И это точно было ругательством.

Потом он отлепился от стены и пошёл на меня.

Я продолжала стоять в ступоре.

Мартин приблизился и навис надо мною.

— Ты что творишь? — Спрашивал он со спокойным интересом, но почему-то было ясно, что он в бешенстве. — Ты же была не против?

Я кивнула.

— Я тебе противен?

Я в испуге помотала головой.

— Тогда как прикажешь это всё понимать?

— Это не я. — Дар речи наконец вернулся ко мне. — Честное слово.

Мартин внимательно вглядывался в мои расширенные глаза.

— Данимира, ты ведь у нас правдивая девочка?

Никогда не считала себя праведницей, но сейчас было не до диспутов о человеческой природе. Я послушно изобразила плечами жест, который подтверждал: «Да, я правдивая девочка».

— Ты ведь хочешь…  быть со мной?

Я кивнула.

— Скажи это вслух, пожалуйста.

— Хочу…  хочу быть с тобой…  — сказала я с запинкой.

— Тогда…  — Мартин слабо улыбнулся. — Попытка номер два…  — Он снова потянулся ко мне.

Едва он коснулся моих губ, всё повторилось. Неведомая сила вновь отшвырнула Мартина от меня, я вновь услышала древнеегипетский…  судя по всему, ещё более древний, и ещё более египетский.

— Что же это такое? — в смятении воскликнула я. — Это не я, честное слово! Я не знаю, что это такое!

— Уже понял. — Мартин оторвался от стены, поморщившись, потрогал правое плечо, потом с такой же болезненной гримасой завёл руку за спину. — Чёрт, приложило-то меня как…

— Прости меня, прости…  — залепетала я.

Мартин сказал — с какой-то усталой безнадёжностью:

— Да не за что тебя прощать. Просто у тебя слишком здоровые инстинкты…  Очень жаль. Очень. Правда.

Фразу про инстинкты я не поняла и с надеждой спросила:

— И что же нам теперь делать?

Честно говоря, я ждала, что Мартин — обычно такой уверенный в себе, полный таинственных сил, — сию же минуту, как фокусник, вынет из шляпы объяснение произошедшему, и тотчас найдёт решение, и всё снова будет прекрасно.

Но Мартин был холоден и хмур.

— Думаю, мне надо уйти. Я сейчас понял, что кофе на ночь может быть очень вреден для здоровья. Спокойной ночи, Данимира. Иди спать.

Мартин пошёл и начал спускаться по ступеням.

Его сухое «иди спать» царапнуло сердце.

«Ступай в монастырь, Офелия».

Я метнулась за ним.

— Мартин, стой!

Он остановился, повернулся и взглянул на меня снизу вверх.

— Всё очень плохо, Данимира, — вымолвил он. — Дело дрянь.

Я остановила его, чтобы сказать о том, что не надо отчаиваться, что это недоразумение разъяснится, и что мы будем вместе, несмотря ни на что, но когда я услышала это, слова застряли у меня в горле.

В оцепенении я слушала звук его удаляющихся шагов, и только когда он был уже на полпути вниз, я перегнулась через перила.

— Это сглаз…  или ещё какая гадость…  подожди немного…  — умоляюще лепетала я в чёрный пролёт. — Я разберусь…  Я всё исправлю! Нам просто надо больше времени…

И тогда снизу, из темноты, до меня донеслись слова:

— А времени у нас нет, Данимира… совсем нет времени…

Хлопнула входная дверь, и наступила тишина.

Я опустилась на ступеньки и просидела, вцепившись в холодное железо ограждения, долгое время — без малейшей мысли. Потом внизу снова хлопнула входная дверь. Сердце в надежде вздрогнуло, но я услышала собачье повизгивание, энергичный цокот когтей по камню, и поняла, что это Ирина Ивановна, соседка с третьего этажа, вернулась с прогулки со своей дворнягой Жулей.

Жизнерадостная Жуля могла меня учуять и рвануть со всех сил здороваться. И тогда мне бы пришлось вести светские беседы с общительной Ириной Ивановной, а сил не было никаких.

С усилием я встала и поплелась в квартиру.

В прихожей я рухнула на банкетку.

Снежинка вышла встречать меня с хвостом, поднятым трубой. Она соскучилась и была рада меня видеть.

— Снежа, ты нужна мне как фамильяр, — прошелестела я ей.

Мордочка Снежинки обрела деловитое выражение. Снежинка вспрыгнула на тумбочку, села, обвив хвостом лапки, и всем своим видом выразила полную готовность к несению службы.

— Посмотри на меня внимательно, Снежа. Нет ли на мне проклятия? Порчи, сглаза или чего-нибудь подобного? Может, венец безбрачия? Отворот какой-нибудь дурацкий? Или что там ещё бывает — я в этом не разбираюсь. В общем, ищи чужое колдовство.

Снежинка нахмурилась.

— В прихожей диагностику не производят, — строго сказала она. — Это серьёзная процедура. Необходимо достаточное пространство. Ступай в комнату, ведьма Данимира. Возьми стул, поставь его на середину комнаты, садись, а я погляжу.

Я села на стул.

— Что надо делать?

— Ничего. Сиди молча и думай о хорошем.

Горькая усмешка появилась на моих губах, но развивать тему дальше я не стала.

Снежинка принялась ходить вокруг кругами, тереться об ноги, запрыгивать на колени, один раз обняла лапами за шею и застыла так на несколько минут. Потом спрыгнула и принялась вновь водить свои таинственные хороводы.

По окончании диагностики Снежинка сообщила, что сглаза на мне нет. Также нет никакой порчи и прочих колдовских пакостей.

— И венца этого ужасного нет?

— И венца безбрачия тоже нет. Да я бы и раньше заметила — и венец, и сглаз, и порчу…  Ничего чужого на тебе нет.

— Но ведь что-то должно быть…  Слушай, а что-нибудь такое…  более серьёзное…  заговорённая кровь, например? Порча ауры? Или родовое проклятие? Что-то более тяжёлое, чем порча? Ты на такое проверяла?

Тут Снежинка замялась.

— Есть такие проклятия, которые так просто не распознать. А я ещё только учусь. И потом, если проклятие родовое, то оно чужой магией не выглядит — оно же своё, родное. Я могу проконсультироваться по Катнету, но мне кажется, тебе надо поговорить с родителями. Я один раз случайно услышала, что Андрей Сергеевич и Илария Александровна хотели рассказать тебе что-то важное, но только после твоего восемнадцатилетия. Подробностей я не запомнила — маленькая тогда ещё была. Может быть то, что они хотят сообщить, имеет отношение к твоему вопросу…  А что случилось? На тебе чужой запах, кстати, очень странный…

Мне снова стало больно.

— Не спрашивай меня ни о чём, Снежа. Я сейчас не могу об этом рассказывать.

После этого случая я не виделась ни с Мартином, ни с его подругами. До дня рождения оставалось около двух недель. Из-за последнего экзамена я должна была задержаться в Петербурге, но через пару дней уже могла бы уехать в Оленегорск. Оттуда я планировала отправиться в Екатеринбург, и уже заказала билеты — и на поезд, и на самолёт.

— Давай я сначала с родителями поговорю, тогда наверняка всё прояснится. А пока я лучше про экзамены подумаю.

Смирение, думала я, стиснув зубы. Из всех искусств наиважнейшим для нас сейчас является искусство быть смирным.

* * *

День своего рождения я собиралась по-тихому провести дома. Если честно, то желания отмечать этот день не было вообще, но накануне Снежинка рассказала, что Лёва передал ей по Катнету стихи, написанные в честь моего восемнадцатилетия.

Я прониклась и затрепетала.

Было решено устроить скромную пирушку, во время которой Снежинка зачитает Лёвино творение, а я за это угощу её запретными плодами — рыбными консервами и каплей валериановой настойки в блюдечке с водой.

Да, вредно.

Да, нельзя.

Но, как известно, если нельзя, но очень хочется, то можно. Бедная Снежка, должно быть, сильно устала от нерадостной весны, от невесёлой хозяйки, от одиночества, на которое я её обрекла, заблудившись в собственных переживаниях. Настало время исправлять ситуацию. Моего фамильяра надо было срочно приголубить и побаловать. Я пообещала Снежке, что этим вечером мы позволим себе больше, чем обычно.

— Мняум, шпроты! — облизываясь в предвкушении, простонала Снежинка, и адское пламя полыхнуло в её оранжевых глазах.

— М-м-м, розовое шампанское! — облизнулась в свою очередь я, и возможно, в моих глазах тоже что-то полыхнуло.

— Только чуть-чуть, в честь праздника, — смущённо пообещали мы друг другу.

Обрадованная кошечка снова начала гонять по углам тряпичную мышь, а я пошла искать в Интернете инструкцию по открыванию бутылок с шипучкой. Я как-то слышала страшную историю про бешеную пробку, которая одним выстрелом разбила люстру и поставила невесте огроменный фингал под глазом — не помню уж в каком порядке.

За вином и шпротами я решила съездить на Невский, в знаменитый «Елисеевский».

Пусть не будет гостей, не будет комплиментов и горы подарков, но можно же просто сделать этот день красивым.

Где-то в шкафу была припрятана новая, ни разу не стеленная льняная скатерть, украшенная роскошной широкой каймой с ирисами из «ришелье», в буфете скучал набор тарелок и бокалов из цветного стекла. У пригородных бабусь, торговавших у метро, можно было купить букет махровых пионов или изящных космей, а в магазине подарков на соседней с домом улочке продавались яркие ароматические свечи и прочие необходимые украшательства.

Да, день рождения решительно начинал мне нравиться.

В автобусе, идущем на Невский проспект, я встала у окна на задней площадке и повернулась к салону спиной. Из-под автобуса выбегала и уносилась вдаль гипнотическая серая лента, я рассеянно следила за её бегом и пыталась представить, что же там такое мог сочинить Левиафан. «Торжественная ода девице Данимире, написанная ко дню её совершеннолетия, каковое вряд ли прибавит ей ума и хороших манер». «Одна девица честных правил…»

Хорошо, что никто не видел моего лица — от воображаемых версий рот сам по себе расползался в широкой улыбке.

Разумный совершеннолетний человек, каковым я начала считать себя с сегодняшнего утра, испарился, едва я переступила порог «Елисеевского». Сначала я долго фланировала вдоль прилавков, глазея на витрины, декорированные таким образом, что провизия становилась произведением искусства, потом посидела под гигантским ананасом в центре зала, где взяла себе молочный коктейль с ананасовым же мороженным. Когда коктейль подошёл к концу, я с удовольствием похрюкала через трубочку, возя ею по дну высокого стакана. Затем я снова побродила по кондитерскому отделу и в результате не удержалась — набрала всего понемножку. И вовсе не потому, что так уж любила сладости, а просто потому, что выглядели они так мило, что сами по себе могли служить украшением стола.

Когда я вышла из дверей «Елисеевского», кто-то вдруг дёрнул меня за рукав.

— Барашек! — услышала я голос Ксении, и, обернувшись, увидела всю компанию: Ксению, Люду, Аню и Ангелину. Мартин, понятное дело, маячил за их спинами.

Встреча была нежданной. Я уже настроилась на штиль со Снежинкой, а ведьмы Мартина обычно общались в стиле «буря и натиск». К тому же я совершенно не понимала, что про меня думает Мартин. Действительно ли он поверил, что я не отталкивала его?

Честно говоря, я и не хотела видеть его до разговора с родителями. Странности внезапно стали казаться мне опасными. А что если я причиню ему реальный вред?

Я растерянно поздоровалась с ведьмами и, мысленно съёжившись, бросила на Мартина виноватый взгляд.

Он изменился. Выглядел Мартин как человек, недавно перенёсший тяжелейший грипп: впалые щёки, голубые полукружья под глазами, которые на осунувшемся лице стали казаться ещё больше. Какой-то он стал…  прозрачный…  Болел? Не мог же он до такой степени переживать нашу размолвку…  или мог? И как теперь себя вести?

Но тут Мартин улыбнулся — едва заметно, краешками губ…  глаза его были грустны и серьёзны, но ведь он мне улыбнулся!

У меня отлегло от сердца. Действительно, если бы он сердился, Ксения не стала бы меня окликать: при всём её уме и шарме Ксения слушалась Мартина как хорошо выдрессированная овчарка.

Может быть, робко подумала я, всё ещё можно исправить? То, что произошло две недели назад, — нелепица, бред, какое-то идиотское стечение обстоятельств…  Неправда, что у нас нет времени. Мне просто нужна помощь родителей, и скоро всё разрешится.

От этих мыслей меня отвлекла Аня, заглянувшая в один из пакетов.

— О! Барашек затарился шампанским! — весело воскликнула она. — А закусывать будет шпротами — мадемуазель знает толк в извращениях! По какому случаю шикуем?

Мне ничего не оставалось делать, как признаться, что у меня день рождения.

— Вау! — завопили все, даже обычно молчаливая Люда.

— И сколько нам стукнуло?

— Восемнадцать.

Все снова закричали «Вау!», и я, смущаясь, поспешила добавить:

— Но я не праздную. Только чуть-чуть шампанского — вечером, дома.

Теперь раздалось дружное «Фу-у-у!»

— Ты сошла с ума, — прокомментировала мой лепет Ксения. — Встречать восемнадцать лет в одиночестве — как это глупо и бессмысленно!

Я хотела было возразить, что вовсе и не в одиночестве, но смолчала. Ни у кого из них не было фамильяра, вряд ли они смогли бы понять, как нам со Снежинкой хорошо вместе.

— Эх, где мои восемнадцать…  — мечтательно протянула Аня, будто была глубокой старушенцией. Затем она окинула меня внимательным взглядом и с возмущением произнесла: — Нет, вы только посмотрите на неё! Наверняка она и вечером будет в таком же виде.

— А в каком таком виде?.. — пробормотала я. — Нормальный такой вид…  Майка, джинсы — всё почти новое…  И чистое.

— И снова эти тапочки! — скривившись, сказала Ксения. — Барашек! Я ненавижу твои тапочки!

Дались им всем мои тапочки, подумала я, вспомнив, что и Снежинка говорила мне то же самое.

Люда вдруг сказала:

— Ксюнь, ну сделай из Барашка человека, ты же можешь!

Все оценивающе посмотрели на меня. Мартин тоже посмотрел, и под его длинным взглядом я почувствовала себя как на раскалённой сковородке.

— Сегодня вечером Данимира должна быть самой красивой, — негромко произнёс Мартин, и Ксения сразу же задумчиво прищурилась, как она обычно делала перед тем, как произвести какой-нибудь особо замысловатый колдовской пас.

Я испугалась. В воображении немедленно нарисовалась живая картина, как на меня накидывают магическую вуаль, такую же яркую, как у Гели, и превращают в раскрашенную куклу.

— Я не хочу вуаль, — поспешила сообщить я. — Не надо, мне и так нормально!

Ангелина взглянула на меня с холодком, будто прочла мои мысли, а остальные ведьмы засмеялись.

Ксения, усмехаясь, обронила:

— Не дрожи, Барашек, обойдёмся без вуали. Пойдёшь с нами, и сегодняшним вечером будешь самая красивая.

Как захотел повелитель, мысленно продолжила я. Иногда рабское подчинение Ксении начинало вызывать во мне ощутимое раздражение. Как будто она предложила Мартину свою идеальную внешность, свой яркий ум и, обнаружив, что ничего этого ему не надо, пыталась теперь привязать его к себе другими узами — жалкими, но липкими узами, которыми послушный раб привязывает к себе тщеславного господина.

Я пыталась убедить себя в том, что мне просто обидно за Ксению, умницу и красавицу, но в глубине души я знала, что это раздражение ни что иное, как ревность. И Мартин, и Ксения неоднократно и как бы невзначай пытались донести до меня мысль, что между ними нет ничего плотского, но моя тёмная сторона неизменно лелеяла подозрение, что их связывает нечто большее, чем дружба.

Мартин молча отобрал у меня пакеты, чтобы уложить всё в свой рюкзак. Когда он коснулся меня рукой, я напряглась, подсознательно ожидая электрического разряда, но ничего не произошло. Прикосновение как прикосновение. Тёплое, сухое и, надо сказать, снова приятное. От этого чувствования мысли в голове пошли карусельным кругом. Ксюша и компания могли затащить меня хоть в ад — я думала о другом.

Тем временем Ксения и Анна подхватили меня под руки и повлекли за собой.

Мы пролетели пол-Невского (по дороге ведьмы выспрашивали меня о каких-то пустяках, я так же пустячно отвечала), свернули на другую улицу, и потом свернули ещё пару раз. В конце концов наш ход замедлился у некоего угрюмого с виду палаццо. Его первый этаж был облицован серыми, грубо обтёсанными камнями, а гранитные ступени вели к высоким дверям. Двери эти выглядели чудно: глубоко утопленные в тело здания, они были совершенно неприметны со стороны. Но при внимательном осмотре они оказались воплощением респектабельной классики — тяжёлые, дубовые, цвета старого янтаря, потемневшие от времени и петербургской непогоды. Витражная расстекловка была строга и в то же время изящна, массивные бронзовые ручки изображали бойких саламандр, навсегда застывших в стремлении вскарабкаться по вертикали. За стеклом маячила фигура — некто в фуражке и форме, похожей на адмиральскую.

На гладком фризе над дверьми блеснули тусклым золотом буквы: «Торговая галерея «Элизиум».

Честно говоря, я была немного разочарованна.

Магазин?..

Таинственное путешествие заканчивается в магазине?

Я только что была в одном из самых красивых магазинов города, меня трудно будет чем-либо удивить, да и вообще я не испытывала особой приязни к подобному времяпровождению. Дома, в Оленегорске, я заказывала одежду через Интернет, а раз в год мама брала меня с собой в Милан. Там, в центре города, в небольшом живописном переулке, в кривом домишке с облупившимися стенами уже лет триста располагалась «Модная лавка Боттичелли», владельцем которой был мамин знакомый гном. В лавке нас проводили в затемнённую демонстрационную комнату, усаживали в мягкие кресла, приносили чай или кока-колу со льдом, и пирожные для меня. Затем длиннобородый сеньор Боттичелли щёлкал пальцами, в центре комнаты возникала подсвеченная область, в которой и появлялись всевозможные наряды, вернее, их проекции. Магическое искусство хозяина лавки было столь велико, что любую вещь можно было взять в руки и даже померить. Мама выбирала понравившуюся ей одежду — как правило, скромно выглядящую, но безукоризненного покроя, а через пару недель в Оленегорск приходила посылка, в которой находились эти вещи, теперь уже в материальном воплощении.

Однажды и я соблазнилась хорошенькими туфельками — бледно-розовыми, расшитыми бисерными звёздочками, с маленькими жемчужными кисточками и с маленькими хрустальными каблучками. Под конец просмотра, когда мама уже всё выбрала, они внезапно возникли в столбе света и медленно закружились, показывая себя со всех сторон. Вид у них был совсем сказочный и совсем непрактичный.

— Мама, это же бальные туфельки принцессы! — сказала я, задрожав от восторга. — Я знаю, что в Оленегорске их носить негде, но можно мы их купим просто так? Я буду иногда доставать их из шкафа и ходить по дому. На Новый год или восьмого марта.

Сеньор Боттичелли поспешно выступил вперёд и объяснил, прижав руку к груди, что это не продаётся, это подарок для дочери его постоянной клиентки, и на туфельки принцессы наложено заклинание «всегда впору».

Мама подарок приняла, но почему-то с сердитым видом. Она отозвала хозяина в сторону и что-то ему выговаривала несколько минут. Сеньор Боттичелли пожимал плечами с независимым видом, и было видно, что он с мамой не согласен.

Тем не менее подарок был принят, и чудесные туфельки отправились в Оленегорск. И почему я оставила их в Оленегорске? Надо будет забрать из дома и продемонстрировать всем, кто недоволен моими тапочками. Вот надену первого сентября в институт, пусть все умрут от зависти…  И вообще, скептически продолжала думать я, раз уж речь пойдёт всего-навсего об одежде…  Неподалёку от того места, где мы встретились, располагался старый добрый «Гостиный Двор». Мы с мамой не являлись любительницами шопинга, но однажды зашли туда, как пони пробежали несколько раз по кругу и, как мне помнится, нашли то, что искали. Нам вовсе незачем было отправляться в поход — всё равно везде продаётся одно и то же.

Тем временем кто-то подтолкнул меня в спину.

«Не робей, Барашек!» — шепнули мне на ухо. Я фыркнула про себя — никто и не робел! — ухватилась за бронзовое тельце саламандры — металл оказался тёплым — и вошла внутрь.

6

Угрюмый дом оказался выдолбленным изнутри, как праздничная тыква.

Я остановилась и запрокинула голову.

Старые перекрытия были снесены напрочь, и продольный полупрозрачный купол крыши парил на немыслимой высоте. Хрустальные люстры из длиннейших, радужно сверкающих нитей спиральными каскадами ниспадали вниз, появляясь словно бы из ниоткуда. Прозрачные витые колонны, полые изнутри, оказались лифтовыми шахтами — в них плавно скользили кабины, и человеческие фигурки в кабинах были совсем как игрушечные. Несколько разноуровневых площадок с пальмами, агавами и прочими экзотическими растениями парили в светлом пространстве летучими островами — поддерживающие их конструкции были совсем незаметны. Наверное, так должны были выглядеть висячие сады Семирамиды.

Белоснежные ленты эскалаторов неспешно ползли вверх мимо лёгких многоярусных колоннад, доставляя души покупателей в Валгаллу или Тлалокан.

Наверное, больше всего меня покорила внешняя невесомость многотонных конструкций, благодаря которой эфир внутри серого дома приобретал черты фэнтезийной нереальности.

Пахло в «Элизиуме» восхитительно. Призраки лабданума, османтуса, ветивера, жасмина, сандала и прочих драгоценных субстанций витали вокруг, перевиваясь в единый аромат, неопознаваемый, но в то же время смутно знакомый, и от этого необыкновенно волнующий.

То же было и со звуками. Обрывки разнообразных мелодий, доносившихся со всех сторон, накладывались на морской шум людской речи, образуя музыку, каждая нота которой была безымянна и неповторима.

Я стояла, невольно улыбаясь, очарованная открывшимся передо мной видом.

— Ну что, нравится? — насмешливо спросила Ксения.

— Очень! Но почему я никогда не бывала здесь раньше? Если бы я проходила мимо, мне бы даже в голову не пришло…  Этот дом такой…  такой солидный снаружи…  я бы подумала, что здесь банк или контора серьёзная.

— Господи! А где ты вообще была, кроме своей деревни? — с неожиданным возмущением сказала Геля. — В Русском музее и Кунсткамере? Для тебя институтские катакомбы — дом родной. А жизнь, — она обвела рукой перед собой, — настоящая жизнь, реальная, она совсем другая.

Я смущённо поёжилась. Где-то Геля была права, но я искренне считала, что институтские катакомбы — лучшее, что со мной случилось в жизни, и что поделать, если я уродилась такой, какая я есть?

— Каждому своё, — заметила примирительно Ксения, приобняв меня за плечи. — Зато Барашек у нас такой умненький-разумненький! Барашек будет хорошо учиться, а когда вырастет, то станет старшим библиотекарем и купит папе Карло новую куртку. А ты, ленивая Гелька, может и вообще диплома не получишь, если Мартин тебе не поможет.

— Поэтому тебе придётся выйти замуж за миллионера, — подхватила Аня, — и вести скучную примитивную жизнь миллионерской вдовы.

Геля польщено хихикнула.

— Ваши слова — да богу в уши!

Ведьмы захохотали, а я подумала, что мне заранее жаль того, кто по незнанию польстится на опасную обманку. Шутка про вдову звучала не совсем шуткой. Хорошо бы случилось так, чтоб Геле попался тот, чьи миллионы нажиты неправедно, бандит какой-нибудь или наркоторговец, тогда хотя бы выйдет по справедливости.

— Может, пойдём уже? — нетерпеливо сказала Люда. Она обычно бывала неулыбчива, погружена в себя, и теперь сохраняла отрешённый вид. У меня даже возникло ощущение, что наш внезапный поход ей неприятен, поскольку оторвал от каких-то более важных дел. Так ли это было или нет, я не знала, но в любом случае я чувствовала с Людой какую-то общность, потому что предполагала — Люда не променяла бы свою погодную магию ни на какие миллионы.

— Действительно, что мы застряли здесь? У нас уйма дел, — подмигнула мне Ксения. — Будем из Барашка делать человека.

Дальнейшие несколько часов перевернули все мои представления о том, что должна носить хорошо одетая девушка.

— Я не ношу мужские кальсоны! — с возмущением сказала я, расправив и разглядев светло-серую тряпочку из шелковистого трикотажа, которую выдала мне Ксения. Потом я взглянула на ценник и пробормотала: — Не-ет, это не мужские кальсоны, они не могут столько стоить…

— А это что? — Два предмета, которые Аня протягивала мне, отдалённо напоминали обувь. Предположительно, они должны были быть босоножками. Толстая платформа, высокие острые каблуки, лаковые ремни — всё это каких-то неземных, космических очертаний и неоново-розового цвета.

— Это Джимми Чу, Барашек. Почти. Настоящего Джимми Чу здесь нет, но почти Джимми Чу найти можно.

Поговорив эту совершеннейшую абракадабру про неведомого Джимми Чу, Ксения выдала мне короткую белую блузу, которая, казалось, состояла из одной гигантской, хитрым образом перекрученной оборки. Я в сомнении приняла блузу. Её ткань оказалась нежной, кисейно тонкой, и при этом полупрозрачной.

— Просвечивать будет. И вообще ничего не прикроет. Я не то чтобы сильно стесняюсь, но бессмысленная какая-то вещь. И даже живот не прикроет, — сообщила я обществу свои выводы.

Общество дружно вздохнуло.

— Да кому нужен твой живот! — снисходительно поморщилась Ангелина.

Железная логика, подумала я. Мой живот никому не нужен, так давайте скорее его всем покажем.

Единственной вещью, которая не вызвала у меня отторжения, была элегантная шляпа-федора из пёстрого — в «куриную лапку» — розово-белого твида, с тремя мягкими вмятинами, с лентой у основания тульи.

— Шляпу надену, а кальсоны — нет. И Джимми Чу не надену, упаду я с вашего Джимми.

— Барашек! — понизила голос Ксения и сверкнула карими очами. — Шопингом занимаются для веселья и счастья. Поэтому ты немедленно, вот прямо сразу, не отходя от кассы, прекращаешь блеять и брыкаться, и начинаешь вести себя как нормальная девушка. То есть — радуешься, хлопаешь в ладоши и с удовольствием примеряешь всё, что посоветуют тебе старшие товарищи по шопингу. Иди переодевайся, потом нам покажешься.

— Иди-иди, — сказала Аня. — И не сомневайся. Ксю у нас эксперт по шмоткам. Ты ещё ей спасибо скажешь.

Посижу в примерочной, а потом скажу, что не подошло по размеру, — быстренько созрел у меня хитроумный план. Но тут Мартин, который, едва мы зашли в стеклянный аквариум магазина, упал в кресло для посетителей, подал голос:

— Данимира, сделай, как Ксения говорит. Тебе понравится, гарантирую, а если нет — клянусь! — я съем эту шляпу.

Тон его речи был шутлив, и Мартин вроде улыбался, но что-то в выражении его лица заставляло думать, что у него болят зубы. Определённо, он был нездоров. Не наша ли последняя встреча являлась причиной этого нездоровья? Конечно, при таком направлении мыслей Мартину я отказать не смогла, наши отношения и так были подвешены на тонкой нити.

Испустив тяжёлый вздох, я отправилась в примерочную.

— И косу распусти, — сказала мне вдогонку Ксения. — Школа закончилась, Барашек.

Продолжая страдальчески вздыхать, я облачилась в шутовской наряд, предложенный мне Ксенией. С блузой пришлось немного повозиться — Мёбиус умер бы от зависти при виде этого швейного изделия, но задействовав весь интеллект, отпущенный природой, мне удалось сообразить, какая часть должна находиться на фасаде, а какая с тыла.

Затем с опаской путника, расстающегося с земной твердью и вступающего на шаткий верёвочный мостик, я сняла тапочки и просунула ступни в неоновые ремни космической обуви. Со стороны каблуки выглядели пыточным приспособлением, но как ни странно, ногам было удобно. Этого никак не могло быть, но было действительно удобно.

Я озадаченно потаращилась на волшебные босоножки, потом выпрямилась, с любопытством взглянула в зеркало и замерла.

Никогда не представляла, насколько одежда может изменить человека.

Это было похоже на колдовство.

То, что принималось мною за кальсоны, оказалось узкими, и очень женственными брюками с лёгкими складками у пояса. Ноги, обтянутые серым шёлком и вознесённые ввысь искусством таинственного Джимми Чу, казались бесконечно длинными. Белоснежная блуза Мёбиуса прикрывала всё, что должна была прикрывать, но, распахиваясь особенным образом, обнажала ключицы, отчего шея тоже казалась бесконечно длинной. Пришлось признать, что полоска голого загорелого живота смотрится в контексте образа логично и довольно-таки мило. Никогда бы не подумала, что подобный наряд может кого-либо украсить, но факт был налицо — девушка напротив словно сошла со страниц модного журнала. Недостатки, которые я с досадой наблюдала, когда раньше смотрелась в зеркало, — неловкая детская долговязость и чрезмерная длина рук и ног — внезапно претерпели в моих глазах чудесное преображение. А пожалуй, ни на ком другом эти странные вещи и не смотрелись бы так хорошо, как на мне…

Задумчивым движением я распустила волосы, и снова Ксения оказалась права — стало ещё лучше.

В качестве завершающего штриха я опустила на макушку федору, слегка надвинув её на лицо.

Я буду счастлива, вдруг поняла я, разглядывая незнакомую красавицу в зеркальном стекле. Я буду очень счастлива. Предчувствие было таким пронзительным, таким ясным…

Теперь всегда буду носить шляпу…  спать буду в шляпе и в Джимми Чу. Ксения оказалась настоящей волшебницей. Как она вообще догадалась, что эти странные вещи можно носить, и, главное, можно носить одновременно?

Мне вспомнился Лёха Абрикосов. Вообще-то я считала Лёху весёлым шалопаем и искренне полагала его заманчивые речи пудрой для девичьих мозгов. Теперь стало понятно, что он имел в виду. Возможно, он и не шутил. Интересно, что там у него вышло на снимках? Надо будет поискать в Интернете, отыскать «Лёху Абрикосова, свадьбы и ню», и выкупить фотографии того чудесного праздного, ни чем не омрачённого августа. Будем надеяться, что Лёха их не удалил. Наверное, он не откажется подзаработать на нашей случайной фотосессии.

Я ещё немного покрутилась перед зеркалом, а потом вышла на подиум…  то есть, я просто отодвинула шторку и покинула примерочную, но ощущения были такие, будто там, впереди, освещённые подмостки и сотни глаз в полутьме.

— Ну вот…  как-то так…  — сказала я, смущённо улыбаясь и разводя руками.

Раздались аплодисменты. Ведьмы хлопали мне, хотя, по большому счёту, аплодировать надо было Ксении. Я сделала в ответ несколько шутливых книксенов.

Мартин не хлопал. Мартин меня изучал. Его серьёзный и далеко не шутливый взгляд путешествовал по мне, как если бы Мартин осматривал невиданный доселе и богато изукрашенный собор. При других обстоятельствах меня бы это смутило. Но не теперь, когда я могла потерять его. Смотри, ответила я, не отводя глаз, — игра стоит свеч? Видишь, какой я могу быть?

Когда все перестали хлопать, Мартин поднял ладони и произвёл несколько ленивых громких хлопков.

— Браво, Данимира, браво, — похвалил он. — Но это только начало, не расслабляйся. Мы только начали.

Да, подумала я, это только начало. Начало всего.

И мы отправились дальше кружить по «Элизиуму». По требованию ведьм я перемерила половину одежды, продававшейся здесь. Ксения производила один эстетический эксперимент за другим. Романтические платья в цветочек и рокерские косухи, строгие деловые костюмы и двойки, напоминавшие пижаму для спанья, короткие коктейльные платьица и мешковатые свитера — мне шло всё. Как выяснилось, меня можно было обмотать тряпкой для мытья полов, и в этом наряде я всё равно была бы хороша.

Первый раз в жизни я чувствовала себя по-настоящему красивой. Не симпатичной девчонкой, при виде которой парни начинают улыбаться, а женщиной, которой мужчины оборачиваются вослед с таким вот, как у Мартина, серьёзным и пристальным взглядом.

К этому состоянию надо было ещё привыкать и надо было учиться с ним жить, а пока осознание собственной красоты пьянило не хуже шампанского. Выражалось это довольно просто — мне хотелось скупить весь «Элизиум» сразу.

Мартин постепенно обрастал пакетами. Я даже попыталась отнять парочку, но он не отдал.

И постоянно фоном присутствовала надежда: он не сможет отказаться от такой, как я. Съезжу в Оленегорск, там всё разрешится. Надо будет позднее познакомить Мартина с родителями. Маме он точно сразу понравится. А вот отец более сложный человек, да и Мартин, как мне кажется, тоже непрост. Но папа превыше всего ценит в человеке талант, он увидит, какой Мартин одарённый, и они найдут общий язык.

Где-то на последнем этаже, когда я уже начала подумывать, что, пожалуй, уже насытилась первым в моей жизни шопингом, мы остановились у витрины, где были выставлены вечерние платья. Салон «Мадам Трюмо». Корсеты, воздушные многослойные юбки в пол, блёстки и стразы. Всё было сказочной красоты, но немного не для этой жизни.

— Ну, это-то мне вряд ли когда-нибудь понадобится, — сказала я. — В таком виде только «Оскара» получать, или Нобелевскую премию. Ни то, ни другое мне не светит. И посмотрите — цены вообще не указаны. Наверное, меры предосторожности — чтоб штабеля из обморочных тел витрину не загораживали.

— А мы не будем покупать, — сказала Ксения. — Мы просто будем мерить и веселиться.

Тут я первый раз почувствовала реальную усталость.

— Может, не будем заходить? Полюбуемся, да и пойдём подобру-поздорову? Мне продавцов жалко. Здесь, наверное, редко покупают, а мы подадим им надежду.

Ксения загадочно усмехнулась.

— Нас здесь встретят, как дорогих гостей.

— Барашек, тебе это просто необходимо, — проникновенно сказала Аня. — Ты уж прости, но платье, в котором ты была на новогоднем балу…

Я удивилась. Выходит, Аня помнит, в чём я была на институтском вечере? А ведь мы тогда не были знакомы…  Неужели я так плохо выглядела? Мне стало обидно за мой новогодний наряд. Мы с Женей выбирали его вместе. Голубое трикотажное платье было недорогим, но симпатичным, и вроде бы мне шло. Между прочим, на балу я у стенки не стояла.

— Мне б твои деньги, — сказала Геля. — Я б в том платье за картошкой не вышла. — В её голосе прозвучала искренняя обида, что у неё нет моих денег. По-моему, Геля сильно преувеличивала платёжеспособность нашей семьи. Мы, конечно, не бедствовали, но и для журнала «Форбс» не существовали.

Я прислушалась к миллиону остроумных ответов, вскипевших во мне в ту же секунду. Озвучивать нельзя было ни один из них.

Ладно. Последний рывок. И только ради того, чтобы Мартин ещё раз убедился, что я могу быть красивой.

— Пойдёмте, — решительно сказала я и первой вошла в салон.

Хозяйка салона желала, чтобы её именовали так же, как и её салон — мадам Трюмо. Немного странно, но, может быть, удобно для бизнеса. Она была немолода, маленькая, сухонькая, стильная, несмотря на небольшой горбик. Гномья кровь, решила я. Вполне возможно, что к её пятидесяти можно накинуть ещё полсотни. При разговоре мадам мило грассировала, и это действительно звучало немного по-французски. Как оказалось, мадам Трюмо была знакома с Ксенией и встретила нас очень приветливо. Меня она осыпала комплиментами, сказав, что ей будет приятно подобрать достойное обрамление для юной северной жемчужины. Фраза была немного манерна, но в устах женщины, именующей себя «мадам Трюмо» прозвучала естественно.

Мне понравилось.

Вот вам, думала я. Слышали? Жемчужина, а не Барашек!

В качестве примерочной использовалась небольшая комната, вся в зеркалах и обставленная с королевским шиком.

С застёжкой первого платья, выбранного, кстати, не Ксенией, а мадам Трюмо, мне справиться не удалось. Крючки располагались на спине, и после нескольких мучительных попыток, я поняла, что самой мне не справиться.

Я приоткрыла дверь и позвала на помощь. К моему смущению, в примерочную проскользнула сама хозяйка салона. Видимо, Ксения, шикарная столичная штучка, да к тому же дочь особы, приближённой к мадридскому двору, действительно была здесь дорогим гостем. Я подумала, что надо будет спросить у папы, не знает ли он некоего Михайловского. Снова праздное любопытство, но мне стало интересно.

— Вы имеете красивые волосы, мадемуазель Данимира, — прощебетала мадам, ловко застегнув крючки на корсете. — Но стиль прелестной дикарки — это не для вечерних туалетов.

Я поразмыслила и решила, что обижаться не на что — волосы красивые, дикарка прелестная. Замечание было сделано безукоризненно.

Мадам усадила меня в кресло, быстро и ловко собрала пряди на макушке, закрутила и подколола их множеством шпилек, которые доставала из кармашка жакета. Получилось что-то объёмное и стильно-небрежное, в духе шестидесятых годов прошлого века.

— Да, я не ошиблась, — с удовлетворением сказала мадам Трюмо. — Так хорошо. У вас, Данимира, удивительно несовременное лицо.

Я подняла на неё глаза в замешательстве.

— Это комплимент, — засмеялась она, потом, как бы между прочим продолжила: — Простите за любопытство, а в каких отношениях вы с Ксенией?

Я ненадолго задумалась. Друзьями нас, пожалуй, было не назвать. Но сегодняшний чудесный день многое изменил. Я чувствовала, что моё сердце готово раскрыться. Да, они странные…  и, пожалуй, немного циничнее, чем стоило бы. Но, как говорится, у каждого свои недостатки. Сегодня ведьмы Мартина уделили мне столько внимания и подарили чудесное ощущения будущего счастья, а это дорогого стоило.

— Мы недавно познакомились, но Ксения ко мне очень добра…

В зеркальном отражении лицо мадам Трюмо странно потемнело, будто доброта Ксении ей не нравилась.

— Нет, правда-правда, очень. Ну, вроде как она шефство надо мной взяла…  все они — Анна, и Людмила…  и Ангелина…

Особенно Ангелина, хмыкнула я про себя. Воспитывает во мне толерантность.

— А молодой человек?

— Мартин…  а-а-а…  так это…  он тоже…

— Шефство взял? — невинно спросила горбунья.

— А-а…  да, вроде того. И вообще мы сегодня встретились совершенно случайно.

Обсуждать мои взаимоотношения с Мартином я не собиралась ни с кем. В первую очередь, потому что и сама не знала, что сказать. Ой, вы знаете, мы чуть было не стали любовниками, но выяснилось, что я бьюсь током, как неисправная проводка. Такая вот незадача, но я работаю над этим.

Мадам Трюмо сменила тему и защебетала о том, что перед своим следующим балом я обязательно должна посетить её салон.

— Мы позовём месье Шифоньера. Он лучший стилист на всём Северо-Западе. К нему записываются за полгода. Он будет счастлив поработать с таким богатым материалом.

Я с уважением подумала о том, какой сказочный мир заполняет мысли мадам Трюмо — балы, приёмы, светские рауты, благотворительные вечера…  леди в бриллиантах, джентльмены в смокингах…  А я даже в ночной клуб не пойду, где наша группа собиралась отмечать окончание первого учебного года, потому что в это время буду уже в Оленегорске. Впрочем, я так стремилась домой, что ни один бал в мире не удержал бы меня в Петербурге.

— Когда-нибудь — обязательно, — вежливо сказала я, вставая. — У вас прекрасные платья. И большое спасибо за причёску. У меня самой так никогда бы не получилось.

Мадам Трюмо всплеснула руками.

— Зачем же «самой»? Есть специалисты, и вы, мадемуазель Данимира, должны научиться пользоваться их услугами…

— Когда будет повод — непременно.

Я посмотрелась в зеркало. Облегающее платье цвета слоновой кости было расшито крошечными золотистыми стразами и посверкивало при каждом движении. Сзади подол был длиннее и лежавшие на полу кружевные фестоны напоминали морскую пену. Я одновременно походила на кинодиву и на русалку.

Ну и куда в таком?

— Thank you! Thank you! — прошептала я с надрывом, раскланиваясь и прижимая к груди воображаемого «Оскара», потом смахнула воображаемые слёзы.

Мадам Трюмо не разделяла моей иронии. Без тени улыбки она сказала:

— Женщина должна построить свою жизнь так, чтобы ей было куда выйти в вечернем туалете.

Я подумала и небрежным движением выкинула «Оскара» в кусты.

— Например, выйти за принца?

— Например, — всё так же серьёзно подтвердила мадам. — Этот способ, наверное, самый надёжный.

— Наверное, — засмеялась я. — Но вы знаете, за всю свою жизнь не видела ни одного принца. Не попадалось. Видимо, номера наших троллейбусов не совпадают. Я пойду уже, покажусь? А то все, наверное, заждались.

— Конечно. — Она подошла к двери и распахнула её.

— Я сделала всё, что смогла, — сказала она ведьмам и Мартину. — Встречайте свою принцессу.

И снова были аплодисменты, комплименты и мимолётное удивление тому, как быстро привыкаешь к всеобщему восхищению. Ни капли смущения я не испытывала, а напротив, принимала всё как должное.

После пятой примерки я взмолилась:

— Всё, не могу больше! Сил моих нет. Давайте на сегодня закончим. Домой хочу.

И все как-то сразу замолчали и выжидательно уставились на меня.

— Барашек, ты же не собираешься дома пить шампанское в одиночестве? — спросила наконец Ксения. — Это плохой признак даже в обычный день, а в день рождения и вовсе никуда не годится. Давай-ка мы составим тебе компанию.

Я была так благодарна и Мартину, и его ведьмам за этот чудесный день, так хотелось показать, как я ценю их дружеское участие…  Со времени несчастья с Женькой никого в моём доме не было, а мне всегда нравилось принимать гостей.

Быстро прикинув, что в кладовке стоят мамины заготовки, холодильник полный, а в рюкзаке Мартина имеется большой пакет с пирожными, я решила, что, пожалуй, не ударю в грязь лицом.

Гулять так гулять.

— А давайте! Но шампанского у меня только одна бутылка.

— Ничего, заедем куда-нибудь и купим, — решила Ксения.

Она вызвала такси — две машины, в одной поехали ведьмы, в другой — я с Мартином.

Всю дорогу — очень короткую дорогу — я продремала на плече Мартина, а он держал меня за руку, и от этого пустяка я была счастлива, как будто весь мир был у меня в кармане.

О чём думал Мартин, пока такси мчалось по вечернему городу, я не знала, но когда мы подъехали к дому, он разбудил меня, и я увидела его глаза близко-близко. Мне даже показалось, что он готов, наплевав на последствия, поцеловать меня.

— Не надо, — поспешно сказала я. — Я боюсь за тебя. Подожди немного — всё изменится.

С вымученной усмешкой Мартин отстранился.

— Нет времени ждать. Пойдём, остальные уже здесь.

Перед входом в подъезд ведьмы остановились и стали доставать сигареты: они курили, все четверо. Дурная привычка, на мой взгляд, но я другим не указчик.

— У тебя, наверное, курить нельзя, а хочется по страшной силе, — пояснила Аня. — Постоим здесь, отравимся наконец-таки. — И добавила жалобно: — Хотя ноги гудят, и даже спину ломит…  Ужасно устала!

Её слова меня смутили.

В нашей семье никто не курил, и я табачный дым не жаловала. Но некоторые из папиных друзей курили. Дымили как паровозы, чего уж там. Когда они приходили к нам в дом, то на улицу их никто не гнал. Включался на полную мощность кондиционер, а когда застолье заканчивалось, мама творила специальную антитабачную волшбу, которую сама и сочинила, к утру комната полностью очищалась от последствий курения.

Обои у меня в квартире были такие светлые, такие чистые, и занавески тоже новенькие…  и потолок со свежей побелкой…  и пахло у меня в квартире приятно. А кондиционера не было. Но не могу же я держать уставших гостей на пороге. Мне очень хотелось отблагодарить их за всё. За один вечер ничего не случится. Была не была, решила я. Пусть курят в комнате, не буду даже гонять их на лестницу. Всё равно буду сегодня созваниваться с родителями. Вот и спрошу у мамы, как избавиться от дыма. А пока окно в комнате открою, и на кухне балкон, чтобы сквозняком вытягивало.

Я улыбнулась и пошире распахнула дверь в подъезд.

— Заходите. Можно у меня курить, переживу уж как-нибудь.

Ведьмы замолчали, переглянулись и снова посмотрели на меня. Они явно обрадовались. У всех четверых даже глаза блеснули какой-то зеленью.

— Ты нас приглашаешь? — довольным голосом проворковала Ксения. — Всех?

Нет, можно подумать, я кого-то на улице оставлю.

— Ну разумеется. — Я пожала плечами. — Заходите уж скорее все. Нам на последний этаж, и лифта нет. Но тут всего четыре этажа.

Мартин сделал широкий жест рукой:

— Дамы! После вас.

Ведьмы цепочкой зашли в подъезд. За ними я. За мною нагруженный Мартин. Во время подъёма я совсем было приуныла от непрошенных, но неизбежных воспоминаний. Ещё недавно я поднималась наверх вместе с ним — наполненная радужным предвкушением, всерьёз опасающаяся своей неопытности, но ведомая твёрдой решимостью…  Наверное и Мартин сейчас вспоминает тот вечер…  Что же он думает про меня на самом деле? Только у дверей квартиры я встряхнулась и силой заставила себя думать о другом. Скоро я буду в Оленегорске, и всё наладится. Всё будет хорошо. А пока бессмысленно изводить себя горькими мыслями.

Я открыла входную дверь. Снежинка навстречу не вышла, но я не удивилась. На неё иногда нападала застенчивость при виде незнакомых людей. Она предпочитала сначала отсидеться в укромном месте, рассмотреть гостей, привыкнуть к ним, и только потом неслышно появиться во всей красе — так, чтобы окружающие начали ахать и восторгаться её белоснежной шубкой.

Снежинка должна была ведьмам понравиться, она всем нравилась.

А ведьмы ей? Вот это вопрос.

Девушек я проводила в комнату, а Мартина направила на кухню.

— Пакеты с одеждой в прихожей кинь — я позже уберу, а всё съедобное на кухне на стол выложи. И шампанское открой, а остальное — в холодильник.

В комнате я усадила ведьм на диван, расставила вместо пепельниц несколько пиал и предусмотрительно распахнула окно. В комнату вплыл летний городской воздух — смесь выхлопных дымов и чего-то нежного, сиреневого, цветущего где-то далеко, за три двора отсюда. Щемящее чувство тоски по дому сжало сердце, но я прогнала его прочь. Не так плохо обстоят дела. Откуда ни возьмись образовался настоящий день рождения — с гостями, подарками, шампанским. И Мартин здесь, рядом…  Наверное, грех жаловаться…

Ксения, Аня и Люда с любопытством оглядывались по сторонам.

— А у тебя мило, Барашек, — сказала Аня. — Картинки такие прикольные.

— Да, симпатично, — сказала Ксения. — И картины действительно хороши.

Люда молча покивала, соглашаясь.

Одна только Ангелина, опустив глаза, внимательно рассматривала свои ногти и чему-то улыбалась. Эта улыбка вызвала у меня смутное недоумение. Я редко видела Ангелину чем-либо довольной, а вот сейчас она была очень, очень довольна. Хороший маникюр?

— Вы пока курите, не стесняйтесь, — сказала я гостьям, доставая из буфета цветные бокалы и большой серебряный поднос. — А я сейчас. Я быстренько.

На кухне Мартин уже сделал всё, о чём его просили. Он стоял, опустив голову и сложив руки на груди, спиной к окну, и лицо его было в тени.

Преодолевая неловкость, я заговорила, постаравшись придать голосу шутливые интонации:

— Не стой здесь. Иди в комнату…  тост пока можешь придумать. Цветистый восточный. Про то, как высоко в небе парил горный орёл, внизу бежала горная река, а потом неожиданно, но логично подвести к тому, что я умница-красавица и вообще молодец. А я сейчас всё подготовлю, бокалы ополосну и приду.

Мартин качнулся, сделал шаг вперёд и оказался рядом со мной.

Я вздрогнула — лицо у него было белое как снег, обычно голубые глаза потемнели, и в них сгустилась мутная болотная зелень.

— Данимира…  — глухо пробормотал он. — Даня, Данечка…

Никогда раньше Мартин не называл меня так ласково, но вместо радости я ощутила тревогу.

— Ты выглядишь совсем больным…  Что с тобой?

Мартин словно не слышал меня.

— Данечка, — снова пробормотал он. — Иди сюда, обними меня…  — Его голос был странно жалобным.

— Нам нельзя…  — начала было я. — чуть-чуть подожди…  — Я хотела рассказать ему, какие надежды мною возлагаются на поездку в Оленегорск.

— Просто обними, — сквозь зубы сказал Мартин. Я посмотрела в больную муть его глаз и сделала, как он велел. Обняла его и положила голову ему на грудь, Мартин стиснул меня так, что мне стало трудно дышать, уткнулся мне в волосы, и мы застыли в этом объятии на долгое время.

Против ожидания, никакие бабочки в животе у меня не порхали, и вообще ничего такого я не испытывала, хотя в Эрмитаже от близости Мартина у меня подкашивались ноги. Нет, ощущения были совсем другие — мне просто было хорошо, как будто я обнималась с потерянным некогда другом. Будто я долго брела по ледяной заснеженной равнине, а теперь стою и отогреваюсь у очага. Казалось, что объятия Мартина — единственное надёжное место во Вселенной, что мы с ним единый организм, обладающий общей кровеносной системой и что разлучить нас невозможно.

Потом он разомкнул руки и быстро отстранил меня, почти оттолкнув.

— Прости меня, — сказал Мартин так, как будто что-то мешало ему говорить. Потом он резко втянул воздух через стиснутые зубы, выдохнул и повторил: — Прости.

На пороге он бросил через плечо:

— Не торопись. — И вышел.

Что это было сейчас? Что за братско-сестринские объятия?

Я рывком распахнула балконную дверь, постояла, разглядывая свой маленький садик — в горшках, как обычно, цвела сорная трава, которую я не стала выпалывать и этой весной.

— Ничего, прорвёмся, — сказала я диким цветикам. — Всё будет хорошо.

Погружённая в свои мысли, я сполоснула бокалы, вытерла их полотенцем, аккуратно расставила по кругу на подносе. В центр водрузила открытую бутылку шампанского. Достала из холодильника гроздь красно-коричневого винограда, разделила её на несколько веточек поменьше и раскидала веточки по подносу в живописном беспорядке. Подумала и переложила по-другому. Добавила несколько синих слив в сиреневой пыльце, лимонно-жёлтых яблок, отщипнула из букета несколько оранжевых соцветий и пристроила их к фруктам.

Композиция получилась яркой, нарядной и праздничной. Ключевое слово — праздничной. У меня день рожденья, я собираюсь его праздновать. Праздник-праздник. Только сначала придётся преодолеть сопротивление Мартина и выпытать, что же с ним такое творится.

Я взяла поднос и понесла его в комнату, втайне надеясь, что сейчас я войду, и все заулыбаются, и похвалят мои дизайнерские поползновения, и мы выпьем шампанского и взбодримся, а потом я поскребу по сусекам, накрою стол и будет хорошо…

На пороге я застыла. Поднос в моих руках дрогнул, и бокалы тоненько прозвенели.

Овальный стол, стоявший прежде посередине, был убран к стене, ковёр скатан в трубу и тоже убран в сторону. На освободившемся месте на паркете мелом был вычерчен большой круг. По его внешней окружности были расставлены горящие свечи.

Чёрные свечи.

По внутренней окружности шли меловые строчки заклинаний, постепенно заворачивающиеся по спирали к центру. Сквозь них просвечивали контуры пятиконечной звезды. Письмена ближе к середине круга были написаны чем-то тёмным.

Кровью, скорее всего.

Потому что так всегда делают в ритуалах запретной магии, если собираются совершить человеческое жертвоприношение…  и если кровавые строчки располагают в центре, то использовать собираются не только тело, но и душу.

Мартин стоял у вершины звезды, ведьмы по бокам. На меня никто не смотрел. Ведьмы вполголоса бормотали заклинания, Мартин стоял молча, сосредоточенно уставившись в центр круга. С одного его запястья медленно, как в замедленной съёмке, сорвалась, сверкнув рубином, капля крови, и стало понятно, чьей кровью начертаны руны в центре круга.

Значит ритуал, который они затеяли, будет в пользу Мартина.

Вот, значит, за что я должна была его простить.

А за такое прощают?

Я машинально поднесла руку к причёске, желая распустить волосы — мне всегда было легче колдовать с распущенными волосами — а магия, если я правильно понимала происходящее, должна была мне сейчас понадобиться, но причёска не желала разрушаться. Волосы будто склеились намертво, и мысли путались. Я вспомнила говорливую мадам Трюмо и её шпильки, которые она доставала из кармана жакета.

Я сделала всё, что смогла, сказала она ведьмам.

Вот как…  с трудом начала понимать я — всё было продумано заранее, всё подстроено, и сегодняшняя случайная встреча была вовсе не случайна.

Вот значит, что стояло за прозвищем «Барашек».

Жертвенный барашек.

Как просто. Мартин, наконец, решил свою задачу, и решение оказалось не в мою пользу.

7

Я попыталась шагнуть назад, но Ксения, не глядя, не переставая бормотать, произвела колдовской жест, и липкая паутина злой магии опутала мои ноги.

Тогда я швырнула поднос в центр круга, надеясь, что разлитое вино смоет часть надписей, но Ксения успела его перехватить. Накренившиеся бокалы и бутылка вернулась в вертикальное положение. Поднос плавно проплыл по воздуху и приземлился на комоде.

Ксения укоризненно покачала головой.

— Ну что же ты, Барашек, нам это шампанское ещё пригодится.

Я волнообразно взмахнула освобождённой рукой — кисть сжата в кулак, отогнутый большой палец действует как нож. Папин приём помог, паутина распалась. Но не успела я этим воспользоваться, как Ксения снова сделала свой паучий жест. Я опять отбила её заклинание, и мне удалось сделать шаг назад.

— Да помогите же мне, — воскликнула Ксения. — Она брыкается!

Ведьмы прекратили чтение заклинания и обратили свои взгляды на меня. Глаза у них светились тускло-зелёным, будто они залили в глазницы фосфорический раствор.

Объединив усилия, они всё же стреножили меня, опутали липкой сетью, но были вынуждены отвлечься от своей ворожбы — я боролась.

От потери контроля вуаль на Ангелине пошла волнами, отчего казалось, что она уродливо, в какой-то нечеловеческой манере гримасничает. Сквозь вуаль я увидела Гелино лицо — настоящее лицо. Оно источало довольство и предвкушение. Язык беспрестанно облизывал красные губы. Умиротворение наконец связало её черты между собой, и они обрели гармонию — ту, которой раньше были лишены.

Почему-то именно это чудесное преображение Ангелины убедительнее всего показало, что сейчас меня будут убивать.

И сразу же стало спокойно.

Ум обрёл ясность. Так со мной обычно бывало при сдаче экзаменов. И чем труднее был экзамен, тем быстрее начинал работать мозг.

Мне не вырваться, это свершившийся факт, мечтать о возвращении в прошлое для исправления ошибок бессмысленно. Так же бессмысленно, как и рыдать и молить о пощаде — никто в такой ситуации на попятный не пойдёт. От одной ведьмы я ещё смогла бы отбиться. Или — при удаче — от двух. Но в одиночку уйти от полного чёрного ковена, от старших ведьм, натасканных Мартином…  шансов никаких. Счёт шёл на минуты. Мне никто не успеет помочь. Даже родители, которые скоро должны позвонить. От участи, уготованной мне Мартином и его ведьмами, могло избавить только чудо.

Чудо…

Белое пятно вдруг показалось под диваном. Я осознала, что всё это время под диваном пряталась Снежинка. Мой фамильяр излучал ужас и отчаянье. Но всё же, сильно рискуя, верная Снежка нашла в себе силы показать, что она со мной.

«Источник, ведьма Данимира, ты забыла про источник под домом…» — передала Снежинка.

Да, это могло бы помочь…  если бы с ведьмами не было Мартина. Он не даст мне уйти. Кем он был на самом деле, я не знала, но его сила меня ужасала.

Я потянулась к источнику, зачерпнула магии, и план действий возник молниеносно, как будто бы я всегда его знала, потом забыла, а вот сейчас снова вспомнила. Три адских заклинания должны были опустошить мой магический потенциал, но ритуал не будет доведён до конца. Тело было уже не спасти — ведьмы крепко оплели его своими нитями, но можно было не отдавать душу.

Сумасшедший, безумный план с неведомыми последствиями.

Хэппи-энда не будет, даже если он сработает.

Но всё можно исправить, пока душа не разорвана в клочья.

Расчёт Мартина, основанный на использовании моей души, полетит к чёрту. И сам Мартин пусть летит к чёрту.

Я сделаю это — я, наивная дурочка, библиотечная девочка, отличница, заучка, я ведь знаю наизусть каждое заклинание из маминой библиотеки. Когда у вас шопинги были, я над книжками сидела. Дырку вы от бублика получите, а не мою душу.

Они принимали меня за шестёрку, а шестёрка окажется джокером.

Так заговаривала я сама себя.

Я торопливо изложила свои соображения Снежинке, в спешке накладывая одну мысль на другую, а вслух произнесла дрожащим голосом:

— К чему же тогда был сегодняшний день? Вы ведь могли сделать всё гораздо проще. Объясните мне напоследок…

Согласие Снежинки было получено немедленно.

«Я с тобой, хозяйка. Действуй. У тебя всё получится. И до встречи».

От этого «и до встречи» я чуть было не зарыдала в голос, зная, на что согласилась Снежинка.

Мне ответила Ксения. Ответила неожиданно мирно, даже с печалью в голосе, со светлой такой грустинкой:

— Барашек, мы хотели, чтобы в твой последний день тебе было хорошо. Мы ведь к тебе привязались…  где-то…  Это был наш подарок — в свой последний день рождения ты должна была быть счастлива.

Прежняя я, наверное, остолбенела бы от такого заявления. Я и изобразила нечто вроде морального столбняка — приоткрыла рот, похлопала глазами.

А сама вновь потянулась к источнику силы в подвале, зачерпнула ещё магии и приступила к сотворению своих заклинаний.

— А я сразу была против! — сообщила Ангелина. — Я им говорила, тебя давно надо было использовать, без всех этих телячьих нежностей!

— Спасибо, Геля, — с искренним чувством сказала я, продолжая мысленно выплетать ворожбу. — Без нежностей действительно было бы лучше.

— Ты сама виновата — зачем ты отвергла Мортена? — воскликнула Аня. — Тебе всего-навсего надо было лечь с ним в койку. И ничего бы этого не было. Ты понимаешь — вообще ничего! Ты была бы с нами вместе и жила бы ещё много-много лет.

Мортена? То есть Мартина? И почему они дружно уверены, что я была против? В подробности их явно не посвящали. Впрочем, сейчас это не имело никакого значения.

Первое заклинание, самое энергоёмкое, было готово, добрая половина моих сил ушла на него. Я приступила ко второму, а пока продолжала отвлекающие манёвры.

— Счастлива, как вы? Делить одного на четверых?

— На троих, Геля почти не в счёт, — пояснила Аня на полном серьёзе.

А-а. Существенная разница. Если бы у меня было время, я бы, наверное, смеялась до упаду.

Ангелина снова заговорила, и было заметно, что её начало потряхивать:

— Ты просто не понимаешь, чего лишилась! Другие только мечтать о таком могли!

И я даже знаю, кто эти «другие». Что, Гелечка, не для тебя расцвёл цветочек аленький?

— Да уж, — подала голос Люда, которая до этого молчала с мрачным видом. — Лучше бы ты с ним переспала.

В её голосе не было злорадства. Она просто констатировала факт.

Ещё час назад я согласилась бы с этим на все сто. А теперь уже так не считала.

Ксения с горечью признала:

— Даже я хотела, чтобы Мортен уложил тебя. Хотя это я была его любимой женщиной. Я, а не ты! — И она собственническим движением положила руку на плечо Мартина…  или Мортена? — По-настоящему он любит меня, а ты — его временное наваждение, он просто помешался на тебе, на зелёной малолетке!

Мартин медленно повернул голову, исподлобья взглянул на Ксению, и рука тут же была убрана.

Второе заклинание было готово, и вторая треть сил ушла вместе с ним.

Гелина вуаль начала рваться клочьями, из-под неё начало промелькивать её собственное лицо. Зрелище было то ещё. Она зачастила с истерической обидой:

— Ты, маменькина дочка, папина принцесса, тебе всё в жизни доставалось легко, у тебя всё было — деньги, дом, родители…

Она перечислила именно в таком порядке.

— А у тебя нет?

— А я со Складовского детдома!

— Со Складовского детдома? Это что такое? — машинально переспросила я.

— Складовск! Это город такой под Ростовом! Ты бы там просто сдохла!

Была там одна такая…  с Ростова, вдруг вспомнила я мамины слова.

— Ты бы там точно не выжила, — подхватила Аня. — И недели не продержалась бы! Тебя, неженку, там бы по стенке размазали! — Её лицо покрылось красными пятнами. — Ты в теплице выросла, в аквариуме, потому овцой такой и оказалась!

Может быть, и было зерно истины в этих словах, но сейчас не было ничего важнее осуществления моего плана, а я почуяла, что ведьмы нарочно заводятся, накручивают себя, готовясь к тому, что сейчас произойдёт.

Конец был близок.

— Заканчивайте кудахтать, — холодно произнёс Мартин. — К делу!

Мартин перевёл взгляд на меня и что-то в его лице дрогнуло, губы бесшумно шевельнулись.

«Прости меня», — прочла я и даже не смогла удивиться.

Ни одно из слов Мартина не имело больше никакого значения.

— И бог не простит, — ответила я, заканчивая третью волшбу. И мстительно добавила: — А мой отец тебя убьёт.

Мартин как-то криво ухмыльнулся, как-то внутрь себя, эта ухмылка перекликалась с неким тайным знанием его тёмного мира.

— Это вряд ли.

Мне некогда было анализировать, но этот момент царапнул.

Мартин оглядел своих ведьм и бросил:

— Начинаем.

Да, начинаем.

Затем всё происходило так быстро, что казалось, это происходит не со мной. Чувства отмерли, и я просто смотрела дурной бессмысленный фильм ужасов.

Первое моё заклинание полетело в Снежинку и вышибло из неё душу. Пушистое тельце осталось сидеть под диваном, бессмысленно уставясь потухшим взглядом в пространство, а сама душа Снежинки, сияющая одуванчиковая пушинка проплыла по комнате прямо перед носом у ведьм, которые ровным счётом ничего не увидели. Покачиваясь, следуя за потоком воздуха, пушинка подлетела к раскрытому окну и растворилась в городском космосе.

Я найду тебя, пообещала я Снежкиной душе и приготовилась к следующему этапу.

Последнее, что я ощутила, находясь в родном теле, — резкий удар под коленки и я падаю, но не на пол — меня мягко, но властно подхватывает какая-то сила и перемещает к центру круга.

А последним, что я слышала, было возмущённое Гелино:

— Стойте, погодите, пусть сначала пин-коды от карт своих скажет!

Дальнейшее я уже наблюдала из-под дивана, поскольку вместе со вторым заклинанием успела переместиться в свободное тело Снежинки.

Всё стало безумно огромным, от резкого увеличения масштаба окружающего мира тошнота подступила к горлу, и голова закружилась, как на американских горках, но сосредоточиться на новых ощущениях я не могла. Зрелище, которое разворачивалось сейчас передо мной, было самым страшным, из того, что я видела в своей короткой жизни.

Тело, моё прекрасное тело, которое я только-только начинала понимать и любить, которым я стала гордиться, и от которого ожидалось столько радости в будущем, безжизненно висело в метре от пола — запрокинутая голова с короной светлых волос, длинные руки, раскинутые в стороны, длинные ноги, ломко подогнутые и перекрещенные в щиколотках, будто я прилегла подремать на зелёном пригорке. Ведьмы и Мартин ожесточённо выкрикивали что-то на том самом древнеегипетском, затем они синхронно вытянули руки в мою сторону, и с их ладоней начали срываться круглые сгустки какой-то туманной субстанции. Мохнатые шары мутно светились красным и описывали круги вокруг распростёртого тела.

Как акулы, подумала я.

Вдруг один из шаров приблизился к ноге и будто принюхался. Открылась пасть, полная острых зубов, и шар впился в голень, отхватив кусок от неё и оставив глубокую круглую рану. Нога судорожно дрыгнулась, с неё слетела босоножка и упала неподалёку от меня. Кровь брызнула фонтаном. Моё тело выгнулось дугой, исторгло дикий вопль и конвульсивно забилось в магическом коконе.

Оцепенев, под собственные хрипы и стоны я смотрела, как светящиеся шары начали раздирать меня на куски.

Перед глазами стала собираться темнота.

Снежинка, сказала я себе. Я должна двигаться ради Снежинки. И ради того, чтоб у ковена ничего не вышло. Для чего бы ни была предназначена эта казнь, результатом будет пшик, nothing, дырка от бублика.

Темнота отступила.

Последнее, третье заклинание я потратила на отвод глаз. Полноценного заклинания было не сплести, и человека этим магическим лоскутком было не спрятать. Но на маленькую кошку могло хватить.

Пора было выбираться из-под дивана и пробираться к выходу. Перед тем, как двинуться, я запретила себе смотреть, как я умираю. В том месте, где погибало моё тело, сознание нарисовало чёрный прямоугольник и отключило звук.

Кошачье тельце шаталось. Лапы скользили в кровавых лужах и заплетались — их было четыре, слишком много для той, что недавно была человеком.

Я бросила взгляд на гигантские фигуры. Лица показались мне меловыми пятнами, опознать их можно было только по одежде. Аня перегнулась пополам — её рвало. Ксения пыталась дотронуться до Мартина. Она беспрестанно хватала его за руку, а он стряхивал её прикосновение, как стряхивают паука, спустившегося на рукав с потолка. Их явно заклинило на этом действии. Геля распахнула блузку и медитативными ласкающими движениями размазывала мою кровь по лицу, шее, груди…  и это выглядело хуже всего.

А Люда…  одна Люда стояла неподвижно. Её глаза — я вдруг увидела на меловом пятне светящиеся глаза — смотрели прямо на меня. Сомнений не было — она меня видела. Погодницы, они такие, у них своя магия. С ними никогда не угадаешь.

Я застыла на месте с поднятой передней лапой. Секунду мы смотрели друг на друга, потом Люда едва заметно повела подбородком в сторону двери, и я побежала.

Я выскочила на кухню, потом на балкон и там вступила на карниз. Тот участок мозга, что отвечал за страх, отключился ещё тогда, когда первый из бесов, вызванных Мартином, впился в мою плоть. Я знала, что должна пройти по карнизу до раскрытого по летнему времени лестничного окна и не сомневалась, что сделаю это. Три нерушимых образа гнали меня вперёд — пшик, nothing, дырка от бублика.

По карнизу я прошла так ловко, будто делала это всю жизнь.

Добравшись до цели, я вспрыгнула на подоконник и так попала на лестничную клетку.

Спускаться вниз было неимоверно тяжело — перепады высоты были для меня слишком большими. Несколько раз голова перевешивала, или я путалась в лапах — и кубарем летела вниз, пересчитывая ступени. Должно быть, ушибы были сильные, но боль маячила где-то на заднем плане. У меня был надёжный анальгетик — пшик, nothing, дырка от бублика.

Добравшись до самого низа, я первым делом потянулась к источнику, и, поскольку теперь он был гораздо ближе, заполучила ещё немного энергии — она была потрачена на заклинание инверсии внешности. Теперь я должна была выглядеть по-другому. Люда, конечно, меня отпустила, но кто его знает, зачем она это сделала. Может, захотела позабавиться, может, поохотиться.

Нет больше веры никому.

По тельцу прокатилась волна магии, меня тряхнуло, шерсть стала дыбом и снова улеглась. Я мельком кинула взгляд на лапы — они стали тоньше, а шерсть стала чёрной. Отлично. Пусть теперь ищут белую кошку в тёмной комнате.

Дверь внизу, за которой скрывалось спасение, была закрыта на кодовый замок.

Кнопка домофона располагалась высоко. А ковен скоро очнётся, обнаружит, что всё пошло наперекосяк, и заметит цепочку кошачьих кровавых следов, ведущих на кухню, на балкон, на карниз…

Сложить два и два им будет не так сложно, как хотелось бы.

Я примерилась и прыгнула на кнопку. Дважды я промахивалась, на третий раз — попала, даже запиликал сигнал выхода, но всё равно ничего не вышло. Надо было не только нажать на кнопку, но и одновременно толкнуть дверь — на это банально не хватало сил.

Я вспомнила про открытое окно первого этажа. Через него можно было выбраться на козырёк, нависающий над дверью в подъезд.

Так я и поступила — выбралась на козырёк и, не раздумывая ни секунды, спрыгнула на асфальт. Приземление было жёстким, я ударилась лицом…  то есть, мордой и чувствительно отбила лапы. Но теперь свобода была рядом. Хромая и припадая на все четыре ноги, я ринулась прочь из двора, прочь из Малого переулка — к Тучкову мосту. Мне надо было обязательно до него добраться.

А если перейдёшь дважды, сказал папа, то враги потеряют твой след.

Хороший мост, чтобы сбить со следа, сказала мама.

По пути я пару раз чуть было не заблудилась — путала повороты и проходные дворы. С непривычного ракурса город казался совсем чужим.

Город гулливеров.

Несколько раз я пересекала улицу буквально под колёсами автомобилей, и, должно быть, немало водителей чертыхалось, когда чёрная кошка перебегала им дорогу.

Но мне надо было спешить, пока ковен пребывает в уверенности, что всё идёт по плану.

Я всё-таки добралась до Тучкова, и в ту минуту, когда я вступила на мост, позади сверкнула вспышка. Над Невой пробежал рокочущий раскат грома. По спине прошёлся порыв студёного ветра. Я шарахнулась к перилам, прижалась к ним боком, и затем через силу оглянулась. В том месте, где находился Малый переулок и мой осквернённый дом, в небо уходил столб света. Упираясь в облака, он образовывал наверху, среди акварельно-чернильных разводов, светлый овал какого-то мертвенного голубовато-серого оттенка, и в этом овале проглядывало призрачное лицо Мартина. Его бледные глаза были устремлены вниз и обшаривали землю, клочок за клочком.

Мартин, Мортен, что же ты такое, в отчаянии думала я, распластавшись по асфальту. Наверное, если меня обнаружат, лучшим выходом будет броситься с моста в Неву, чтобы избавить себя от дальнейших мучений. Но потом поисковый луч начал постепенно мутнеть, тускнеть, истощаться, и к тому же я заметила, что ищет Мартин совсем не в той стороне.

Убедившись, что колдовство Мартина иссякло, я встала, неумело встряхнулась и упрямо продолжила путь.

Где-то далеко начали бить куранты. Плескались тёмные волны, волнующий запах речной сырости проникал в ноздри, бодрил и странным образом прояснял рассудок. Когда по мосту проезжал автомобиль, мост ощутимо подрагивал. Казалось, он сейчас развалится, и вместе с его обломками я полечу в тартарары, но такая перспектива меня не слишком пугала — Мартин был страшнее. Беспрестанно двигая туда-сюда ушами-локаторами, я торопливо семенила вдоль ограды.

Мост показался мне бесконечным — видимо, я уже вступила в зону портала, благодаря которому переправа и приобрела свои волшебные свойства. Для магического существа время и расстояние здесь могло исказиться на неопределённую величину.

Впереди показалась компания великанов. Мне они показались стадом слонов, неторопливо бредущим на другой берег. Пахнуло пивом, куревом, и сладкими девичьими духам — это были обычные люди, поздние гуляки, которые на своё счастье не замечали ни вспышек молнии, ни страшных бледных глаз, вперившихся в ночные улицы и проулки.

Зато они заметили меня.

— Ай, смотрите, кто это? Кошка! — раздался сверху звонкий голос. — Фу, страшная какая!

— Где, где? — подхватили юношеские голоса.

Я прижала уши и помчалась вприпрыжку мимо колонноподобных ног.

— Да где кошка-то? — спрашивали позади. — Ты чего, Наташка? Глюк словила?

— Да была кошка, была, чёрная, тощая, страшная! — оправдывалась уже оставшаяся позади Наташка. — Уши как у летучей мыши! Я сначала даже не поняла, кто это…

Сзади кто-то что-то сказал иронически, и компания взорвалась беззаботным смехом.

Чёрная.

Тощая.

Страшная.

Слава богу. Инверсионное заклинание удалось на славу. Этот портрет совершенно не соответствовал внешнему облику Снежинки. Самым убедительным оказалось слово «страшная». Никто и никогда не смог бы назвать хорошенькую Снежку «страшной». А дома на видном месте осталась стоять фотография, где я валяюсь на диване в петербургской комнате и читаю книжку, а рядом белоснежная упитанная кошечка мягкой лапой ловит солнечный зайчик, прыгающий по страницам. Этот снимок сделала мама прошлым летом, как раз перед отъездом в Оленегорск…

Я подумала о родителях.

Они уже сегодня будут здесь. Должны быть. По длительному молчанию моего телефона станет ясно, что произошло неладное. Наверное, первое, что они сделают, — попросят Левиафана связаться со Снежинкой. Когда и Снежинка не отзовётся, они точно поймут, что со мной случилась беда. Я вдруг представила, как родители входят в комнату, где пол и стены залиты кровью их дочери, и мне снова стало дурно…  следом возникла картина — одинокая неприкаянная душа Снежинки летит в пространстве — неотвратимо удаляется, как космонавт с оборванным тросом, падающий в космическую бесконечность…  Мне стало совсем тяжело. Острое горе сжало горло, и я почувствовала настоятельную необходимость остановиться и выплакаться.

Вместо этого я продолжала бежать.

Об этом я подумаю завтра, твердила я классическую формулу всех горемык, попавших в беду и спасающих свою шкуру, завтра я позволю себе всё; если захочу, я буду, не стесняясь, выть и царапать землю, а пока — беги, кошка, беги!

Справа мелькали ровные одинаковые прутья решётки. Краем глаза я отслеживала их мельтешение и через некоторое время ощутила, что начинаю впадать в какой-то транс.

Снова сверкнула молния — почти над головой. Посмотрев вверх, я припала животом к асфальту, потому что небесный просвет, в котором вновь призрачно маячило лицо Мартина, переместился и был практически над Тучковым.

У меня возникло острое предчувствие, что меня сейчас обнаружат, и это предчувствие было абсолютно, абсолютно невыносимым.

Воля, толкавшая меня вперёд, ослабела, лапы подкосились. Я упала на асфальт, сжалась в комок, зажмурилась, чтобы не видеть страшных бледных глаз, висящих надо мною, и начала бредить на анималингве какую-то собственноручно слепленную, корявую, всю кривую и косую и совершенно сумасшедшую мольбу, обращённую к тому мифическому существу, благодаря которому и существовал этот портал.

— Ты, огромный, стозевный, стоглазый, стомудрый, невидим ты, но я всё равно чувствую, что ты есть, — помоги мне. Я растёрта как пыль между пальцами, я ничто, я кварк твоего мира, я распадусь, разрушусь прежде, чем закончится твой вдох, но всё равно помоги мне. Я была глупа и связалась с теми, к кому и подходить нельзя было; меня предупреждали — я не слышала, меня отговаривали — я не внимала, а теперь прошу — помоги мне. Своей беспечностью я подвела всех, и теперь заперта в чужом теле, как и ты заперт в нашем мире. Помоги мне, а я больше никогда не попадусь в эту ловушку, никогда больше не буду верить и подставлять горло для укуса; нет больше места для любви в сердце моём, я никогда не полюблю, и даже если вырвусь из этого плена — клянусь, никогда больше не буду ходить беззаботно по краю трясины…  никогда больше…  никогда больше…  никогда…

Бессвязные обещания изливались бесконтрольным потоком, пока я не осознала, что вокруг царит тишина.

Я приоткрыла один глаз и скосила его наверх.

Никаких грозовых чернильных разводов, никаких страшных ликов — низкий туман нависал в метре надо мной, безмятежный, будто он образовался над озером в лесной глуши, а не в центре большого города.

Я открыла второй глаз и тревожно подвигала ушами вперёд-назад.

Тишина.

Проезжая часть была пуста. В этом измерении ни один автомобиль не осквернял своим прикосновением гладкое новенькое покрытие.

Меня услышали?

Раньше мне непременно стало бы стыдно за этот истерический припадок — другим словом и не назовёшь, но теперь я ровным счётом ничего не почувствовала.

Белое свечение разливалось справа от меня — за оградой, над водами Невы. Я поднялась, пошатываясь, встала передними лапами на камень и просунула голову между прутьями.

Из-под воды медленно поднималось к поверхности что-то огромное, круглое как блюдо, сияющее электрическим светом, с тёмным пятном в середине. По поверхности воды во все стороны побежали сверкающие блики-скобки. Круг так и не вынырнул на поверхность, а замер, покрытый тонким подвижным слоем воды — вода была похожа на зелёный чай. Усилился запах — смешанный дух речных водорослей, мокрого песка, маленьких ракушек, юрких живучих рыбёшек и чего-то ещё, что я уже начала ощущать кошачьим обонянием, но пока не могла опознать с точностью.

Я ещё больше вытянула шею и свесила голову вниз.

Круг моргнул, и я поняла, что меня разглядывают, и — как мне почудилось — разглядывают с любопытством.

Я замерла.

Потом круг вновь моргнул, и тяжёлый бас произнёс одно слово…  да так сочно, что звук прокатился по всему пространству портала не хуже грома небесного.

— ПРИ-И-НЯТО-О-О…  — и будто бы иронический смешок завершил раскаты. Неведомому существу показалось забавным, что микроскопическая козявка посмела потревожить такого, как он?

Мы ещё немного поглазели друг на друга, потом круг погасил свечение и ушёл на глубину — так же медленно, как и появился. Воды успокоились, разгладились водовороты, вызванные погружением, и вскоре уже ничто не напоминало о необыкновенном явлении.

Что это было, и было ли вообще?

Может быть, на почве нервного потрясения мною овладели галлюцинации?

Тем не менее, туман по-прежнему висел над головой, образовывая защитный полог, и я снова побежала — в какой-то ватной тишине. Никем не потревоженная, я добралась до конца моста, беспрепятственно пересекла пустынную мостовую и тронулась в обратный путь.

И я всё-таки сделала это — перешла Тучков мост дважды, и Мартин не нашёл меня.

Спасительный туман заканчивался вместе с мостом. Мне очень не хотелось покидать магическое убежище. Хотелось остаться здесь, свернуться клубком, уткнуться носом в собственную шерсть и заснуть на долгие-долгие годы.

Ради Снежинки, сказала я себе и вышла из тумана.

Куда теперь можно податься, я не представляла совсем. Наверное, было бы разумным вернуться к дому, затаиться где-то поблизости и дожидаться приезда родителей. Но при одной только мысли о возвращении в Малый переулок, к горлу подступал комок, а к лапам — паралич. Моя прежняя жизнь закончилась так страшно, что я не могла заставить себя сделать хотя бы шаг в том направлении.

К тому же, не исключено, что возле дома меня ждёт засада.

Сойдя с Тучкова, я двинулась совсем в другом направлении. В ближайших планах было забиться в некий укромный уголок и хоть немного поспать, потом найти еду…  наверное, на помойке, и воду…  наверное, в луже.

Торопливой прихрамывающей походкой я мелко трусила вдоль бесконечных стен и не узнавала ранее знакомые улицы. Не покидало ощущение другой планеты — чудовищно искажённый масштаб придавал местности нездешние черты.

Через какое-то время я совершенно перестала соображать, где нахожусь.

В этот двор-колодец мне пришлось свернуть, когда стало ясно, что силы на исходе. Во дворе оказался проход — через тёмную арку с разрисованными стенами можно было пройти во второй двор, через вторую, тоже разрисованную арку — в третий, и так далее. Выход из шестого двора перегораживали чугунные ворота. К решётке ворот толстой проволокой были прикручены железные листы, доходившие до самого низа и пролезть в узкую щель не смогла бы даже кошка.

Это был конец моего пути.

Я огляделась. В углу двора стояли два высоких зелёных мусорных контейнера. Наверное, в них можно поискать что-нибудь съедобное. Баночку с остатками йогурта или куриные косточки. Или ещё какую-нибудь гадость, но выбирать не приходится, я была готова съесть что угодно.

Подойдя ближе, я посмотрела вверх, поёрзала задом, примерилась и прыгнула. Отчего-то у меня создалось представление, что я взлечу как птица. Во всяком случае, так получалось у Снежинки. Вместо стремительного полёта и точного приземления я допрыгнула только до середины зелёной стены и, скрежетнув по металлу когтями, свалилась вниз как мучной куль. После десятой попытки в глазах начало темнеть и стало понятно, что до верха контейнера не добраться — я слишком слаба и неуклюжа.

Пришлось прилечь для отдыха. Я стала с трудом соображать, что же делать дальше. Прикорнуть ли голодной прямо сейчас, или отправиться на поиски более низкого помойного бачка?

Вот в чём вопрос.

Идти уже никуда не хотелось.

Вообще ничего не хотелось.

И тут появилась она — возникла бесшумно, как призрак.

Большая толстая крыса стояла столбиком в просвете между контейнерами и пристально меня разглядывала. Это была пожилая крыса — морда у неё была седая.

Вот и обед, вяло подумала я. Наверное, она не слишком проворна, изловить её будет несложно.

Я даже встала.

Крыса не шелохнулась. Она продолжала спокойно созерцать меня, и на её седой морде было написано что-то задумчивое.

…  И вот эту крысиную бабулю я должна изловить, наброситься на неё, как наркоман в подъезде, зверски задушить, потом как-то прогрызть в её шерсти дыру, чтобы добраться до…

Тут меня замутило, земля закачалась, и я прилегла обратно.

Нет. Даже ради Снежинки — нет. Лавров Родиона Раскольникова мне не снискать. И останусь я здесь навсегда — в чужом обличии, а дворники в пыльных фартуках склонятся надо мною и скажут: «Кошка сдохла, хвост облез…  кто первый слово скажет, тот её и подбирает…»

Мне снова захотелось плакать.

«Ну-ка, ну-ка, кто это у нас здесь хнычет? Кто это помирать собрался?» — раздалось вдруг в моей голове.

Анималингва?

Я снова подскочила и на всякий случай обернулась назад. Не было здесь никого, кроме крысиной старухи. Неужели…

— Что тебя так удивляет? Говорящая зверюшка? — ворчливо спросила крыса. — На себя сначала посмотри. Усы, лапы и хвост — вот и все твои документы. Ты кто?

— Я…  я человек…  А вы тоже?

Крыса хмыкнула.

— А я нет. Зовут как?

Было бы неразумно немедленно разбалтывать первой встречной, что я — Шергина Данимира Андреевна. А вдруг она послана Мартином?

Не смотря на осознание, что мои мысли — это мысли параноика, я всё же попыталась навести тень на плетень и представилась:

— Иванова Лариса…  э-э-э…  Ивановна…

Понятия не имею, откуда всплыла эта Лариса Ивановна.

Крыса нахмурилась.

— Слушай, ты…  Лариса Ивановна…  Или ты перестаёшь дурака валять, и мы разговариваем как взрослые люди, тьфу, особи, или я сейчас развернусь и уйду. И твоя золотая мечта преставиться у помойного бачка исполнится сегодня же.

Ага. Мне уже помогли в прошлой жизни.

— С какой стати я должна вам доверять?

— А с такой, что плохи твои дела. А со мной как с доктором надо — не лукавя. Тебя преследуют враги, у тебя магическое истощение, и без посторонней помощи тебе не выкарабкаться.

— Это мы ещё посмотрим, — запальчиво сказала я, зная в глубине души, что каждое слово крысы — правда. — А откуда вы знаете про врагов?

— Не трудно догадаться. Видела бы ты свою ауру — она у тебя в клочья разодрана.

— А откуда вы знаете, что я не Лариса Ивановна?

Крыса подняла лапку и неопределённо пошевелила пальчиками.

— Не идёт тебе. Ты не такая.

— Очень даже такая!.. — сказала я и замолчала, прочувствовав градус абсурда.

Крыса выжидательно смотрела, склонив голову.

Я решилась.

— Ладно. — И добавила прежде, чем вспомнила, откуда это: — Но я хочу вам сказать, что, если вы меня погубите, вам будет стыдно.

— Библиотечная ведьма, — утвердительно сказала крыса. — Очень молодая, очень начитанная, очень глупая. С головой, набитой бесполезными цитатами и романтическими бреднями.

— Меня зовут Данимира. И да — всё так, как вы сказали. Но с романтическими бреднями покончено.

— Это тебе только кажется, деточка. Нездешняя?

— С Севера.

Морда крысы приобрела задумчивое выражение.

— Ну, рассказывай, Данимира с Севера, как тебя угораздило так вляпаться.

Внезапно я почувствовала, как плавно колышется асфальт, как сгущается тьма перед глазами, и как белые ночи стремительно превращаются в чёрные августовские.

— Ночь на дворе…  — проговорила я заплетающимся языком. — А можно я сначала посплю?

С неожиданным проворством старая крыса подскочила ко мне и толкнула в грудь.

— Не спи, ведьма Данимира. Рассказывай.

…  И она заставила вспомнить всё. Только одно я скрыла — про видение на Тучковом мосту и про горячечные клятвы, данные мною не иначе как в бреду. Во-первых, я допускала вероятность, что нарвалась на обычный портальный морок. Такое иногда случалось, что портал вытягивал из подсознания человека всякое разное — желания или страхи — и преподносил их в материализованном виде. А во-вторых — если всё и было на самом деле, то это наше с тем существом личное дело.

Когда затихли звуки флейты, за которой я гналась всю ночь, но так и не смогла настигнуть, заря бросила золотой отсвет в чердачные окна, а небо над колодцем сменило серо-фиолетовый ночной оттенок на утренний белесо-голубой.

День обещал быть хорошим.

А вдруг это мой последний день на земле?

Последнее я, должно быть, произнесла вслух, потому что крысиная ведьма сделалась очень серьёзной.

— А теперь слушай меня очень внимательно, ведьма Данимира. Я могу открыть тебе врата. Силы у меня уже не те, поэтому проход будет чуточный. Человек не пройдёт, а кошка, пожалуй, протиснется.

— Звучит, как «врата в ад», — вяло сказала я. Мне снова хотелось спать. — А что там, за вратами?

— Убежище. И только от тебя будет зависеть, превратишь ты его в ад или в рай. Больше ничего предложить не могу. Решай сама. Но здесь или сама загнёшься, или найдут и погубят — силёнок у тебя совсем не осталось. Сейчас ты лёгкая добыча для всех. И думай скорее, слышу — наши приближаются…

— «Наши» — это кто? Крысы?

— Нет, мишки-коалы, — съязвила старуха. — Помнишь про клочки по закоулочкам? Ну? Соображай быстрее, а то сейчас «Щелкунчик» Чайковского начнётся, а ты у нас не Маша, ты, как выяснилось, Лариса Ивановна.

Соображать, в сущности, было нечем.

— Открывайте ваши врата. Но повторю — если вы меня погубите, вам будет стыдно.

— Да что же это такое! — зашипела крысиная ведьма. — Ступай уже! — Она взмахнула лапой в сторону той самой наглухо закрытой арки, ведущей в седьмой двор.

Я оглядела ворота. Они были обильно размалёваны краской из аэрозольных баллончиков. Среди надписей присутствовало несколько имперских, охраняющих Питер заклинаний, — «Цой жив» и «Зенит — чемпион». Исписанные листы железа закрывали решётку до самого асфальта. Сверху и по бокам решётка прикрывалась не до конца, но по видимым фрагментам было понятно, что между частыми чугунными завитушками сможет просочиться только воробей.

— Но там же закрыто?

— Иди, тебе говорят! — воскликнула крыса. Её взгляд напрягся, глаза блеснули красным, лапа с рунным браслетом повелительно вытянулась к воротам.

Я без энтузиазма похромала в ту сторону.

Куда идти-то, если всё наглухо загорожено?

— К воротам! Быстрее! В правый угол! — снова отрывисто выкрикнула ведьма, словно она была умным болельщиком, а я — недогадливым футболистом.

… Серые тени отделились от стен домов. Я оглянулась и увидела: их было много, и они наступали полукругом. В два прыжка я подскочила к воротам и там заметила наконец, что правый нижний угол железного листа размыт, дрожит и понемногу, с усилием, отгибается, образуя треугольное отверстие размером не больше моей головы.

Перед тем, как начать протискиваться в дыру, я нерешительно сказала:

— А с вами всё будет в порядке?

— За себя волнуйся, — посоветовала ведьма. — Не тормози! — И добавила вдруг севшим старческим голосом, совершенно не похожим на прежний — задиристый и командный: — Не обижай его…

Она стояла, просительно сложив лапки, будто уменьшившись в два раза.

— Кого?.. — в недоумении спросила я.

Но в этот момент крысы рванулись вперёд хищной молчаливой волной, и я, коротко мявкнув от жути, обдирая бока, прорвалась на ту сторону.

Как только я очутилась внутри, железный лист встал на место, и проход в седьмой двор был снова закрыт.

8

Что-то слабо теребило моё подсознание, едва я оказалась в этом месте, но что именно?

Сущность беспокойства, поманив, ускользнула.

Я огляделась.

Подворотня выглядела заурядно, разве что была уж совсем запущенной — старая штукатурка почти вся обвалилась, обнажив тёмно-красный кирпич, и валялась пластами на щербатом асфальте (для меня — с моими нынешними габаритами — эти груды были подобны завалам из ломаных льдин, которые по весне образуют баррикады вдоль береговой линии Финского залива).

Из арки открывался вид на часть внутреннего двора, тоже с виду вполне обычного.

Я осторожно пробралась через завалы, выглянула из-за угла и замерла.

В середине заброшенного, на четверть заросшего бурьяном дворика стоял жёлтый одноэтажный флигель. Дверь во флигель была отворена, а на крыльце сидел, широко расставив босые ноги, человек…  вроде бы мужчина…  во всяком случае, мне он показался каким-то квадратно-грубым, и его поза была типично мужской.

Я бесшумно продвинулась ближе.

Да, человек определённо являлся мужчиной…  в полотняных мешковатых штанах и рубахе…  лицо было скрыто разворотом газеты, которую он изучал. Впрочем, оно всё равно бы ни о чём мне не сказало — все людские физиономии казались теперь одинаково смазанными и неопознаваемыми. Но вот газету этот человек держал вверх ногами, если судить по фотографиям.

Что бы это значило?

Рядом со странным читателем на крыльце стояла початая бутылка — по виду пивная, и ещё имелся поднос, на котором горкой лежали куски чего-то волнующего…  невыносимо привлекательного…  я возбуждённо подвигала ноздрями…  это была копчёная курица, разломанная на куски, пахнущая так одуряюще, что ни один афродизиак в мире не смог бы сравниться с этим ароматом по силе воздействия.

И тут я узнала, что в моём животе всё-таки живут бабочки. Только у этих бабочек оказались стальные когти. Бабочки проснулись и принялись порхать, раздирая когтями мои бедные внутренности.

Я судорожно сглотнула и, крадучись, начала приближаться к источнику дивного запаха.

Газета стала медленно опускаться.

Я остановилась.

Нет, это был не мужчина. Это было…  нечто.

Сперва показалась макушка, украшенная парой рогов, затем глаза. Рога были ребристыми, толстыми у основания; они закручивались кольцами, но, сделав полный оборот, загибались в другую сторону и угрожающе торчали вперёд острыми концами. А глаза…  Глаза были тёмными и без видимых белков…  как у животного.

Бояться я уже устала, меня больше беспокоил терзающий голод, наверное поэтому за появлением кошмара я наблюдала несколько бесчувственно.

Чудовище, помедлив, опустило газету и явило себя во всей красе. Нос — выгнутый каким-то мощным бизоньим горбом, как и вся вытянутая морда, порос короткой рыжей шерстью. Но буйная грива, обрамлявшая морду, была густо-чёрного цвета (пряди, свалявшиеся в дреды, были так длинны, что почти ложились на крыльцо). Под носом по-львиному раздваивалась верхняя губа, из-под неё виднелись клыки. Подбородок заканчивался чёрной шкиперской бородкой, которая неожиданным образом придавала несуразному чудовищу толику человечности.

А пожалуй, с меня хватит, всплыла вдруг из глубины гневная мысль. Отращивайте себе зубы, рога, копыта, хоть крылья — нас уже ничем не напугаешь. Спина вдруг сама собой выгнулась дугой, шерсть вздыбилась, и я, прижав уши, хлеща по сторонам хвостом, издавая необыкновенно противные завывания, пошла боком на крыльцо. Я плохо соображала, что делаю, только отметила, что такого гнусного гиеньего голоса я не слыхала отродясь.

Глаза чудища стали как два блюдца, брови полезли на лоб, но с места оно не сдвинулось. Кошмарное существо даже как-то закаменело — наверное, впало в ступор от столь непомерной наглости. Впрочем, мне было абсолютно наплевать. Пусть со мной делают, что хотят, но эта курица будет моей, и точка.

Походкой боевого кандибобера я приблизилась к заветному подносу и вцепилась в гигантскую куриную ногу, которая по размеру была в половину меня. Рывками утянув ногу на доски крыльца, я принялась алчно терзать её прямо на месте преступления.

Это была самая вкусная еда в моей жизни.

Периодически я проверяла — как там монстр? Видя, что он сидит смирно и только таращится на меня круглыми глазами, я в профилактических целях произносила что-то грозно-нечленораздельное и продолжала уминать добычу.

Только когда желудок оказался набитым под завязку, мне удалось оторваться от обглоданной ноги. Стало понятно, почему вволю напившаяся крови пиявка отпадает от жертвы — ей очень, очень, очень хочется спать. Несколько неверных шажков в сторону — и я повалилась набок. Делайте со мной, что хотите, но вот прямо здесь и засну, мелькнула последняя внятная мысль.

Потом пришли сны.

Кто-то осторожно поднял мою бесчувственную тушку и куда-то понёс, и куда-то снова уложил, и волны принялись раскачивать палубу, и горы вдали тоже зашатались, и звёздный небосвод начал вращаться, затягивая море, горы, весь дольний мир в свою воронку…

Потом вращение прекратилось, и я обнаружила себя в прежнем человеческом обличии, босиком, в чём-то длинном белом — вроде сорочки, с распущенными волосами.

Кругом была степь, и кроме меня вокруг не было ни единой живой души.

От горизонта до горизонта степь была покрыта странным чёрным ковылем. Пушистые дымные султанчики траурно поникли, ветра не было совсем.

Я побрела по этой степи (ногам было непривычно и колко), бубня под нос какую-то дикую однообразную песенку без слов, песенку деревенского дурачка, шаманскую колыбельную; долго и тщательно я вглядывалась в заросли, точно зная, что ищу нечто важное, но только спустя время — может быть, несколько часов — заметила на земле еле тлеющий красным уголёк. Уголёк оказался клубочком, я подняла его, и за ним потянулась тускло светящаяся красная ниточка, на ощупь будто шерстяная. Потом нашёлся ещё один такой клубочек, и мне невесть почему захотелось связать обе ниточки.

Узелок исчез, растаял сразу же, как только его завязали. Теперь обе нити стали единым целым, и от этого на душе у меня стало так легко, так радостно…  Я бережно положила нить на землю, и она продолжала светиться — слабо, но отчётливей, чем прежде.

Горьковатый травянистый запах витал в этом месте, и он мне нравился.

Я вскинула руки и потянулась сладко-сладко — как домашним утром в первый день каникул и…  проснулась.

Комната была сумрачной, такой же запущенной, как и всё остальное в этом странном месте, за окном шумел дождь, а я лежала, потягиваясь кошачьим тельцем, на чём-то тёплом, и это тёплое мерно вздымалось и опускалось.

Не в силах поверить в происходящее, я приподняла голову и встретилась взглядом с чудовищем, на груди которого я так уютно устроилась. Бревноподобный палец вынырнул откуда-то сбоку и чёрным обломанным когтем энергично почесал мне под подбородком, отчего моя голова мотнулась вверх-вниз.

Чудище радостно осклабилось, продемонстрировало кинжальные клыки и произнесло:

— Кы-ы-ы…

Не помню, как я оказалась в углу под шкафом, в пыли, в грязи и в паутине. Рядом валялись хлебные корки, добела обглоданные кости, смятые конфетные фантики и пивные пробки.

В щель я наблюдала, как бесцельно топчутся по полу огромные грязные когтистые ступни.

— Кы? Кы? — тревожно вопрошало чудовище.

Так оно курлыкало с полчаса, потом замолчало, куда-то пошлёпало, через некоторое время пришлёпало обратно.

На полу посередине комнаты появилась тарелка, на которой лежала копчёная куриная нога.

Мои ноздри затрепетали, рот немедленно наполнился слюной…  я решила, что со стороны чудовища это был недвусмысленный жест доброй воли. Но я всё равно не вылезла бы из-под шкафа до ночи, если бы не паук, явившийся проверить, что за жирная муха потревожила его сети. В теории это он должен был меня бояться, но на практике паук довольно шустро двинулся в мою сторону, его физиономия, увеличенная раз в двадцать, произвела на меня неизгладимое впечатление, и я спешно покинула своё убежище.

Чудовище предусмотрительно сидело поодаль — на чём-то вроде лежанки, покрытой смятыми серыми тряпками, и при виде меня оживлённо осклабилось.

Я немедленно выгнула в ответ спину и профыркала что-то вроде «сиди, где сидишь».

Ухмылка чудовища увяла, но оно вело себя смирно, даже сложило ручища на коленях, чем вдруг напомнило мне слишком резвого детсадовца, которого в наказание усадили на стульчик в углу.

Молодец, мысленно похвалила я, хороший мальчик. Хотя мог бы и разделать эту гигантскую ногу на маленькие кусочки. Неужели непонятно, что мне будет нелегко с ней справиться? Но я уже начала подозревать, что чудовище было не семи пядей во лбу.

Вскоре я убедилась в этом окончательно.

После того, как я плотно закусила курицей, мне невыносимо захотелось пить. В сущности, мне даже показалось, что я сейчас в очередной раз умру, если не попью.

Я посмотрела прямо в глаза чудовищу и вежливо произнесла на анималингве:

— Будьте добры, не принесёте ли вы мне воды? Я очень хочу пить.

Чудовище продолжало наблюдать за мной с благожелательным любопытством.

Я повторила громче, стараясь выговаривать анималингву как можно тщательнее:

— Я хочу пить. Принеси воды, пожалуйста.

Никакой реакции.

— Пи-и-ить! Пить хочу!

Чудовище подёргало мохнатым ухом, будто отмахиваясь от надоедливого комара, и продолжало безмятежно сидеть на лежанке.

Тогда я открыла пасть и гневно завопила вслух:

— Мя-а-а-ау-у! — Кажется, я даже топнула лапой при этом.

Чудовище вздрогнуло, и некое умственное напряжение отразилось на его безобразной морде. Оно посмотрело на истерзанную куриную ногу, посмотрело на меня, снова на курицу и в раздумье наморщило лоб.

— Ну же! Давай, соображай быстрее, пока я не упала тут, как пингвин в пустыне, — произнесла я в отчаянии на бесполезной анималингве и перевела для непонятливых: — Мя-а-а-у! Ма-а-а-ау! Мау-у-у-у!

Чудовище ещё немного подумало, потом встало, вышло из комнаты — тщательно закрыв за собой дверь, и вернулось с глубокой суповой тарелкой и банкой пива «Невское светлое».

Я так оторопела от результата его глубоких размышлений, что даже не убежала, когда чудовище приблизилось.

Кошмарное существо присело на корточки совсем рядом, поставило вторую тарелку рядом с первой, открыло банку и щедро наполнило тарелку вспенившимся напитком.

Не смотря на то, что с моей стороны вовсе не наблюдалось желания припадать к «Невскому светлому», чудовище строго помахало перед моим носом пальцем:

— Но-но, кы!

Оно подождало, пока пена осядет, и снова долило пиво — теперь почти до краёв.

Требуйте долива пива после отстоя — всплыла откуда-то старинная формула.

После этого чудовище сделало щедрый приглашающий жест, плавно встало, стараясь не делать резких движений, и на цыпочках удалилось на прежнее место. Там оно село, сложило ручки на коленки и приготовилось лицезреть, как я утоляю жажду.

Оно снова радостно ухмылялось — по-моему, оно собой гордилось.

А я, стало быть, должна была заменить ему телевизор.

«Но-но, кы», значит?

Я подошла к пиву и — многозначительно глядя в глаза чудовищу — длительно, тщательно поскребла возле тарелки передней лапой, изобразив символический акт закапывания. И — чтобы картина стала ещё доходчивей — понюхала пахучий напиток, приподняла сначала одну заднюю лапу и брезгливо потрясла ею, потом потрясла другой задней.

Морда чудовища вытянулась, и на ней снова отобразился мыслительный процесс.

Я нетерпеливо поскребла опять.

Чудовище встало, (я усилием воли заставила себя остаться на месте и глядеть на чудовище холодно и бесстрашно), подошло, подняло тарелку, шумно выпило содержимое (действительно, не пропадать же добру), а тарелку неожиданно ловко метнуло в открытую форточку. Я отметила, что никаких звуков бьющегося фаянса не последовало, хотя, насколько я понимала, мы находились на первом этаже, и под окном был асфальт. Это заслуживало отдельного изучения, но не сейчас, когда я страдала от жажды.

Чудовище вышло, вернулось с новой тарелкой и…  с банкой «Гиннесса». Тут я заскребла лапой сразу же, не дожидаясь вскрытия банки и отстоя пены.

Чудовище нахмурилось, коротко рыкнуло и начало сопеть. Его кулаки сжались.

Я фыркнула в ответ и всем телом изобразила готовность не то сражаться до конца, не то безотлагательно забиться под какой-нибудь предмет мебели. Это был ва-банк в некотором роде, но я уже начинала понимать, что являюсь для чудовища ценным объектом для наблюдений — уж слишком явственно на его физиономии было написано любопытство.

Действительно, демонстрация намерений сразу угомонила чудовище, его кулаки медленно разжались, морда разгладилась. Оно потопталось на месте, недолго подумало, снова удалилось и появилось с бутылкой «Мартини».

— Смешивать, но не взбалтывать, — мрачно прокомментировала я на анималингве.

За кого меня принимают? За Джеймса Бонда?

Я поскребла.

«Мартини» отправился в форточку, и опять — никаких звуков бьющегося стекла.

Всё-таки чудовище было не совсем уж безнадёжно — после очередного размышления оно отказалось от алкогольного ассортимента в пользу напитков, способствующих здоровому образу жизни.

Далее в форточку последовали пакет томатного сока, пакет апельсинового сока и пакет брусничного морса.

Я скребла.

Заодно громко скандировала на анималингве «Кош-кам во-ды! Кош-кам во-ды!» Хотя было уже понятно, что меня не слышат.

Выкинув в форточку бутылку «Боржоми», чудовище плюхнулось на свою лежанку и уставилось в пол с видом несчастным и отрешённым одновременно.

Оно же не хочет сказать, что сдалось? А я? Я пи-и-ить хочу! Пи-и-иить!

Чудовище, впавшее в уныние, не отзывалось.

Ну что ж. Придётся пустить в ход оружие невероятной силы воздействия.

Я открыла пасть и издала самый жалобный звук, на который только была способна. Получилось очень хорошо, очень жалостливо. Я сама чуть не заплакала. Новорожденный котёночек не издал бы писка жалобней.

Чудовище встрепенулось, резво подскочило с места, немного пометалось и распахнуло передо мной дверь, жестами призывая следовать за собой.

Давно бы так! Я радостно поскакала за ним, задрав хвост трубой.

За дверью обнаружился длинный коридор, одним концом упиравшийся в двойную входную дверь. Мне показалось, что это именно дверь на улицу. Во всяком случае, здесь имелась настенная вешалка, на которой висел ворох одежды, а под ней в беспорядке валялась разнообразная обувь гигантского размера. Второй конец коридора — со множеством дверей — казалось, уходил в бесконечность, но мне сейчас было не до разглядываний. Я бежала за чудовищем, возбуждённо мяукая и путаясь у него под ногами.

Чудовище привело меня на кухню.

Это было просторное помещение с шахматным полом из чёрных и белых плиток, выложенных по диагонали. Посередине стоял круглый стол, окружённый разномастными стульями и табуретами. К одной стене притулились кособокие шкафы, древняя плита с выщербленной до черноты эмалью и такой же старинный холодильник, у другой располагалась ванна с оборванной наполовину пластиковой занавеской и раковина.

Раковина! Водопроводный кран!

Из крана капало.

Я воспряла — избавление от жажды было близко.

Но чудовище направилось прямиком к холодильнику, распахнуло дверцу и стало приглашать меня подойти ближе.

— Кы! Кы! Кы! — голосило чудовище, тыкая чёрным когтем в нутро музейного экспоната.

Я подбежала с твёрдым намерением принудить его открыть мне кран, но пришлось заглянуть в холодильник. Он был почти пуст, только на одной полке стояла бутылка рома, а рядом — двухлитровая бутыль «Пепси-колы».

Да что же это такое? Опять пошла алкогольная тематика?

— Ты совсем дурак, что ли? — зашипела я на анималингве. — Я кошка! Я не звезда рок-н-ролла! Кошка, понятно тебе…  дубина стоеросовая? Я воду пью, молоко, сливки! Кран мне открой немедленно! Пи-и-и-ить!

Чудовище быстро захлопнуло дверь холодильника и тут же снова открыло её.

Я осеклась на полуслове.

На полке стояла бутыль с водой, пакет молока и упаковка сливок.

Некоторое время мы молча обозревали это богатство.

Холодильник-самобранец с функцией чтения мыслей. Марки «ЗИЛ». Незаменимая вещь в хозяйстве.

Вот откуда хозяин этого странного места таскал мне предыдущие напитки, улетевшие в бездонную форточку. Никогда не видела ничего подобного…

Чудовище тем временем деловито расставило по полу три тарелки, которые оно достало из шкафа. Наверное, и шкаф-самобранец, предположила я, недаром посуда так беззаботно отправлялась за окно.

… И было мне счастье. Я лакала воду, потом молоко, потом сливки, потом снова воду, и ещё раз молоко, и снова сливки. И ещё раз воду. Я безбожно пожадничала, и мои бока раздулись до бочкообразных очертаний.

Чудовище устроилось на табурете неподалёку и с умилённым выражением наблюдало за моей трапезой. Я вдруг окончательно поняла, что не боюсь его ни капли. По-моему, это безобразное полубезумное существо обитало здесь в полном одиночестве, и моё появление стало для него историческим событием. Недаром каждое моё движение отслеживалось таким заинтересованным взглядом.

Кое-что во всём этом меня смущало. Что это за существо такое, и каким образом оно умудрилось жить в центре Петербурга, никем не замеченное, — с такими-то рогами, клыками, а главное, мозгами? Что-то я не слыхала легенд о Петербургском Минотавре. Допустим, по магазинам ему ходить не надо — еду оно достаёт из волшебного холодильника, который, конечно же работает по принципу мини-портала. Но ведь наверняка оно иногда покидает этот двор…  погулять, например, как-то развеяться…  Не может же оно сидеть тут взаперти? Может, оно не такое уж глупое, каким кажется? Или глупое, но хитрое?

Но об этом я совершенно точно должна была подумать если не завтра, то после очередного сна. Видимо, магическое истощение помножилось на сонливую кошачью натуру, и мне снова хотелось спать так, что просто ноги подкашивались.

— Сейчас у меня будет сиеста, — объявила я чудовищу. — И большое спасибо! Ах да, ты же не понимаешь…  Ну, тогда…  — Я открыла пасть. — Мяу!

— Кы! — с готовностью ответило чудовище.

Кто знает, возможно это означало «да пожалуйста».

Вот и поговорили.

Пошатываясь, я нетвёрдой походкой направилась из кухни. Чудовище немедленно встало и двинулось за мной, точно мы были скованы одной цепью. Дверь в ту комнату, где я проснулась, я опознала только потому, что она одна была приоткрыта. Я зашла в комнату, проковыляла к продавленному креслу, вспрыгнула на него, немного потопталась, умащиваясь поудобнее и почти сразу заснула.

Но теперь успела осознать, как чудовище бережно подхватывает меня под брюшко, перекладывает себе на грудь и уносит меня на свою лежанку.

Ну и пусть, сонно думала я. В конце концов, спать на чудовище явно теплее, а за окном идёт дождь, из форточки дует…  и выше моих сил пускаться в объяснения, что форточку следует закрыть. Прыгать по подоконнику и орать на форточку? Нет уж. И вообще, не похоже, чтобы странное существо было настроено агрессивно…  оно так хотело уловить мои желания…  наверное, прав Интернет — мы, котики, правим миром…  я коварно усмехнулась сквозь дрёму…

Ещё я почуяла, что пахнет от чудовища вовсе не так дурно, как можно было бы судить по внешнему виду — не бомжом каким-нибудь, не зверем, не псиной, а веет от него горьковатым травянистым степным духом…  высушенными травами…  чёрными травами…

И едва чёрная степь из сновидения возникла в моих воспоминаниях, как я тут же оказалась там.

… Я вновь стою среди мёртвого неподвижного ковыля, в том же виде, что и в первом сне, босая и простоволосая, вновь напеваю песенку без слов. Но теперь я точно знаю, зачем здесь нахожусь — мне надо отыскивать тлеющие ниточки и связывать их воедино. Это стремление так важно, что ощущается неким врождённым рефлексом, отними который — и в организме что-то непременно разладится. Я очень стараюсь, мне удаётся соединить две пары обрывков, это больше, чем в прошлый раз. Я счастлива. Так счастлива, что когда просыпаюсь, всё ещё ощущаю, как на губах медленно тает чеширская улыбка…

… Дождь перестал идти, за окном стоял невнятный сумрак — с каким-то странным неровным отсветом, как будто где-то рядом вспыхивала и гасла неоновая рекламная вывеска. Было совершенно непонятно, сколько я проспала, который сейчас час — поздний вечер? раннее утро? — и даже не соображалось, который ныне день недели. Тем не менее, чувствовала я себя хорошо, мне не хотелось ни есть, ни пить, ни спать, голова была ясной и свежей. Теперь можно было произвести осмотр местности, поразмыслить над своим печальным положением и наметить план действий.

Чудовище спало — тихо и бесшумно. О том, что оно дышит, можно было догадаться только по движению грудной клетки — вверх и вниз. Что-то в этом было, в тёплом убаюкивающем покачивании…  мне нравилось…  мне очень нравилось…  я чуть было не заснула снова, но вдруг одна неприятная мысль отрезвила меня. А если человеческая сущность понемногу начинает растворяться в кошачьей? Пройдёт какое-то время, я забуду, что была когда-то человеком…  начну безмятежно лакать сливки, тереться о ноги чудовища, по ночам буду спать на его груди…  научусь громко урчать…  Душа Снежинки будет бесцельно дрейфовать в пространстве, родители станут вечно оплакивать свою дочь, а Мартин…  тут меня передёрнуло…  Мартин и его ведьмы начнут подыскивать новую жертву.

От таких соображений благодушный настрой, полученный от прогулки по чёрной степи, начал таять, и я окончательно проснулась.

Надо выбираться отсюда.

Я отдохнула, пришла в более-менее сносное состояние и готова двигаться дальше. Наверное, имело смысл найти крысиную ведьму. Она ведь сама говорила, что знает мою мать. Сумела ли она с ней связаться и рассказать, что со мной случилось?

Я спрыгнула на пол, и чудовище тотчас проснулось, повернулось на бок — дреды свесились до пола — и, подложив руку под голову, уставилось на меня. Любовалось, надо полагать. Потом оскалилось:

— Кы-ы-ы…

Это оно мне улыбнулось.

Возможно, даже пожелало мне доброго утречка.

— Мяу, — вежливо ответила я, а сама подумала, что когда всё закончится, чудовище надо будет показать родителям. А вдруг это несчастный человек, на которого наложены чары? Никогда с таким не сталкивалась, однако и со мной произошла совершенно невероятная история. Ведь безобразна только голова чудовища, и ещё когти на ногах и руках страшные, звериные какие-то. А в остальном, оно очень даже похоже на человека. Ну да, умом это существо не блещет, но характер у него, вроде, не совсем злобный.

Ещё я подумала, что нехорошо с моей стороны назвать того, кто меня приютил, «оно». Звучит, как будто я про что-то неодушевлённое думаю. Как про бревно какое-то. Даже морскую свинку как-то называют и не думают про неё «оно». А чудовище отнеслось ко мне, можно сказать, заботливо. По-братски делилось со мной выпивкой. Хотя вместо этого могло бы мною поужинать — с такими-то клычищами.

В смысле, мог бы. Он мог бы мною поужинать.

— Как…  тебя…  зовут?

Я постаралась как можно тщательней выговаривать анималингву и смотреть чудовищу прямо в глаза. Я всё ещё надеялась до него достучаться, да и вообще, хотелось создать иллюзию общения, чтобы не чувствовать себя беспросветно одинокой. Разговаривать с глухим оказалось легче, чем водить компанию исключительно с самой собой.

Чудовище радостно скалилось. Скалился. Только что хвостом не вилял.

— Кы-ы-ы…

Он не дурак, сказала я себе строго. Он просто…  особенный. Смотри, он даже слюни не пускает.

— Давай не будем путать. Кы — это я. А ты у нас будешь…

Шарик, мелькнуло в голове. А второй мыслью было — что-то во мне надломилось. Что-то не так. Раньше я никогда не позволила бы себе такие грубые шутки, тем более в отношении кого-то такого…  э-э-э…  с особенными способностями…

Надо выбираться, пока не стало слишком поздно.

— Ты у нас будешь…  будешь…  будешь…  — Ничего не придумывалось. Человеческие «Вася» или «Петя» решительно не подходили этому существу. — Чудовище пока будешь. Но не подумай, не просто так — чудовище, а с большой буквы — Чудовище. И мужского рода. Вернусь сюда с подмогой — тогда и определимся конкретнее, а пока недосуг изобретать тебе имена. Да будет так. Мяу.

— Кы, — покладисто согласился Чудовище.

Я подошла к выходу из комнаты, запустила лапу в щель между полом и дверью и потянула на себя.

Дверь поддалась и открылась. Коридор действительно был длиннющим, и мне вовсе не померещилось в прошлый раз, что его дальний конец уходит в бесконечность. Во всяком случае, когда я поглядела в ту сторону, зрение будто бы расфокусировалось, и выражение «туманная даль» перестало быть фигурой речи. Между тем, этого никак не могло быть, — флигель, в котором мы находились, был обычных для внутридворовых построек размеров. Загадочный был домишко, но не эти странности занимали сейчас мой ум.

А вот большое напольное зеркало, прислонённое к стене напротив прохода на кухню, заинтересовало меня гораздо больше. В прошлый раз, мучимая жаждой, я не обратила на него внимания, а теперь подошла и с любопытством уставилась на отражение.

Из зеркала на меня смотрела чёрная как смоль, зеленоглазая, необыкновенно ушастая кошка. У кошки было длинное поджарое тело на высоких стройных ногах, длинная вытянутая морда — стильная, надо сказать, морда, я даже углядела в ней что-то схожее со знаменитым профилем Анны Ахматовой. Хвост, правда, был тонок как ивовый прут, но хорошо вписывался в общий силуэт. Всё вместе смотрелось вполне элегантно, но уши, больше напоминавшие не то крылья, не то лопасти какого-то мультяшного пропеллера, убивали весь гламур наповал.

Я стала критически разглядывать это «украшение» и чуть было не начала на полном серьёзе расстраиваться по этому поводу, потом очнулась. Боже правый, Даня, о чём ты думаешь? Люди, которым ты доверяла, принесли тебя в жертву, тело растерзали на кусочки, а теперь ты сокрушаешься, что у тебя слишком большие уши? Скажи спасибо, что они у тебя вообще есть!

Отражение потемнело — это подошёл Чудовище и тоже стал смотреться в зеркало. Он поднял руку, нерешительно потрогал рыжую шерсть на лице, потом зеркальную поверхность.

Внезапно Чудовище негромко рыкнул и ткнул кулаком по отражению. Я нервно дёрнулась, но ничего не случилось, только отражение пошло рябью. Чудовище ударил ещё раз, посильней, и зеркальная поверхность прогнулась как эластичная плёнка.

Интересное зеркальце. Обязательно вернусь сюда с родителями.

Я потрогала лапой холодное твёрдое стекло. От моего нажатия ничего не прогибалось — наверное, наверное, надо было приложить большую силу.

Чудовище таращился в зеркало и сопел.

— Внешность — не главное, — утешила я его. — Запомни, Чудовище, главное — доброе сердце и хорошие манеры. Давай ты лучше мне дверь отопрёшь, а я тебе приведу ветеринара…  ну, в смысле, кого-нибудь умного, кто сможет понять, что с тобой такое.

Подбежав к выходу, я встала на задние лапы, передними опираясь о дверь, и, оглядываясь на Чудовище, начала требовательно мяукать. Тем самым, особо противным голосом.

Чудовище помедлил, потоптался, повздыхал, но всё-таки открыл мне дверь.

Я радостно выскочила на крыльцо, но, подняв глаза, тут же затормозила и села в изумлении.

Звёздная ночь с картин Ван-Гога заполнила весь небосвод. На тёмно-синем фоне неторопливо кружились многоцветные галактики, закручивались в спирали пёстрые созвездия, туманности неспешно перетекали одна в другую. Воздух мягко мерцал отсветом огней, которые двигались в медлительном слаженном танце.

Зрелище было завораживающе красиво, но моя шерсть встала дыбом, и вовсе не от пронзительной красоты.

Мама говорила, что Винсент Ван-Гог явно посещал адские измерения, потому что такие небеса, как на его картинах, он мог увидеть только там. Это какой-то оптический эффект, что-то вроде нашего Полярного сияния, связанный с тем, что атмосфера адских измерений перенасыщена магией.

Я не в Петербурге? Я в другом, в адском измерении?

Нехорошее предчувствие сжало сердце, и я бросилась к выходу со двора.

Я даже не смогла приблизиться к воротам — на расстоянии полуметра невидимый барьер вновь и вновь откидывал меня обратно.

Постепенно впадая в панику, я трижды обежала двор по периметру и не обнаружила ничего, похожего на выход.

Подвальные окна оказались обманкой, такой же, как и все остальные окна. Это была просто иллюзия, магическая графика. Повсюду находилась глухая непроницаемая стена.

Я ринулась обратно в дом, Чудовище торопливо потопал за мной.

Тот конец коридора, что, казалось, уходил в бесконечность, тоже оказался перекрыт магическим щитом. Было даже непонятно, действительно ли существует пространство за щитом, или это очередной обман зрения.

Безрезультатно покидавшись на невидимую стену, я настойчивым криком потребовала от Чудовища, чтобы он поочерёдно открыл все двери, что находились в пределах досягаемости. Он послушно исполнил мои указания, но легче мне не стало.

В доме обнаружилось что-то вроде гостиной — с мебелью в чехлах, с укутанной в мешковину люстрой, и на всём лежал толстый слой пыли — сюда явно никто не заходил много лет.

Ещё была просторная комната, в которой ничего не стояло, кроме огромной кровати под балдахином, такие кровати я видела только в музеях и в исторических фильмах. Всё тоже было в пыли — как я уже знала, Чудовище предпочитал спать на низкой лежанке, сделанной непонятно из чего.

За одной из дверей оказалась библиотека, которой при других обстоятельствах я бы порадовалась. Книги здесь лежали даже на полу. Библиотекой Чудовище пользовалось — у входа лежала разворошенная кипа старых пожелтелых газет спортивной тематики, и рядом с газетами пыли не наблюдалось.

Ещё несколько комнат были в таком же заброшенном состоянии.

Я обследовала даже ванную и туалет. В туалете я вспомнила бессмертное «просочиться сквозь канализацию». Увы, это умение оставалось всего лишь остроумной литературной выдумкой. Я вообще никогда не слышала, чтобы кто-нибудь оказался на такое способен.

Я обошла весь дом внутри и снаружи, и потом ещё раз исследовала двор.

Никаких тайных входов-выходов, никаких открытых порталов.

Странное заброшенное место было надёжно замуровано, и я понятия не имела, как отсюда выбраться. Лабиринт закончился тупиком.

В полной прострации от открытия я поплелась на улицу, Чудовище потащился за мной. Я уселась на крыльце, он тут же уселся рядом, и внезапно это хождение по пятам стало меня нервировать.

Дурацкие стишки сложились сами по себе:

А и Б сидели на крыльце.

А влипло,

Б прилипло,

неизвестно, что в конце.

Не знаю, понимал ли Чудовище, что я всей душой стремлюсь его покинуть, но периодически он искоса поглядывал в мою сторону, потом заводил глаза к небу и печально вздыхал.

Звёздные водовороты продолжали своё сияющее коловращение, но фантастическая красота чужого неба меня не трогала.

И Чудовища мне совсем не было жалко, мне до слёз было жалко саму себя.

Сейчас я могла думать только об одном: я оказалась запертой дважды — в чужом теле и в чужом измерении, без языка, без возможности связаться с близкими, с перспективой изменения психики не в лучшую сторону. И в довершении всего я была замурована один на один с рогатым клыкастым полубезумным существом, весь лексикон которого состоял из звериного порыкивания и дурацкого слова «кы».

Чудовище осторожно протянул ко мне палец, чтобы почесать за ухом.

— Отстань от меня! — Я зашипела и в раздражении тяпнула этот палец. Честно говоря, сама от себя не ожидала, и челюсть чуть не вывихнула, но стыдно не было. Конечно, Чудовищу этот укус должен был показаться комариным, но палец он отдёрнул, отвернулся и засопел.

«Не обижай его» — я вдруг вспомнила слова крысиной ведьмы.

Это вот этого, что ли, я не должна обижать?

Крыса знала, куда меня отправляет, знала, что отсюда нет выхода. Да, она выполнила обещанное — враги меня здесь не достанут, но и жизнью такое существование назвать нельзя. О чём она думала, когда заточала меня здесь?

«Не обижай его»!

Она что же, подарила меня вот этому? В качестве домашнего питомца — чтобы наша рогатая и клыкастая деточка не скучала? От этих мыслей хвост у меня нервно задёргался, загулял по доскам.

Пока Чудовище обиженно сопел в сторону, я бесшумно поднялась, подёргивая хвостом, и так же бесшумно вернулась в дом, нашла комнату с книгами и, стараясь не оставлять на видном месте следов в пыли, просочилась в узкую щель на нижней книжной полке, в пустоту за первым рядом книг. Это укромное местечко было запримечено мною при обследовании дома. Здесь я собиралась отдохнуть от навязчивого внимания Чудовища.

«Кы! Кы! Кы!» — услышала я через некоторое время и испытала мрачное удовлетворение, расслышав в воплях Чудовища оттенок отчаянья.

Ищите, ищите. Не выйду ни за что, так вам всем и надо, угрюмо думала я, не вполне отдавая себе отчёт, кого имею в виду. Наверное, в тот момент мне хотелось отомстить всему миру.

Чудовище кыкал ещё долго, а под конец вдруг завыл, да так горестно, что мне стало не по себе, и в душе слегка шевельнулась совесть. Но потом он затих. Небось, взял в холодильнике пива, представила я, или чего покрепче — с его замашками станется. Сидит сейчас на крыльце, держит вверх ногами газету столетней давности и разглядывает чёрно-белые картинки с футболистами и боксёрами. Интеллектуал.

Вот и хорошо.

Вот и славно.

А я буду здесь сидеть.

Тоже мне, нашли плюшевого мишку.

Гоняя оскорблённые мысли по кругу, я задремала.

И опять-таки оказалась в собственном человеческом теле. Но на этот раз я очутилась не в чёрной степи, к которой уже начала привыкать, а в Малом переулке, в комнате, где так мерзко и страшно закончился чудесный летний день, день моего восемнадцатилетия. Раньше я видела эту сцену только со стороны — кошачьими глазами, а теперь чётко осознавала, как бессильная, обездвиженная, вишу в воздухе над магическим кругом, и сгустки хищного тумана, принюхиваясь и примериваясь, плавают вокруг. Голова была запрокинута, я силилась приподнять её, но тут неистовая боль пронзила тело насквозь — это демоны приступили к пиршеству, я закричала, срывая голос на хрип, и, к счастью, смогла проснуться.

Меня трясло как в лихорадке, фантомные боли выламывали тело. Каким-то образом я одновременно находилась и здесь, и там, на месте своей гибели. Эти ощущения стали настолько невыносимы, что я вскочила на ноги. Мне немедленно, прямо сейчас, нужен был хоть кто-то рядом, чтобы изгнать терзающие воспоминания, которые забрали надо мною слишком большую власть.

Особого выбора не было.

На ватных подгибающихся лапах я покинула своё убежище.

В комнате с лежанкой Чудовища не оказалось. И в других комнатах тоже.

Дом показался мне пустым и зловещим.

Дверь на улицу была приоткрыта, я осторожно выглянула наружу.

На крыльце никто пива не пил, газет не читал.

Тишина стояла такая, что даже звенело в ушах.

Колдовская ночь закончилась, утреннее небо над двором приобрело обычный вид — стало низким, серым и совершенно петербургским, только не было птиц.

Я нашла его в бурьяне за домом.

Он лежал на боку, скрюченный, среди высокого репейника, на груде из досок, кирпичей и битого стекла. Сначала мне показалось, что Чудовище мёртв — было в его позе что-то сломленное, безжизненное. Потом я осторожно прикоснулась лапой к его руке и почувствовала, что кожа тёплая.

Я села рядом и приготовилась терпеливо ждать. Сразу стало легче, терзающие мороки начали бледнеть.

Не знаю, сколько прошло времени, и сколько я так сидела, прислушиваясь к тихому дыханию. В конце концов он зашевелился и приоткрыл глаза. Сначала взгляд был мутным и бессмысленным, потом Чудовище заметил меня, легонько вздохнул и снова закрыл глаза.

Я протянула лапу и снова потрогала его руку.

— К-кы-ы-ы…  — еле слышно произнёс он. — Кы…  — Нелепая морда исказилась от усилия, верхняя губа вздёрнулась, обнажились клыки. — К…  к…  с-с…  Кы-ы-са!

9

Больше всего новому слову в своём лексиконе радовался сам Чудовище. Он с удовольствием повторял на все лады «Кы-ы-са» столько раз, что не будь он слаб рассудком, я так или иначе заставила бы его замолчать. Однако невинная ущербность Чудовища сковывала мою волю.

К тому же, осознав положение, я пришла к выводу, что отыгрываться на единственном существе, с которым можно было контактировать хоть как-то, пусть даже на уровне жестов и взглядов, было бы верхом неблагоразумия.

Несколько раз я возвращалась к памятным словам крысиной ведьмы об убежище: «и только от тебя будет зависеть, превратишь ты его в ад или в рай». Положим, на рай это место совсем не походило, да и никогда не станет походить, но от моей стойкости и здравомыслия действительно зависело многое.

Главное — не сдаваться, уговаривала я себя, и когда-нибудь фортуна повернётся лицом.

Всё можно исправить, если пока душа не разорвана в клочья.

Поэтому я регулярно совершала обход дома и двора — в надежде на вдруг открывшуюся лазейку, и так же упрямо продолжала разговаривать с Чудовищем, как если бы он мог меня слышать.

Так проходили дни и ночи, а я по-прежнему была заперта в этом месте, и даже не смогла определить, где именно нахожусь. Небо иногда озарялось адскими всполохами, иногда приобретало нежную петербургскую перламутровость; во дворе рос обычный бурьян, но среди заурядных сорняков качались на тонких полосатых стебельках цветы с прозрачными лепестками. В библиотеке рядом стояли книги, набранные незнакомым шрифтом — таких букв я не знала, и книги на русском, английском и других знакомых языках.

Словом, это был какой-то перекрёсток миров, но такой, где на всех направлениях стоят запрещающие движение знаки. Утешало одно — мы с Чудовищем притёрлись друг к другу и неплохо ладили.

Просто удивительно, насколько быстро исчезло психологическое напряжение от разницы в наших размерах. Совсем скоро я перестала остро реагировать на гигантские габариты своего соседа по заточению, и принялась командовать им направо и налево, используя все возможности кошачьего обаяния…  и испытывала в связи с этим некое извращённое наслаждение.

С одной стороны, я мечтала о том времени, когда мой сосед поумнеет и обретёт полноценный разум. С другой стороны, чувство власти над существом, в двадцать раз превосходящим меня по размерам, как-то по-особенному грело душу.

В бытность мою человеком я не замечала за собой склонности к капризам, но теперь такое состояние стало частью натуры. Тут определённо проявлялось влияние моей кошачьей ипостаси: открой дверь, хочу выйти, вы-ы-ыпусти меня немедленно, а нет, уже не хочу, нет, снова хочу, теперь желаю рыбки, это не та рыбка, я не буду её есть, я лучше пожую сухую травинку, потому что меня никто не кормит, а теперь на ручки хочу…  и так далее.

Надо сказать, Чудовище с охотой подчинялся — у меня было приятное ощущение, что от этой игры удовольствие получают двое. Но иногда я убеждалась, что в некоторых случаях он способен настоять на своём.

Спустя какое-то время я вспомнила загадочное происшествие с выкидыванием предметов в форточку, и стала обкатывать шальную мысль — а не прыгнуть ли мне туда же? Ведь под окном не обнаружилось ничего — ни осколков, ни грязи, ни мокрых следов. Следовательно, объекты перемещались в какое-то другое место, скорей всего на некую магическую свалку. Может статься, оттуда есть выход в большой мир…  и неважно, каким он окажется.

Для начала можно было прыгнуть на раму, принюхаться, приглядеться, поразмышлять.

… Я присела на подоконнике и заёрзала, примериваясь (прыжки всё ещё оставались моим слабым местом). Именно в этот момент Чудовище зашёл в комнату, мгновенно сообразил, что я собираюсь делать, и одним скачком преодолел расстояние, разделявшее нас. Он проворно сгрёб и крепко прижал меня к своему туловищу. Я протестующее завопила и стала отпихиваться всеми четырьмя лапами, не выпуская, впрочем, когтей.

Не буду обострять отношений, всё равно выжду и сделаю то, что собиралась, — по сравнению с простодушным Чудовищем я была коварным Макиавелли.

Завтра-завтра, не сегодня, так хитрюги говорят.

— Но-но, Кыса, — взволнованно произнёс Чудовище. — Но-но!

Надёжно придерживая меня одной лапищей, другой он взял с подоконника глиняный горшок с остатками какого-то засохшего растения и выкинул горшок в форточку.

На моих глазах горшок прямо в воздухе распался в пыль, и пыль лучами разлетелась в разные стороны.

Это было похоже на замедленную съёмку взрыва.

Кроме холодильника-самобранца в доме имелась форточка-аннигилятор.

Я перестала пинать Чудовище и обмякла.

— Ладно, — мрачно сказала я. — Ставь меня на место. Кыса всё поняла, Кыса не будет сигать в форточку. — Ещё одна надежда рухнула, и я пожаловалась: — Всё плохо.

Чудовище осторожно перенёс меня на комод, поставил, потом пригладил взъерошенную шёрстку на спине и боках.

— Пыш-пыш! — сказал он и резко развёл руками в разные стороны, изображая, видимо, как я разлетаюсь на атомы. — Кыса пыш-пыш! Пыш-ш…  пыш-ш…  — забормотал он, замедляясь, и вдруг выпалил: — Плохо! Плохо-плохо-плохо!

Чудовище осёкся и уставился на меня испуганно-радостными глазами.

А я на него.

— Кыса…  плохо…  пыш-пыш…  плохо…  плохо…  — снова забормотал Чудовище, словно бы пробуя новое слово на вкус.

Неужели он меня услышал?

Я торопливо протранслировала:

— Хорошо! Всё хорошо! Хо-ро-шо!

— Плохо, — сказал Чудовище. — Пыш-пыш.

Ничего из того, что я попыталась ему передать, он не произнёс, а только твердил как заведённый «пыш-пыш», «Кыса» и «плохо-плохо».

Так продолжалось несколько дней. От беспрерывного однообразного бормотания у меня слегка жужжало в голове, и я даже с некоторым предвкушением укладывалась на ночь на груди Чудовища, чтобы отключиться и отправиться на очередное свидание с чёрной степью.

Там у меня дела шли хорошо. Интуиция ощутимо развилась, разрозненные обрывки находились гораздо быстрее, и красные нити становились всё длиннее. Если раньше я бессистемно бродила среди чёрных зарослей, то сейчас вдруг начинала явственно осознавать — если сейчас сверну налево, то через несколько метров найду тлеющий клубочек, свяжу найденную нить с той, что у меня в руках, и будет мне счастье.

Связанные нити я теперь укладывала на земле в определённом направлении, повинуясь необъяснимому внутреннему чутью. Казалось, если подняться над степью подобно парящей птице, вскоре можно будет увидеть контуры узора, который я восстанавливаю из обрывков.

Как-то раз, после ужина, мы сидели на крыльце, как делали всегда, когда приходило магическое сияние. Не полюбить экзотическую красоту адских небес было невозможно. Темнота теперь наступала раньше, стало заметно прохладнее, но двор неплохо освещался цветными сполохами с неба, и воздух всё ещё был по-летнему мягок.

Обстановка сложилась семейно-идилическая. Чудовище предавался любимому занятию — держал перед собой развёрнутый газетный лист, разглядывал фотографии спортсменов и периодически прикладывался к банке с пивом, а я, возведя глаза к небу, любовалась звёздными завихрениями и размышляла о сущности этого места. Тюрьма? Заповедник? Палата номер шесть? Случайная ловушка без цели и смысла?

— Кыса! — заговорил Чудовище, радостно скалясь со своей высоты. — Плохо!

Ой, нет, подумала я, только не это. Только не «пыш-пыш».

Я отвернулась.

Но Чудовище настойчиво тряс газетой и заманчивым шуршанием всё же привлёк моё внимание — любой шорох был раздражителем, против которого кошачья сущность не могла устоять.

Пришлось повернуться и посмотреть.

Чудовище опять потряс газетой, которую держал вверх ногами и объявил:

— Плохо!

Потом перевернул лист в правильном направлении и пояснил:

— Хорошо.

Снова перевернул:

— Плохо.

Перевернул опять:

— Хорошо.

И с явным ожиданием похвалы взглянул на меня.

Действительно ли он понял, как правильно держать газету? Если да, то это существенный шаг вперёд.

Я искренне сказала:

— Ты молодец.

Чудовище посмотрел на газету, на меня и произнёс вслух:

— Молодец…  я…

Я вскочила на ноги.

Это не могло быть случайностью, прогресс был налицо…  вот моя отмычка для запертой двери!

— Ты услышал! Молодец! — взволнованно воскликнула я. — Молодец, Чудовище!

— Молодец-молодец-молодец-молодец! — Чудовище подхватился с места и неожиданно пустился в пляс по двору, размахивая шуршащим газетным листом и крутя во все стороны чёрными дредами.

Я, приоткрыв рот и навострив уши, наблюдала за удивительным зрелищем.

Передвигался Чудовище по какой-то непривычной логике — его следующее движение было невозможно предугадать. Пляска Чудовища походила на балетное контемпорари, но в том варианте, когда жесты и позы, сочинённые профессиональным постановщиком, пытается освоить любитель с улицы.

Тени упали на противоположную стену и размножились, теневые Чудовища заметались по фасаду. На их фоне и на отдалённом расстоянии реальный Чудовище стал казаться меньше обычного. Масштаб изменился, и я вдруг смогла увидеть его по-другому, прежними, человеческими глазами.

Как будто мы с ним были примерно одного роста.

Давно не испытываемое чувство шевельнулось во мне.

Взлетали и опадали длинные дреды, крутились во все стороны чёрными плетями; прыжки и пируэты исполнялись не без своеобразной грации.

Вовсе он не был громоздким, как шкаф. Абсолютно ничего в нём не было от шкафа. Под серым рубищем — только так можно было охарактеризовать больничного типа штаны и рубаху, в которые был бессменно облачён Чудовище, — скрывалось стройное длинноногое тело…  тело спортсмена, воина, охотника…  кого-то, чью отличную генетику не могла испортить даже звериная голова.

Признаться, до этого момента Чудовище в моих глазах был чем-то вроде Чебурашки — неким биологическим курьёзом, отчасти схожим с домашним животным. Уж больно он по уровню общения напоминал собаку. Милое умное животное. Теперь же я впервые всерьёз приняла идею того, что Чудовище может оказаться равным мне человеком…  Человеком, который подвергся воздействию жестокого и явно циничного заклинания.

Тем временем газета была смята и отброшена в сторону, Чудовище перестал носиться по двору и подошёл к крыльцу. Его грудь высоко вздымалась, тёмные глаза блестели.

— Молодец! — возбуждённо и требовательно повторил Чудовище. Ему хотелось, чтобы его хвалили.

— Молодец, — рассеянно проговорила я, пристально всматриваясь в звериную морду…  это мне кажется, или со времени нашего знакомства она приобрела более «очеловеченные» очертания? Вроде бы нос стал поменьше, и верхняя губа уже не такая раздвоенная? Человечность восприятия снова растаяла, без этой тонкости мне было сложно осознать изменения во внешности.

— Нагнулся бы ты, хочу рассмотреть тебя получше, — сказала я.

— Кы-ыса…

Чудовище протянул ко мне руку.

Он наклонился, и что-то большое с глухим звуком упало между нами на деревянные ступеньки, а затем на асфальт.

От неожиданности я подпрыгнула на метр вверх.

Это был рог Чудовища. Его левый рог — серо-жёлтый, рифлёный, скрученный в кольцо, с опасно выгнутым острием на конце.

Некоторое время мы в оцепенении созерцали отвалившуюся деталь, потом синхронно взглянули друг на друга.

Глаза Чудовища расширились, брови взметнулись на лоб в отчаянии.

— Кыса…  плохо…  — трагическим голосом пролепетал он и нашарил то место, где раньше был рог.

В испуге он отдёрнул руку и показал мне — на пальцах была кровь. Совсем не так много, как должно было быть при мало-мальски серьёзной ране на голове, но и этого хватило, чтобы Чудовище охватила паника. Его глаза полезли из орбит, и я прямо физически почувствовала как там, под рыжей шерстью, его кожа белеет, как бумага.

— Плохо-плохо…  — ещё слабее прошелестел Чудовище. Он вдруг развернулся и ринулся в дальний угол двора, в бурьян.

Я поморгала и поскакала за ним.

В бурьяне Чудовище пал на свой любимый пригорок из строительного мусора и застыл там, недвижимый.

Я подошла и потрогала лапой каменное плечо.

Чудовище не отвечал.

Круглая рана на том месте, где раньше был рог, немного кровоточила, но в целом всё выглядело не настолько страшно, чтобы впадать в каталепсию.

Оцепенение Чудовища меня встревожило. На минуту я вообразила, что обвал частей тела — это начало какой-нибудь страшной болезни, и чуть было не поддалась ответной панике, но вовремя сообразила, что некоторые виды копытных сбрасывают рога как ни в чём ни бывало. Лоси и олени — точно. Это у них сезонное, один раз я даже видела сброшенные оленьи — во время похода с родителями по нашим горам. Папа хотел забрать их с собой и повесить в гостиной, а мама сказала, что она не в восторге от этой идеи, и папа остыл.

Правда, рога Чудовища имели скорее бараний фасон. Насчёт баранов я была не так уверена, но решила, что естественность происходящего — наиболее логичное объяснение.

Он же чувствовал себя вполне неплохо перед этим происшествием, поужинал как обычно — с чудовищным аппетитом, потом половецкие пляски тут изображал…

Я вздохнула, вспрыгнула на его плечо, перешла на холку, покрутилась и устроилась так, чтобы быть поближе к уху — Чудовищу всегда нравилось моё урчание. Устроившись, я включила кошачий моторчик и принялась мысленно бормотать всякую чепуху, первое, что приходило в голову, в надежде, что до Чудовища доберётся напевная интонация и успокоит его.

— Ты лось, Чудовище. Большой могучий лось, ступающий мягко по изумрудному бархату Вечного Леса. Ты — король Леса, ты сбрасываешь рога, чтобы они выросли вновь и стали ещё больше…  (на заднем плане прошествовала мысль с плакатом «Куда уж больше?») Ты лось, Чудовище, ты самый могучий зверь в Лесу, слоны при виде тебя забиваются в болото, оставляя снаружи только хобот, волки проглатывают сами себя, лишь бы не встретиться с тобою взглядом, еноты торопливо смывают свои полосы и притворяются бобрами, потому что все знают — ты любишь бобров, ибо бобры…

Я перестала урчать и прислушалась.

Ритм его дыхания изменился.

Ухо повернулось в мою сторону.

Следуя наитию, я молчала.

Чудовище пошевелился.

Я молчала.

И тут откуда-то издалека, хрипло, слабо, как со старой граммофонной пластинки в моей голове раздался надтреснутый голос:

— Дальше…  про бобров…

Я кубарем скатилась с Чудовища и забегала вокруг него с криками:

— Ты слышишь меня? Ты слышишь? Эй! Ау! Отзовись!

Ответом мне было полное молчание.

— Ты хочешь дальше про бобров? Эй? Поговори со мной ещё!

Чудовище открыл глаз, потом другой. Я приблизилась к его морде и тщательно её осмотрела. Глаза точно изменились — радужка уменьшилась, показались белки — совсем чуть-чуть, но изменения были несомненны.

Некоторое время мы смотрели друг на друга, а затем он потянулся рукой к ране.

— Не чесать! — скомандовала я автоматически. — Инфекцию занесёшь! — Чудовище отдёрнул руку.

Да, он снова меня услышал. Но говорить, видимо, ему всё ещё было сложно.

Ничего-ничего, ликовала я. Дайте срок, и говорить начнём. И я наконец узнаю, что это за место и как здесь оказался Чудовище. А тогда и придумаем вместе, как отсюда выбраться.

Я велела Чудовищу подниматься.

— Хватит валяться на грязной куче. Пойдём в дом.

Когда мы подошли к крыльцу, Чудовище увидел отвалившийся фрагмент себя, присел на ступеньки рядом и горестно вздохнул.

— Плохо, Кыса, плохо…

Он с трагическим видом поднял рог и держал его перед собой, напоминая принца Гамлета, беседующего с черепом бедного Йорика.

Затем он погладил рог.

Мужчины, мысленно фыркнула я.

— Пойдём, похоронишь его за форточкой. А на ночь я расскажу тебе сказку про бобров.

Услышав про бобров, Чудовище слегка повеселел и послушно понёс бедного Йорика в дом. Там я произнесла хорошую душевную речь («Ты был славным рогом…  мы открывали тобою консервные банки, и мы никогда этого не забудем…  покойся же с миром…»), после чего рог отправился в аннигилятор.

Чудовище шмыгал носом.

Без одного рога вид у него был какой-то…  потешный и трогательный.

Мне пришла в голову мысль, что надо бы как-то подготовить Чудовище к изменениям, которые, как хотелось верить, ещё будут происходить с его организмом, — чтобы он не пугался так уж сильно.

Я отвела его на кухню, усадила за круглый стол, а сама уселась перед ним.

С чего же начать? Внезапно я почувствовала себя в роли родителя, который собирается рассказать подрастающему чаду, откуда берутся дети. Как выяснилось, не такая уж лёгкая задача. Я вскочила и принялась нервно прохаживаться туда-сюда по столешнице.

— Ты взрослеешь и чудесные превращения…

Нет, не то. По-моему, он уже и так взрослый — вон какая детина. Начнём с философского обобщения.

— В природе ничто не стоит на месте, изменения — это естественный процесс…  — завела я речь, останавливаясь перед Чудовищем.

Чудовище ожидал продолжения с благожелательным интересом.

— … Мы тоже меняемся, потому что мы — часть природы. Тебя поджидают необычные, но прекрасные метаморфозы. Твой организм преобразится, и это будет к лучшему.

Я внимательно посмотрела на Чудовище.

Ни грамма понимания на его физиономии.

Нет, так дело не пойдёт. Надо изъясняться проще.

— Второй рог тоже скоро отвалится, — без обиняков сообщила я. Глаза Чудовища начали расширяться, и пока он не успел умчаться к своей куче и хлопнуться там в обморок, я торопливо продолжила: — И это хорошо! Без рогов ты будешь гораздо умнее. Ты же хочешь быть умным?

Чудовище задумался, потом напрягся.

— Не умный…  молодец…  умный никак…  молодец только…  — раздался у меня в голове надтреснутый голос.

Я умилилась. Он ещё и скромный.

— Ты будешь умный молодец, — пообещала я, — если не будешь пугаться, когда отпадёт второй рог. — Надо было идти до конца. — Кстати, может, у тебя выпадет шерсть. Но это тоже будет хорошо. Тогда ты будешь красивый умный молодец. И когти тоже, наверное, отвалятся. — После паузы я предположила: — И уши…  тоже может быть.

Глаза Чудовища снова начали расширяться, и чтобы отвлечь его от тягостных дум, я заговорила беззаботным тоном:

— А хвост? Интересно, есть ли у тебя хвост?

— Хвост? Интересно? — задумчиво повторил Чудовище за мной, и прежде чем я успела как-то осмыслить его действия, встал из-за стола, повернулся ко мне спиной и начал доверчиво приспускать штаны.

Я успела заметить татуировку — какую-то надпись в виде вязи — над левой ягодицей.

— Назад! — страшным голосом вскричала я, когда обрела дар речи. — Вижу, вижу, нет хвоста!

Чудовище подтянул штаны и повернулся ко мне.

— Молодец? Красивый? — спросил он. — Про бобров?

— Э-э-э…  Молодец. Но больше так не делай. Про бобров я расскажу тебе совершенно бесплатно, без стриптиза.

— Без стриптиза? — тут же заинтересовался Чудовище, и я поняла, что времена беспечной болтовни прошли безвозвратно.

* * *

Второй рог Чудовище оторвал себе сам, и это случилось тогда, когда во двор пришла осень.

Ночью резко похолодало, невесть откуда налетели жёлтые и красные листья, очертаниями похожие на расплющенные сердца, весь асфальт был устлан ими. Чудовище нашёл в кладовке какой-то жуткий дворницкий фартук, обвязался им, там же взял метлу, связанную из жёстких коричневых прутьев, и после завтрака принялся за уборку территории.

Я лежала на крыльце, поджав под себя зябнущие лапы, и, щурясь, с удовольствием наблюдала за тем, как работает кто-то другой.

Получалось у него неплохо. Вообще с течением времени выяснилось, что Чудовище довольно ловок в обращении с предметами, умеет пользоваться столовыми приборами и обладает точностью и плавностью движений.

С момента выпадения первого рога в его внешности произошли существенные изменения. Морда постепенно трансформировалась в какое-то подобие лица: рот, нос, надбровные дуги ощутимо уменьшились, глаза приобрели удлинённую форму, и шерсть на лице стала постепенно вылезать, оставляя голые бледные проплешины. Зато неожиданно пошла в рост шкиперская бородка, весьма удлинившаяся за последнее время.

Наверное, у обычного человека нынешняя половинчатая наружность Чудовища могла вызвать отвращение ещё большее, нежели прежняя звериная, но у кошачьего восприятия эстетические критерии были другие. Изменения мною отмечались, но впечатления уродства не возникало. Просто он был такой, какой есть — кошка во мне воспринимала внешность Чудовища как обыденность и больше всего порадовалась уменьшению клыков.

Я лениво размышляла, что к зиме борода у Чудовища отрастёт ещё больше, и станет он похож на классического дворника. На Герасима из «Муму». Будет брать деревянную лопату…  интересно, где здесь хранится деревянная лопата — не сомневаюсь, что она есть…  будет сгребать снег, прокладывая дорожку вокруг флигеля…  потому что больше некуда…  и будем мы ходить по кругу, заложив руки за спину. То есть закладывать руки за спину будет Чудовище, а я буду так…  под ногами путаться.

Не успела я загрустить от таких перспектив, как у меня в голове раздался голос:

— Кто такой Герасим Измуму?

Чудовище прекратил мести и ожидающе поглядывал издалека.

— Ты опять подслушивал! — возмутилась я. — Ты же знаешь, что это нехорошо!

— Я нечаянно. И я только про Герасима…  а кто это?

Чудовище приблизился, его глаза горели любопытством.

Если раньше я переживала, что Чудовище не может меня услышать, то теперь он то и дело перехватывал обрывки мыслей, которые я по привычке проговаривала на анималингве. Он закидывал меня вопросами, я же развлекалась сочинением нелепых, но выразительных историй, в которые неизменно вкладывала какую-нибудь мораль. Так, в частности, Чудовище был приучен к чистке зубов по утрам и вечерам (историю про бобра, оставшегося без зубов по причине лени и беспечности, мне и самой было страшно вспоминать).

Я зевнула и сказала:

— Это знаменитая история о великой любви. Посильнее, чем «Ромео и Джульетта». Неужели ты никогда не слышал о Герасиме и его кошке Мяу-Мяу?

— Я не помню, слышал или нет. Ты же знаешь, я болею…

(Мысль о болезни внушила Чудовищу я. У меня возникало много фантастических версий относительно его состояния, но эта была самой простой. Я рассказала, что нашла его здесь совершенно больным, в беспамятстве, а теперь он постепенно выздоравливает. Пока хватало и такого примитивного объяснения.)

— Тогда садись и слушай. Жил-был один Герасим…

— Измуму? — уточнил Чудовище, присаживаясь рядом.

— Да, Герасим Измуму. Фамилия такая. Однажды в студёную зимнюю пору…

— Студёную зимнюю пору…  — зачарованно проговорил вслед за мной Чудовище.

— Да, это когда холодно и с неба падают белые пушинки, тоже холодные…

— Холодные белые пушинки…  не помню…  не помню…

— Ещё вспомнишь, — утешила я его, — какие твои годы. Так вот. Однажды пошёл этот Герасим в магазин…  за пирожками…

— В магазин?

— В такой дом, где стоит много холодильников — для тех, у кого в собственном дому нет этой полезной вещи. Не всем так повезло, как тебе. И работают эти холодильники не на силе мысли, а на силе денег — это такие волшебные штуки, которые…

— Я знаю, — перебил Чудовище и небрежно взмахнул рукой, — деньги — это не интересно.

Да? Ну-ну.

— … И пошёл Герасим в магазин. А дорога его лежала через лес…  Лес помнишь?

Чудовище задумался.

— П-помню…  — с запинкой сказал он и округлил глаза: — Он что, пошёл через лес один? Без охраны? Без…  свиты?

Интересные леса ты помнишь, подумала я.

— Конечно один. Откуда у Герасима свита?

— А Герасим…  он кто был?

— Он был дворник. Это тот, кто двор убирает — примерно как ты сейчас. Только за деньги. В отличие от некоторых, Герасим считал, что деньги — это интересно.

— Он что, был…  — Чудовище долго морщил лоб, я ждала. Нужное слово ускользало от Чудовища, в раздражении он начал дёргать себя за оставшийся рог (рог шатался, как молочный зуб у ребёнка) и наконец произнёс: — Простолюдин?

О как. Становится всё любопытнее. Какие мы слова знаем. Это тебе не «пыш-пыш», это социология.

— В общем, да. Можно сказать и так. Простолюдин. Он же двор подметал.

Чудовище длинным взглядом посмотрел на метлу в своей руке, размахнулся вдруг и отбросил её далеко в сторону.

Я поморгала.

— Дальше рассказывай, — как ни в чём ни бывало сказал Чудовище.

Я снова поморгала.

— А-а-а…  Ну да. Пошёл Герасим через лес. Шапку надел…  тёплую, красную…  корзину взял, да и пошёл себе. Пирожков очень захотел. И маслица.

— Странный этот Герасим. Ради пирожков и маслица отправиться на верную смерть?

— Лес был не такой опасный, а Герасим…  Герасим к тому же был могучим колдуном. Вот такой непростой парень — дворник, простолюдин и колдун всея деревни.

— Так не бывает. Или колдун — или простолюдин.

Я слегка разозлилась. Раньше лапша, которую я наловчилась вешать на уши Чудовищу, не подвергалась критическому разбору. Вспомнить хотя бы кошмарную ахинею про лосей, любителей носить обувь и мыть копыта по вечерам. И ничего, повторила «на бис» раз десять. По заявкам радиослушателей.

Мой хвост начал подёргиваться из стороны в сторону.

— А вот и бывает.

— А вот и нет.

— А вот и да.

— А вот и нет.

Я покосилась на Чудовище.

Он откинулся назад, опершись на руки, и смотрел как с севера на юг движутся распластанные по небу тучи.

На тонких губах — уже почти человеческих — змеилась ухмылка, горбоносый пятнистый профиль принадлежал кому-то другому — незнакомому и недоброму.

Похоже, впереди меня ожидают нелёгкие времена.

— Мне дальше рассказывать или как? — спросила я.

Чудовище живо повернулся, и неприятное выражение стёрлось с его лица. Я снова увидела знакомые круглые глаза.

— Ты сердишься? Но мне так кажется, я не знаю откуда. Прости меня!

Я смягчилась.

— Ладно, проехали. И вот, идёт себе Герасим, идёт, корзиной помахивает, и вдруг слышит крики о помощи. Герасим, конечно же, поспешил в ту сторону…

— Зачем?

— Как это зачем?! Он поступил, как на его месте поступил бы любой нормальный человек.

— Но это же была ловушка?

— Нет, не ловушка! Так что Герасим — молодец.

— А вдруг это была бы ловушка? — не унимался Чудовище. — Тогда он не был бы молодец.

Ладно, подумала я, сейчас я покажу тебе, кто здесь молодец и вообще царь природы.

— Значит так. У этой истории есть два конца. В одном Герасим был мудр и осмотрителен. Он услышал крики, но подумал, что это ловушка и поступил правильно — пошёл себе спокойненько дальше.

Чудовище довольно ухмыльнулся, я продолжила:

— Во втором варианте Герасим пошёл на крики, оказался на берегу реки и увидел, что пятеро магов — злой колдун и четыре ведьмы — нападают на одну кошку. Они хотели её утопить…  в проруби. Кошка отбивалась, но силы её были уже на исходе. Тебе какой конец рассказывать?

Я сидела на крыльце, щурилась вдаль и улыбалась кошачьей улыбкой.

Чудовище потерянно молчал.

Я его не торопила, я наслаждалась моментом и боролась с желанием заурчать.

Молчание длилось долго. Картина маслом называлась «Гордость и предубеждение».

Потом Чудовище спросил:

— А эта кошка была такая же умная и красивая как ты?

Ход конём. «И почему мне никто не доложил, что ты вырос?» — вспомнилось мне шварцевское, из «Золушки».

Урчание вырвалось само собой. Сказал бы кто-нибудь полгода назад, что я буду радоваться из-за того, что кто-то высоко оценил мою кошачью стать…  У меня вдруг мелькнула дикая мысль: если б мы с Чудовищем жили в обычном мире, наверное, он таскал бы меня на кошачьи выставки — в качестве участницы. Интересно, мне бы там что-нибудь присудили? У меня уши такие большие — а вдруг я породистая?

Бред. Я потрясла головой и прервала урчание.

— Ладно, хитрюга. Слушай. Герасим заступился за кошку, произошла эпическая битва. Герасим очень ловко применял заклинания…  ну и корзиной тоже ловко размахивал.

Далее я в красках обрисовала бой между пятью коварными магами и благородным спасителем кошки. На помощь Герасиму пришли бобры и лоси, на стороне злыдней выступили дятлы и необыкновенно свирепые существа — внутренние тараканы. Сражение длилось три дня и три ночи, преимущество переходило то на одну сторону, то на другую. Кошка была чёрной масти и ушастая, главный негодяй имел золотые кудри и голубые глаза, у Герасима обнаружились закрученные рога. Один рог Герасим потерял в процессе битвы, и это придало дополнительной мужественности его облику. Шрамы вообще украшают мужчину, а потеря рогов — в особенности.

Чудовище слушал меня, приоткрыв рот.

Увлёкшись, я бегала по крыльцу, падала, вскакивала, прыгала и, кажется, ходила на задних лапах. Когда Герасим наконец-таки одолел врагов, я даже почувствовала, что запыхалась.

— Когда Герасим всех победил, он запихнул злых магов в мешок — вместе с их внутренними тараканами — и закинул мешок на Луну. Помнишь, мы с тобой пятна на Луне видели? Вот. Это они натоптали. А потом он снял с себя красную шапку, положил на дно корзины — чтобы было помягче, и усадил туда спасённую кошку. Герасим назвал её Мяу-Мяу, отнёс к себе домой, и жили они долго и счастливо. Герасим очень хорошо относился к Мяу-Мяу, уважал её, баловал — кормил вкусно, гладил, играл с ней и всё такое…  Потому что мы навсегда в ответе за того, кого не дали утопить в проруби. Так родилась народная поговорка «люблю тебя, как Герасим Мяу-Мя». Всё.

Чудовище некоторое время обдумывал мою историю, потом сказал:

— Тогда мы навсегда в ответе и за тех, кого закинули на Луну.

— Хм-м…  Может быть. Это каждый решает сам для себя.

— А что было с тем, другим Герасимом?

Я зевнула.

— Ну что там с ним могло быть…  Тот Герасим, который был весь из себя правильный такой, спокойно дошёл до магазина, получил свои пирожки и маслице и так же спокойно вернулся домой.

— И всё? И никаких приключений?

— Нет, почему же, — в моём голосе появились мстительные нотки. — Придя домой, он не вымыл руки перед обедом, к тому же пожадничал и затолкал в пасть все пирожки и всё маслице, после чего трое суток провёл в одной маленькой комнатке — сам знаешь где. Вот такое у него было Большое Приключение. А мог бы обрести прекрасную Мяу-Мяу.

Чудовище некоторое время смотрел на меня, а потом с его лицом начало что-то происходить. Он начал морщиться и дёргать верхней губой, потом начал странно кашлять.

— Тебе плохо? — неуверенно спросила я, и вдруг до меня дошло — он пытался смеяться!

Это был ещё один шаг вперёд, но в воспитательных целях я сказала:

— И ничего смешного. Руки перед едой надо мыть. А теперь пойдём в дом, хочу сливок и спать.

Мы зашли внутрь, и там Чудовище, как обычно, задержался у зеркала.

Я тоже стала разглядывать своё отражение.

Никаких изменений. Мой облик оставался стопроцентно кошачьим. Уши-крылья, глаза-пуговицы, изогнутый тонкий хвост — всё было на месте. В отличие от Чудовища я не лысела и не видоизменялась.

Я вздохнула.

Чудовище тоже вздохнул.

— Я некрасивый? — спросил он вдруг.

К такому вопросу я была не готова и ответила вопросом на вопрос:

— С чего ты взял?

— Ты называешь меня чудовищем. Я знаю. — Чудовище ткнул кулаком в отражение, и зеркальная поверхность пошла волнами. — Я тебе не нравлюсь.

Слова надо было подбирать тщательнее.

— Это не так. Во-первых, ты болеешь, а болезнь никого не красит. Осталось подождать совсем немного…  скоро ты будешь выглядеть по-другому. Во-вторых…

Я замялась. Правда состояла в том, что по большому счёту мне не было никакого дела до его внешности. Он должен обрести способность ясно мыслить и вытащить меня отсюда, а мохнатый он при этом будет или рогатый — не имело значения.

— Во-вторых, ты…  — начала было я, но вдруг увидела на полу капли свежей крови. Потом капель стало больше, они образовали лужицу, которая росла на глазах.

Я вскинула голову и обнаружила, что Чудовище стоит с оторванным вторым рогом в руке, а его лицо и рубаха постепенно заливается кровью.

— Так лучше? — спросил Чудовище, бледнея, но продолжая по-дурацки скалиться. — Так я тебе больше нравлюсь?

— Зачем ты это сделал?!

— Шрамы украшают мужчину, — сообщил он мне, перед тем как завалиться в обморок прямо в коридоре.

Видимо, потеря второго рога ускорила таинственную трансформацию его организма. Чудовище сначала лежал неподвижно, не отзываясь на мои отчаянные призывы, затем его начало крючить. Он то выгибался, то сворачивался как гусеница, то разворачивался, ударяя ногами в стену или в зеркало, которое сильно прогибалось, но не билось. Всё выглядело ещё непригляднее из-за крови, натёкшей из раны, — в ней было всё, до чего дотрагивался Чудовище, не говоря о нём самом.

Я металась поодаль, потому что Чудовище мог ненароком сплющить меня в лепёшку.

Через некоторое время судороги затихли, после чего Чудовище довольно быстро пришёл в себя, я смогла подойти и осмотреть его. К моему облегчению рана кровоточила лишь чуть, что подтверждало её магическую природу, в обычной жизни Чудовище не отделался бы так легко.

— Кы-ыса…  — слабо сказал он. — Плохо…

Я чуть было не испугалась, что начался рецидив умственной отсталости, но сообразила, что этот лепет прозвучал на анималингве.

Я была очень зла.

— А так тебе и надо. Трудно было подождать, пока он сам отвалится?

— Трудно. Трудно ждать…  трудно быть некрасивым…  и глупым…

Если он собирался меня разжалобить, то ему это не удалось — от испуга вся жалость испарилась. Меня потряхивало.

— Зато сейчас такой красавец стал, — съязвила я, разглядывая его перемазанную кровью физиономию. — Вставай, пойдём мыться.

Чудовище, покряхтывая, поднялся и на свой валявшийся неподалёку рог даже не посмотрел. Первым делом он в радостном предвкушении ринулся к зеркалу.

— Ой, — сказал Чудовище. — Пойдём мыться скорее.

Недавно я произвела ревизию шкафов — заставила Чудовище открыть всё и полазала по полкам. В одном из шкафов обнаружилась одежда всё того же больничного типа, серые штаны и рубахи, сложенные аккуратной стопкой.

— Возьми чистую одежду, а старую снимешь и бросишь на кухне в углу. Завтра я научу тебя стирать.

Стиральной машины здесь не было, но в шкафчике под раковиной я обнаружила несколько засохших растрескавшихся брусков хозяйственного мыла.

— А давай грязную одежду сразу в форточку выкинем? — внёс Чудовище типично мужское рационализаторское предложение.

Я в ответ усмехнулась.

— Ничего-ничего, труд облагораживает.

У входа в кухню — облупленная заржавевшая ванна находилась там — Чудовище остановился.

— А ты разве со мной не пойдёшь?

— Нет.

— Мне без тебя страшно.

— Всё равно нет. Я буду ждать под дверью.

— Почему?

Потому что я, в конце концов, невинная девица, хотелось ответить мне, а ты уже достаточно похож на человека, чтобы смутить меня. Но сказала я другое.

— Мужчину украшают не только шрамы, но и отвага. Иди, сними одежду, оставь её на полу и хорошенько вымойся, но на голову не лей, просто аккуратно вымой лицо. Потом волосы отожми, вытрись — полотенца знаешь где, оденься и только после этого зови меня. Алгоритм действий ясен?

Чудовище подумал и с достоинством ответил:

— Алгоритм ясен.

— Тогда действуй. Если что — я рядом.

Чудовище потоптался ещё немного, покидал жалобные взгляды и отправился мыться.

Я сидела перед дверью и прислушивалась к шуму, доносившемуся с кухни. Было ощущение, что в ванну залезло стадо слонов.

Чудовище держал меня в курсе происходящего.

— Я вымыл лицо и шею! — радостно сообщал он, — но на голову я не лил!

— Молодец, так держать.

— А руки сами вымылись!

— И руки молодцы.

— С меня лезет шерсть, иди посмотри!

— Это замечательно, я потом посмотрю. И следи за водостоком, чтобы не забился.

— А сзади мыть? А то я там не вижу.

Я закатила глаза.

— Везде мыть. Сделай это не глядя, ты справишься.

Потом раздался ликующий вопль:

— Я всё! — И уточнение, потише: — И пол я тоже помыл.

— Весь?

— Почти.

— Ну вот и хорошо, теперь одевайся.

После некоторого перерыва Чудовище тревожно спросил:

— А можно я изменю алгоритм?

— Что случилось?

— Я не знаю, как это надевать.

Что бы это значило? Помолчав, я спросила:

— Это относится к штанам?

— Нет, штаны я уже надел.

— Тогда я зайду.

Я примерилась, прыгнула на ручку — и дверь отворилась.

Как я и ожидала, половина кухни была залита водой. Чудовище стоял босыми ногами в луже, голый по пояс, и прижимал к груди какую-то тряпку.

— Вот, — сказал он и протянул тряпку мне. По-моему, вместо рубашки он взял то ли наволочку, то ли что ещё, но мне тут же стало глубоко безразлично, что именно.

— Стой! — сказала я внезапно севшим голосом. — Опусти руки и стой спокойно.

Чудовище повиновался.

Я первый раз видела его без рубашки…  и с чистым, без шерсти, лицом, но не лицо приковало моё внимание.

На груди Чудовища слабо светились красные чёрточки и точки. Контуры, образованные ими, виднелись нечётко, но было заметно, что это круг и какой-то сложный узор, вписанный в него.

Не хотелось верить, но я, кажется, знала что это.

Я прыгнула на стол и пристально вгляделась.

Узор внутри круга образовался из нескольких пентаграмм, искусно переплетённых друг с другом. От родителей я знала, что красная светящаяся пентаграмма на груди — отличительная особенность обитателей Адских областей. Но не всех, а только тех, чей род с давних времён был особенно успешен в магии. Знак наследовался по крови из поколения в поколение, его обладатели фактически являлись уже не совсем людьми. Их называли демонами, и это было не совсем гиперболой.

Даже одиночная красная пентаграмма свидетельствовала о высоком уровне её владельца. И чем больше пентаграмм было вписано в круг, тем сильнее был демон.

На груди Чудовища пунктирные линии сплетались в клубок.

Настала моя очередь говорить «ой».

— Я умру? — спросил Чудовище, по-своему истолковавший моё оцепенение, отвисшую челюсть и вытаращенные глаза.

Сглотнув слюну, я задумчиво ответила:

— Ты-то вряд ли…

10

Весь вечер я была тиха и рассеянна.

Чудовище, сделав правильные выводы из истории про Герасима, скрутил из конфетной бумажки бантик, привязал его к верёвочке и начал приглашающе водить игрушкой по полу.

Но мне было не до игры. В голове прокручивалось всё известное о существах, именуемых демонами. Потому как не исключено, что я тут собираюсь обучать стирке хозяйственным мылом жестокого маньяка, серийного убийцу или ещё кого-то в этом роде.

Знала я до обидного мало, основные сведения были почерпнуты из школьного фольклора, причём вся информация сводилась к банальным страшилкам. Припомнилось, например, утверждение Кольки Малыгина, что такие популярные книжно-киношные персонажи, как вампиры, существуют на самом деле и что они — очень даже реальные граждане Адской Конфедерации, прорвавшиеся сквозь заградительные кордоны Империи в поисках свежей кровушки. Только кровопийство для них не являлось физиологической надобностью, а было жестоким развлечением, чем-то вроде выезда на сафари. И якобы эти сведения Кольке под большим секретом сообщил дядя-пограничник, несколько лет назад заезжавший в Оленегорск на побывку — повидать сестру, Колькину мать, и порыбачить на Имангре. Самое интересное, что дядя-пограничник действительно имелся и действительно приезжал в Оленегорск. Я сама видела его возле Колькиного дома, когда он, вернувшись с рыбалки, выгружал из багажника своей машины ведро с пятнистыми хариусами.

Я взглянула на Чудовище. Тот дёргал за верёвочку, заставляя фантик плясать, было похоже, что он увлёкся этим занятием больше меня.

Вампир с верёвочкой?

Прежняя я беззаботно сказала бы «да не может быть». А нынешняя думала — «почему бы и нет». Урок, преподанный Мартином, не забылся. Всё, что кажется понятным, безопасным, незыблемым, может оказаться миражом.

Вот сейчас Чудовище играет с фантиком, а завтра накинется на меня с выдвинутыми клыками.

А может, и не накинется.

Ещё я припомнила, как однажды словила обрывок застольной беседы, где отец иронически, но в то же время с оттенком некоторого уважения, бросил про демонов — «сложные ребята, непростые такие». Но это был субботний вечер, родители разрешили мне остаться с ночёвкой в гостях у Марины, и я просто пробегала мимо с пижамой в руках. Тогда я вскользь отметила, что в переводе с папиного языка это означало, что поступки демонов не поддаются примитивному делению на чёрное и белое. Поскольку в тот момент мне было не до взрослых разговоров, я с лёгкостью выкинула ненужную информацию из головы и ускакала собираться дальше.

А теперь спрашивать было некого, мне предстояло разбираться самой.

Впрочем, некоторые выводы лежали на поверхности: демоны безусловно обладали могуществом, а этот фактор может испортить характер кому угодно. Не про демонов ли было сказано — власть развращает, а абсолютная власть развращает абсолютно?

Остальное лежало в области гадания на кофейной гуще.

Если, к примеру, допустить, что на Чудовище наложили заклинание инверсии, то можно прикинуть, каким он был раньше. Когда мы встретились, Чудовище произвёл на меня впечатление существа безобразного и туповатого, но позже выяснилось, что он покладист, заботлив, простосердечен в лучшем смысле этого слова.

Вырисовывалась безрадостная картина. Вполне возможно, впереди меня ждало знакомство с хитрой вредной эгоистичной бездушной скотиной. Скотина будет злобно хохотать и гоняться за мной с бензопилой, найденной в кладовке (в этой кладовке порой обнаруживались самые неожиданные предметы, не удивилась бы, если там нашлась бы и хоккейная маска).

Чудовище заметил мою отрешённость.

— Не хочешь играть? Ты грустная. Думаешь о плохом?

Попробовать поговорить, что ли? Вроде бы его разум уже достиг того уровня, когда можно обсуждать вещи посложнее, чем мытьё рук перед едой.

— Я думаю о тебе.

Он помрачнел, скомкал в кулаке фантик с верёвочкой и присел на стул. Взглядом Чудовище упёрся в пол.

— И что ты думаешь? — спросил он несчастным голосом. — Я плохой?

Жалость коснулась моего сердца. Неизвестность страшила не только меня. А Чудовище так эмоционально на всё реагировал…  Может быть, ему ещё страшнее, чем мне.

Ох, что же нас ждёт?

Я подошла и, встав на задние лапы, потрогала его за колено. Чудовище подхватил меня и прижал к груди. Я обняла его за шею и вдохнула знакомый полынный запах.

— Пока нет. Но можешь им стать.

— Но ведь могу и не стать?

— Не знаю. Правда не знаю, что случится, когда ты выздоровеешь. Может так выйти, что ты станешь относиться ко мне…  не очень хорошо.

Я почувствовала, как он замер.

Чудовище порывисто выпрямился и поставил меня рядом на комод, чтобы можно было смотреть мне в глаза. Некоторое время он подбирал слова и, наконец, выговорил:

— К тебе? Плохо относиться? Как можно к тебе плохо относиться? Я никого красивее и умнее не видел!

Много ты видел…  Я не могла не улыбнуться…  смешной такой…  Мне, конечно, понравилось наивное замечание Чудовища о моей несравненной красоте и потрясающем уме, тем более, что это было сказано от души, но расслабляться не стоило.

— Давай сделаем так. Если ты вдруг почувствуешь что-то странное по отношению ко мне — скажи об этом сразу же.

Чудовище пожал плечами.

— Я могу прямо сейчас сказать. Я всегда чувствую странное, когда смотрю на тебя. Вот здесь. — И он прижал ладонь к левой половине груди.

Не сразу я нашлась, что ответить. Сначала я зажмурилась и потёрлась щекой об его плечо. Потом пояснила:

— Имелось в виду, если ты вдруг начнёшь думать обо мне плохо — тогда скажи.

Чудовище смотрел всё так же недоверчиво.

— Но я никогда не буду думать о тебе плохо.

— Ну, или вдруг тебе захочется сделать что-то странное…  э-э-э…  например, выпить моей кровушки…  ну так…  внезапно…

Прозвучало глупо. Очень глупо.

— Чего-о-о? — как-то очень по-человечески протянул Чудовище. У него даже голос изменился, стал ниже.

— Ну, я и говорю — что-то странное…

— А чего ещё странного мне может захотеться? — Это было произнесено тем же незнакомым баритоном, и звучало отнюдь не наивно, а скорее с насмешкой.

Как же быстро-то он прошёл путь от смеха до иронии…

Ладно, во всяком случае, попытка сделана. Может, где-то и отложится.

Я бодро сказала:

— Не буду перечислять — странностям нет предела. Где мой фантик с верёвочкой? Давай играть.

Чудовище разжал кулак. На ладони у него лежала горстка пепла.

Вот так. А я-то думала, у нас ещё есть время…

— Это он сам, — заторможено сказал Чудовище, разглядывая пепел.

Угу. Сам. Поздравляю, Даня, ты живёшь в одном доме с эмоционально нестабильным пирокинетиком.

Я заглянула ему в глаза и мягко сказала:

— Нет, не сам. Ты расстроился и сжёг мою игрушку. Я знаю, что ты не нарочно, но постарайся больше так не делать. Так можно и без дома остаться — загорится что-нибудь, и начнётся пожар. Не стоит в студёную зимнюю пору — помнишь? — оставаться без дома. Замёрзнем.

— Я постараюсь. Но это не я.

— Это ты, и чем скорей ты это признаешь, тем безопаснее всем будет.

— Это не я, — упрямо сказал Чудовище. — Не хочу больше меняться. Не хочу быть умным. Не хочу ничего жечь. Что для этого надо делать?

Или не делать.

Не надо бродить ночами по чёрной степи, и не надо связывать красные нити. Теперь, когда на груди Чудовища обнаружилась пентаграмма, мои странные ночные занятия определённо обрели смысл — это было лечение. Я поднимала из руин разум Чудовища, воссоздавала его прежний облик, возрождала его магию.

Как ни дика была эта идея, но, видимо, так получилось, что невероятным образом я стала для Чудовища кем-то вроде фамильяра, а фамильяры, как известно, могут взаимодействовать с хозяевами на разнообразнейших уровнях, включая самые тонкие.

Следом за этим соображением возникло следующее: процесс можно запустить и в обратном направлении. Если начать снова рвать связи, очень скоро Чудовище превратится в безобразное, но милое и доброе домашнее животное. Весьма управляемое домашнее животное.

Осознав, о чём думаю, я содрогнулась. Вот уж не знала, что в моей голове могут родиться такие дрянные мысли. Да уж…  Никто не может говорить, что знает самого себя, пока жизнь не загонит в угол.

Порвать связанные нити…

Это ведь будет похоже на лоботомию.

Никто не заслуживал такого. Хотя некоторым так не казалось — кто-то же запер здесь Чудовище, разрушив его личность, перекрыв доступ к суперспособностям. Чем был этот жестокий акт? Справедливым возмездием? Интригой равного?

Но я…  Я закончу свою работу, и пусть будет, что будет.

— Назад дороги нет, ничего нельзя сделать, — сказала я Чудовищу. Это было не совсем ложью, мы должны были двигаться дальше. — Ты будешь меняться. Просто постарайся держать под контролем свои мысли и поступки. Следи за собой, будь осторожен.

Чудовище пожаловался:

— Я боюсь.

Как я его понимала!

— Я тоже боюсь. Но кто не рискует, тот не пьёт шампанское.

— Шампанское? Это что?

— Это что-то вроде сладкого пива. Не совсем, но примерно.

Чудовище подумал и с чувством сказал:

— Гадость! А давай не будем рисковать, чтобы не пить шампанское?

Я засмеялась.

— Если что, от шампанского я тебя избавлю, отдашь свою порцию мне. А теперь сделай мне новую игрушку, давай поиграем.

И мы поиграли.

Хороший был вечер.

А на ночь глядя я устроилась на груди Чудовища и своими словами пересказала ему «Руслана и Людмилу». Перед тем как приступить к рассказу, я торжественно поклялась Александру Сергеевичу, что у Руслана не будет рогов, у Черномора — золотых кудрей, а у Людмилы — больших чёрных ушей.

Чудовище тоже стал тих, задумчив и, против обыкновения, почти не перебивал меня.

Мне казалось, что больше всего ему понравится говорящая голова. Но когда я закончила, он заговорил не про голову.

— Кошка Мяу-Мяу…  это ты ведь тогда про себя рассказывала.

— Да. Но только никакой Герасим мне на помощь не пришёл.

После паузы он спросил:

— И что с тобой случилось?

Я тоже помолчала, потом проглотила комок, подступивший к горлу, и сказала:

— Они утопили меня в проруби. Вроде того.

Чудовище обдумал мою фразу, закинул руки за голову, потянулся и мечтательно произнёс своим новым низким баритоном:

— А я не стал бы закидывать этих магов на Луну. Для начала я снял бы с них кожу…  медленно…  очень медленно…  узкими полосочками…

От незнакомого голоса, нет, вернее от незнакомого тона, которым произносились ужасные слова, шерсть на моей спине встала дыбом.

— Перестань!

— Чудовище запнулся, потом сказал в своей обычной манере:

— Не волнуйся, всё под контролем, ничего не изменилось, я сложил бы все эти полосочки к твоим ногам.

Наверное, именно в таких случаях люди не знают, смеяться им или плакать.

— Не надо мне таких полосочек!

— А что надо?

Чудовище смотрел на меня внимательно, было похоже, что вопрос он задал всерьёз.

Сначала у меня был один ответ.

Потом другой.

Через секунду — третий.

На самом деле, я до сих пор не задумывалась о достойной каре для Мартина и ведьм, уж больно далеко до этого было. Я только знала, что не хочу их больше видеть — никогда в жизни и никогда в смерти. Но вот теперь, в свете открывшихся обстоятельств, когда об этой каре меня расспрашивал тот, кто потенциально может её свершить…

— Я ещё не решила. Но я совершенно точно против полосочек из кожи.

— Ты добрая, — сказал Чудовище с некоторым сожалением.

— Не знаю. Просто мне этого не надо — и всё.

На том мы и расстались. Я отправилась в чёрную степь, а где оказывался Чудовище после того, как засыпал, мне было неизвестно. Он никогда не рассказывал, снятся ли ему сны, а я не догадалась спросить.

Едва я очутилась в заветном месте, то сразу же увидела, что некоторые изменения происходили и в моё отсутствие. По сравнению с прошлой ночью, огоньков стало неизмеримо больше. Степь уже не была чёрной — от множества огненных линий, тянувшихся в разных направлениях до самого горизонта, пространство озарялось розовато-оранжевым светом, и отражение этого света рождало лиловые переливы на тёмном, словно предгрозовом небе.

Наверное, это Чудовище, оторвав себе рог, ускорил ход метаморфоз.

Скорость изменений меня смутила. Вместо того, чтобы рьяно приняться за привычное занятие, я, раздвинув ковыль, опустилась на землю — в промежуток между двумя световыми нитями, потом плавно откинулась на спину, вытянула руки вдоль тела. От земли исходило сухое тепло — будто пока я бодрствовала, здесь тоже был день, и горячее южное солнце нагрело поверхность…  Земляной запах так славно смешивался с другим — душистым, травянистым…  Мёртвой тишины, как прежде, больше не существовало — воздух был наполнен слабым потрескиванием, словно где-то рядом в костре сгорали осиновые поленья.

Обычно одиночество страшило меня, но здесь страха не было, просто не хотелось никуда спешить. Судя по количеству восстановленных связей, моей деятельности вскоре настанет конец; я, наверное, никогда больше не увижу этого зачарованного места. Сомнений, должна ли я довести дело до финала, не было, просто хотелось сосредоточиться, чтобы сохранить в памяти степь, небо и особое ощущение покоя, что снисходит на душу, когда делаешь что-то безусловно правильное.

И так я лежала долго-долго, пока не почувствовала, что дальний уголок подсознания, отведённый этому периоду моего существования, заполнен до отказа.

Потом я поднялась и принялась за работу.

Восстановление шло бешеными темпами. Едва лишь я подносила одну нить к другой, как концы начинали тянуться друг к другу, и узелки завязывались мгновенно. Время остановилось, любезно дозволив мне сделать как можно больше. И усталости я не чувствовала, хотя иногда от одного разрыва до другого приходилось идти достаточно долго.

Бог знает, сколько километров было пройдено за эту ночь. Но любая работа рано или поздно подходит к концу, и вот передо мной оказался последний разрыв. Так же, как раньше я интуитивно догадывалась, где искать тлеющие клубочки, так же и сейчас мне было очевидно — это действительно финиш.

Последний промежуток оказался совсем небольшим, с пару моих ладоней, нить для него тоже была коротенькой.

Я медлила.

То, что я сейчас собираюсь сделать, запустит грозный механизм, который своими пришедшими в движение шестерёнками сможет размолоть меня в труху. В любом случае я снова вернусь в кошачье тело, и как знать — не навсегда ли?

Несколько раз я глубоко вздохнула, собираясь с духом, и уже стала наклоняться, чтобы всё-таки замкнуть цепь, как вдруг какое-то движение почудилось мне впереди.

Тёмная фигура приближалась издалека, легко перешагивая-перепрыгивая через огненные линии. Я ещё не могла толком разглядеть лицо, но длинноногий широкоплечий силуэт с закрученными рогами на голове опознала сразу же.

Чудовище в своём первоначальном виде шёл ко мне.

Он подходил, и это было диковинней всего — видеть не громоздкого гиганта, а существо обычных человеческих размеров. Он был высок — но не сверхъестественно, это простое, в сущности, обстоятельство почему-то придавало ситуации невероятную фантастичность, хотя такая характеристика не совсем подходила для сновидения, где может произойти всё, что угодно.

Когда Чудовище приблизился, я обнаружила, что там, где должно было быть лицо…  или морда…  ну хоть что-нибудь, не было ничего — там сгустился чёрный мрак.

Но всё равно это был Чудовище, и я его не боялась.

— Не делай этого, — донеслось из мрака.

А вот голос был новый, тот, что прорывался у Чудовища в последнее время, — его настоящий голос. И манера разговора больше не напоминала речь подростка.

— Не делать чего?

— Не делай этого, сгоришь.

Он подошёл совсем близко, забрал у меня последнюю нить и указал себе на грудь.

— Положи левую руку сюда, — сказал Чудовище.

Я послушалась и положила ладонь ему на грудь. Под грубой серой тканью сильно билось сердце, и каждый удар вливал волшебное электричество в моё человеческое тело.

Будто по венам побежали искры, насыщая кровь магией.

Чудовище дважды обернул красную нить вокруг моего запястья, оставшиеся кончики он завязал узелком.

— Не снимай никогда, не отдавай никому.

— А тебе?

Где-то там, во тьме, кто-то усмехнулся.

— Мне — тем более.

Я не торопилась убирать руку. Ладонью я чувствовала биение сердца, и от горячей пульсации у меня слегка кружилась голова.

— Можно я тебя ещё потрогаю? — Я замедленно провела по выпуклой груди Чудовища, и голова закружилась ещё больше. Что-то со мной творилось — мне хотелось осязать и осязать Чудовище — так, как это может делать только человек с человеком. Я почти забыла, каково это — прикасаться к кому-то рукой, чувствовать, что там, под тканью, гладкая тёплая кожа, до которой можно добраться…  Я вспоминала и теперь испытывала такие острые ощущения, что от волнения мне было трудно дышать.

Вместо ответа Чудовище наклонил голову, и тёмные пряди закрыли мрак лица. Он стоял неподвижно, прислушиваясь к прикосновениям.

Моя рука скользнула выше, на ключицу, потом на шею. Я любила обнимать его лапами за шею и утыкаться в неё носом, а Чудовище всегда сообщал, что нос у меня холодный и мокрый, а я всегда отвечала: «Но тебе же это нравится, я знаю», и он соглашался, что да, нравится…

Мне вдруг захотелось уткнуться лицом в шею Чудовища и прикоснуться к ней губами.

Это было сумасшествие, и это надо было остановить. Бог знает, до чего я могла дойти.

Я сделала над собой усилие — невероятное усилие! — и убрала руку, с сожалением скользнув напоследок по плечу Чудовища.

— Прости, — сказала я, приходя в себя. — Я так давно не была человеком.

— Я тоже, — ответил Чудовище глухо.

Я смотрела в темноту и чувствовала, что темнота тоже смотрит на меня.

Отвести глаза получилось не сразу.

— А с этим что делать? — босой ногой я показала на разрыв в пентаграмме. — Это последний участок. Лишних нитей нет.

Чудовище присел на корточки.

— Ничего, здесь мы немножко смухлюем.

Он взялся за концы нитей и потянул их друг к другу. Несмотря на мизерное расстояние, это было нелегко, я видела, как напряглись жилы на сильных руках, но он это сделал, он соединил два конца, не подходивших друг к другу.

Нити срослись, как родные, и сразу же стало светлее. Свечение усилилось, и потрескивание стало громче, к нему прибавилось гудение, так гудит пламя, когда набирает полную силу.

— Теперь я уйду. — Чудовище встал. — Мне пора.

Мне не хотелось, чтобы он уходил.

— Погоди…  поговори со мной ещё немного.

Чудовище погладил меня по голове и повторил фразу, так насмешившую меня прошлым вечером:

— Я не видел никого красивее и умнее тебя.

Только теперь было не смешно.

Потом он повернулся и пошёл прочь.

В этот момент степь загорелась. По нитям заскользили языки пламени, и пламя перекинулось на ковыль. Фигура Чудовища наполовину скрылась в огне.

А я вдруг поняла, что это было прощание. Чудовище приходил со мной проститься. Мы больше никогда не увидимся.

— Стой! Не оставляй меня! — закричала я и рванулась вслед за ним.

Пламя взметнулось навстречу мне, заслонив уходящего.

Огненная стена стала в человеческий рост, к гудению прибавилось завывание, будто тысяча демонов вышла на тропу войны.

Я инстинктивно вытянула руки, защищаясь, и огонь отступил. Но момент был упущен — Чудовища нигде не было видно. Я бежала по степи, вытянув вперёд руки, рассекая огненные стены, которые сразу же смыкались за моей спиной; я звала Чудовище, но он не откликался.

В конце концов, я споткнулась, упала и заплакала.

Мне было не найти его.

Дурацкий, дурацкий сон!

Красная нить на запястье, повязанная Чудовищем, защищала от огня, но я рыдала так, что плакала ещё некоторое время после того, как проснулась.

* * *

… Светало, на обоях трепетали бледные утренние блики.

— Это ещё что такое? — услыхала я вдруг недовольный голос. Это был тот самый, новый голос Чудовища, однако таких интонаций я от него ещё не слышала. — Откуда ты взялась? А ну, брысь отсюда! — И меня резким движением смахнули на пол.

Было не сколько больно, сколько обидно. Я немедленно наглухо заблокировала свои мысли: стало тревожно. Тот, кто сейчас сидел на лежанке и настороженно разглядывал стены, пол, потолок, Чудовищем не являлся. Его взгляд перебегал с одного предмета на другой, можно было поклясться, что это место он видит впервые в жизни.

Наконец, незнакомец холодно взглянул на меня.

— Бардак, кошки какие-то…  — произнёс он, поморщившись. — Какого дьявола? — и отвёл равнодушный взгляд.

Кошки какие-то?! Это про меня, про самую красивую и умную? И где бардак? Видел бы он, что тут было раньше! А мы с Чудовищем недавно нашли в одном из шкафов косынку в цветочек и постелили её на комод. И стало гораздо уютнее. И пол мы подметали вчера…  то есть, Чудовище подметал, а я охотилась на швабру…

От этого воспоминания я чуть не разревелась снова.

Не-ет, этого типа невозможно называть Чудовищем. Он этого не заслуживает.

Он некто, кого я не знаю.

Буду звать его Нектом.

«Нипочём не отдам Некту яблоко» — вспомнила я из «Буратино».

Тем временем тот, кого я окрестила Нектом, взял в руку длинную свалявшуюся прядь своих волос, повертел её в руках как чужую, подёргал себя за отросшую бороду, посидел, подумал, после встал, ещё раз оглядел комнату и, более не обращая на меня внимания, вышел.

Я, крадучись, посеменила за ним.

В коридоре Нект приостановился, озираясь по сторонам, но заметил зеркало и решительным шагом направился к нему. На мгновение он задержался, разглядывая свою физиономию, потом так же решительно вошёл в зеркало, словно ни минуты не сомневался, что пройдёт сквозь него. И ему это почти удалось, но зеркальная плёнка спружинила и выкинула его обратно в коридор, да с такой силой, что Нект приземлился на пятую точку в проходе, ведущем на кухню.

Я усмехнулась.

Зеркало сказало ему «брысь!»

Земля круглая, дружок.

Нект поднялся и вновь пошёл на приступ. Он усвоил урок и попытался плавно и постепенно продавиться сквозь плёнку, но и это ему не удалось, его снова выпихнуло в коридор.

Надо отдать демону должное — он не ругался, не плевался, не впадал в истерику и вёл себя вполне цивилизованно. Он только сильно хмурил брови, а на его лице застыло выражение мрачной сосредоточенности.

Впрочем, сосредоточенность не помогла.

Недобрым глазом следила я за его тщетными усилиями, спрятавшись за одеждой, висевшей на вешалке. А ты думал, какие-то кошки здесь просто так сидят, да? Из любви к уединению?

Потом он ещё потыкался в разные места, включая ворота в соседний двор и другой конец коридора, — с тем же результатом.

Я утешалась его неудачами, но не только потому, что была оскорблена пренебрежением. Страшно подумать, что бы со мной стало, если бы тот, в ком навсегда растворился Чудовище, прошёл бы через зеркало и исчез в неведомом измерении. Вряд ли, вырвавшись на свободу, он когда-нибудь вспомнил об оставленной в западне зверюшке.

Утомившись, Нект ещё немного побродил по комнатам, а потом направился на кухню, чему я обрадовалась. Действительно, пора бы и позавтракать. Нормальные люди в такое время обедают.

Как пользоваться холодильником он знал и, немного постояв в раздумьях перед распахнутой дверью, извлёк большое овальное блюдо, на котором лежало что-то красное, непонятное — снизу было не разглядеть. Нект отнёс блюдо к столу, уселся и принялся за еду, по-прежнему не обращая на меня никакого внимания. Послышался странный треск и — мои ноздри задвигались сами по себе — повеяло весьма интересным ароматом.

Я вспрыгнула на стол и увидела, что непонятное красное — это большущий омар, который покоился на листьях салата, кудрявых и свежих. Вокруг ракообразного горками располагался сложный гарнир, украшенный розочками из лайма и маслинами.

Гурман, однако, оценила я. Мы с Чудовищем до омаров не додумались, нашим главным деликатесом была копчёная курица. Мне тут же очень захотелось омара.

— Мяу-у-у! — завопила я, выразительно глядя на Некта.

Он перестал жевать и в ответ уставился на меня непонятным взглядом. Глаза у него оказались тёмно-серыми, продолговатыми, с длинными веками, словно оттянутыми к вискам, и я знала, что, будь я в человеческом обличии, такие глаза мне бы не понравились — холодные какие-то и неприветливые. И вообще, мимики у него было не больше, чем у удава.

Но кошке было всё равно, кошка желала позавтракать омаром.

— Мяу-у-у! — требовательно повторила я и вытянула лапу к блюду.

Нект положил на тарелку отломанную клешню и встал.

Я ещё успела подумать, догадается ли он, что омара мне нужно не только очистить от панциря, но и нарезать на мелкие кусочки, как он подошёл, сграбастал меня за шкирку и на вытянутой руке донёс до входной двери.

Я в оцепенении висела тряпочкой.

Далее Нект бросил меня на крыльцо, отряхнул руки и захлопнул дверь. После чего, надо полагать, вернулся к прерванной трапезе.

Растерянно посидев на крыльце, я поплелась в бурьян, забралась на любимый пригорок Чудовища и свернулась там меховым клубочком. Через некоторое время мысли стали выгрызать меня изнутри. Невозможно было избежать понимания, что фактически я уничтожила Чудовище своими собственными руками. И ради кого? Ради вот этого хладнокровного удава?

Может, попробовать поговорить с ним? Я, на минуточку, вернула его сущность из небытия, мне за это пирожок с полки полагается. Или омар. Но что сделает демон, узнав, что я имею власть над его драгоценными пентаграммами? Не придут ли ему в голову те же соображения насчёт обратного процесса, что однажды пришли мне?

После того, что с ним сотворили, Некту вряд ли захочется повторения. А вывод напрашивается простой — нет кошки, нет проблемы.

Я маленькая, а он большой — не только в смысле физического размера, но и в смысле всего остального тоже. Насчёт расклада сил иллюзий не было. Вчерашняя школьница versus мультипентаграммный демон, которому, небось, лет сто.

Ещё одной смерти я не переживу — каламбур грустный, но верный.

Всё было так мерзко, что даже плакать не имело никакого смысла — легче бы не стало.

Я занималась самоедством до самого вечера. Когда стемнело, начал сеять мелкий осенний дождик. А вскоре должны были явиться ночные кошмары — те, где меня заживо разрывают на куски. Только непосредственный контакт с Чудовищем изгонял убийц из моих сновидений, но Чудовища больше не было.

Я готовилась к худшему, когда дверь открылась, и в жёлтом прямоугольнике дверного проёма показалась знакомая длинноногая фигура в мешковатой одежде. На мгновение мне померещилось невозможное — меня просто подкинуло с места.

Но тут прозвучало:

— Эй, Страшила! Домой! — И я очнулась.

Страшила?! Ладно, запомним.

Какое-то время я не двигалась с места. Но очень недолгое время. Насколько я успела понять этого типа, ждать он не будет.

И потом прозвучало — «домой». Значит, тип всё-таки признаёт, что это и мой дом?

Я вышла из бурьяна спокойно, как бы делая одолжение, неторопливо потянулась и, гордо задрав подбородок, прошествовала к крыльцу. Вообще хотелось пройти мимо него как мимо пустого места, но я всё-таки чуть не споткнулась, когда обнаружила, что пока я горевала на пригорке, Нект времени даром не терял — он сбрил бороду и обрезал волосы, довольно коротко, где-то на уровне подбородка. Странный поступок для колдуна в беде — волосы имели мистическую силу, и чем длиннее они были, тем легче было управлять магией. Но кто их знает, этих обитателей Ада…

Конечно, мне стало любопытно, и очень хотелось немедленно рассмотреть нынешнюю внешность бывшего Чудовища, но я задушила любопытство в зародыше (сказав — ещё успеется), отвернулась и прошла мимо.

В доме я первым делом направилась на кухню, уселась неподалёку от холодильника и замерла каменной статуэткой. Очень хотелось есть, но выпрашивать еду я не собиралась.

Нипочём не дам Некту яблока.

Он пришёл на кухню следом, открыл холодильник и достал красочный пластиковый мешок, в котором что-то похрустывало. Верх мешка украшала весёленькая надпись «Котик-обормотик», ниже был изображен полосатый кот, разинувший пасть в придурковатом экстазе.

Если это шутка, то не смешно.

Нект пристроил мешок возле стены, вскрыл его, зачерпнул железной миской пахучих кошачьих сухарей и поставил на пол. Рядом он поставил блюдце с водой. Потом подцепил меня под брюшко носком ноги и придвинул к миске.

— Давай, Страшила.

Я взглянула на него с кислым выражением типа «ты же не всерьёз?»

Нект повёл плечом и бросил безучастно:

— Не хочешь — не ешь.

Я с отвращением обнюхала коричневые кусочки…  хотела поскрести лапой, но скрести было не для кого…  он вышел, оставив меня страдать над миской.

Не прощу. «Страшилу» я ещё как-нибудь стерплю…  но «Котика-обормотика» не прощу никогда.

А потом я это съела — немного. Совсем чуть-чуть, чтобы заглушить голод. Вкус, как и предполагалось, оказался отвратительным — картон с химическими добавками, но что поделаешь? Омарами адский эгоист делиться не собирался, молока и сливок теперь тоже не видать.

Действительность в очередной раз повернулась ко мне неизвестной гранью. Такого я не ожидала.

Впрочем, рассудила я, надо быть оптимистом. Демон наполовину полный. Да, Нект не расплывался в счастливой улыбке при виде меня, но для существа, украшенного зловещими пентаграммами как классический уголовник куполами, он оказался более-менее вменяемым. Вода была свежей, мешок сухарей большим, никто против ожиданий не гонялся за мной с бензопилой.

И на том спасибо. Надо воспринимать такое развитие событий как лучший вариант по сравнению с перспективой трястись от голода и холода под открытым небом.

Ближе к ночи обнаружилось, что Нект не захотел спать на продавленной лежанке Чудовища и перебрался в другую комнату, на кровать под балдахином. Балдахин он снял, тщательно вытряс во дворе, затем водрузил на место. Так же он поступил с постельными принадлежностями.

Я наблюдала. Пока своими деловитыми хлопотами Нект больше напоминал отчаянную домохозяйку — никакой магии, даже простенькой, никакого щелчка пальцами — «а ну, простыни, стелитесь сами». (А вот у меня заклинание «одеяло, полезай само в пододеяльник» было одним из самых востребованных).

Всё, что он делал, являлось бытовой рутиной. Меня это даже немного беспокоило. Он же исцелился, так ведь? Но пока демон совсем не походил на демона в моём представлении. Не знаю, чего я ожидала — зелёной чешуи, распростёртых крыльев, изрыгания пламени, метания шаровых молний, левитации, пирокинеза…  Но пока Нект производил впечатление обычного человека, и это сбивало с толку.

Я готовилась к чему-то более красочному, что ли…

Пользуясь отсутствием внимания к своей персоне, я, не слишком афишируя присутствие, сопровождала Некта повсюду. Мы словно поменялись ролями. Раньше Чудовище следовал за мной по пятам — теперь я, крадучись, ходила за Нектом, пытаясь понять, что он из себя представляет. У меня было слишком мало жизненного опыта, чтобы с ходу определить, чего теперь следует ожидать.

«Начальство не нужно бояться, начальство нужно изучать» — мне постоянно приходила на ум эта сентенция старшей Журавлёвой, которую она выдала, объясняя нам с Женькой, как следует обращаться с экспансивным и хитрым Робертом Ашотовичем.

Не то чтобы исцелённый демон был мне начальством, но аналогия имелась — я крепко зависела от его милостей, а он от моих — не очень.

Ну что ж, придётся начинать всё с начала, приступим к изучению.

… Когда приготовления ко сну были закончены, я тихонько шмыгнула под кровать, чтобы остаться в спальне на ночь. Разумеется, ни о каком спанье на груди чужака речи не шло — он не позволил бы, да мне и самой, если честно, не больно-то хотелось. Но кошмары, затаившиеся в памяти, страшили меня больше, чем непонятный пока Нект, и заставляли держаться поближе к нему.

Ночью мне всё-таки привиделся Мартин с его ведьмами. Была ранняя весна, я шла домой и входила в Малый переулок; на руках у меня почему-то лежала пышная охапка мимозы — не букет, а именно целые ветви, наломанные с дерева.

А навстречу слаженно двигался ковен.

Их лица были красивы и безжалостны, одежды развевались при полном безветрии, и встреча не сулила ничего хорошего. Всё напоминало тот первый раз, когда я их увидела, только почему-то отсутствовала Ангелина. Впрочем, и без неё было страшно.

Я приросла к месту в смертельной тоске, но вдруг прямо передо мной по асфальту побежала поперечная трещина. Трещина увеличивалась, асфальт раздвинулся, и теперь переулок рассекала глубокая канава со стремительным, будто под уклон, течением вод.

«Бросай!» — подсказал мне кто-то на ухо, и я, вздрогнув, сбросила жёлтый ворох в чёрный поток. Часть ветвей подхватило течение, но некоторые зацепились за края канавы, и из этих веток начали вырастать другие, сплетаясь в цветущую ограду, распространяющуюся вширь.

Пятёрка ускорилась, потом они поднялись в воздух и полетели. Казалось, у них есть шанс добраться до меня прежде, чем взойдёт золотая изгородь. Я уже видела, как напряглось от предвкушения лицо Мартина…

— Данимира-а-а…  — почти простонал Мартин, — я ищу тебя…  — Он вытянул руки вперёд.

— Мы ищем тебя, Бара-а-ашек, — сладкими голосами вторили ему ведьмы.

И они приближались.

Левое запястье начало жечь, будто вокруг красная нить обратилась раскалённой проволокой, я очнулась с бешено колотящимся сердцем, не мешкая вылезла из-под кровати, прыгнула наверх к спящему демону и свернулась клубком у него в ногах.

Что мне больше всего не нравилось в этих снах, так это то, что они казались не совсем снами, но чувство покоя и безопасности пришло сразу, лишь только я прикоснулась к Некту. Теперь я точно знала, что мучительных видений больше не будет, главное — успеть убраться восвояси до того, как он проснётся.

Несколько раз за ночь Нект сбрасывал меня на пол — ворочался и лягался он будь здоров, в отличие от Чудовища, который, как только засыпал, лежал себе смирнёхонько на спине и позволял себя лечить. Но я упорно возвращалась на постель. Ни за какие коврижки я не желала вновь встретиться со своими врагами.

Утром я успела ретироваться в убежище, а когда Нект вышел из комнаты, выскользнула вслед за ним.

Чувствовала я себя разбитой и не выспавшейся. В прошлой жизни у меня наверняка появились бы синие тени под глазами.

Потом мы чудесно позавтракали: Нект чем-то пахнущим как запечённая чиабатта с ветчиной, грибами, сыром и зеленью, запил он эту роскошь тремя чашками кофе — «Blue Mountain», если судить по лёгкому ромовому аромату. Я же погрызла «Котика-обормотика» и попила водички из-под крана. Судя по отменному аппетиту, совесть адскую жадину не мучила совсем.

После завтрака Нект направился в библиотеку и развёл там бурную деятельность. Первым делом он собрал все спортивные газеты Чудовища и сжёг их во дворе. Я при этом сидела на крыльце, мёрзла и испытывала острый приступ ностальгии по тому времени, когда рогатый дуралей сидел рядом со мной с неизменным баночным пивом и перевёрнутыми вверх ногами картинками футболистов, теннисистов и гимнастов.

Костёр Нект зажигал спичками. По двору гулял ветер, спички гасли, демон чертыхался. Было забавно, учитывая, что Чудовище сжёг мою игрушку, просто сжав её в кулаке.

Размышляя об этом, я издала смешок, вдруг Нект, сидевший на корточках у костра, замер, обернулся, окинул быстрым взглядом двор и уставился на меня.

Но я уже успела с грохотом опустить все ментальные щиты и уже за ними поправилась: «то есть, «мяу». Своему взгляду я спешно придала убедительную бессмысленность.

Он, прищурясь, разглядывал меня, я же невинно таращилась вдаль зелёными стеклянными пуговицами.

Тебе померещилось, сообщали эти честные глаза.

В конце концов, его плечи расслабились и опустились. Нект отвернулся и занялся прежним делом, а я смогла расслабиться, выдохнуть и отругать себя за беспечность. Наверное, сентиментальные воспоминания о золотых денёчках с Чудовищем вызвали непозволительный приступ беззаботности.

Вернувшись в библиотеку, Нект расчистил место у окна, передвинул туда письменный стол, принёс из гостиной стул, нашёл в верхнем ящике стола огрызок карандаша и пачку пожелтевших листов, на которых были распечатаны не то таблицы, не то товарные накладные. Обратная сторона листов была чистой, и Нект сразу же принялся чиркать на них какие-то размашистые узоры.

Я наблюдала за ним сидя на подоконнике, из-за занавески, и поскольку он всецело отдался своему занятию, наконец смогла его хорошенько рассмотреть.

Он был не стар, но до какой степени молод — понять было трудно. Кошачье восприятие не могло точно определить человеческий возраст, а если учесть, что сидящий передо мной являлся не совсем человеком, то понятие возраста становилось и вовсе растяжимым. Папа говорил, что у нашего Императора один из советников помнил Сноудонскую встречу, но, по словам папы, этот советник и выглядел соответственно — ходячей мумией.

Вряд ли демон, сидевший передо мной, мог быть таким уж древним старикашкой — он и в ипостаси Чудовища двигался легко, плавно, как будто еле сдерживаемая сила гуляла по его мышцам…

Я глазела, от усердия склонив голову набок.

Густые, тёмные, небрежно обрезанные волосы обрамляли длинное лицо. Так криво могло получиться, если срезать пряди ножом. Бледная кожа плавно облегала высокие скулы, решительно выдвинутый подбородок, на котором уже проступила тень щетины. Очень прямые, очень чёрные брови хмурились, губы были тонкими и недовольно кривились — что-то там не сходилось в его загадочных чертежах. Глаза, как я уже заметила ранее, напоминали мартовские серые льдины…  и мне это нравилось. Хватит с меня улыбчивых красавчиков, располагающих к себе с первого взгляда. Вот передо мной адский демон, которому нельзя доверять, и он имеет честную физиономию злыдня и эгоиста.

Вот и будем иметь в виду.

И замечательно.

Мои размышления прервал Нект. Он бросил карандаш на стол, откинулся на спинку стула, вскинул сцепленные в замок руки, тщательно потянулся и спросил, глядя в потолок:

— Зубы показать?

— Не надо, — машинально ответила я и по тому, как чуть приподнялся левый край его губ, поняла, что была услышана.

11

Первым моим побуждением было сломя голову мчаться невесть куда. Я даже дёрнулась было в направлении двери, но раздалась команда:

— Страшила, стоять.

Я застыла с подогнутой лапой в положении «низкий старт».

— Нам надо поговорить. — Демон вперил в меня повелительный взгляд.

Я осталась на месте вовсе не потому, что его приказной тон так уж на меня подействовал. Просто поняла — бежать-то всё равно некуда. Но если кое-кто воображал, что командовать парадом здесь будет он, то кое-кому предстояло убедиться, что всё будет немножко по-другому.

Я поставила лапу на место, неспешно вышла из-за занавески, потянулась, зевнула, уселась, обвила себя хвостом, вскинув голову дала полюбоваться своим ахматовским профилем, и только потом повернулась к Некту, уронив снисходительно:

— Сынок, тебе сколько годков-то будет?

Лицо его оставалось бесстрастным, но я заметила, как чуть дрогнули ресницы, и что-то там промелькнуло в этих льдистых глазах.

Что, не ждал?

— Это имеет значение? — холодно спросил Нект.

Я молча смотрела на него. В принципе, каким бы ни был ответ, мою карту он побить не сможет — просто нагло удвою его цифру, какую б ни назвал. Когда стало ясно, что отвечать Нект не собирается, я с удовлетворением констатировала:

— Значит, не сынок. Внучек. Так вот, внучек, человек я пожилой…  мягко говоря. Я, между прочим, ещё Сноудон помню, так что сам понимаешь…  Я, вообще-то, почтенная и весьма могущественная ведьма, просто у меня сейчас…  э-э-э…  временные трудности. Но если бабушка в беде, это не значит, что можно обзывать её неподобающими кличками и кричать ей «тпру» как извозчичьей лошади.

Мысль прибавить себе пару-тройку столетий явилась внезапно, как озарение, и показалась мне удачной. Это должно было удерживать демона в каких-то рамках. Предположение было зыбким, но если бы он узнал мой истинный, не внушающий почтения возраст, то его обращение не слишком бы отличалось от изначального, а возможно, стало бы ещё хуже. Наверное, он немедленно начал бы строить коварные планы по облапошиванию неопытной дуры. Я же «барашек», потенциальная жертва для сильных и беспринципных мира сего.

Мне очень-очень не хотелось вновь стать для кого-то расходным материалом для достижения неведомых целей.

— Никаких «эй, Страшила», — продолжила я. — Тем более, что зеркала здесь есть, и я в курсе, что обладаю определёнными шармом и грацией. И вообще, что это за «лежать-бояться»? Хочешь разговоров, милок, изволь обращаться с должным уважением, я ведьма заслуженная. Убелённая сединами. И уморщиненная морщинами. Можешь звать меня Данимира Андреевна. — Подумав, я добавила: — Бабулей не зови, не люблю.

После поистине «качаловской» паузы Нект заговорил, и я с удовлетворением отметила, что тон его речи кардинально поменялся.

Впрочем, конец речи мне всё равно не понравился.

— Я уважаю старость, Данимира Андреевна, и в состоянии относиться с должным почтением к вашим сединам и прочему, вами перечисленному, — произнёс он. — Но смею заметить — уважение только тогда истинно, когда оно обоюдно. Я тоже заслуживаю соответствующего обращения. Надеюсь, мне не придётся больше слышать «милок».

— Ну так представьтесь, — хмуро сказала я, подозревая какой-то подвох.

Он задрал подбородок и сказал:

— Меня зовут Кайлеан Карагиллейн Третий…

Нумерация как-то мне не глянулась. Звучало слишком пафосно и предвещало сложности в общении.

— Какой-какой? — переспросила я.

— Третий, — повторил Нект и показал мне три растопыренных пальца. — И вы можете обращаться ко мне «Ваше Высочество».

А вот это уже вообще ни в какие рамки не укладывалось.

— Как-как?

— У вас плохо со слухом, Данимира Андреевна? — спросил демон. — Наверное, это возрастное?

— Нормально у меня всё со слухом, — огрызнулась я. — Просто не совсем понятно, с какой стати я должна величать вас «Высочеством», а вы меня всего-навсего по имени-отчеству. Вас, молодой человек, как по батюшке, и что, собственно, обозначает это ваше «Высочество»?

Лицо Некта приняло надменно-торжественное выражение. Он и до этого интенсивно транслировал во все стороны превосходство над миром, а сейчас чуть ли не нимб над головой отрастил.

— Мой отец — Георгиан Карагиллейн Второй, — выговорил он, и судя по всему, я должна была немедленно припасть к его ногам или брякнуться в обморок от восторга.

Хм-м… … Георгиан…  Кайлеан Георгиевич, стало быть. А Второй, Третий…  Мне это ни о чём не говорило, хотя можно было понять, что речь идёт о какой-то семье с недостатком фантазии в той части, коя касалась именования младенцев.

— А кто это?

Кайлеан Карагиллейн Третий взглянул на меня одновременно с надменностью и жалостью. Да, такому взгляду надо было учиться с младых ногтей, высший пилотаж.

— Династия Карагиллейнов правит Эрмитанией уже три столетия.

— Эрмитанией? — снова спросила я. — А где это?

Он остро взглянул на меня.

— Вы не знаете, где находится Эрмитания?

— Представления не имею. Могу только предположить, что где-то на территории Ада.

Демон спросил озадаченно:

— Ада? Почему Ада?

— Потому что, как я предполагаю, это один из субъектов Адской Конфедерации. Всё, что приходит в голову.

Постепенно некоторое понимание проявилось во взгляде Некта…  то есть Кайлеана Третьего.

— А-а! Так вы оттуда, что ли? Из-за кордона? Это же там нашу Конфедерацию называют Адской.

Я подумала и признала:

— Надо думать, да, для вас — из-за кордона. Из-за бугра, так сказать. Из Тихой Империи. А вы как себя называете?

— Свободной Конфедерацией Вольных Королевств. Эрмитания — самое большое и, смею надеяться, самое могущественное королевство Конфедерации.

— Да? Первый раз слышу.

Кайлеан Карагиллейн Третий невозмутимо произнёс следующее:

— Учитывая ваш преклонный возраст и происхождение…  м-м-м…  из простонародья, я прощаю вам невежество, незнание этикета и дурные манеры.

Простонародье! Слово-то какое подобрал…  Впрочем…  да-а-а…  пожалуй, я очень простая и очень, очень народная.

— Премного благодарны, Ваше Высокородие! — воскликнула я. — Уж поздно меня переучивать, милок! У нас-то, в Тихой, всё по-простому, демократия у нас как бы. Окромя Императора никого и нету, да и тот далече. Ни графьёв, ни герцогов. Разве что в Англии, но я из России, а уж проще чем в России нигде не живут, честное слово! Да и конституция у меня ныне для книксенов не подходящая. Так что, ты уж прости меня, внучек, коли собьюсь с этикету — это всё не со зла, а чисто с непривычки.

Кайлеан Карагиллейн Третий сидел с недовольным видом, но возражать не стал. Выбора у него особенно и не было. Я была единственной живой душой, с которой он мог контактировать. Как, впрочем, и он для меня.

— Кстати! — Меня вдруг осенила мысль. — Вы, Кайлеан Георгиевич, стало быть, сынок короля?

Демонский подбородок снова пошёл вверх.

— Да, — коротко подтвердил кивок.

— Сын короля…  Это что ж, принц, значит?.. А белый конь где?

— Дома остался…  — с некоторой запинкой ответил Кайлеан Третий.

Дома остался? Значит, белый конь всё-таки имеется?!

В моём воображении немедленно возникла картина: дворцовый зал, залитый светом, блестящий паркет, зеркала, в которых отражаются тысячи огней тысяч свечей, и я в пышном бальном платье, вальсирующая с красавцем в опереточном мундире.

И всё такое диснеевское-предиснеевское…

Потом красавец остался вальсировать один, а вместо девушки появилась чёрная кошка, которая не без изящества крутилась вокруг ног принца. Придворные с умилением наблюдали за действом и перешёптывались — «какая прекрасная пара», «только посмотрите, как изящно колышется её хвост» и всё в таком духе.

И тут меня накрыло. С воплем «муа-ха-ха» я повалилась на бок, и долго каталась со смеху, дрыгая лапами и заливаясь истерическим хохотом, пока не свалилась с подоконника на пол.

Падение привело меня в чувство.

— Простите меня, Ваше Высочество, — сказала я, снова вспрыгивая на подоконник. — Нервишки пошаливают. Просто в молодости я как-то не так представляла себе встречу с принцем. В смысле, вообще не так. Даже близко не лежало.

Нект задумчиво изучал меня.

— Вы странная, Данимира Андреевна, — сказал он. — Наверное, заточение в теле животного вызвало вашу двойственную манеру поведения…  и повлияло на чувство юмора. Оно у вас специфическое.

— Да нет, — отмахнулась я. — Я всегда была…  с огоньком. Живость характера, знаете ли, и всё такое…  — Вспомнив, что я крутая ведьма, я торопливо добавила: — Помноженное на великую силу и обширные знания.

— Принимаю ваши объяснения, не извиняйтесь каждые пять минут. Но всё же постарайтесь…  держать дистанцию. А то у меня тоже могут объявиться нервы.

Произнося это, Кайлеан вроде даже слегка улыбался, но улыбка эта была неприятная. Зубастая какая-то была улыбка, как у акулы.

И действительно, подумала я. Допрыгаюсь ведь. Чего я к нему цепляюсь? Ну демон, ну принц, ну пальцы веером…  мне-то, собственно, какое дело? У каждого свои недостатки. Мне надо, чтобы он взял меня с собой, когда будет выбираться отсюда. А в идеале было бы неплохо, если бы он доставил меня в Оленегорск, к родителям. Но как заставить наследного принца этой, как её, Эрмитажнии, потащиться на мою историческую родину с кошачьей переноской в руках, — этого я не представляла.

— Я постараюсь, честное слово, — искренне пообещала я, и, наверное, демон почувствовал мою искренность.

Во всяком случае, мускулы его лица расслабились, он положил подбородок на сцепленные пальцы и спросил:

— Как вы здесь оказались, Данимира Андреевна?

Я ответила вопросом на вопрос.

— Для начала мне хотелось бы знать, где это — «здесь»? Что это за место такое?

— А вы не знаете?

— Нет. Представления не имею.

— Это…  м-м-м…  скажем так, королевская тюрьма.

— Ничего себе — «королевская»! — возмутилась я. — Да когда я сюда попала, здесь такой свинарник был!

— «Королевская» — в другом смысле. Неужели вы думаете, что такого, как я, удержат обычные стены? Члены королевской фамилии обладают…  э-э-э…  повышенной проходимостью, так сказать. Для нас нужно нечто особенное.

— А эти стены удержат?

Нект, то есть теперь Кайлеан, грустно усмехнулся.

— Как видите, удерживают. Такое место называют «карманом бога» — большая редкость, игра природы. В пространственном континууме образуется изолированная полость, некий магический пузырь, в котором хаотически смешивается реальность разных измерений. Опытный маг может с большой выгодой для себя использовать «карман». Хранить там что-то, что нужно спрятать…  или кого-то. Хотя я назвал бы это место дырявым карманом бога. Что-то…  или кто-то…  проваливается в дыру, попадает за подкладку и остаётся там навсегда.

— Как навсегда? — похолодела я. — Не хочу навсегда! Хочу помереть на воле, а не за какой-то подкладкой!

— Удивительное совпадение, Данимира Андреевна, я тоже хочу помереть на воле.

— Ваше Высочество…  — смиренно обратилась я к нему. — Мы выйдем отсюда?

Кайлеан пожал плечами.

— Это будет зависеть от многих факторов, пока неизвестных. И один из этих неизвестных факторов — вы сами. Так как вы здесь очутились?

Да чтоб я сама понимала, подумала я. Ну что ж, придётся снова напрячь воображение и рассказать бывшему Чудовищу ещё одну сказку.

— В своё время я была могущественна и прекрасна, — начала я, набрав воздуха побольше. — Ух, какая я была! Легендарные властители мира обращались к моим невероятным магическим силам — Пётр Первый, например. Кстати, это я посоветовала ему Санкт-Петербург соорудить. Я, правда, велела ему в Крыму строить, в смысле климата было б лучше, но Сашка Меншиков, гад, всё испортил, другое царю нашептал, теперь все мучаются — ни зимы толковой, ни лета. Хотя…  страдания дух облагораживают, может, так и лучше для общегородского менталитета. Но не суть. Итак, была я могущественна и прекрасна — многие младые доблестные рыцари добивались моей благосклонности, между прочим…

Я игриво подмигнула Кайлеану. По-моему, его слегка передёрнуло от старушечьего подмигивания. Прикрывшись мысленным щитом, я хихикнула.

— Но пролетели столетия, и в мою дверь постучались ревматизм, маразм, мимические морщины и прочие печальные прелести старости. Пришло время уйти из большой магии. Поселилась я в маленькой квартирке на Петроградской стороне и дачку прикупила, что в садоводстве «Гиблые песочки». Жила себе тихо, мирно, никого не трогала, с клюкой ковыляла. Пенсия у меня была маленькая, но я цветочки у метро продавала, зелень опять же со своего огорода — укропчик, петрушечку-сельдерюшечку…  словом, несла людям добро и витамины. Ну, случалось иногда, трясла стариной — магическим консалтингом занималась…  так, по мелочи, без лицензии особо не разгуляешься…  Увольняться ли с работы или потерпеть ещё, какого мужика из двоих выбрать, и так далее…  Ничего серьёзного. И вот в один несчастливый день объявились на пороге моей квартирки пятеро чародеев — ведьмак и четыре ведьмы. Обманом они проникли в моё скромное жилище — представились работниками Отдела магического социального обеспечения. Якобы пришли поговорить насчёт материальной помощи ветеранам Сноудона. Продуктовый набор сулили. С армейской тушёнкой и с армейской сгущёнкой. А сами напали на меня с целью убиения. Поганые пентаграммы чертили, злодейские заклинания читали. Насилу вырвалась, позаимствовав тело у своего благородного фамильяра. Спасаясь, бежала куда глаза глядят, и вот…  оказалась здесь. Всё.

Некоторое время Кайлеан задумчиво смотрел на меня. Переваривал, наверное.

Да, согласна, немного коряво вышло, но это потому что я давно не практиковалась. На третий раз я ему такое порассказала бы…  хлопал бы в ладоши и требовал продолжения.

— Странная история, — задумчиво произнёс Кайлеан, не сводя с меня пристального взгляда.

— Очень странная, — с жаром подхватила я. — Всем святым клянусь, сама ничего не понимаю. Просто пришли и накинулись, аки звери дикие!

Кайлеан подумал, потом спросил:

— А всё-таки, как вы здесь оказались, Данимира Андреевна? Я имею в виду непосредственно сам момент перехода из одной реальности в другую. Вот вы бежали куда глаза глядят, бежали…  а потом что? Сюда ведь просто так попасть невозможно.

Для разнообразия я решила рассказать кусочек правды.

— Я здесь случайно оказалась. Просто свернула в первую попавшуюся подворотню. А потом проникла сюда через ворота во дворе. Мне одна крыса помогла. Ну, не просто крыса, а крысиная ведьма. Она отогнула железный лист — не знаю как, силой мысли или вроде того, я и проскочила. А обратно никак, я пробовала уже сто раз.

— Крысиная ведьма?!

Этот факт почему-то так взволновал невозмутимого Кайлеана, что он даже привстал с места.

— Как она выглядела?

— Как крыса выглядела. Старая, толстая, с седой мордой. Пальчики розовые, смешные, с чёрными коготками. На запястье браслет из рунного серебра. Большая мастерица сейд плести. Голос ещё у неё такой был…  как бы это сказать…  значительный такой голос. Больше ничего не могу сказать, не очень разбираюсь в крысах. Шрамов и родимых пятен не заметила.

Он заходил туда-сюда.

— А что она говорила?

— Заставила рассказать биографию — прямо допрос первой степени устроила, а потом направила сюда.

— Расспросила, а потом направила вас сюда? Вас? Дряхлую ведьму в чужой шкуре?

Кайлеан явно был в недоумении от этого обстоятельства. Даже приятно было посмотреть, как изменилась его прежде бесстрастная физиономия.

— Ну да. Меня. Сказала, что я найду здесь убежище. Только не сочла нужным сообщить, что отсюда выхода нет.

Он, нахмурясь, думал вслух:

— Почему же она сама не пришла…

— Может быть, потому что отсюда выхода нет? — съязвила я.

— Может быть, может быть…  А что ещё она говорила?

Я усмехнулась:

— Ещё велела не обижать вас, Ваше Высочество.

Их Высочество смерило меня скептическим взглядом.

— Вот и я думаю, что она перепутала чуток. С нами, пожилыми людьми, такое случается. Наверное, она имела в виду, чтобы вы меня не обижали. Вы же здесь демон, не я.

Демон отмахнулся.

— Ничего с вами не случится, Данимира Андреевна, только соблюдайте дистанцию. Кстати, демон — это ведь в вашем фольклоре некто с рогами, клыками, хвостом, с крыльями. У меня ничего подобного не наблюдается. Почему же вы называете меня демоном?

«Хвост? Интересно?» — прозвучали вдруг в памяти слова Чудовища, и я как наяву увидела спускаемые штаны и тёмную вязь на гладкой коже. Интересно, осталась ли татуировка, подумалось мне, и что это — просто узорчик или надпись вроде «не забуду мать родную»?

Я потрясла головой и вернулась к действительности.

— Я видела пентаграммы на вашей груди. И знаю, что это означает.

— И что же это означает? — Кайлеан с любопытством смотрел на меня.

— Ну-у…  насколько понимаю, это значит, что ваш магический уровень неизмеримо высок. А вот насчёт уровня вашей морали пребываю в сомнениях. Именно таких типов — с большими возможностями и не шибко отягощённых нравственными узами — мы и именуем демонами. Вы же можете и испепелить в случае чего. Ведь можете?

Кайлеан сухо кашлянул, потянул паузу, но ответил:

— Могу. Но это надо меня очень, очень сильно довести. Сомневаюсь, что это в ваших силах.

Угу, думала я. Ну прямо воплощение спокойствия. Демон-буддист. Так я тебе и поверила, дружок.

Однако вслух я бодро произнесла:

— А и хорошо. Я хоть и дряхлая старушка, а пожить всем хочется. А ещё хочется нормально поесть наконец-таки. Давайте перенесём нашу беседу на кухню. Надеюсь теперь, когда известна моя ценная человеческая сущность, вы выкинете «Котика-обормотика» в пропасть и обеспечите мне соответствующее трёхразовое питание.

Когда мы дошли до кухни, Кайлеан искоса бросил взгляд на ненавистный мешок в углу и наивно спросил:

— А что не так с «Котиком-обормотиком»? Там на пакете написано, что корм содержит все необходимые питательные вещества и доставляет необыкновенное наслаждение домашним питомцам.

Нет, вы только посмотрите на него. Он в самом деле не понимал, что не так с «Котиком-обормотиком».

— А вы, Ваше Высочество, себе тарелочку насыпьте, и отведайте, — ласково предложила я. — Может быть, действительно, вы испытаете необыкновенное наслаждение? Давайте проверим.

— Пожалуй, мне стоит поверить вам на слово…  — Уголки его рта приподнялись симметрично, что, очевидно, у Кайлеана Карагиллейна Третьего означало безудержное веселье. — Что же вы будете? В вашем возрасте вы, наверное, привыкли соблюдать диету. Овсянку?

— В форточку овсянку, — нетерпеливо сказала я, вспрыгнув на стол. — Омара хочу. Давно уже хочу. — Я насупилась, вспомнив позорный вынос за шкирку. — А случай с тем омаром пусть тяжёлым камнем ляжет на вашу совесть.

— Абсолютно ничего не ляжет на мою совесть. В том случае вы сами были виноваты. Зачем вы так гнусно орали, Данимира Андреевна? Я был вынужден спасать свои бедные уши.

— Какие у вас нежные уши, кто бы мог подумать. И я не орала. Я просто была настойчива, пытаясь донести до вашего сведения свои пожелания.

— Так что же вы не донесли свои пожелания нормальным понятным языком, а завывали, как издыхающий…  не знаю кто!

— Я завывала как издыхающий не знаете кто?! Да между прочим, Кайлеан Георгиевич, вы сами…

— Стоп! — вдруг скомандовал Кайлеан, одновременно выбрасывая в мою сторону руку и совершая какое-то хватательное движение. Обидные слова, которые уже были готовы вырваться на волю, прилипли к моему языку. — Остановитесь, Данимира Андреевна. Я хочу сделать признание. Не так давно я выразил сомнение в вашей способности…  э-э-э…  причинить мне какой-либо эмоциональный вред. Так вот — я ошибался. Каким-то невероятным образом вам удаётся вызывать во мне эмоции. Это вообще мало кому удавалось, и, тем более, я никак не ожидал, что это получится у трёхсотлетней…  э-э-э…  пожилой леди. Тем не менее, это факт.

— Ну и чудненько, — буркнула я. — Врачи считают, что эмоции полезны для здоровья.

Демон снова выдал свой коронный взгляд — сочетание надменности и жалости.

— Но не для вашего здоровья, — растолковал он мне. — В один прекрасный момент вы можете не пережить проявления несдержанности моих чувств. — Тут я вспомнила, как на вопрос, мог бы он испепелить кого-либо, Кайлеан ответил сухим «могу». — А мне бы этого не хотелось. Я давно приучил себя к определённой стабильности душевного состояния…  ради безопасности окружающих…  но вы каким-то непостижимым образом уже несколько раз пробивали мой барьер…  Ваша манера общаться предполагает, что мы с вами равны…  пожалуй, даже ещё возмутительней — будто бы вы равнее…

Вот и ничего подобного. Никто и не предполагал, что мы с Кайлеаном Карагиллейном Третьим равны. Я считала себя муравьём у его подошвы и боялась до дрожи в коленках. Непонятный колдун из другого измерения, чья душа — совершеннейшие потёмки…  Именно поэтому и вела себя более раскрепощено, если не сказать нагло, — чтобы побороть свой страх. Почему столь могучий демон вёлся на этот детский сад — я понятия не имела, но он вёлся, сомнений не было.

— А ваша крыса, — вспомнила я. — Она ведь что-то такое предполагала — что я смогу вас расшевелить. Но при этом всё равно заслала меня сюда. Может, она считала, что вам пойдёт на пользу, если рядом будет кто-то равнее. Должно быть, она вас хорошо знала. Только теперь я по-другому трактую слова «не обижай его». «Не обижай его, а то от тебя мокрого места не останется», так что ли?

Кайлеан красноречиво промолчал, а я вспомнила присказку «молчание — знак согласия».

— Кто вообще такая эта крыса?

— Полагаю, моя няня Мелисса, — сказал демон, доставая омара из холодильника.

Мне показалось, что я ослышалась.

Няня Мелисса? Демоническая няня? Не плюйтесь огнём, мастер Кай, не то живо отправитесь в угол?

Я чуть было не хихикнула, но вовремя пригасила смешок, тем более, что вдруг кое-что припомнила.

— Точно! «Я всего лишь старая нянька» — так она сказала. А как же это получилось, Ваше Высочество, что в королевские няньки взяли крысу?

Это было невероятно, но его взгляд потеплел. Кайлеан Карагиллейн Третий слегка приподнялся в моих глазах — за пушкинское отношение к няне. Может, он ещё не совсем потерянный для общества демон.

— Мелисса удивительная. Я многим ей обязан. Она родилась обычной крысой в подземелье нашего замка. А потом магистру Мерлину понадобилось подопытное животное…

— Простите…  это какой Мерлин имеется в виду? Тот самый? В смысле, наш Мерлин?

— До Сноудона — ваш, а после — наш. Мерлин выбрал свободу.

История с няней меня живо интересовала, поэтому я не стала отвлекаться на политический диспут, который мог затянуться надолго. Хотя фраза «он выбрал свободу» показалась мне более чем спорной, и мне было что сказать по этому поводу.

— Да-да-да, помню-помню, виделись как-то в Сноудонском лагере, — небрежно заметила я. — Но почти не общались, у него своя компания имелась, у меня своя. Бывало, встретимся поутру возле умывального шатра, он и говорит: «А вы заметили какие погоды стоят, Данимира Андреевна?», а я ему: «Предсказанные, Мерлин Иванович, предсказанные…» На том и разойдёмся. Всё-таки, мы принадлежали к разным поколениям. Не настолько уж я была стара, — и я взбила лапой несуществующие кудри, — чтобы с Мерлином тусить.

Брови Кайлеана дрогнули, но комментариев не последовало.

— И что там дальше с крысой Мелиссой?

— Крыса была нужна Мерлину для магических опытов, и в результате нескольких уникальных экспериментов Мелисса обрела разум, не уступающий человеческому. Это, правда, был побочный эффект, магистр сам удивился, но так уж случилось.

Я подёргала шкурой на спине.

— Жуть какая. Не, ну правда же — ужас. Остров доктора Моро какой-то.

— Не знаю никакого доктора Моро, и не вижу, чего тут ужасного. Напротив, няне повезло. Чтобы облегчить участь невинного разумного существа, Мерлин обучил Мелиссу разным магическим штукам и даровал ей длинную жизнь. Из простой крысы стать крысиной ведьмой — не самый плохой поворот в судьбе. В то время Мерлин выполнял кое-какую работу для моего деда, Кайлеана Второго, и по завершении контракта оставил Мелиссу в родном замке, но с самыми лестными рекомендациями. С протекцией от самого Мерлина её охотно взял в помощники королевский лекарь.

— А как же она стала вашей няней?

— Случайно. Если вкратце, то она оказалась единственным существом, которое смогло меня остановить. Я был…  э-э-э…  не самым послушным ребёнком. Но при этом самым способным. Опасное сочетание. Впрочем, это другая история, я хотел подчеркнуть другое: няня всегда была благодарна своему создателю и отзывалась о нём с большим почтением.

Я вздохнула.

— Ну, не знаю…  Раз она так смотрела на вещи, тогда, может быть, ей действительно повезло. А лично мне вот иногда застрелиться хочется. Человеческий разум в теле животного — это тяжело. Особенно хвост раздражает — живёт своей жизнью, чего хочет, то и делает. Останавливает только, что это тело не моё, напрокат взятое, да и стреляться не из чего.

Кайлеан задумался.

— Данимира Андреевна, вы вот тут говорили про старость и её сомнительные прелести, про то, что с клюкой ковыляли…  А теперь вы на шкаф с пола одним прыжком запрыгиваете. Может, всё не так плохо? Вам не кажется, что ваше нынешнее тело лучше прежнего?

— Не кажется, — насупилась я. — Я променяла бы все прыжки на шкаф в мире на свой старый добрый ревматизм. Негоже в преклонных летах на шкафы сигать. Хочу в солнечный летний день сидеть на ящике у метро, на прохожих смотреть и петрушечку продавать. Такой вот пенсионерский блюз. — Я хлюпнула носом. — Давайте лучше омара есть, Кайлеан Георгиевич, или я сейчас расстроюсь. Только не забудьте, что мне всё на мелкие кусочки разделать надо. А то в прошлый раз вы до этого не додумались. Или додумались, но просто омара стало жалко, вот и устроили ту безобразную сцену с выносом тела. Ту самую, которая тяжёлым камнем лежит на вашей совести.

Кайлеан Георгиевич отчётливо скрипнул зубами, молча оторвал у омара клешню и молча взломал коралловый хитин голыми пальцами. Наверное, на месте омара представлял одну вредную старушонку.

Замолчала и я.

Вообще, совершенно напрасно он признался, что хладнокровен, а я вроде как пробуждаю в нём какие-то эмоции. Я всегда недолюбливала холодных людей, они вызывали во мне подспудное чувство протеста. Но раньше можно было выбирать, с кем водить знакомство, а с кем — нет, теперь же я была заперта с подобной личностью, и какое-то непонятное побуждение заставляло меня дёргать тигра за усы вопреки здравому смыслу. Мои нервы действительно были капитально расшатаны; возможно, я, не выдержав испытаний, потихоньку сходила с ума.

Но поскольку Кайлеан пододвинул мне тарелку с разделанным омаром, об этом я решила подумать завтра.

После сытной и вкусной еды на душе посветлело. Ладно, прорвёмся. Единственное, чего мне не хватало, чтобы теперь меня взяли на руки, погладили, почесали за ушком. Чудовище всегда так делал. Что-то мне подсказывало, что Их Высочество не станет чесать меня за ушком.

Ну и напрасно.

А я бы ему поурчала…

Жаль мне его, сам не понимает, что теряет.

Бедняга.

Я чуть было не начала задрёмывать прямо над тарелкой, но встрепенулась.

— Давно хочу спросить — а как вы сами-то здесь оказались? За что сидим, Ваше Высочество?

Кайлеан встал, достал из холодильника большую чашку дымящегося кофе, вернулся на место, пригубил, прикрыв глаза, насладился вкусом и только потом отозвался:

— Я точно не знаю. Но подозреваю, что за нарушение брачных обязательств.

Мои глаза распахнулись сами собой. Можно было представить любую причину, кроме этой.

Демон — брачный аферист. Какая прелесть.

Дремоту как рукой сняло.

— О как! — радостно воскликнула я. — Поведайте же скорее эту безнравственную историю, потешьте подробностями пожилого человека, давно уже лишённого подобных радостей жизни.

Кайлеан сказал с досадой:

— Да не было там ничего безнравственного. И радостей жизни никаких не было. Лично я считаю, что и обязательств не было.

— Не вы первый, не вы последний, — вставила я клинышек сарказма.

Он только отмахнулся.

— Да нет же, это был просто предварительный визит, нечто вроде смотрин, я должен был просто взглянуть на очередную кандидатку и на её королевство, и решить, подходит ли мне это. Ничего определённого, Эрмитания может позволить себе выбирать.

— И она вам не понравилась.

— Нет.

Жёсткое это было «нет», несгибаемое.

— Страшненькая? — понимающе спросила я, зная, как мужчины чувствительны к этому вопросу, — даже те, кто своей внешностью голосуют за теорию происхождения человечества от йети.

— Наоборот, — сказал Кайлеан. — Илгалея — одна из самых красивых женщин, которых я видел.

Я вдруг поймала себя на том, что мне хочется посмотреть на эту неведомую Илгалею, чтобы понять, кого там Кайлеан Третий считает такой уж раскрасавицей. Чисто теоретически было бы интересно ознакомиться с его вкусом.

— Может, королевство захудалое, разгуляться негде?

— А вот королевство я взял бы. Оно небольшое, компактное, с хорошим климатом, и притом с выходом к морю…  и в горах залежи…  интересные.

— Экий вы переборчивый жених, оказывается, Кайлеан Георгиевич. Чем же вам не понравилась жена-красавица с интересными залежами и выходом к морю?

Кайлеан отхлебнул кофе, откинулся на спинку стула и уронил скучным голосом:

— Глазами.

— Вот тебе и на. Вы же сказали, что она красива.

Он чуть заметно повёл щекой.

— Красива. Но у неё глаза…  старые. Она ведь намного старше меня. Ни одной морщинки на лице, а глаза нехорошие — слишком себе на уме и слишком холодные.

— Ну, у вас, Ваше Высочество, тоже особой теплоты во взгляде не наблюдается, — заметила я. — Извините…

— Знаю, не извиняйтесь. Но как выяснилось, — он усмехнулся в своей манере, чуть приподняв левый уголок рта, — мне не слишком нравится это качество в других. — Его лицо стало отрешённым, он забормотал: — Хотя Илгалея была для меня странно привлекательна — меня тянуло к ней на расстоянии…  но что-то отталкивало вблизи…  Что-то в этой тяге было неестественное. Наверное, она уже тогда пыталась наложить на меня чары…  она ведь оказалась сильной, очень сильной…  Но ничего не вышло, притом, что я искренне пытался поддаться этим чарам…  Всё, что произошло — нелепица какая-то…  — Он осёкся и замолчал, видимо сообразив, что говорит всё это малознакомой бабке.

Из этого бормотания я предположила, что отвергнутая красавица Илгалея и была тем самым чародеем, засадившим Кайлеана сюда. И он ещё даже не знал, в каком виде я его обнаружила — мычащим чудовищем с рогами. Должно быть, он капитально задел её нежные чувства. Надо было расспросить подробнее обо всём, но вначале я решила ознакомиться с ситуацией в более широком смысле.

— Я знаете чего не понимаю — а за каким бесом вам вообще понадобилась женитьба на ком-то совершенно незнакомом? У вас что, не было симпатичной девушки на примете? К чему вся эта свадебная лотерея? Неужели Эрмитанию, такую всю из себя крутую, настолько заела жадность, что наследнику престола придётся мучиться всю жизнь с чужим человеком из-за какого-то там выхода к морю?

Кайлеан помолчал, как бы раздумывая, стоит ли посвящать меня в подробности, потом всё же заговорил, хотя замечание о симпатичной девушке на примете он комментировать не стал.

Во-первых, я узнала, что разбираться в государственных делах — это не петрушкой у метро торговать. Эрмитания именно потому смогла стать самым влиятельным королевством Конфедерации, что некоторые из её правителей с готовностью жертвовали личным счастьем во славу будущего величия страны.

Во-вторых, выход к морю — предел мечтаний каждого порядочного короля, из-за этого выхода можно было бы и на крокодиле жениться. (Разумеется, если глаза у крокодила подходящие — светятся душевным теплом и, главное, не слишком умные, — не преминула вставить я.)

В-третьих — Кайлеан вовсе не был наследником престола. Он был младшим сыном из троих, имеющихся у Георгиана Второго. В перспективе Эрмитания доставалась старшему брату Леару, который уже успел жениться и даже произвёл на свет двоих отпрысков мужского пола. То есть, даже в случае ухода со сцены старшего брата, трон Кайлеану не светил. Кроме того, существовал ещё Химериан, средний брат. Кайлеан мог получить своё собственное королевство только женившись на сторонней наследнице престола, или на королеве без короля.

Ну и в-четвёртых, Кайлеан Карагиллейн Третий спал и видел себя королём. Это было его предназначением, составляло смысл жизни, пепел предков — великих правителей — стучал в его сердце и всё такое. Он вообще чувствовал, что он король по жизни. Поэтому ему непременно надо было жениться только на принцессе, и не абы какой. Ему подходила только невеста с приданым в виде короны.

Я понимала, что это очень глупо, но всё-таки спросила:

— А любовь?

— А любовь здесь совершенно не причём, снизошёл до объяснений Кайлеан. Если на одну чашу весов положить какую-то там любовь, а на другую — выход к морю, — он изобразил ладонями эти самые чаши, — то тут даже разговаривать не о чём. — Одна чаша резко пошла вниз и исчезла под столом.

— Доходчиво, — сказала я. — Но противно.

И мысленно добавила: а вот Чудовище был совсем не таким. Ему было совершенно всё равно, кто я такая, — он мог любить просто так. Это, оказывается, не всем дано — любить просто так.

Кайлеан пожал плечами.

— Я вообще удивляюсь, Данимира Андреевна, как вам удалось сохранить такую свежесть представлений о жизни. Как будто вам не триста лет, а восемнадцать.

Мне захотелось заплакать.

Я хрипло каркнула:

— Просто неприятно обнаруживать такую меркантильность у современной молодёжи, Кайлеан Георгиевич. В моё время принцы были куда как романтичнее, трава зеленее, а солнце светило ярче. Впрочем, мне всё равно. Выпустите меня во двор погулять. Хочу побыть одна.

Кайлеан допил кофе и встал.

— Не дёргайте так хвостом. С молодёжью по-прежнему всё в порядке. Это только я таким уж уродился — младшим сыном в доме Карагиллейнов. Пойдёмте.

Мы вышли в прихожую, и Кайлеан открыл дверь.

Двор устилал тонкий слой снега.

Белизна была нетронута, такая пушистая, такая нежная…

Вот и зима подошла к порогу, а я всё ещё здесь, заперта с чужим, с тем, кто грезит о своём холодном королевстве и о том, чего мне никогда не понять.

— Новый год скоро, — тоскливо сказала я. — Ёлку хочу. Новогоднюю, украшенную.

— Зачем вам украшенная ёлка?

Он даже этого не понимал. Поэтому я сказала другое.

— Как зачем. Забраться на неё хочу. С разбега и до самой макушки. С криком «Йэххх!» И чтоб половина игрушек на пол попадала и разбилась. А потом и саму ёлку уронить, и оставшиеся игрушки добить. А потом дождика серебряного налопаться.

Кайлеан долго рассматривал меня с высоты своего роста, затем осторожно спросил:

— А дождик-то вам зачем…  э-э-э…  лопать?

— Лучше вам не знать, Кайлеан Георгиевич, для чего. У вас же никогда не было кошки?

— Нет, никогда, — ответил он. — Вы у меня первая.

12

Неторопливо пришли зимние дни и побрели один за другим, как слоны в тумане. Солнце над нашей тюрьмой вело себя на манер нерадивого служащего — приходило нехотя и уходило слишком рано, так и не пробившись сквозь войлочную серую облачность; зато с наступлением сумрака почти всегда появлялось магическое сияние и окрашивало снега пастельным разноцветьем.

Постепенно наладились отношения и с Их Высочеством, хотя, конечно, такой нежной дружбы как с Чудовищем не случилось. Но кое-как мы притёрлись друг к другу. Я начала почаще вставлять в свою речь обращение «Ваше Высочество» и произносила эти слова почтительным тоном. Образ эксцентричной старой ведьмы мною тщательно поддерживался, но особо критические комментарии оставались невысказанными.

Такая линия поведения оказала на демона благотворное воздействие: он оттаял — в той степени, в которой вообще был способен смягчиться, и в свою очередь вёл себя приемлемо. Кормили меня тем, чем я просила, обращались по имени-отчеству, на пол не кидали, но аккуратно ставили. Я пожаловалась на ночные кошмары, терзающие меня в одиночестве, и получила милостивое соизволение спать у Их Высочества в ногах.

Постепенно мой почтительный тон из наигранного превратился в непритворный.

Наверное, из Кайлеана действительно должен был получиться неплохой король, я никогда не видела более целеустремлённого человека.

Он вставал рано утром, всегда в одно и то же время, в любую погоду выходил во двор и около часа занимался физическими упражнениями, чем-то вроде инопланетного ушу — во время этих занятий сила земного притяжения для него, казалось, уменьшалась раза в два. Я всегда с удовольствием наблюдала за действом с крыльца — оно совершалось так эффектно, что за просмотр можно было деньги брать. Теперь я понимала, что лежало в основе радостной пляски Чудовища, той, что он исполнил, научившись произносить новые слова.

Только под самый конец тренировки, когда Кайлеан приступал к метанию кухонных ножей в мишень, сооружённую из снятой с петель двери буфета, я вставала и уходила в дом. Ничего не могла с собой поделать — мне всегда казалось, что сейчас он развернётся и метнёт остро наточенный нож в меня — прямо в сердце. Один-единственный раз мне пришла в голову такая дикая мысль — и всё, я не смогла от неё избавиться; Мартин и его ведьмы кардинально изменили моё мироощущение, внеся в него отчётливую параноидальную ноту.

После водных процедур и завтрака Кайлеан шёл в библиотеку и трудился там до вечера, делая лишь пару перерывов на кофе с бутербродами. Я — с разрешения Их Высочества — сидела рядом на столе и внимательно следила за движением кайлеановской руки (иногда борясь с желанием цапнуть лапой соблазнительно мелькающий карандаш).

Когда я видела, что выходит из-под грифеля — длиннющие магические формулы-сороконожки и каллиграфические, виртуозно переплетённые руны, то поневоле начинала принимать мысль, что в гордыне Их высочества имелось рациональное зерно. Похоже было, что Кайлеан своё дело знал…  по-настоящему знал, и я подозревала, что одними врождёнными способностями такого уровня не достичь; надо думать, он был прилежным учеником.

Как-то я высказала эту мысль, полагая, что доброе слово приятно не только кошке, но и демону, и выяснилось, что учителем Кайлеана был сам Мерлин, вернувшийся в замок Карагиллейнов специально для обучения королевских отпрысков.

— Ничего себе! — ахнула я. — Быть учеником самого Мерлина — это что-то невероятное…

— Вы даже не представляете насколько, — заверил меня Кайлеан. — Кстати, хорошо бы вам встретиться. Мерлин до сих пор живёт в нашем замке. Наверное, вам будет приятно увидеться со старым знакомым.

Я закашлялась, потом воскликнула с энтузиазмом:

— Всенепременно! Как соберусь в ваши края, так первым делом загляну к старине Мерлину!

Кайлеан неопределённо хмыкнул и, к моему облегчению, больше к этой теме не возвращался.

Да, в магической науке Кайлеан был силён. Мне же удавалось опознавать от силы один знак из десяти, если не меньше. Причём, если глядя на формулы я ещё была в состоянии уловить направление, в котором двигалась демоническая мысль, то вот прочесть вензеля из рун не могла вовсе…  это искусство было совсем не в ходу в Тихой империи.

Впрочем, и мне удалось внести лепту в общее дело, когда Кайлеан начал искать сведения в книгах. Книжных тонкостей он не знал, и если бы не мои подсказки, вряд ли совладал бы с некоторыми капризными фолиантами.

— С этим товарищем надо пожёстче, — поучала я демона. — Если текст не появится, возьмите что-нибудь острое и проведите по обложке черту. Сильно не нажимайте, но лёгкая царапина должна остаться.

— Странный совет.

— Ничего странного, разве вы не видите? Вот здесь — в правом верхнем углу — множественные полоски наискосок. Проведены ровно, с одинаковым нажимом, значит, сделаны не в сердцах. Скорее всего тот, кто накладывал на книгу чары, использовал в качестве кодового предмета гребень…  — Тут я обеспокоилась: — Вы понимаете значение слова «кодовый»?

Демон завёл очи вверх.

— Данимира Андреевна! Вы не поверите, но я даже знаю, куда надо нажать, чтобы включить компьютер.

Я заинтересовалась.

— Вы вроде всем Адом дружно играете в Средневековье…  разве у вас есть компьютеры?

— У нас — нет. У вас есть. Я бываю в вашем мире. Иногда. Дела вынуждают.

Школьные страшилки промелькнули в мозгу стайкой летучих мышей.

— Вампирите на досуге?

Он поморщился.

— Нет, — и неопределённо добавил: — Бизнес.

— Мы с вами коллеги, значит. У меня тоже бизнес — петрушечный. Ну, помните, я вам рассказывала. Но вернёмся к нашим занятиям. Мне кажется, что гребень был железный…  железные предметы в таких случаях лучше работают…  возьмите вилку, попробуйте ею. Надеюсь, ему будет приятно.

— «Ему»?

— Это же книга-мальчик, вы и этого не видите?

— Мальчик-мазохист? Что-то мне не хочется до него дотрагиваться, даже вилкой.

Я нахмурилась.

— Послушайте, Кайлеан Георгиевич. Книги такими не рождаются. И не становятся в силу порочности характера. Некоторые характерные черты появляются у них только после того, как с ними поработают люди. Это в результате чародейских манипуляций книга начинает требовать специфическую плату за информацию. К данному факту следует относиться с пониманием, а к зачарованным книгам — с явным уважением и безусловным сочувствием. И поверьте мне, этот фолиант ещё не самый капризный. Просто ему нравится быть на грани. А вот в спецхране Бодлианской библиотеки хранится одно чернокнижное издание (год издания — до Сноудона), обложка которого выполнена из человеческой кожи — дело житейское, один чародей победил другого. Прямо по центру обложки красуется сосок. Обычный мужской сосок. Угадайте, что нужно сделать, чтобы книга открылась?

Лицо Кайлеана оставалось бесстрастным, но встал он поспешно.

— Не продолжайте. Я пошёл за вилкой, — пробормотал он и вышел. А когда вернулся, сообщил: — Вернусь домой — подниму зарплату своему библиотекарю.

С той книгой нам повезло, основной текст не был запрятан глубоко и довольно скоро проявился над видимыми ложными строчками. Потом везло ещё несколько раз. Но так выходило не всегда. С телефонным справочником Нижнего Новгорода за 1986 год справиться не удалось.

— Тут важны буквы «о», — втолковывала я Кайлеану. — В них ключ. Возложите руки на текст, закройте глаза и представляйте себе поверхность воды. Любую. Хоть большую лужу, здесь не важна глубина, важна только поверхность. Потом вообразите, как на эту поверхность падают крошечные дождинки, и от их падения водяная гладь покрывается такими же крошечными следами, похожими на буковки «о». А теперь, Ваше Высочество, эти буковки «о» должны притянуться к вашим ладоням, как железные опилки к магниту. Будет немного жечь, как от мелких ожогов, но это быстро пройдёт. Когда ваши ладони отяжелеют, начинайте водить ими над книгой — круговыми движениями, по часовой стрелке. Сначала буквы «о» начнут падать обратно и становиться в новом порядке, а затем все буквы в книге поменяются местами, выстроятся в ровные строки, и сложится истинный текст.

Но сколько Кайлеан ни бился, ему не удалось стронуть с места ни единой буквы.

По-моему, его это изрядно разозлило.

А вот. Не всё так просто.

— Эх! — с чувством сказала я. — Если б только у меня были человеческие руки! Для меня-то это не слишком сложное действие, я такое уже сто раз проделывала. Я ж до петрушки в библиотеке работала, у меня все книжки строем ходили, да с песнями…

— А лапами никак?

— Лапами никак. Тут настоящие руки нужны, человеческие. У них и чувствительность особая, и ещё линии на ладони должны быть подходящие…  у вас, Ваше Высочество, видимо не очень подходящие линии…  мужайтесь, карьера библиотекаря вам не светит, придётся идти в короли.

Кайлеан дёрнул щекой, показывая, что шутку он оценил, но вид у него был раздосадованный.

— И мне для заклинания перемещения требуется физическая помощь ещё одного человека…  даже пока не придумал, как обойти это обстоятельство…  Чертовски неудобно, Данимира Андреевна, что вы — кошка.

— Вам неудобно! Можете представить, каково тогда мне? Но, увы. Есть два мага, которые смогли бы вытащить меня из этой шкуры…  но они далеко отсюда и даже не знают, что со мной произошло…  У них бы точно получилось, они, может, не хуже вас разбираются в колдовстве.

— Кто эти люди? — со слегка ревнивой интонацией спросил демон.

— Это…  это друзья, ближе них у меня никого нет…  — печально произнесла я, и в глазах у меня защипало. — Они живут в моём мире, в далёких северных лесах…  и я по ним очень скучаю. — Я отвернулась и хлюпнула носом, потом сказала, глотая слёзы:

— Не стоит отчаиваться, Ваше Высочество, не получилось с этой книгой, получится с другой.

— Я никогда не отчаиваюсь, — ровным голосом отвечал демон. — И вам не советую. Прекратите разводить сырость, Данимира Андреевна.

Может, он был прав, когда не стал миндальничать со мной: после его слов слёзы сразу высохли.

Несколько раз Кайлеан устраивал полевые испытания своим трудам. Обычно это происходило возле зеркального портала в коридоре или во дворе, но на это время он всегда запирал меня в какой-либо из комнат.

Сначала я пыталась протестовать.

— Данимира Андреевна, если с вами что-то случится, я себе никогда не прощу, — сказал он, когда в первый раз перед испытаниями подхватил меня под брюшко и понёс в дальнюю комнату.

— На самом деле вы боитесь, что это я вас никогда не прощу, — вещала я снизу, отчаянно пытаясь извернуться. — Расслабьтесь. Если со мной что-нибудь случится, моя тень не будет являться к вам по ночам с претензиями.

— Это вы сейчас так говорите, а потом будете изводить меня попрёками при луне.

— Не делайте из меня монстра, Кайлеан Георгиевич.

После паузы он холодно произнёс:

— Но вы же делаете монстра из меня.

И сказано это было вовсе не шутливо. Как будто его на самом деле задевало моё отношение.

— Ничего и не делаю, — несколько неуверенно произнесла я и перестала изворачиваться. — Я к вам уже привыкла…  почти. Просто это такое суеверие…  мумбо-юмбо…  пока я начеку, ничего страшнее того, что я воображаю, случиться не может. А стоит только приоткрыться и начать доверять…  вот тут-то и произойдёт какая-нибудь непревзойдённая пакость.

Он поднял меня на уровень своего лица.

Я висела тряпочкой, таращилась в его холодные глаза и ругательски ругала себя за откровенность. Потому что на этот раз сказала чистую правду.

Кайлеан подержал меня так недолго, будто бы собираясь что-то сказать, но затем молча опустил на пол и удалился, плотно закрыв за собой дверь. Он вообще обладал раздражающей манерой ставить точку в разговоре тогда, когда было удобно ему, а не собеседнику.

Дверь комнаты, где меня запирали, открывалась внутрь, прыжки на ручку были бесполезны, и мне оставалось только сидеть у входа, тревожно прядая ушами и прислушиваясь к незнакомым шумам, доносящимся из коридора.

— Как наши успехи? — спрашивала я каждый раз, как меня выпускали, хотя по всему было ясно, что вещички в дорогу собирать рано.

— Мы продвигаемся вперёд, — сдержанно отвечал Кайлеан.

Слово «мы» услаждало слух чрезвычайно. Потому что с некоторых пор я начала опасаться, что в один прекрасный момент портал откроется, и демон уйдёт отсюда один, небрежно перевернув неприглядную страницу своей жизни…

Эта мысль стала возвращаться с завидным постоянством, тем более, что я начала замечать, как взгляд Кайлеана останавливается на мне всё чаще и чаще. Что-то он там такое планировал, и в его планах мне отводилась некая роль.

Я уже встречалась в своей жизни с подобным вниманием.

Так задумчиво посматривал на меня Мартин — незадолго до нападения.

От подобных взглядов у меня пропал аппетит. Я ходила скучная и репетировала назревший разговор по душам, но никак не могла сочинить подходящее вступление.

По счастью, Кайлеан предоставил мне повод.

— Последнее время вы почти ничего не едите, Данимира Андреевна, — заметил он как-то за обедом. — Вы себя плохо чувствуете?

Действительно, из того, что лежало передо мной на блюдце, я съела от силы пару кусочков. Просто сидела, нахохлившись, и кусок не лез мне в горло.

— Я так больше не могу, — объявила я, собравшись духом.

Он перестал есть и откинулся на спинку стула.

— Чего вы не можете?

— Прекратите на меня смотреть! — воскликнула я, опустив всяческие предисловия, но добавила: — Ваше Высочество.

Он приподнял брови, но глядел молча, ожидая продолжения.

— Мне не нравится, когда на меня так смотрят. Что вы хотите со мной сделать?

— А я хочу с вами что-то сделать?

— Вот только не надо! Конечно хотите. На меня уже однажды так посматривали.

Он рассеянно взял солонку и принялся вертеть её в руках.

— И когда же?

— Прямо перед тем, как меня укокошили! — выпалила я. — Вы всё ходите и смотрите, смотрите, смотрите, это ж никаких нервов не хватит! А потом заботливо спрашиваете, как я себя чувствую. Ужасно я себя чувствую. Если решили пустить меня на мыло…  то есть, на ингредиенты для своего колдовства, то так и скажите. Я должна припомнить всю свою жизнь — она была длинной и полной разнообразных событий. Мне надо морально подготовиться к переходу в небытие.

Кайлеан отставил солонку.

— У меня тоже есть к вам вопрос. И сначала вы ответите на него.

Перечить я не стала, потому что уже усвоила — когда в голосе Кайлеана Карагиллейна Третьего прорезаются повелительные интонации, возражать бесполезно, он в эти минуты становился глухарём на току.

— И не советую врать, — добавил он. — Враньё может выйти вам боком.

Возможно. Но правда могла выйти ещё большим боком. Я вздохнула и вяло пообещала:

— Приложу максимум усилий.

Кайлеан накренился в мою сторону и, гипнотизируя пристальным взором, вкрадчиво спросил:

— Данимира Андреевна, вы человек?

По-моему, у меня в буквальном смысле отвалилась челюсть.

Я поморгала.

— В смысле? — спросила я, когда обрела дар речи.

— Можете ли вы поклясться, что родились человеком?

Некоторое время мне понадобилось, чтобы понять, что он имеет в виду.

… Наконец я сообразила.

— О, господи…  Вы что же, решили, что я, как ваша Мелисса, родилась животным? И что только потом стала разумной, а теперь разыгрываю перед вами гомо сапиенса?

Он вновь откинулся на спинку стула. Едва приметная тень досады скользнула по его лицу. Кайлеан дураком не был — ему уже стало ясно, что он ошибся.

Тем не менее, он упрямо приказал:

— Клянитесь.

Возможно, клятвы обычных людей не обладают значительной силой, но клятвы магов всегда имеют реальные последствия: большие ли, маленькие — это уж как сложатся обстоятельства, но нарушение магической клятвы даром не проходит никогда. Так что кайлеановское требование формальным отнюдь не являлось. Однако тут мне скрывать было нечего.

Я села, вытянувшись столбиком, и прижала лапы к груди.

— Клянусь всем святым, всем самым дорогим, что родилась человеком и пребывала человеком до того самого дня, когда попала в тело фамильяра.

Он продолжал сверлить меня взглядом, тогда я добавила:

— Чтоб мне остаться здесь навеки, если я вру.

Последняя фраза убедила Кайлеана. Он расслабился и даже как-то обмяк.

Я тоже опустилась на все четыре лапы и ухватила кусочек с блюдца. Уж так и быть, съем ещё чуть-чуть.

— А с чего вдруг возникла такая версия? — спросила я, жуя. — Неужели я произвожу впечатление неведомой зверюшки? Ужель вас не впечатлил мой недюжинный интеллект?

— С интеллектом у вас всё в порядке, как, впрочем, и у Мелиссы. Это не показатель. А вот касаемо неведомой зверюшки…  — он выдержал паузу, — что-то неведомое в вас точно есть…  Я спросил, потому что был уверен — что-то с вами не так. Между прочим, уверен и сейчас. Но никак не могу определить, в чём именно состоит враньё.

— А и хорошо…  — я уклончиво прищурила глаза: кошачья шкурка надёжно хранила мою тайну. — Должна быть в женщине какая-то загадка. Теперь ваша очередь отвечать. Вы вообще как — собираетесь взять меня с собой, когда найдёте выход, или… ?

Он наградил меня тяжёлым взглядом, но я не дрогнула.

Да, я такая, никому не верю, даже помазанникам божьим.

— Собираюсь взять с собой, — тон Кайлеана был суше обычного.

Их Высочество изволили гневаться, что я сомневаюсь в чистоте их демонских помыслов.

— Поклянитесь.

— Ну, клянусь.

Я фыркнула. «Ну, клянусь»!

— Вот как? Я, значит, поклялась сначала самым дорогим, а потом ещё и самым страшным, а вы хотите отделаться каким-то «ну, клянусь»? Так нечестно. Если хотите знать, любая клятва с этим вашим «ну» вообще не клятва. Не могу отделаться от мысли, что как только портал откроется, вы рванёте к своему королевству, радостно сверкая пятками. А бедная, бедная старушка останется здесь одна-одинёшенька, позабыта-позаброшена, и никто даже не похоронит её иссохший трупик, скрючившийся в кресле-качалке. Эта красочная картинка не выходит у меня из головы и лишает аппетита.

Кайлеан заметил:

— Здесь нет кресла-качалки. Но что же я должен сделать, Данимира Андреевна, чтобы вы перестали попрекать меня вашим…  э-э-э…  иссохшим трупиком?

— Самым страшным я вас клясться не заставлю — не знаю, чего вы боитесь больше всего на свете. Но зато про самое дорогое уже догадываюсь. Клянитесь как принц крови, своим будущим королевством. Нарушите клятву — провидение вас накажет, не бывать вам королём…  и без «ну», пожалуйста.

— Вам недостаточно простого слова от Карагиллейна? Вы требуете королевского слова?

Он так удивился, будто я потребовала немедленно и прямо сейчас пять литров его голубой крови. Похоже, по мнению этого демона, мир стоял не на слонах, а на пресловутых Карагиллейнах. И словосочетание «королевское слово» он произнёс таким голосом, будто бы речь шла о величайшей драгоценности во Вселенной.

Ни о каком «королевском слове» я понятия не имела, но было видно, что Кайлеан придаёт ему мистическое значение. Надо было этим воспользоваться, раз уж ненароком произошло попадание в какую-то важную точку.

— Да, я прошу королевского слова. Только оно успокоит мою истерзанную смутными сомнениями душу.

Кайлеан поднялся со стула, я тоже встала, но он повелительным жестом не дал мне спрыгнуть со стола.

— Данимира Андреевна, не суетитесь. Оставайтесь на месте и ожидайте моего решения здесь, — произнёс он и покинул кухню.

Когда выйду отсюда, мрачно подумала я, никогда в жизни больше не подойду ни к одному принцу. Пусть командуют кем-нибудь другим. Своими белыми конями пусть командуют. Интересно, с той несчастной, на которой он женится ради короны, Кайлеан будет общаться в том же стиле?

Спустя долгие томительные минуты Кайлеан вернулся. Его скулы порозовели, в тёмных волосах сверкали тающие снежинки.

— Снег идёт? — спросила я очевидное, покосившись на окно.

За окном густо мелькали снежные хлопья.

— Да. Давно уже. Не советую сегодня гулять — провалитесь по самые уши. — Он помолчал и объявил: — Вы получите королевское слово. Однако оно будет истрачено понапрасну — никто и не собирался оставлять вас здесь. Карагиллейны не бросают своих людей. Но раз уж вами овладела навязчивая идея, что я монстр, то будь по вашему, сделаю так, как вам хочется.

Я не отступила.

— «Карагиллейны не бросают своих людей». Звучит неплохо. Но не совсем уверена в том, что я — «человек Карагиллейна». Прекрасно понимаю, что пожилая иностранка в кошачьем тельце не представляет для вас особой ценности. Поэтому мне кажется, что королевское слово прозвучит ещё лучше. Давайте его сюда и покончим со взаимным недоверием.

Он ещё раз смерил меня взглядом, потом спросил:

— «Данимира Андреевна» — это настоящее и полное родовое имя?

— Обязательно говорить полное имя?

— Можете не говорить. И я начинаю мастерить кресло-качалку.

— Данимира Андреевна Шергина.

— Шер…  Гина…  — Кайлеан прикрыл глаза и произнёс именно так, как бы пытаясь подстроить мою фамилию под фонетические законы другого мира. — Я будто уже слышал подобное имя. Похоже на горское. Вы не из горцев, Данимира Андреевна?

Я с ностальгией вспомнила окрестности Оленегорска.

— Из горцев, но определённо не из ваших. Может, произошло банальное совпадение звуков. Бывает.

— Оставим это на потом. — Он быстро убрал остатки обеда и мягко, но решительно, подтолкнул меня на середину стола. — Стойте здесь.

Место мне не очень понравилось. Стол был круглым. Любой круг — это основа для пентаграммы, а я уже имела счастье в ней побывать.

Героическим усилием воли я принудила себя остаться.

— Приступим, — сказал Кайлеан.

Демон расставил ноги пошире, запрокинул лицо к потолку и вскинул руки.

В комнате потемнело. На кончиках пальцев Кайлеана заплясали зелёные огоньки — как огни Святого Эльма на мачтах корабля.

Ой, подумала я.

— Я, Кайлеан Карагиллейн Третий, чаша крови Карагиллейнов, ковчег костей Карагиллейнов…  — начал изрекать он голосом на два тона ниже обычного, и моя спина самопроизвольно выгнулась в оборонительную дугу, потому что это звучало как рычание.

А зачем мне вообще сдалось это королевское слово, панически мелькнуло в голове, надо было брать простое.

Зелёные огоньки трансформировались в зелёные молнии; молнии ударили в потолок, заметались по кухне и, расколов попутно пару тарелок на полке, со зловещим треском устремились ко мне. Тело будто оплели ледяной сетью. Я застыла ни жива ни мертва, наэлектризованная шерсть поднялась дыбом.

Кайлеан продолжал стоять, раскинув руки, только теперь он опустил голову и смотрел прямо на меня. В его зрачках тлели красные угли.

— … Даю королевское слово Данимире Андреевне из рода Шер Гина, стоящей передо мной и требующей этого слова, что уйду отсюда вместе с ней…

— Живой! — хрипло мявкнула я, запоздало вспомнив все анекдоты о заключении договоров со всякими там джиннами и золотыми рыбками. — Живой, целой и невредимой!

— … уйду вместе с ней — живой, целой и невредимой, — продолжил Кайлеан, — куда бы ни открылся портал, и да настигнет меня справедливая кара, если слово будет нарушено…  Клянусь своим будущим королевством.

Где-то над домом раскатился гром, по комнате пронёсся порыв студёного зимнего ветра, и всё стихло.

Наступила мёртвая тишина, и в эту тишину упало:

— Да будет так.

Молнии затрещали, рассыпались на искры и исчезли.

Кайлеан опустил руки, угли в его зрачках неспешно угасали.

— Довольны, Данимира Андреевна? — спросил он. Тембр его голоса уже напоминал прежний, но сейчас приобрёл насмешливые интонации. Наверное, я представляла из себя забавное зрелище — растопыренная в боевой стойке, с распушённой шерстью и вытаращенными глазами.

Я поморгала и осела.

— Кайлеан Георгиевич! — сипло возопила я. — Почему вы не предупредили, что будут спецэффекты?! Треск, молнии…  глаза у вас, простите, просто бешеные стали…  Я-то думала, вы торжественно пожмёте мне лапу, и дело с концом. А если бы со мной разрыв сердца приключился?

Демон посмотрел на меня, и подобие мстительной улыбки скользнуло по его губам.

— Это первое королевское слово в вашей жизни? И вы ничего не знали ни о…  м-м-м…  спецэффектах, ни об обоюдной ответственности?

— Представьте себе не первое, — спохватилась я. — Император Пётр Первый как-то клятвенно обещался мне картошку по всей России насажать. Чтоб народ не голодал. Но всё было чинно-благородно…  я императора на обед пригласила. Куриное филе маленькими кусочками нарезала, в хрустящей обсыпке пожарила, соусов на выбор наготовила, кваску императору налила — на травках бодрящих настоянного, да со льдом…  и к этому картофель соломкой подала, в кипящем масле жаренный. Большую порцию. На закуску пирожки с вишней были. Император сразу проникся и повелел: картошке на Руси быти! Но никаких молний, никакого битья посуды!

— Значит, это было не настоящее королевское слово, — пренебрежительно сказал Кайлеан. — Думаю, ваш Пётр Первый не был магом. У вас в Тихой вообще слабовато по части колдовства.

— А зато…  а зато у нас всё хорошо по части прав человека!

— А как насчёт прав магов?

Но на данный момент мне казалось, что остальные маги находятся в лучшем положении, чем я, поэтому впутываться в дискуссию я не стала, а вместо этого небрежно осведомилась:

— К слову, насчёт прав и прочих обязанностей…  а напомните-ка бабушке, что там в этой вашей клятве подразумевается под «обоюдной ответственностью»?

— Ну как же. Мы теперь в одной упряжке. Не только я не могу нарушить слово, но и вы больше не имеете права выказывать мне недоверие по данному вопросу. Ни единого недоверчивого звука, Данимира Андреевна! Молчание и ангельское согласие — таков ваш девиз на то время, пока не будет исполнено королевское слово. В противном случае для вас всё кончится скверно…  — И тут всегда ровный холодноватый тон Кайлеана изменился. Он не просто усмехнулся — он счастливо оскалился во все тридцать два зуба: — Лесопилка закрылась, Данимира Андреевна!

Я на какое-то время замерла, уставившись на эту зубастую пасть, а потом обиделась за своё второе «я». Да если б он только знал, сколько раз моя бабуся наступала на горло своей песне!..

— Ах, лесопилка?!

Кайлеан скрестил руки на груди.

— Да, лесопилка.

Я набрала побольше воздуху…  и выдохнула.

— Закрылась так закрылась, Кайлеан Георгиевич. Как скажете.

Очередной приступ кротости спровоцировала некая фраза в королевской клятве.

«Куда бы ни открылся портал». И куда же он откроется?

* * *

— А кстати, Ваше Высочество, куда откроется портал? — спросила я спустя неделю после получения королевского слова. — Фигурально выражаясь, куда подкоп роем?

Мы, как обычно, находились в библиотеке. Наступило время дозволенных речей — Кайлеан бросил карандаш, всласть потянулся и объявил перерыв на кофе.

— Разумеется, я пролагаю путь в Эрмитанию, куда же ещё? — Он повращал кистью руки и взялся за чашку. — В идеале, мы должны переместиться прямиком в замок Карагиллейнов. В моей башне есть специальное место, я регулярно использую его в качестве… м-м…  посадочной площадки. Но это в идеале. Прежде я никогда не действовал, не имея представления о координатах отправной точки. Так что на практике может получиться по-другому. Главное, не угодить в леса.

Тут я вспомнила, что и Чудовище считал, что в лес без охраны лучше не попадать.

— А что не так с вашими лесами? — спросила я.

Кайлеан вздохнул.

— Вы совсем ничего не знаете о Конфедерации. Как вы умудрились прожить столько лет в таком невежестве?

— Я патриотка своего измерения. Да что там измерения…  За последние сто лет я даже из России никуда не выезжала. Признаться, иногда даже путаю: то ли Париж — столица Лондона, то ли наоборот.

— Париж — столица Франции, — снисходительно сообщил мне демон.

— Уверены? Вам-то откуда знать?

— В отличие от некоторых я любознателен, и память у меня хорошая.

— Когда вам будет столько же, сколько мне, ваша любознательность несколько поутихнет, поверьте. Про память вообще не будем — трагическая тема. Так что там с вашими лесами?

А с лесами было вот что.

— Изначально — сразу же после начала колонизации — Адское измерение было единым пространством без деления на отдельные государства. Но очень скоро среди любителей свободы начались раздрай и междоусобицы; как опята после дождя повырастали королевства и княжества, которые с упоением и с переменным успехом принялись завоёвывать друг друга. Как-то раз одному из правителей пришла в голову мысль обезопасить владения, окружив королевство магической чащей — зарослями с повышенной неприветливостью к чужакам и повышенной способностью к регенерации.

— А, знаю, это как в «Спящей красавице», — вставила я.

Кайлеан нетерпеливо дёрнул подбородком (я уже начинала понимать язык его тела: ни о каких спящих красавицах он не слыхал, и не то чтобы они его сильно интересовали) и продолжил экскурс в историю Ада.

— Чтобы усилить защитный эффект, сообразительный правитель быстренько настряпал мантикор, химер, василисков и прочих чудищ, причём, в том виде, в каком он их себе представлял, и, ничтоже сумняшеся, выпустил их на волю. Твари радостно упрыгали в леса и принялись там жить-поживать, да добра наживать. А заодно кушать всех, кто имел неосторожность зайти на их территорию.

— Что, и своих тоже?

— Свои в тот лес не совались.

— Понятно, с грибочками да ягодками было покончено. Бедное население. Так что же, королевство самоизолировалось? А как же импорт-экспорт, обмен культурными ценностями и всё такое прочее, вроде отправления деток на лето к бабушке в соседнее королевство?

— Для всего такого были проложены магические просеки, защищённые от проникновения растений и зверей. Волшебная чаща в них сплетается над дорогой, образуя тоннель. У каждого входа и выхода на дорогу располагается сторожевой пост, проникнуть в королевство без ведома стражи после этого стало практически невозможно. Нововведение показалось удачным и другим правителям, началось повальное возведение заколдованных лесов. Теперь у нас все королевства имеют лесную защиту, сквозь которую ведут магические тоннели. Только звери у всех различаются — они же создания воображения, а оно у всех разное.

— Тоннели из сплетенных ветвей…  Как странно…

— Это красиво, Данимира Андреевна…  — неожиданно мягко сказал Кайлеан. — Особенно в солнечный день…  Едешь на коне по тоннелю, слушаешь неторопливый перестук копыт, дыхание живого леса…  поднимаешь голову, а там, наверху, — зелёное сияние, золотые блики, всё колышется, переливается…  — Закончил он ещё более неожиданно: — Если бы я родился не в королевской семье, то, наверное, пошёл бы в Лесную Стражу. Это достойная работа. И опасная. Хотя сейчас уже не такая опасная, как раньше, — сказал он с явным сожалением. — На Эрмитанию уже лет пятьдесят никто не нападал. Но, бывает, защита от зверей даёт сбой, тогда случаются прорехи в стенах, и твари выходят на дорогу. Иногда и в лес приходится выходить. Так что в лесники берут лучших.

— Вас бы взяли?

— Шутите? Меня бы взяли, даже если я не был бы принцем.

Что-то в его словах было такое, отчего простодушное Чудовище как бы проглянуло сквозь демоническую личину. Я снова потеплела душой к Кайлеану Карагиллейну Третьему. Нет, положительно из него выйдет вполне приличный король…  Он смог заметить и зелёное сияние, и золотые блики…  есть в нём что-то человеческое…  вероятно, его жизненный план не так уж плох…  особенно, если Кайлеан предоставит определённую степень свободы своей несчастной жене. Быть может, для остальных граждан страны его правление станет благом?

Я задумалась вслух:

— Ваше Высочество, а вот, допустим, женитесь вы на выходе к морю, или на полезных ископаемых, или ещё на чём-нибудь полезном…  — Лицо Кайлеана начало каменеть, но я продолжала: — А вот ваша жена, допустим, встретит хорошего человека…  или хорошего демона…  другого, не вас…  и, допустим, у неё возникнут…  чувства… не к вам…  вы же закроете на это глаза? Ну, учитывая ваши реальные мотивы для женитьбы…

— Нет, — сказал Кайлеан, и это «нет» прозвучало лязганьем опустившейся тюремной решётки. — Наш союз будет сделкой с весьма определёнными условиями, и — учтите — насильно под венец я никого не поведу. Так что лучше бы моей гипотетической жене не проделывать таких штук. Её хождение налево может быть приравнено к государственной измене. Впрочем, всё это глупости. У меня нет сомнений, что супружеский долг я смогу выполнить…  э-э-э…  при любых условиях. Королеве не понадобится кто-то другой.

И всё, очарование разрушилось. Он же вообще не понял, что я имела в виду, и назвал чудо любви «хождением налево». И как я смогла углядеть милое Чудовище под этой маской? Передо мной снова был мультипентаграммный демон с тёмной непонятной душой.

— А с чего вас так заинтересовала моя личная жизнь? — холодно спросил демон.

— Здесь больше никого нет. Кем мне ещё интересоваться, чтоб не сойти с ума от скуки? — так же холодно ответила я. — Можно подумать, вы бы стали со мной беседы беседовать при обычных обстоятельствах. Наверняка не снизошли бы.

Он задумчиво рассматривал меня, склонив голову набок.

— Может, и снизошёл бы. Вы забавная. Может, я даже нашёл бы для вас место при замковой библиотеке, всё равно я там редко бываю…  — Он хлопнул обеими руками о стол. — Перерыв закончен, Данимира Андреевна. Лучшее средство от скуки — реальное дело. И не забивайте себе голову вопросами, которые вас не касаются, моя жизнь далеко не так интересна, как это предстаёт в вашем буйном воображении. Помните, что сгубило кошку?

Воспитатель-моралист какой нашёлся.

Я уже было собралась надуться и замолчать на ближайшие пару дней, но Кайлеан, будто угадав мои намерения, как ни в чём не бывало спросил:

— Ещё минуту. Как вы думаете, этот ваш Новый год уже прошёл?

Вопрос был неожиданным.

— Не знаю. Я давно потеряла счёт времени. Если судить по солнцу, то день короток, Новый год где-то рядом, хотя непонятно с какой стороны — то ли на подходе, то ли уже прошёл. Впрочем, какая теперь разница…

— Вам же хотелось ёлку.

— Ёлку?!

Я сразу раздумала дуться.

Замирающим голосом я призналась:

— Да, мне хотелось бы…  очень. Зима без Нового года — это не зима. Но ведь у нас во дворе вообще никакие деревья не растут.

— Думаю, мне по силам на один вечер создать иллюзорную ель. Только игрушки на ней тоже будут иллюзией, равно как и дождик. Ни разбить, ни слопать…  — И он с некоторым ядом добавил: — Тревожусь даже, будет ли такая ёлка вам в радость?

— Да ладно, — смутилась я. — Это меня тогда хандра одолевала, вот и захотелось похулиганить, хотя бы на словах. А на самом деле я не буйная. Пусть будет иллюзия. Хочется хоть какого-нибудь праздника. У нас есть поговорка, что можно бесконечно смотреть на воду, огонь и на чужую работу. Про огонь и воду ничего не скажу, а вот насчёт чужой работы…  смотреть на вас, Ваше Высочество, приятно, но чтоб бесконечно?..

— Будет вам праздник, — пообещал Кайлеан. — И даже подарок будет. У вас же, вроде, принято под праздничное дерево подарки класть?

Мне вдруг показалось, что всё это, конечно, душевно, но как-то слишком.

— С чего вдруг вы стали таким милым? И что за подарок?

— Сюрприз. — И демон вновь обнажил в оскале, который служил ему улыбкой, крепкие зубы.

Что-то мы чересчур разулыбались за последнее время, мрачно подумала я. Две улыбки за неделю — просто какая-то эмоциональная феерия. Впрочем, всё равно он дал мне пресловутое королевское слово насчёт целости и невредимости. Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы слово сдержало. А для меня лучшим подарком под ёлочку стала бы крепкая надёжная переноска, в которой бы меня доставили прямиком в Оленегорск, к маме и папе.

13

На следующий вечер Кайлеан приступил к сотворению ели. Для чародейства он выбрал большую комнату, — ту, наподобие гостиной, которой мы никогда не пользовались, с мебелью в чехлах и люстрой, тоже упакованной в мешковину.

— Здесь же тонны пыли! — воскликнула я, обозревая запустение. — Может, лучше в библиотеку? Там и чище, и как-то уютнее. Тем более, мы всё равно из библиотеки не вылезаем, а сюда и не заходим вовсе.

Но Кайлеан сказал, что пыль — отличный строительный материал для эфемерных конструкций, она ему пригодится, а библиотека не подойдёт, потому что в случае возникновения каких-либо осложнений книги могут пострадать или — что ещё хуже — может срезонировать заключённая в них магия, и тогда вообще всё пойдёт наперекосяк.

Я взглянула на потолок.

— А если люстра пострадает? Вон она какая большая, небось, хрустальная.

— Ну и шут с ней, с люстрой. Если что, у нас будет ужин при свечах.

— Хочу, хочу ужин при свечах, — запрыгала я в предвкушении. — Давайте сразу разобьём люстру, чтоб были свечи, а ещё давайте закажем пиццу без теста, суши без риса, седло барашка без седла и бочонок валерьянки.

— Нет, всё-таки вы буйная по праздникам, — констатировал Кайлеан, выставил меня в коридор и велел спокойно ждать.

Спокойно ждать я не могла. Я бегала по коридору туда-сюда и возбуждённо мяукала.

— Данимира Андреевна, прекратите голосить, — транслировал Кайлеан из-за двери. — Вы мешаете мне сосредоточиться.

— Простите, Кайлеан Георгиевич, — отвечала я, — в минуты душевного волнения кошачья физиология берёт надо мною верх. Мя-а-а-у!.. А скоро уже?

— Ждите.

Немного побегав по коридору туда-сюда, я снова спросила:

— Скоро?

— Ждите.

— Мя-а-а-у!..

Я спрашивала ещё несколько раз, и каждый раз получала в ответ неизменно ровное «ждите».

Наконец Кайлеан отворил дверь. Я галопом ринулась в комнату, едва не сбив демона с ног.

— О-о-о-о-о…  — потрясённо сказала я, затормозив на середине комнаты и задрав голову.

Ель занимала чуть ли не четверть помещения, доходила вершиной до самого потолка и сама по себе светилась так, что никакого освещения больше не было нужно. Разумеется, кайлеановская ёлка походила на традиционную весьма относительно, но она сразу же привела меня в полный восторг.

Золотисто-зелёная полупрозрачная дымка была заключена в невидимые границы, образовывавшие конус. Внутри, среди взвеси сияющих пылинок, неспешно, по спирали, передвигались необыкновенные игрушки — сверкающие хрустальные яблочки, распустившиеся аметистовые розы, золотые рыбки-вуалехвосты, серебряные птицы, которые при более внимательном взгляде оказались миниатюрными дракончиками.

— О-о-о-о-о…  — снова изрекла я, потому что не могла подобрать слов.

Там были и другие дракончики — изумрудные, наверное морские, потому что они были бескрылыми, длинными и передвигались нырками. Порхали перламутровые стрекозы и радужные бабочки — их крылья напоминали витражи от Тиффани, мелодично позванивали зеркальные колокольчики, кружились снежинки и какие-то непонятные ажурные завитушки, блистающие волны пробегали по спирали и исчезали, чтобы возродиться и вновь начать движение снизу вверх…

Всё было чудесно.

— Вы не могли этого сотворить. — Я повернулась и недоверчиво посмотрела на Кайлеана. — Рыбки, птички, бабочки…  Совершенно не в вашем стиле.

Он присел на корточки рядом.

— Вам не нравится?

— Да нет же, очень нравится! Просто всё такое…  неожиданно…  милое…  романтичное…

Кайлеан прервал мой лепет:

— Естественно, всё именно такое, это же для вас. Самому себе я не делаю милых и романтичных подарков. Рад, что вам пришлось по вкусу. Значит, мой главный новогодний подарок порадует вас ещё больше.

Я огляделась. Но нигде не увидела ничего напоминающего пресловутый подарок — ни коробки, ни свёртка, ничего похожего.

— А где он?

— Он там, внутри ёлки, в самой середине. Зайдите и увидите.

Пылевая дымка сгущалась в центре до искрящейся зелёной непрозрачности и надёжно скрывала сердцевину конуса.

… После напряжённой паузы я сказала:

— У нас вообще-то кладут подарок под ёлку, а не в ёлку.

— А у нас куда надо, туда и кладут, — сообщил Кайлеан. — Ступайте же. — Он положил ладонь на мою холку и легонько подтолкнул в нужную сторону.

Когда он дотронулся до меня, я вдруг уловила его настрой так же отчётливо, как если бы он сам рассказал мне. Это было похоже на мгновенное познание сути чужой души, и сейчас суть Кайлеана была такова: стрела на натянутой тетиве — в ожидании полёта к ясно видимой цели.

Именно сейчас должно было произойти то, что Кайлеан планировал много дней. Я знала, и он знал, что я знала.

Кайлеан стремительно встал.

— Марш за подарком, Данимира Андреевна! — теперь уже без обиняков рыкнул демон искажённым низким голосом. В его зрачках вновь разгорались угли.

Я послушалась его без лишних препирательств. Было что-то такое в Кайлеане Карагиллейне Третьем, что не позволяло отказываться от его предложений — то ли могучая королевская харизма, то ли умение испепелять несогласных.

— Со спецэффектами поаккуратнее, Кайлеан Георгиевич, — кротко сказала я и зашла в конус.

… Внутреннее пространство, наполненное крошечными искорками, оказалось безразмерным — границ не было, и только далеко впереди посверкивал зелёный столб, обозначая середину конструкции. Мимо, помахивая пышным хвостом, проплыла стайка рыб, её обогнала стрекочущая крыльями стрекоза. Я запоздало подпрыгнула и замахала лапами, но рыбки, синхронно вильнув, переместились намного выше, а стрекоза уже скрылась из виду. Хрустальное яблочко, которое я почти смогла ухватить, в последний миг выскользнуло из лап и, сверкнув гранёным бочком, тоже поднялось на недосягаемую высоту.

Наверняка это были кайлеановские проделки.

— Хорошо-хорошо, не отвлекаюсь, — пробурчала я.

Стойко игнорируя прочие заманчивые предметы, я двинулась к зелёному мареву и смело вошла в него.

Сильно пахло хвоёй. Непрозрачность растворилась, всё виделось довольно отчётливо.

В круге рембрандтовского света, лившегося откуда-то сверху, лежала кайлеановская толстовка, уютно свёрнутая в виде гнёздышка.

Я остановилась и навострила уши.

С этой светло-серой толстовкой был связан один досадный эпизод. Кайлеан отрыл её среди вороха убогих одеяний, хранившихся в одном из шкафов. Выглядела она действительно приличнее остального и по размеру подходила идеально. Кайлеан собственноручно выстирал толстовку хозяйственным мылом (не прошли даром мои уроки!) и, когда вещь высохла, разложил её на кровати, собираясь переодеться. Далее он зачем-то вышел из комнаты, а я зачем-то туда зашла — это оказалось роковым стечением обстоятельств. Обнаружив новую одежду, я внезапно ощутила совершенно непреодолимый импульс покататься-поваляться на этой самой прекрасной, самой мягкой ткани в мире. Любая нормальная кошка сочла бы своим святым долгом улечься здесь. Вернувшийся Кайлеан обнаружил меня, вольготно раскинувшуюся на толстовке; я довольно урчала, впуская и выпуская когти, а светлая ткань была вся в чёрной кошачьей шерсти. Между нами состоялся нелицеприятный разговор, полный обоюдных упрёков, тонко балансирующих на грани оскорбления. Потом мы несколько дней почти не разговаривали, а Кайлеан с тех пор всегда убирал толстовку в шкаф, если её не носил. Иногда я крутилась возле шкафа и печально мяукала, Кайлеан в этот момент подчёркнуто делал вид, что ничего не слышит.

И вот оно, яблоко раздора, манит совершенно определённо: «полежи на мне».

Поразмыслив, я решила, что, пожалуй, да, это можно считать подарком — делают же презенты в виде приятного времяпровождения, дарят билеты в кино или путёвки в круиз…  А учитывая нежную привязанность демона к данному предмету туалета, можно было даже считать такой жест жертвенным.

Немного потоптавшись, я устроилась в мягком гнёздышке из толстовки. Моя кошачья половина испытывала приятнейшие эмоции, как от встречи с давно потерянным, но вдруг вновь обретённым другом. Когти пришли в движение, внутренний моторчик затарахтел, глаза мирно щурились на золотых рыбок, которые затеяли водить вокруг хоровод.

Хотя некое предчувствие не покидало меня. Казалось, главный кайлеановский подарок ещё впереди.

Когда я заподозрила неладное, было уже поздно.

Сперва началось тревожащее покалывание, словно затекло всё тело и требовалось срочно наладить кровообращение. Мне удалось встать — с большим трудом, будто я увязла в глубокой луже густой патоки, но дальше не получилось сдвинуться ни на шаг. Рукава толстовки оплели лапы подобно силкам. Потом всё тело принялось невыносимо зудеть, а вокруг вместо волшебных новогодних игрушек начали плавно парить крупные чёрные хлопья…  как на пожарище. Хлопья были похожи на клочья шерсти; вскоре стало понятно, что это и есть шерсть…  моя шерсть!

Я в панике задёргалась, но опять безрезультатно.

Вслед за тем к плавающим чёрным клочьям присоединились белые, тоже из шерстинок, а потом и розовые размытые струйки стали виться вокруг, и я поняла, что кровь покидает моё тело. Хотелось кричать, но горло пересохло, а после я и вовсе не была уверена, что у меня есть горло. Плоть размывало неумолимыми волнами. Впрочем, боли не чувствовалось, я осознавала только горькое ощущение полного распада организма.

Наступил момент, когда от меня осталась только крохотная блестящая пылинка, одна из миллиардов, мёртво висящих в бесконечном чёрном тоннеле.

Вряд ли я смогла бы сказать, сколько прошло времени, но тоннель вдруг обрёл границы, и свет в конце тоннеля всё-таки появился. Моя пылинка понеслась навстречу новой ослепительной Вселенной, и когда я воссоединилась с этим сиянием, всё вдруг внезапно закончилось.

… Не сразу, но я открыла глаза и увидала перед собой две странные длинные конечности, обтянутые бледной лысой — без шерсти — кожей. Конечности уходили вниз и опирались о деревянные доски неестественно длинными пальцами, тоже лысыми. Когти у этих пальцев были розовыми, плоскими и бессмысленно тупыми.

«Руки» — всплыло вдруг из глубин понимание.

Наверное, я заболела, появилась следующая мысль.

Заболела руками.

Некоторое время я тупо рассматривала эти странно-безобразные руки (на запястье одной из них была повязана красная нить) и доски пола (пол располагался слишком далеко, что тоже казалось мне неправильным), потом вдруг стало мерещиться, что с левой стороны находится нечто, на что следует обратить внимание. Это чувство напоминало не то зуд, не то лёгкое жжение, словом, причиняло неудобство и требовало моего вмешательства. Я скосила глаза, но мешала какая-то густая завеса из волнистых золотистых нитей, доходящая до самого пола.

Я дёрнула головой, и завеса колыхнулась.

«Волосы» — вернулось ещё одно понятие.

Я неуверенно попробовала отдать приказ безобразной конечности с тупыми когтями, и она подчинилась — поднялась и откинула мешающую часть волос назад. Теперь, повернув голову налево, я обнаружила источник беспокойства — слева от меня стоял на коленях смутно знакомый человек и держал впереди себя клетчатый плед. Он почему-то застыл в этой неудобной позе; казалось, то, что он видит перед собой, мешает его мозгу функционировать нормально. Человек был бледен, губы раскрылись, словно собирались издать восклицание, а в глазах читалось не только сильное удивление, но ещё и какая-то сумасшедшая шальнинка, будто он был слегка пьян.

Шальное выражение чужих глаз заставило меня наклонить голову и осмотреть себя, чтобы проверить, какое ещё уродство могло так потрясти беднягу. На гладком лысом туловище обнаружились два странных круглых выроста в районе груди. Выросты светились фарфоровой белизной и напоминали какие-то фрукты. Я потаращилась на них озадаченно…  вдруг плотину прорвало, и наконец-то нахлынула ясность: я, Шергина Данимира Андреевна, стою на четвереньках голая, перед Кайлеаном Карагиллейном Третьим, который, видимо, своим изощрённым колдовством смог вернуть мне человеческий облик. Ещё стало понятно, что в настоящее время все присутствующие находятся в шоке от полученного результата — я в сильном шоке, Их Высочество, похоже, в ещё более сильном.

Собрав волю в кулак, я заставила непослушное тело сменить позицию: я села, перекинула часть волос вперёд и обхватила колени руками. При этом я заметила, что всё-таки не совсем обнажена — на мне были лаковые космические «Джимми Чу» из прошлой жизни. Не успела я осмыслить нелепую игру магии, обрядившую меня в самый бесполезный на данный момент предмет на свете, как меня вдруг затрясло. Озноб зародился где-то в глубине тела и начал выбираться наружу, захватывая всё моё существо.

— П-плед д-дай, — хрипло, не с первой попытки смогла произнести я и отчаянно застучала зубами: холод усиливался.

Кайлеан Карагиллейн моргнул, закрыл рот, выражение его лица переменилось на осмысленное, и он накинул на меня приготовленный плед. Я закуталась, но помогло это мало — меня продолжало трясти от холода, который, казалось, только усиливался. Более того, что-то неладное было со зрением — нечто, напоминающее морозные узоры на стекле, наползало с периферии и сужало обзор.

— Как вы себя чувствуете? — тревожно спросил Кайлеан. По его отрывистому тону стало понятно — что-то пошло не так.

— П-п-плох-хо, — с трудом выговорила я и продолжила лязгать зубами. — Х-холодно…  п-плохо в-вижу…

Белая слепота надвигалась, и сознание начало мутиться. Кто-то бесцеремонный стал трясти меня за плечи и злым, очень злым голосом восклицать:

— Сколько тебе лет? Сколько тебе на самом деле лет?

Сквозь пургу, заметающую рассудок, я улыбнулась этому нервному кому-то и, чтобы подбодрить его, решила поделиться одной театральной историей, которую мне рассказывала мама. Знаменитая французская актриса Сара Бернар должна была исполнить роль восемнадцатилетней Жанны д'Арк, хотя самой Бернар на тот момент было за пятьдесят. В пьесе был момент, где Жанну спрашивают о возрасте, и она отвечает. Весь Париж собрался на премьеру, готовясь освистать стареющую знаменитость. Когда настал всеми ожидаемый момент, и партнёр актрисы задал вопрос «Сколько тебе лет, дитя моё?», зал затаил дыхание в предвкушении. Сара Бернар, безусловно знавшая о готовящемся скандале, выпрямилась, расправила плечи, обвела притихший зал гордым взглядом и с вызовом, с неоспоримой уверенностью бросила в лицо зрителям непоколебимое: «Мне восемнадцать!» У актрисы получилось произнести эту фразу так, что все единодушно вскочили с места и наградили Бернар бурными овациями, хотя изначально планировали освистать её игру.

Казалось, я с блеском поведала театральный анекдот и весьма изящно обозначила свой истинный возраст, но меня почему-то продолжали трясти за плечи и орать «сколько тебе лет, сколько тебе лет», как будто никто ничего не слышал.

Ну и глупо. А по-моему, история была отличной.

Чтобы от меня отстали, я решила повторить красивый ход Сары Бернар, гордо выпрямилась, но дальше, кое-как совладав с трясущимися челюстями, я сумела только очень некрасиво — под клацанье собственных зубов — выдавить из себя «м-мне в-в-восемнадцать…» и услышала, как кто-то отчаянно ругается на древнеегипетском. Это был тот самый язык, на котором ругался Мартин после неудачной попытки меня поцеловать. По крайней мере, без конца звучало что-то вроде «Хатшепсут! Хатшепсут! Хатшепсут!»

Не было никакой Прибалтики, подумала я. Мартин тоже был из Ада. Что они, адские, все ко мне прицепились — одни убивают, другие трясут и орут…

Потом сошла снежная лавина и погребла под собой всё.

* * *

Сознание вернулось внезапно, как будто в ночной мгле включили свет.

Я быстро произвела ревизию ощущений: жива, лежу на кровати в комнате Кайлеана, одетая и накрытая. Чувствовалась слабость, но по сравнению с тем, что было раньше, состояние можно было считать сносным. Зрение тоже восстановилось, я ясно различала каждую мелкую трещину на потолке.

Никогда в жизни я не видела более красивых трещин. Потолок был прекрасен, и жизнь в человеческом теле была прекрасна.

Потом слева пришло знакомое ощущение чего-то беспокоящего.

Повернув голову, я встретилась взглядом с моим сокамерником. Он сидел в кресле, придвинутом к кровати, рядом стоял стул, на котором были расставлены какие-то банки с разноцветными жидкостями, чашки, стаканы.

Некоторое время мы молча созерцали друг друга.

Вид у Кайлеана был ещё тот. Осунувшийся, небритый, с покрасневшими глазами и всклокоченными волосами, он глядел на меня с мрачным выражением не то крайней досады, не то какой-то антипатии. Однако человеческим взглядом я не могла не отметить то, что ранее было недоступно кошке: Их Высочество были очень даже ничего, даже в нынешнем состоянии. Какая-то неуловимая изюминка делала его неидеальную внешность крайне привлекательной. И ещё Кайлеан показался мне моложе, чем казалось кошке, а стало быть, обрадовалась я, нам будет легче найти общий язык.

Словом, я решила, что Их Высочество тоже прекрасны, и теперь, когда мы наконец встретились лицом к лицу, настала пора выводить наши отношения на новый уровень — уровень гармоничного и мирного сосуществования двух интеллигентных людей.

Я повернулась набок, подложив руку под щёку, и миролюбиво улыбнулась.

— Привет, — сказала я.

— И почему вы всё время врёте, Данимира Андреевна? — с отвращением произнёс Кайлеан вместо ответного приветствия.

Моя улыбка несколько подувяла, гармония и мир плавно отчалили в туманную даль.

— Что значит — «всё время»? Только иногда…  э-э-э…  самую малость…  по мере целесообразности…

— Своим бессмысленным враньём вы чуть не угробили и себя, и меня. Я понимаю, что в вашей Империи магия находится на примитивном уровне, но какие-то основные законы должны быть известны всем. Вы хоть понимаете, что на воплощение юной девицы требуется в сто раз больше магии, чем на воплощение трёхсотлетней дряхлой старушки? Я вытаскивал нас обоих из пропасти несколько дней! Кто бы мог вообразить, — шипел он, — что женщина в состоянии добровольно прибавить себе триста с лишним лет, и этим объясняются все странности?! За каким чёртом вам понадобился этот маскарад?

Их Высочество изволят беситься, что они, такие умненькие-разумненькие, не раскусили меня сразу, догадалась я и примиряюще сказала:

— Не сердитесь, Ваше Высочество. Мне просто было очень страшно.

— Страшно ей было…  — продолжал шипеть Кайлеан. — С какой стати? Вас что, кто-то бил, пытал, морил голодом?

— Вы меня не гладили, — сказала я. — И вообще. Откуда мне было знать, что вы там задумали? Кто решил всё обстряпать втихую? Марш за подарком, сказали вы. И я, доверчивая, сделала так, как мне велели, и теперь за это получаю нагоняй. А по-моему, это нечестно. Кстати, где он?

— Кто?

— Подарок обещанный где?

Я немного полюбовалась оторопевшее-возмущённой физиономией Кайлеана, потом не выдержала и засмеялась.

— Это была шутка, Ваше Высочество. Не обижайтесь, я не могу сейчас быть серьезной, для этого я слишком счастлива. Не подумайте, что я тварь неблагодарная, я всё понимаю. Вы сделали мне лучший подарок в жизни, спасибо огромное! Я всегда буду помнить, что вы совершили.

Кайлеан долго глядел поверх меня, но я видела, как постепенно разглаживается его лоб, расслабляются губы. Наконец он произнёс уже более спокойным тоном:

— Я оказался не готов к тому, что некоторые факторы потребуют существенных энергозатрат, и в результате очутился на грани магического истощения. Нам придётся провести здесь какое-то время, чтобы нарастить силы перед переходом. А вам, Данимира Андреевна, даю три дня на приведение себя в порядок, потом, надеюсь, вы хоть немного поможете мне в библиотеке. Я уже догадываюсь, что многого ждать не приходится, но какими-то знаниями вы, похоже, всё-таки обладаете.

— Постараюсь искупить вину и сделаю всё, что смогу. Хотя виноватой себя не считаю.

Кайлеан сдвинул брови, но продолжил всё так же спокойно:

— Вам надо принимать пищу — понемногу для начала. Не вставайте, я принесу сюда. Несколько дней вам можно не покидать постель.

— Мне хотелось бы встать, сто лет не ходила, как человек! — Заметив, как Кайлеан нахмурился ещё больше, я поспешно уточнила: — Про сто лет — это фигурально. Можно мне дойти до кухни? — Я умоляюще сложила ладони. — Пожалуйста-пожалуйста!

Кайлеан посмотрел на меня с сомнением, но всё-таки кивнул.

— Попробуйте. Но не делайте резких движений, не переоценивайте своё состояние. Вам придётся заново учиться пользоваться человеческим телом. И обязательно пейте это, — он кивнул на разноцветные банки. — Три раза в день по четверти стакана.

Я протянула руку и подняла одну из банок. В прозрачной голубоватой жидкости плавало несколько полосатых стебельков. Я вспомнила прозрачные цветы, росшие у нас во дворе. Наверное, Кайлеан выкопал их из-под снега.

— А что это?

— Это то, что надо принимать три раза в день по четверти стакана.

Я закатила глаза. В некотором отношении Кайлеан Карагиллейн был неисправим. Может, ему не королём надо стать, а генералом? Или прорабом на стройке. Как он умудрялся быть тем управляемым простодушным Чудовищем?

Потом я осторожно приподнялась, села в кровати — комната чуть покачнулась, но это ощущение быстро прошло — и откинула плед. На мне была чёрная мужская футболка размера «Икс-Икс-Эль растянутый» и линяло-синие хлопчатобумажные рейтузы на резинке, которые в прошлом веке использовались для занятий спортом.

Наличие одежды меня одновременно смутило и порадовало.

— Вы меня…  э-э-э…  облачили? Спасибо. Не хотелось бы всё это время находиться без штанов.

Уголки рта Кайлеана наконец-то приподнялись.

— Пожалуйста. Это было…  нетрудно.

Мне показалось, что вместо «нетрудно» он хотел сказать что-то другое, но углубляться в тему не стала. Ситуация и без того была щекотливая. Я и в постели-то решила не залёживаться, несмотря на слабость, только для того, что бы принцу Эрмитании не пришлось выносить за мной судно. Конечно, надо было как можно меньше задумываться о некоторых прозаических аспектах нашего сосуществования, но всё же я немного стеснялась.

Я опустила босые ноги на пол.

— Позже подберёте себе обувь. А сейчас идите босиком, вам лучше не надевать этого, — Кайлеан покосился на розовые «Джимми Чу», стоявшие рядом. — По-моему, если с этого упасть, можно и шею сломать.

— Вообще-то они удобные…  Но когда у вас появится хоть чуточку свободной магии, умоляю — испепелите эту гадость в мелкий-премелкий пепел. И развейте по ветру. У меня с ней связаны дурные воспоминания.

Кайлеан некоторое время сосредоточенно разглядывал «Джимми Чу», потом заявил:

— Хорошо. Но перед испепелением покажете, как в этом ходят. У меня самого воображения не достаёт. Я вначале подумал, это пыточное приспособление типа «испанского сапога».

Я встала, и комната вновь покачнулась. Кайлеан крепко ухватил меня под локоть, и так, с его помощью, я двинулась на кухню. Каждый шаг в человеческом теле был труден, но доставлял мне неизъяснимое удовольствие.

В коридоре Кайлеан вдруг остановился и спросил:

— Данимира Андреевна, как вы сейчас себя чувствуете?

Я прислушалась к организму и сказала:

— Да вроде ничего. Голова немного кружится, но это с непривычки, потому что пол слишком далеко. А так вообще нормально.

— Тогда вы выдержите несколько вопросов, — сказал Кайлеан и подвёл меня к зеркалу. — Это важно.

Из зеркала на меня глянула тощая бледная немочь с синяками под круглыми совиными глазами и со спутанной копной волос, напоминающей взрыв на фабрике макаронных завитушек. Широкая футболка свисала с меня как с вешалки, тренировочные штаны обтягивали тощие ноги, из-за чего казалось, что я стою на ходулях, зато на коленках подлые штаны жизнерадостно пузырились.

— Ой, ужас какой, — я страдальчески сморщилась и отвернулась. — Нет-нет, я ещё слишком слаба, чтобы вынести это страшное зрелище. На самом деле я не такая, я немного симпатичнее…  честное слово. Уведите меня прочь.

Кайлеан неразборчиво хмыкнул и отмахнулся.

— Оставьте кокетство, Данимира Андреевна, повернитесь. Мне нужно ваше отражение.

Я превозмогла себя и вновь взглянула в зеркало, мимоходом отметив, что красная нить на запястье в зеркале не отражается.

Нет, всё-таки ужас-ужас, опустите мне веки.

— Мне надо кое-что выяснить, — продолжал Кайлеан, — и я намерен истратить часть драгоценной магии на необходимые иллюзии, так что отвечайте правдиво…  без этих ваших штучек. Знакома ли вам такая женщина: она очень похожа на вас, только глаза у неё…  м-м-м…  не серебристые…  а зелёные…  — он провёл рукой по лицу моего отражения и цвет глаз переменился. — Волосы у неё прямые и тоже другого цвета — почти белые…  — Он снова провёл рукой вдоль зеркала, и волосы у зеркального изображения заструились светлым шёлком. — Кожа без этих ваших…  — Кайлеан в затруднении пошевелил пальцами, — крапинок…

— Без веснушек, — пролепетала я, глядя, как под плавными взмахами кайлеановской руки отражение превращается в портрет моей матери.

— Брови, пожалуй, темнее и шире…  и она явно старше, хотя выглядит молодо.

Он ещё раз провёл рукой, и мама уставилась на меня расширенными глазами из-за зеркального стекла.

Я стояла в остолбенении.

— Ну? Что вы затихли? Вы знаете её? Я же вижу — узнали! Кто это?

После долгого молчания я прошептала:

— Это мама.

Кайлеан взял меня за плечи и развернул к себе лицом.

— Чья мама? Выражайтесь яснее, — бросил он в нетерпении.

— Это. Моя. Мама. Что вам неясно?

— Ваша мать?!.. Что за…  А кто она, ваша мать?

Я приподняла брови от умственного напряжения.

— … Ну, как сказать «кто»…  Мама ведьма, все говорят — сильная, работает библиотекарем. Что ещё…  Она очень хорошая. Добрая, красивая, умная. — Подумав, я добавила: — Мы все — мама, папа, я — живём в Оленегорске. Это небольшой рабочий посёлок на севере моей страны. Я из простолюдинов, Ваше Высочество.

Вообще-то не стоило рассказывать про Оленегорск, где находился цех по производству магического оружия, лицу адской национальности, но рядом с зачарованной долиной для камуфляжа был построен ещё один посёлок Оленегорск, там тоже были промышленные предприятия, и он существовал вполне официально, будучи отмеченным на всех картах Кольского полуострова. Я подумала, что если не вдаваться в подробности, то сойдёт.

— А отец?

— Папа на заводе работает. Там же, в Оленегорске.

Кайлеан шарил глазами по моему лицу.

— Да нет, — сказал он, отстраняясь. — Всё это полный бред…  А может быть, ваша мать часто отсутствует? Длительные командировки, частые посещения родственников?

Мама иногда ездила на семинары по сейду. Я пожала плечами.

— Бывает, но я бы не назвала бы это частыми и длительными отлучками. Примерно раз в полгода…  уезжает дня на три по магическим делам…  иногда выходит чуть дольше, но не больше недели. Мама вообще не может отлучаться надолго, в нашей библиотеке книги со сложным характером, без мамы они начинают хиреть и капризничать.

— Нет, это не то…  А ваша мать когда-нибудь говорила что-нибудь о Свободной Конфедерации?

— Специально — нет, никогда. Мама вообще не любит разговоров о политике.

Кайлеан метнул в меня острый взгляд.

— То есть, ваша мать избегала разговоров о Конфедерации?

— Знаете что? Когда очень хочется, то всё можно интерпретировать в нужном свете безо всяких наводящих вопросов. Если вы сейчас начнёте рассказывать, что мама — глубоко законспирированный агент Ада, то я вам не поверю. Мама вообще очень домашний человек — у нас дом всегда сверкает, на обед первое, второе, третье и компот, бельё свежепостирано, цветы политы. И всё такое прочее. А в чём дело-то?

Кайлеан впал в задумчивость и рассеяно проговорил:

— Я не привык делиться неподтверждёнными домыслами. Мне пока самому ничего не понятно. Пойдёмте, Данимира Андреевна, я вас накормлю. Потом мы будем пить кофе, и вы расскажете мне подробнее о себе, о своих родителях и о том, как вы здесь очутились. И пожалуйста, без этих ваших…

— … без штучек, я в курсе. А всё-таки, в чём дело?

— Я уже говорил, домыслами не делюсь.

И эти люди учат меня не скрывать информацию, сердито подумала я.

… Но ещё он назвал мои глаза серебристыми, за это кое-что можно было простить.

Завтрак тоже оказался не таким прекрасным, как я представляла. Мне была выдана тарелка овсянки. Очень скромной овсянки — на воде, без масла, соли и сахара.

— Так надо, — сурово сказал Кайлеан в ответ на разочарованные стоны. — Я не для того вытаскивал вас из кошачьей шкуры, чтобы вы в первый же день умерли от обжорства.

— А кофе? Вы обещали!

— Покончите с овсянкой — будет вам кофе.

Я героически съела овсянку. По правде, особого героизма не потребовалось. Я и забыла, как приятно съесть что-то горячее. Подавив желание вылизать тарелку, я выжидающе уставилась на Кайлеана.

Он подал мне чашку светло-коричневой, исходящей паром жидкости со слабым запахом кофе.

— Крепкого кофе вам пока нельзя, — пояснил Кайлеан.

— Ладно, для первого раза сойдёт. Но мне предстоит вспоминать не очень приятные события. Неужели я не заслуживаю крошечного вознаграждения в виде маленького пирожного? Я сладости раньше не очень любила, а сейчас так хочется, просто сил нет…

Кайлеан нехотя согласился.

— Хорошо. Немного углеводов не помешает. Но только маленькое пирожное, очень маленькое.

— Малипусенькое! — радостно воскликнула я. — С миндальным кремом и вишенкой на верхушке взбитых сливок…  или нет, крем пусть будет шоколадным, а вместо вишенки — апельсиновый цукат…  или нет…

— Выбирайте сами. Довести вас до холодильника?

— Я сама.

Я мелкими осторожными шажками приблизилась к холодильнику, попыталась представить себе то, что хотелось бы, открыла дверцу и вздрогнула.

— Что там? — встрепенулся бдительный Кайлеан.

— А-а…  это…  нет-нет, ничего.

В два шага Кайлеан оказался возле холодильника и распахнул его.

— Данимира Андреевна! Это что? — вскипел он. — Это называется «малипусенькое»?

В холодильник был впихнут трёхъярусный торт, из тех, что подают на свадьбе — белоснежный, украшенный розочками и марципановой парочкой молодожёнов, вальсирующих на верхушке торта.

— Это не моё, это мне подбросили, — быстро сказала я с интонациями опытного уголовника.

— Вот как? И кто же?

— Враги.

— Какие?

— Всякие. Большие и маленькие. Толстые и тонкие. Умные и…  — Я с силой захлопнула дверцу холодильника, пока Кайлеан не успел разглядеть то, что успела увидеть я: парочка на вершине торта подозрительно напоминала нас самих.

Это просто типаж такой, сказала я себе. Высокий темноволосый жених и златокудрая невеста. Только у марципанового жениха был намёк на закрученные по-бараньи рога, а у невесты из-под платья торчал кончик чёрного хвоста.

При этом я совершенно точно знала, что ничего подобного не воображала. Может быть, свадебный торт и промелькнул в моём подсознании как символ чего-то большого, роскошного и очень вкусного, но нереальная парочка могла мне привидеться только в горячечном помрачении рассудка.

— Ну-ка, ну-ка, дайте я ещё раз взгляну, — нахмурясь, сказал Кайлеан.

Я упиралась, но он легко отодвинул меня в сторону.

Сейчас Их Высочество увидит эту сладкую фантазию и подумает обо мне бог весть что. И не докажешь ведь. Я зажмурилась от стыда.

— Другое дело. Можете же, если захотите, — произнёс Кайлеан одобрительным голосом.

Я раскрыла глаза и тоже заглянула в холодильник.

На маленьком блюдечке стояла маленькая песочная корзиночка с фисташковым кремом. В крем был вдавлен одинокий зелёный орешек.

Я с облегчением выдохнула.

— Честное слово, не знаю, как это получилось в первый раз.

— Не стоило позволять вам вставать, состояние ещё должно стабилизироваться. Сейчас мы пойдём обратно, кофе вы выпьете в постели, а потом расскажете мне обо всём без вранья.

* * *

… Я сидела на кровати, скрестив ноги по-турецки, закутавшись в плед как индейская скво. Надо сказать, Кайлеан умел слушать. Во всяком случае, у меня сложилось впечатление, что его интересовала каждая мелочь. Воодушевлённая таким вниманием, я изложила свою грустную историю более чем подробно, даже в красках описала, как глупо вертелась перед Мартином и ведьмами, примеряя наряды, как наивно воображала, что смогла произвести на Мартина впечатление роковой красотки.

— И ведь я сама пригласила их зайти в дом, представляете? Они же, как желающие причинить мне зло, не смогли бы войти, так я сама их впустила, слабоумная, — восклицала я в припадке самобичевания. — Мне даже в голову не пришло задуматься, почему вся компания дружно захотела покурить — они заговорённый порог не могли переступить.

— Не вините себя слишком, Данимира Андреевна, — довольно мягко произнёс Кайлеан, выслушав мои причитания. — Вы слишком молоды и слишком неопытны. У вас было мало шансов избежать печальной участи, поскольку совершенно ясно, что на вас шла целенаправленная охота. Само собой, были применены заклинания, оказывающие затуманивающее воздействие на разум жертвы, чтобы ослабить способность здраво мыслить и критически оценивать действия охотников. Это видно хотя бы по тому, что в вашем изложении главный злодей выглядит плоской картинкой из женского чтива.

— Разве? — удивилась я. — А по-моему, нет. Я же вам его описала. Мартин был весь такой яркий…  Не просто красивый, а лучезарный, сияющий…  да ему все девчонки вслед оборачивались. От него действительно лучи исходили…  мне, дурочке, казалось, что это лучи добра…

Кайлеан усмехнулся.

— Вот я и говорю — глянцевая картинка, никаких признаков реального человека. Смотрите сами. Например, вы говорили, что этот ваш Мартин явился издалека, из какой-то приморской местности…

— Из Прибалтики он явился. Так в моей стране называется область на побережье Балтийского моря.

— Область? Из какой конкретно страны он прибыл? Из какого города?

Я пошарила в нужном уголке памяти и призадумалась — там было пусто, потом недоумённо захлопала ресницами.

— Не знаю…  Я слышала, что он, вроде, из Прибалтики, и похоже было — акцент, внешность, манеры. Мне казалось почему-то, что он рижанин…  даже не знаю почему…  он точно не говорил, а я ведь не спрашивала…  Это на меня совсем не похоже. Не то, чтобы я страдаю излишним любопытством, но мы много общались, и вроде дружили, было бы совершенно естественно поинтересоваться…  но я ни разу не спросила…  как странно…

— Он вам рассказывал что-то про свою семью, друзей, про университет, в котором учился?

Я снова похлопала ресницами.

— Нет.

— Где он жил в вашем городе?

— Не знаю.

— Сколько ему лет?

— Не знаю.

— Вы хоть знали, к какому роду он принадлежит? Его фамилию знали? Отчество? Это же в традициях вашей страны — добавлять имя отца к личному имени.

Я уже молчала. Кайлеан был полностью прав. Несколько месяцев я общалась с призраком по имени Мартин, заворожённая его внешним блеском…  Господи, да я вообще ничего о нём не знала, но ни о чём не спрашивала!..

Кайлеан продолжил дознание.

— Вы также говорили, что после прогулки по музею долго бродили по городу и разговаривали…  о чём?

Я снова напрягла память и снова наткнулась на пустоту.

— Да так, ни о чём…  Пустяки какие-то…  Он шутил, анекдоты рассказывал…  стихи читал…  чередовал — то анекдоты, то стихи…  то смешно, то красиво…  то смешно, то красиво…

— Какие стихи? Про что?

— Какие-то…  Не помню…  про что-то красивое…  Не помню ни единого слова…  но было необыкновенно хорошо, вот ощущение хорошо помню.

— Это были не стихи, Данимира Андреевна, а заклинания…  — просветил меня Кайлеан. — Вас заговаривали, чтобы склонить к…  э-э-э…  близости.

— Да не надо было меня склонять, — промямлила я, опуская взгляд и разглядывая сцепленные в замок руки. — Я и сама склонялась — я ведь была в него влюблена…  Вы, Ваше Высочество, наверное, видите мою ауру насквозь…  но я девственница не потому, что холодна или чересчур высокоморальна. Просто как-то всё нескладно выходило…  ещё со школы…  невезучая я в этом плане. Ведьма-неудачница.

— С этого момента можете считать свою неудачу самой большой удачей в жизни.

Это было сказано таким голосом, что я подняла взгляд на Кайлеана. Кайлеан выглядел довольным, как кот, наевшийся сметаны. Почему-то мои неудачи в личной жизни согрели сердце Их Высочества.

Я нахмурилась. Он был, конечно, прав, но меня покоробило выражение довольства при обсуждении трагического для меня вопроса.

— Почему это?

Кайлеан уже согнал довольство с лица и буднично сказал:

— Ну, были бы сейчас пятой в свите этого вашего призрачного Мартина…  Вы что, этого хотели бы?

Я выпростала руку из-под пледа, и помахала ею, отгоняя отвратительное видение.

— Господь с вами, нет, конечно…  — Тут я вспомнила, — кстати, этот Мартин вовсе не мой. Он скорее ваш. Мне тут недавно подумалось, что он из вашего измерения.

— Безусловно. Кроме прочих признаков, сцена в музее ясно это доказывает. Управлять порождением древнеегипетской магии мёртвых — задача, которая вряд ли по силам кому-либо из вашей отсталой Империи. Но вы-то как догадались?

— Кайлеан Георгиевич! А вам не кажется, что без конца обзывать чью-то родину отсталой не очень хорошо?

Кайлеан Георгиевич царственно проигнорировал мой вопрос. Он ожидал ответа на свой.

— Тогда, после музея, когда Мартину не удалось меня поцеловать, он начал ругаться на том же языке, что и вы. «Хатшепсутом» ругался. Ещё он тогда много раз произнёс «хнуф», и что-то вроде «ш-ш-шес-с-сему», и…

— Достаточно, — остановил меня Кайлеан. — Имейте в виду: девушкам такое лучше не произносить. Разве что в экстренном случае, — с сомнением добавил он. — А заклинали вас тогда, видимо, предвидя некие сложности…  э-э-э…  в обольщении.

— Это да, сложности случились, — печально усмехнулась я. — Билась током, как заправский электрошокер. Тогда меня это спасло, но теперь я боюсь, что так будет всегда. Наверное, мне лучше уйти в монастырь, чтобы никого не травмировать. А мне хотелось, чтобы было как у всех нормальных людей — муж, дети, дом, полный собак, кошек и хомячков…

Я пригорюнилась, но Кайлеан не обратил на это особого внимания.

— Заводите лучше крыс, — прокомментировал воспитанник Мелиссы и продолжил: — Вашу подругу Евгению тоже устранил ковен. Она, разумеется, не подпустила бы их к вам. Поэтому ковен завладел её волей и заставил прыгнуть с крыши. Им нужно было, чтобы вы остались в одиночестве.

Как только Кайлеан произнёс эти ужасные слова, стало ясно, что это истина. Я и сама пришла бы к такому же выводу, если б у меня было время спокойно подумать.

— Но зачем она купила дурацкий телескоп? При чём здесь дурацкая комета? — закричала я, сразу же позабыв о своих горестях. — Если они и так могли заставить Женьку сделать что угодно, то к чему эти дикие детали?

Кайлеан посмотрел на меня с непонятным выражением.

— Вам сложно будет понять, — нехотя пояснил он. — Это была шутка такая, Данимира Андреевна. У кого-то из ковена такое чувство юмора.

14

Как и обещал Кайлеан, через три дня я более-менее восстановила навыки управления человеческим телом. К этому времени я привела в порядок волосы и подобрала кое-какую одежду (позорные рейтузы и растянутая футболка были понижены в статусе до пижамы).

Женской одежды в шкафах не нашлось — ни юбок, ни платьев, ничего подобного; мужские вещи были или необъятного размера, или безобразного вида, а чаще всего сочетали оба этих недостатка. Но я не сдавалась — и в кладовке, в плетёной корзине, задвинутой под нижнюю полку, обнаружила несколько вещей подросткового размера, они-то и составили основу моего нового гардероба. Там имелся серый, в мелкую клетку, мальчиковый костюмчик, возможно школьный. Я примерила, и неожиданно он подошёл лучше всего. Брюки были коротки, слегка тесноваты, зато неплохо сидели на бёдрах и не сползали, поэтому в отличие от брюк большего размера их не надо было подпоясывать какой-нибудь тесёмкой. А пиджак-френч обладал объёмными накладными карманами на груди — тоже немаловажная деталь, учитывая отсутствие некоторых сугубо женских деталей туалета.

Я свернула волосы в узел на затылке, подвернула брючины ещё короче, посмотрелась в зеркало и с удовлетворением нашла, что в этом образе есть что-то стильно-винтажное, навевающее мысли о двадцатых годах прошлого века и сельской Англии. Можно было даже вообразить фотосессию журнала «Вог», где я в этом костюмчике и в кепи позирую с двумя ватер-спаниелями на фоне велосипеда и кирпичной стены, увитой плющом.

Когда я предстала перед Кайлеаном в новом облике (питая надежду, что услышу что-нибудь одобрительное, вроде «ну вот, совсем другое дело»), он оторвался от своих чертежей, скользнул по мне взглядом и снова уткнулся в бумаги, но попутно осведомился, не боюсь ли я, что брюки лопнут в какой-нибудь неподходящий момент. Я — с некоторым разочарованием в душе — заверила, что пока на свете не перевелись джентльмены с пледами, мне нечего опасаться. Кайлеан хмыкнул и больше к этому вопросу не возвращался, его гораздо сильнее интересовали обстоятельства, приведшие меня в «карман бога».

Каждый последующий день он продолжал выпытывать новые подробности, для чего заставил меня несколько раз в деталях описать атаку ковена, и мне пришлось это сделать, хотя вспоминать о пережитом кошмаре не хотелось совершенно. Особенно привлекали внимание Кайлеана пентаграмма, начерченная на полу моей квартиры, и заклинания, использованные ковеном. Дотошными расспросами он как крючками зацеплял и вытягивал из омута моей памяти разнообразные детали, которые казались утраченными навсегда.

Однажды Кайлеан намекнул, что мог бы пошарить в моей голове, чтобы увидеть всё своими глазами, но я представила себе эту процедуру и с негодованием отвергла такую возможность, поэтому мы продолжили игру в вопросы-ответы.

Кайлеан слушал и спрашивал, слушал и спрашивал, и я замечала, что моментами его брови поднимались настолько, что лоб покрывался морщинами. Не смотря на некоторую сумбурность и расплывчатость сведений, предоставляемых мою, он явно что-то смыслил в заклинаниях Мартина и ведьм, однако своими выводами делиться не спешил, предпочитая помалкивать с загадочным видом.

Какое-то время я мирилась с таким положением дел, но потом терпение моё иссякло. Я сочла, что выложила достаточно, и кайлеановское помалкивание является форменным безобразием.

— Ну? — спросила я как-то за завтраком, — вы же догадываетесь о чём-то. Может быть, пора и меня поставить в известность?

Он приподнял руку и неопределённо пошевелил пальцами.

— Не о чем пока говорить. Вода и туман. Всё зыбко.

— Не может быть, чтоб вам совсем нечего было сообщить, — возразила я. — Вам не кажется, что не совсем честно умалчивать о своих выводах? Это же моя жизнь.

— Да, но выводы-то мои, — безмятежно отозвался Кайлеан. — Понятие интеллектуальной собственности вам знакомо?

— А вам — понятие сострадания к ближнему?

Он снова неопределённо пошевелил пальцами в воздухе.

— Угу, — сказала я. — Понятно. Вода и туман, всё зыбко.

Я подождала, наблюдая, как он методично аккуратным ровным слоем намазывает масло на тост. Но Кайлеан замолчал, посчитав, очевидно, вопрос исчерпанным, и теперь так же раздражающе аккуратно накладывал поверх масла какую-то загадочную эрмитанскую икру фиолетового цвета.

Тогда я бросила едкое:

— Как это по-демонски эгоистично!..

Брошено было с расчётом немного расшевелить Кайлеана, которому очень не нравилось, когда его называли демоном. По каким-то неведомым причинам, принцу Эрмитании хотелось равенства и братства. Он всё время пытался привить мне мысль, что является абсолютно таким же человеком, как и я.

Да-да-да. Такой весь из себя простой-препростой. Только немножко принц и немножко колдун запредельной силы. А так — ну просто парень из соседнего двора.

Я могла бы подойти с сочувствием к этой концепции, если бы она применялась постоянно. Однако когда Их Высочеству было надо, все принципы равноправия отбрасывались без зазрения совести, поэтому относилась я к кайлеановской жажде демократии с изрядной долей иронии.

Услышав мою фразу про демонический эгоизм, Кайлеан ожидаемо напрягся и, явно скрепя сердце, уступил. Он отложил свой бутерброд в сторону и произнёс:

— Ну, хорошо…  вот вам. По некоторым признакам можно предположить, что были применены особые заклинания…  они используются при строго определённых обстоятельствах…  причём используются редко, учитывая их специфику…

— Не томите, Ваше Высочество, — взмолилась я.

Кайлеан поморщился и выдал:

— Похоже на магию единой крови.

Я поморгала.

— Не понимаю. Объясните доступно отсталой девушке, выросшей на отсталых задворках отсталой Империи.

Он пожал плечами.

— Да пожалуйста. Но помните — это только версия. Кто-то из ковена приходится вам кровной роднёй. Причём максимально близкой. Этот «кто-то» намеревался забрать вашу жизненную силу — всю, до последней капли. Наиболее успешно изъятие силы осуществляется в момент смерти донора, при этом разрушается не только его физическое тело, душа жертвы также поглощается полностью. Теперь вы понимаете, почему такие заклинания применяются редко. Если вкратце, то это всё.

С таким же успехом Кайлеан Георгиевич мог сообщить, что с детства мечтал исполнить главную женскую партию в балете «Лебединое озеро» — эффект был бы тот же.

Я потеряла дар речи.

— Не знаю, насколько вас это утешит, но тот, кто всё затеял, не получил желаемого, поскольку благодаря своевременному и весьма остроумному обмену телами, душа от него ускользнула. Ручаюсь, ваши недруги были в бешенстве, когда обнаружили, что им досталась пустая оболочка.

В любое другое время я бы подпрыгнула до небес, получив комплимент от скупого на похвалу Кайлеана. Но сейчас в его словах меня взволновало совершенно другое.

— … А «максимально близко» — это как? — спросила я, когда вновь смогла говорить.

— Дети общих родителей, в крайнем случае одного из родителей.

Перед моими глазами завертелись портреты Ксении, Ани, Люды, Гели. Ни капли внешнего сходства! Да и вообще — откуда?

— Нет, — сказала я. — Да нет же. Подождите, Кайлеан Георгиевич. Уверяю вас, вы заблуждаетесь. Никто из них не может быть моей роднёй, это совершенно невозможно! И потом, ритуал, по-моему, был в пользу Мартина, именно он стоял на вершине пентаграммы!

Кайлеан начал скучающе разглядывать свои ногти. В этом разглядывании я уловила нечто многозначительное.

— Да нет…  Этого-то и вовсе быть не может…  Потому что он же сами знаете чего хотел…  — сказала я севшим голосом.

Кайлеан продолжал изучать ногти.

— Да откуда…  да нет, этого не может быть…  — продолжала лепетать я. — Это уж слишком…  слишком отвратительно, чтобы быть правдой.

— Тому, в чью пользу совершается ритуал, действительно необязательно стоять на вершине пентаграммы, это так. Если маг достаточно искусен, то он вообще может в соседней комнате в бильярд играть, за него всё проделают марионетки. Но многое указывает на вашего несостоявшегося любовника…  например, вспомните его слова, когда не вышло дело с поцелуями?

Я припомнила и содрогнулась.

— Он сказал, что у меня слишком здоровые инстинкты…

Кайлеан снова пожал плечами.

— Это укладывается в теорию, не находите?

В теорию это укладывалось, а в мою бедную голову — нет.

— Но это же извращение какое-то, — пробормотала я.

— Для искусного колдуна ничто не является извращением, — снисходительно пояснил Кайлеан. — Есть только цель и достижение цели. Тем более, что секс является неплохой и…  особенно в случае с вами…  — он повёл подбородком в мою сторону, — безусловно более приятной альтернативой смерти донора. Таким способом тоже можно получить многое. Не всё целиком, но многое. Может, вначале ваш Мартин попытался пойти более мягким путём.

Я, похолодев, вспоминала, как Мартин неоднократно повторял, как ему жаль, очень жаль, очень-очень жаль…  Да, на первый взгляд, это тоже укладывалось в дикую теорию Кайлеана, но я не могла с этим смириться.

Нет, нет, и ещё раз нет.

— Всё-таки вы где-то ошибаетесь. Никакого отношения к моей семье никто из них не имеет. Потому что…  потому что не имеет, и всё тут.

Кайлеан лениво усмехнулся.

— Данимира Андреевна, в некоторых моментах вы чересчур наивны. Допустим, до вашей матери…  или, допустим, ваш отец вовсе не так моногамен, как это вам кажется…  — начал было Кайлеан, но я его резко перебила: намёк на неверность отца окончательно вывел меня из себя.

— Нет. Ничего подобного мы допускать не будем. Этого не может быть, просто потому что не может быть никогда. У родителей настоящие чувства, и вообще они поженились совсем молодыми, какое там «до»? Не судите нормальных людей по вашим извращённым адским понятиям. Впрочем, вряд ли вы до конца осознаёте, о чём я вам сейчас толкую. Здесь речь идёт не о цели и средствах, а о других, более тонких материях. Где вам понять. Откуда.

На самом деле я так не думала. Но мне очень захотелось уязвить Кайлеана посильнее, чтобы он хоть на какое-то время перестал быть таким самонадеянным и таким циничным.

На щеке Кайлеана дёрнулся мускул, и я поняла, что стрела попала в цель, последние слова зацепили его сильнее обычного.

— Я не настаиваю, — холодно произнёс он. — Я ведь предупреждал, это просто одна из нескольких версий. Но ей соответствует наибольшее количество деталей. — Сквозь холодность всё-таки прорезались раздражённые нотки: — Теперь вы понимаете, почему я не хотел делиться домыслами. Чтоб раньше времени не слышать писклявые девчонские «охи» и «ахи» про мифические адские извращения.

Писклявые девчонские «охи» и «ахи»?!..

Вот как?

Нормальный у меня голос! Может, ему не достаёт чувственных низких нот, но писклявым его никак не назовёшь.

Я привычно обратилась за утешением к образу Чудовища. А вот он меня уважал и никогда бы не выразился так пренебрежительно. Положа руку на сердце, может, ему словарного запаса не хватило бы, но всё равно, таких интонаций от него я не услышала бы никогда…

Неожиданно Кайлеан заявил ещё более неприятным тоном:

— Мне надоело, что меня постоянно сравнивают с каким-то чудовищем. Чудовище то, чудовище сё…  — Он передразнил: — Чудовище так бы не сделал, чудовище так не сказал бы…  Кто это? Что вы от меня скрываете, Данимира Андреевна? Здесь был кто-то ещё?

— Вы что, залезали мне в голову? — ахнула я.

— Этого не понадобилось. Вы регулярно забываетесь и кое-что проговариваете на анималингве, к тому же я влил в вас столько своей магии, что теперь поневоле улавливаю обрывки мыслей. Так что это за без конца поминаемое чудовище, да ещё в сравнении со мной?

Я затихла, пытаясь сообразить, как много он услышал, но, в сущности, была готова поведать демону, в каком виде его здесь застала. Мне только хотелось умолчать о власти над красными пентаграммами. Ведь и сам Чудовище предостерегал и прямо указывал, что последнюю нить отдавать ему не стоит. Пока Кайлеан странным образом не замечал, что повязано на моём запястье, и слава богу. А про всё остальное надо было рассказать сразу, тут я, пожалуй, затянула с изложением фактов.

Я уже открыла рот, чтобы поведать Кайлеану про его звериную ипостась, но не успела — он наперерез моим словам изрёк сухо и непререкаемо:

— Отвечайте немедленно и не вздумайте врать как обычно.

Подобное обращение стерпеть было никак нельзя, поэтому я замкнулась и из принципа так же сухо ответила:

— Это моё личное дело. Интеллектуальная собственность, слыхали про такое?

Кайлеан некоторое время сидел неподвижно и рассматривал свой нетронутый бутерброд. Вдруг быстрая недобрая улыбка скользнула по его губам, и он заявил:

— Впрочем, я и сам могу узнать всё, что меня интересует. — Он встал.

Я оценила выражение его лица и вскочила с места так живо, что стул опрокинулся.

— Вы же не собираетесь шарить у меня в голове?

— Именно это я и собираюсь сделать, — сказал Кайлеан. Слова были произнесены вроде бы спокойно, но его глаза полыхнули красным. — Не беспокойтесь, меня не интересуют мелкие девичьи секреты. Я обещаю, что посмотрю только то, что касается вашего чудовища. — И он двинулся ко мне, а я двинулась от него.

— Вы не станете этого делать, — дрогнувшим голосом произнесла я.

— Ещё как стану, — упрямо сказал Кайлеан. — Смиритесь и не сопротивляйтесь. Я более не намерен терпеть враньё.

Мы медленно обходили стол.

— Это…  не враньё…  — пролепетала я. — Это другое…  А ваше намеренье низко…

— Зато действенно, — отрезал Кайлеан, ногой отшвырнул упавший стул, лежавший на его пути, и двинулся дальше.

— Мои мысли — не ваше дело, — снова начала я, отступая, но уже стало ясно, что Кайлеан находится в последнем градусе бешенства — объяснять ему что-либо поздно, по горькой иронии судьбы он не на шутку взревновал к самому себе.

Далее всё произошло очень быстро. Каким-то текучим нечеловеческим движением он очутился рядом со мной, я попятилась, пока не упёрлась лопатками в кухонную стену. Тут Кайлеан крепко, по-хозяйски, ухватил мою голову, стиснув виски железными пальцами.

— Не смейте, — ещё успела вымолвить я, прежде чем испытала странную вялость, навалилась на стену, зажмурилась и перестала сопротивляться.

Откуда-то сверху донеслись слова:

— Не бойтесь, я посмотрю только про это чудовище…

Воля была скована, но я ясно осознавала мерзость происходящего. Разум Кайлеана проник в мозг, как проникает в рот мерзкий язык насильника. Он беспрепятственно шарил по закоулкам моей памяти, и я вместе с ним видела, как Чудовище сидит на крыльце с перевёрнутой газетой, как поочерёдно предлагает мне пиво, «Мартини» и томатный сок, как он учится говорить и исполняет радостную пляску после первых успехов, как, округлив глаза, слушает мои сказки; я снова видела, как постепенно очеловечивается звериная морда…  Если бы картины недалёкого прошлого проявились сами собой, сентиментальные чувства согрели бы моё сердце, но сейчас происходящее показалось мне пыткой.

Кайлеан выпотрошил из меня всё, что касалось Чудовища…  почти всё. То, что относилось к чёрной степи, затаилось совсем в другой области и осталось незамеченным. Эти воспоминания напоминали осторожного зверька, свернувшегося калачиком и пережидающего грозу в своей отдалённой и потаённой норке.

Наконец, насилие кончилось. Я почувствовала, что железные тиски на висках ослабли, и вновь обрела волю.

Я открыла глаза. Всё внутри вибрировало от обиды, в сознании царил хаос.

Кайлеан стоял рядом, вид у него был оглушённый, на скулах горели два красных пятна.

— Ты полюбила его…  — пробормотал он хрипло. — Этого урода…  этого недоумка…  Полюбила истинно…  бескорыстно…  но он же…  я…  действительно был чудовищем!

— Некоторым не понять, — сквозь стиснутые зубы процедила я.

Кайлеан с тем же недоумённым выражением лица поднял руку и зачем-то снова потянулся к моей голове, но я отбросила его руку, а затем толкнула в грудь так, что он качнулся и отступил на шаг назад.

Ярость захлестнула меня штормовой волной.

— Не смей!.. Ко мне!.. Прикасаться!.. — задыхаясь от гнева, выкрикнула я. — Если ты…  ещё раз…  — мне не хватало ни воздуха, ни слов, — … залезешь в мою голову…  то я…  я никогда в жизни с тобой не заговорю! Я…  вообще никуда с тобой не пойду! Можешь убираться в своё демонское королевство один! Ещё раз тронь меня — и я лучше здесь навсегда останусь, чем пойду с таким…  с таким…

Наверное, по степени угрозы я походила на шипящего и выгнувшего спину котёнка, что упал в клетку с тигром, но мне было всё равно. Не закончив предложения, я выскочила из кухни и напоследок грохнула дверью так, что сверху посыпалось что-то белое, а в гостиной звякнула люстра.

Широкими размашистыми шагами я направилась к себе. Там я от души грохнула и своей дверью (снова что-то посыпалось с потолка), бросилась было на кровать, но потом вскочила, за пару секунд придвинула к входу тяжеленный комод, который в обычном состоянии и с места не смогла бы сдвинуть, опять упала на кровать и, наконец, заревела.

Рыдала я долго и бурно, будто оплакивала весь мир. Впрочем, мой мир действительно давно уже дал трещину, которая, казалось, становилась всё больше и больше, открывая путь в бездну. Всё, что я любила, находилось в недосягаемой дали, а тот, кому я только-только начала доверять, обошёлся со мной самым бесцеремонным образом.

Выплакавшись, я обессилела и затихла, лёжа лицом в подушку, и тогда почувствовала, как прогнулись пружины кровати — кто-то тяжёлый присел на кровать…

Я вскинулась и метнула взгляд на вход — комод был на месте.

Я опять упала на подушку, отвернувшись к стене, и буркнула насморочно:

— Как вы сюда вошли?

— Я же говорил, эти стены для меня не преграда, — ответил Кайлеан.

— Отсутствие приглашения, как я понимаю, для вас тоже не преграда.

Кайлеан помолчал, потом произнёс:

— Я пришёл с миром.

— Не надо мне вашего мира. Не хочу вас больше видеть, — сказала я, уставившись на обои в цветочек. Кое-где обои были порваны, и из-под цветочков выглядывали полосочки. — Вы всё испортили.

Кайлеан снова помолчал, а затем спросил:

— Помните, когда вы были кошкой, я говорил, что вам удаётся пробудить во мне эмоции?

— Мне всё равно, что вы там когда-то говорили.

— Вы стали человеком…  девушкой…  и стало ещё хуже…

— Давайте-давайте. «Она сама виновата, что пошла вечером в парк в короткой юбке»…  Любимый довод насильников. Давайте, скажите вслух, что я сама виновата.

— Только отчасти. Мне же надо было узнать…  — начал объяснения Кайлеан, впрочем, с какой-то безнадёжной ноткой.

Я запальчиво перебила:

— Мне всё равно, что вам там надо было. Это не повод творить разбой и насилие. Вы обошлись со мной грубо и жестоко, хватали меня своими железными пальцами как вещь. Как вашу вещь. А я вам никто. Я — на минуточку — даже не ваша подданная. И вообще непонятно, почему я пробуждаю в вас только негативные эмоции…  — Я дёрнула плечом и постаралась вложить в следующие слова годовой запас яда: — Впрочем, отчего ж, всё как раз понятно. Сколько вы человеком ни притворяйтесь, а как демоном были, так демоном и остались. А теперь можете пепелить меня сколько угодно, всё равно это правда.

Выпалив эту тираду, я решила, что мне нечего добавить, и больше я с Их Высочеством разговаривать не буду.

Вообще никогда.

Наступила долгая тишина, в которой ничего не было слышно, кроме моего гневного сопения. Кайлеан сидел так тихо, так неподвижно, что я даже подумала, не прошёл ли он снова сквозь стены.

Наконец кровать скрипнула, и я услышала:

— Произошедшее было ошибкой…  в выборе средств — определённо. Приношу свои извинения. Я был не прав.

Это прозвучало негромко, но довольно твёрдо.

Я вытаращила глаза, благо лежала, отвернувшись.

Промолчать было выше человеческих сил.

— Мышка в камне утонула, — горько сыронизировала я. — Вы — и не правы? Как у вас язык-то повернулся, Ваше Высокоблагородие?

— Да вот как-то повернулся. Могу даже повторить. Я был не прав и сожалею о произошедшем. Так вы меня прощаете?

Стало понятно, что дальше разговаривать со стеной не удастся, пришлось подняться и сесть. После часовой истерики и лежания лицом в подушку выглядела я, должно быть, ужасно — растрёпанная и опухшая, но сейчас меня это мало заботило. Я собралась с мыслями и заговорила.

— Когда-то ваша няня Мелисса назвала меня божьей коровкой. Может быть. А ещё мне сказали, что я неженка и выросла в аквариуме. И это, наверное, тоже правда. Я не боец, Ваше Высочество, и не могу похвастаться особой твёрдостью характера. Но и у божьей коровки есть предел, который не растоптать и слону. Считайте, вы подошли к этому пределу на опасно близкое расстояние. «Есть только цель и достижение цели»? Что ж. Попробуйте ещё раз, и я навсегда вычеркну вас из списка порядочных людей…  или демонов, неважно. И поверьте, вернуться в этот список будет очень сложно. — Я сделала несколько глубоких вдохов и продолжила: — Мы с вами в одном положении и должны двигаться дальше, поэтому извинения приняты, но приняты чисто формально. Я, пожалуй, смогу взять себя в руки и общаться по нашему общему делу. Большего обещать не могу.

Кайлеан выслушал и с покаянным видом произнёс:

— Для начала будет достаточно, если вы хотя бы притворитесь, что простили. Но отнеслись же вы ко мне снисходительно, когда…  когда я был этим убогим созданием…  этим чудовищем…  — он скривился. — Ваша симпатия выше моего разумения, но вы как-то смогли…  может и сейчас…  — Он не договорил.

Я слабо улыбнулась, не столько Кайлеану, сколько образу Чудовища, возникшему передо мной.

— Сравнили! Вы тогда были страшненьким, но милым.

— А теперь?

Я посуровела и отрезала:

— А теперь всё наоборот.

— То есть, вы находите меня милым внешне? — подумав, вдруг спросил Кайлеан. Он уставился на меня так, будто этот вопрос не был софизмом, а имел практический смысл.

Я смешалась, но быстро сообразила, что разговор сворачивает куда-то не туда. Их Высочество был большим мастером заводить рака за камень. Ещё минуту назад я уверяла себя, что отныне общение с Кайлеаном будет происходить без каких-либо эмоций и исключительно на деловой почве. Но от внимательного взгляда серых глаз у меня что-то трепыхнулось внутри, и если бы не полный абсурд данного предположения, можно было бы подумать, что это некая бабочка пытается выбраться из кокона. Я опомнилась и безжалостно прихлопнула глупое насекомое.

— Я считаю, что вы заговариваете мне зубы и намеренно сбиваете с толку всякими личными вопросами. Перестаньте. Я уже сказала: извинения приняты. Умом, но не сердцем. Не знаю, что ещё можно тут сделать.

— Ну, что-то, наверное, можно…  — раздумчиво произнёс Кайлеан. — Подумайте над этим, в моих силах многое, если не сейчас, то потом. Я готов искупить вину. Для начала же, в качестве декларации о намерениях могу научить ставить надёжную блокировку против чтения мыслей. Мой личный рецепт, вернее его не найдёте. — Не успела я взвесить это предложение, как он добавил: — Не то в нашей семье вам придётся туго.

Я оторопела.

— А причём тут ваша семья?

— Вам придётся какое-то время побыть гостьей в моём фамильном замке, — пояснил Кайлеан. — А у нас чтение чужих мыслей — можно сказать, национальный вид спорта.

— Я не собираюсь гостить в вашем замке, — возразила я. — Какие «гости», Кайлеан Георгиевич, вы что? Мне домой надо, у меня родители с ума сходят. Они же вообще ничего не знают, может, они умершей меня считают, представьте, каково это? Для ваших родных вскоре всё закончится, а мои пусть мучаются, что ли? Потом Снежинку вызволять надо, и про Женьку мне ничего неизвестно…  Ещё я должна в институте восстановиться, не работать же всю жизнь официанткой. Я хочу вернуть свою прежнюю жизнь как можно скорее. Потом, не забывайте, есть Мартин и его ковен, их надо остановить…

— Я не смогу переправить вас в другое измерение сию же секунду по прибытии в Эрмитанию. Границы наших измерений запечатаны заклинаниями и охраняются с обеих сторон. И с вашей, возможно, более тщательно. Чтобы незаметно осуществить переход, потребуется серьёзная подготовка.

В вопросе пересечения границ я была полным профаном. Мне-то казалось, что после возвращения в человеческое тело всё будет проще простого.

Я воскликнула:

— Но вы же каким-то образом посещаете наш мир, я помню, у вас бизнес! Почему бы мне просто не вернуться через ваш портал?

Кайлеан вздохнул и заговорил, тщательно подбирая слова.

— Не всё так просто. Да, у меня есть имперская виза. Потому что я — Карагиллейн, с нами вынуждены считаться даже по ту сторону. Но именно поэтому моим визитам уделяется пристальное внимание. Я могу приходить в ваш мир только через определённый портал в Мадриде и не имею права использовать волшебство на территории Империи. Отпечаток моей магической ауры хранится в соответствующем ведомстве, нарушение будет сразу же отслежено, а это чревато серьёзными дипломатическими осложнениями. Словом, мой путь чересчур официален. Неужели вы думаете, что если пройдёте через королевский портал, вашей загадочной персоной не заинтересуются?

— Ну и что? Я, может, хочу, чтобы моею персоной, которая вовсе не загадочная, заинтересовались, — сказала я. — Пусть узнают про Мартина и его подручных. Я лицо невинно пострадавшее, мне скрывать нечего. По-моему, я могла бы вернуться домой нормальным способом, а не какими-то там контрабандными козьими тропами.

— Вы не попадёте домой. По-крайней мере, сразу. Вас изолируют и будут тщательно проверять. Имейте в виду, на слово вам никто не поверит. Возможно, проверка займёт неопределённо долгий период. В это время вы не будете иметь возможность связаться с родными и близкими, и вообще не будете принадлежать самой себе. Официальный путь может оказаться намного длиннее козьих троп.

Объяснения Кайлеана меня просто подкосили.

— Да зачем это всё? Кому я вообще нужна?

Он пожал плечами.

— Вы придёте с другой стороны. Это вопрос имперской безопасности, в данной истории есть много странных и пока необъяснимых моментов. Но более всего вами будут интересоваться в свете знакомства со мной. Не забывайте — я принц правящего дома Эрмитании.

— Кто забудет, что вы принц, трёх дней не проживёт, — мрачно сказала я. — Но честное слово, я не собираюсь хвастаться знакомством с вами! Я вообще никому ничего не скажу. Только маме с папой. И Жене — если разрешите. Ещё, может быть, когда-нибудь внукам — если повезёт, и они у меня будут. А больше никому. Тем более ничего не собираюсь рассказывать каким-то незнакомым людям.

— А как же вы объясните ваше появление в официальном королевском портале?

— Сочиню что-нибудь. Ну, вроде, шла в булочную, шла-шла, вдруг смотрю — портал какой-то, дай, думаю, зайду, может так быстрее будет…  до булочной-то…

— А-а-а…  — протянул Кайлеан понимающе. — Излюбленный метод, узнаю. Боюсь, что когда за вас возьмутся по-настоящему, он не сработает. Не советую даже начинать. Данимира Андреевна, в этих играх вы сущий ребёнок. В поисках вмешательства будет исследован каждый закоулок вашего разума…  не самая приятная процедура…

Он осёкся и отвёл взгляд.

Как я ни сдерживалась, мои глаза снова стали наливаться слезами.

— Я в курсе, Кайлеан Георгиевич. Как раз сегодня и узнала, — произнесла я с попыткой сарказма, но таким жалким голосом, что самой было противно.

Опрометчивые слова внезапно вернули нас к тому, что произошло совсем недавно. Я опять повалилась на подушку, отвернув лицо к стене, и, из последних сил глотая слёзы, попросила:

— Всё потом. Прошу вас, уйдите, у меня разыгрались нервы, видите же, что я не могу остановиться.

Несмотря на просьбу, Кайлеан не уходил, а у меня не осталось сил прогнать его.

Ну и ладно, подумала я, кто не спрятался, я не виновата.

И стала, уже не сдерживаясь, похлюпывать носом, после чего произошло невероятное: кто-то очень осторожно начал гладить меня по волосам — сначала по голове, потом переходя ниже, на спину между лопаток.

Я подавилась всхлипами и затихла.

Невообразимо, но это Их Высочество пытались загладить вину — загладить в прямом смысле.

Сначала от неожиданности я напряглась до каменного состояния, а потом понемногу расслабилась: рука Кайлеана прокатывалась как тёплая убаюкивающая волна, приходящая снова и снова.

Затаив дыхание, я прислушивалась к лёгким прикосновениям.

Вдруг мне стало покойно и дремотно.

Я зевнула.

— Спите, Данимира Андреевна, — плавно произнёс голос сверху, и новая волна сменила другую. — Один час сна — и вам станет лучше…  не будет больше слёз…  спите…

Краем сознания я понимала, что делает Кайлеан, но решительного отторжения его действия не вызывали.

— Гнусный манипулятор, — тем не менее сказала я и снова зевнула. — Усыпитель невинных дев.

Сверху раздался смешок и прозвучало:

— За это извиняться не буду. Спите. Через час проснётесь с ясной головой.

Уже на краю сна я вдруг опять, как тогда, у ёлки, предельно отчётливо уловила настрой Кайлеана, и настрой этот не имел отношения ни к утешению, ни к терапии. Кайлеану просто нравилось меня гладить, причём нравилось настолько, что я сочла необходимым на пару секунд выскользнуть из сновидения обратно в реальность и предостерегающе пробормотать:

— Кайлеан Георгиевич…

— … Что? — помедлив, отозвался он.

— То, — пояснила я.

Снова раздался смешок, но рука убралась.

… Мне снилась огромная грозовая туча. Туча чернильно клубилась на горизонте, глухо погромыхивая в раздумьях, куда ей податься. Как это часто бывает во сне, я точно знала, что стоит сказать слово против — гроза пройдёт стороной. Но я почему-то промолчала, и туча начала приближаться.

15

Как Кайлеан и обещал, я проснулась через час, голова действительно была ясной. Такой головой надо было воспользоваться.

Я вышла в прихожую, сунула ноги в валенки, накинула вытертый кроличий полушубок, прихватила из-за вешалки фанерку, которую держала, чтобы не сидеть на холодном, и выскользнула на крыльцо.

Цвет неба был таким чистым, таким ярким, каким он бывает во второй половине зимы, когда воздух ещё холоден и прозрачен, но солнце уже начинает лить сверху золотые обещания. Тени на снегу, как и положено в ясный день, были тёмно-голубыми, а сугробы украсились хрупким кружевным серебром. Мне даже показалось, что свежесть, разлитая в воздухе, и не зимняя вовсе, а весенняя…  и так захотелось свободы, что показалось — если в ближайшее время не выберусь отсюда, в моём характере что-то изменится…  и не в лучшую сторону.

Я запахнула плотнее полушубок, положила дощечку на крыльцо и села, упершись локтями в колени. Надо было подумать. Хотя думать по-настоящему не хотелось совершенно. Напротив, хотелось закрыть глаза, запрокинуть голову и беспечно греться на солнышке, наблюдая за радужными огнями, дрожащими между ресниц. А если и размышлять, то о чём-нибудь несерьёзном, вроде того, что если долго подставлять лицо солнечным лучам, то веснушки станут темней и заметней…  и что подумает Кайлеан Георгиевич…  разумеется в том случае, если вообще обратит на это внимание…  В некотором роде мысли были правильные. Про внимание Кайлеана Георгиевича надо было думать, только не размениваясь на пустяки вроде его отношения к каким-то там пятнышкам на коже.

Позади открылась дверь.

Нет, она не скрипела, и шагов командора в тиши не раздавалось, но я ощутила присутствие Кайлеана так же, как знала, проснувшись, что он находится в библиотеке, как он почувствовал, что я проснулась…  вот об этой слишком явной зависимости, собственно, надо было поразмыслить в первую очередь.

Поразмыслить и решить, что с этим делать.

Но я оттягивала момент. Мне хотелось немного постоять на пороге сказки, а потом уже прямо взглянуть в лицо неумолимому факту — ко всему происходящему надо относиться без особых иллюзий относительно характера наших дальнейших отношений.

… Он сел рядом и протянул большой бокал из толстого стекла с двумя ручками, в котором было нечто горячее, цвета красного янтаря.

Пахло славно — корицей и чем-то ягодным.

— Что это?

— Это вроде вашего глинтвейна, только специи и фрукты наши, эрмитанские. Хорошо согревает.

— Там есть алкоголь? — осведомилась я.

— Вино.

— Отлично, давайте сюда ваш глинтвейн.

Я отхлебнула несколько раз и сказала:

— Очень вкусно. Верните мне Снежинку.

Эта мысль крутилась в моём сознании постоянно, с тех самых пор, как я обрела первозданный облик. Если Кайлеан сумел вернуть, казалось бы, потерянное навсегда человеческое тело, то что ему стоит воссоздать маленькую кошечку? Но было бы как-то неловко, едва обретя дар речи, приставать к Их Высочеству с просьбами. Тем более, что тогда он находился далеко не в лучшей форме. Поэтому я решила дождаться подходящего случая в виде задушевной беседы за чашкой чая…  словом, надо было подловить демона в благодушном настроении и тогда уже поднять эту тему.

И вот он, подходящий случай. Правда, всё представлялось мне совсем по-другому…  чай оказался не чаем…  и настроение у нас обоих было отнюдь не благодушное, а какое-то непонятное…  с другой стороны я уже начала привыкать к тому, что ожидания или не оправдываются, или сбываются в непредсказуемом виде.

В любом случае недавно мне было предложено просить услуги…

Молчание Кайлеана длилось так долго, что у меня заранее сердце ушло в пятки. Потом раздались ужасные слова:

— Тело вашего фамильяра потеряно безвозвратно, всё до последнего атома ушло на воплощение. Душа хранит точные данные изначального тела как некий вечный слепок, но что бы слепок обрёл реальную физическую трёхмерность, вторичное тело должно послужить основой, фундаментом для развития. Таковы законы магии воплощения, всегда приходится чем-то жертвовать.

Я оцепенела. Слова Кайлеана вылились на меня ушатом холодной воды. Вот чем обернулась моя глупость для храброй верной Снежинки…

— А вселить её в какое-то другое тело? Может, в тело умирающего животного? Найти в клинике какой-нибудь ветеринарной, или ещё где?

Кайлеан отрицательно покачал головой.

— Нет смысла. Умирающее тело погибнет независимо от того, кто его на данный момент населяет, и утянет за собой вашего фамильяра. Причём шансы на то, что на этот раз небытие станет окончательным, резко возрастут.

Мне показалось, что солнце потускнело, и сразу стало зябко.

Я машинально отхлебнула горячего.

— Также не думаю, что вам захочется лишить кого-то вполне здравствующего его законного тела, — продолжал безжалостный Кайлеан. — Хотя я могу, только скажите. — Он коротко хохотнул. — Я ведь злой адский демон и не столь щепетилен. Можно, положим, взять кого-то, кто это заслужил. Хотите, найдём ведьму Ангелину, выкинем её к чертям собачьим из тела и заселим туда вашу Снежинку.

Я вообразила эту картину — Геля, разговаривающая как Снежинка, и мне стало дурно. Я опять припала к горячему вину и сделала несколько больших судорожных глотков.

— Не надо, — сказала я, чувствуя, как жидкий огонь разливается по жилам.

— Наиболее вероятным выходом из положения мне видится сотворение гомункулуса, спроектированного специально под душу вашего фамильяра. Риск отторжения велик и в этом случае…  но вероятность благоприятного исхода увеличится. Однако в любом случае всё это — не здесь и не сейчас.

Не здесь и не сейчас…

Я должна была что-то сделать для Снежинки.

— Ваше Высочество, давайте будем честными друг с другом. Скоро нас разделят разные миры. Я вернусь домой, а вы окажетесь в своей Эрмитании и не вспомните ни про меня, ни про моего фамильяра. У вас возникнет множество важных дел…  чем там обычно занимаются принцы? Балы, охота, испепеление неугодных, купание белого коня…  опять же, женитьба на развитой горно-рудной промышленности. Я разумный человек и всё понимаю…  но у меня есть предложение…

Будучи в обычном состоянии, я никогда не выговорила бы того, что произнесла далее. Однако глинтвейн придал мне храбрости.

Как там говорят настоящие колдуны, сцепив зубы, думала я. Есть только цель и достижение цели?

— Дайте мне ещё одно королевское слово, что не забудете о Снежинке, что вернёте её в физический мир…  и я постараюсь увидеть в вас человека…  — я отхлебнула ещё и как со стороны услышала свой отчаянный голос, действительно какой-то тонкий и девчоночий: — Я постараюсь полюбить вас, Кайлеан Георгиевич…  Вы ведь этого хотите?

Произнося такое, я смутно осознавала, что полюбить Кайлеана Карагиллейна — совсем другое, нежели в облике кошки полюбить несчастное, исковерканное злой магией полоумное существо…  Кайлеан будет вправе по-своему трактовать моё обещание. Но я верила — не видать мне покоя, пока в судьбе Снежинки не наступит хотя бы гипотетическая определённость. Возможности Кайлеана производили сильное впечатление, и я посчитала их наиболее реальным ключом к возвращению Снежинки. Тем более, мне показалось, что я нравлюсь Их Высочеству.

И как бессовестная дрянь, я вознамерилась этим воспользоваться.

Он разом подобрался и посерьёзнел, я замерла.

Кайлеан взял меня за подбородок, повернув моё лицо к себе. Вся моя сущность тряслась как заячий хвост, но взгляда я не отвела, чтоб было понятно — матч состоится при любой погоде.

Мы таращились друг на друга так долго, что на какое-то время я позабыла, что ожидаю личный конец света, и впала в какое-то бездумное оцепенение от близости кайлеановских глаз.

— Нельзя вам пить, Данимира Андреевна, — сказал наконец Кайлеан, оборвав созерцание и отпустив меня. Он отобрал бокал с остатками глинтвейна. — Иначе бы вы сообразили, что демоны не такие дураки, как вам воображается. Даже адскому демону, — его усмешка вышла кривоватой и невесёлой, — известно, что есть вещи, которые нельзя купить ни за деньги, ни за услуги.

Он внезапно размахнулся и швырнул бокал в стену дома напротив. Стена была далеко, однако бокал долетел и брызнул в разные стороны острыми осколками.

— Держите. — Он сунул мне в руки какой-то серый светящийся шар чуть меньше футбольного мяча. Шар слабо покалывал ладони.

— А-а-а? — протянула я в замешательстве.

— Это королевское слово, — хмуро сказал Кайлеан, и не успела я сообразить, что бы это всё значило, невыразительной скороговоркой произнёс: — Я, Кайлеан Карагиллейн Третий, чаша крови Карагиллейнов, ковчег костей Карагиллейнов, даю второе королевское слово Данимире Андреевне из рода Шер Гина, что не забуду о судьбе её фамильяра Снежинки и постараюсь вернуть Снежинку в физический мир. Клятва даётся безвозмездно, получатель слова свободен от каких-либо ответных обязательств.

Шар с тихим шелестом рассыпался на искры, которые на мгновение облепили мои руки и тут же растаяли, точно растворились под кожей.

Всё произошло буквально за секунды и совсем не так эффектно, как при первом слове.

Я поморгала.

— А в прошлый раз? Шум, гам, молнии?

— А в прошлый раз вы меня достали, Данимира Андреевна, — произнёс он так выразительно, что стало ясно — глагол «достали» относится и к нынешнему случаю.

Потом Кайлеан встал и ушёл.

Входной дверью он грохнул так, что крыльцо подпрыгнуло вместе со мной. Определённо он умел это делать лучше, чем я.

… Да-а, как-то нехорошо получилось. Адский демон продемонстрировал вершины благородства, а я, значит, выхожу здесь полной скотиной, собравшейся торговать своей благосклонностью…  и кто из нас теперь больше человек?

Я немного посидела, разглядывая ладони, — никаких следов от колдовских искр не осталось, потом встала и поплелась в дом.

… Он сидел в библиотеке, за столом, но не работал, а, закинув сцепленные руки за голову, недвижимо уставился в окно.

Я тихонечко прошла и заняла своё место в кресле неподалёку.

Мы посидели в молчании. Кайлеан разглядывал заснеженный куст за окном, я сидела на краешке кресла, выпрямив спину, благонравно сложив руки на коленях, и разглядывала его профиль.

Хороший такой профиль, вполне царственный, на монетах, наверное, будет неплохо смотреться…  особенно если волосы не кромсать в домашних условиях кухонным ножом, а нормально постричь в парикмахерской, и ещё хорошо бы сверху лавровый венок пристроить…

— Зубы показать?.. — наконец произнёс Кайлеан.

Это прозвучало иронично, с намёком на первый случай нашего общения, и слегка приободрило меня.

— Спасибо, не надо, я уже видела. Очень хорошие зубы, Кайлеан Георгиевич.

— Вы находите? Благодарю вас, Данимира Андреевна.

Снова повисла тишина.

Я вздохнула и приступила к объяснениям.

— Не умею торговаться. Как-то раньше не приходилось.

Кайлеан ничего не ответил.

Я снова вздохнула:

— Я свинья, да?..

На этот раз он снизошёл до ответа и уронил:

— Есть немного. Не то чтобы зрелая полновесная свинья…  Так, маленький поросёнок.

Я приободрилась ещё больше.

— Хочу покаяться. В наших ссорах есть доля моей вины. Наверное, иногда я вас провоцировала. А вы предупреждали…  а я всё равно…  а вы снова предупреждали…  а я опять…  ну, в общем, я извиняюсь.

Кайлеан оторвался от созерцания куста за окном и взглянул на меня с насмешливым удивлением.

— Надо же. Рыбка в камне утонула.

— Мышка. В камне утонула мышка. Но если хотите, в камне может утонуть кто угодно, хоть гиппопотам. Давайте не будем больше ссориться. Мне жаль, что я обзывала вас демоном, тыкала в адское происхождение…  ну, и это…  за всё такое тоже извиняюсь.

— «За всё такое» — за что именно? — Его голос был прохладен, но я уже видела, что Кайлеана начал развлекать этот разговор: уголки губ слегка приподнялись.

— «Всё такое» — это недавнее непристойное предложение. Мне жаль, если ваша нравственность оказалась шокирована. Такое больше не повторится.

— А оно было непристойным? Возможно, я погорячился с отказом…  Впрочем, попробуйте как-нибудь ещё раз…  — снисходительно посоветовал он. — Вероятно, в другой ситуации — более подходящей — вас будет ждать успех.

Угу, подумала я, нет уж, одного раза достаточно, но, следуя новопровозглашённой политике, кротко пролепетала:

— Непременно воспользуюсь любезным предложением Вашего Высочества. Здесь главное — не ошибиться в ситуации, да?

Кайлеан одобрительно кивнул.

— Именно.

— Я буду анализировать ситуацию очень тщательно, — пообещала я. — Малейшее сомнение — и ситуация будет признана неподходящей.

— Здесь главное — знать меру, — пошёл на попятный он. — Слишком суровые критерии отбора могут только помешать. Ещё мой учитель Мерлин говорил, что постоянно подавляемые желания — главная причина неврозов.

— Уверена, скоро он повторит это лично вам ещё раз.

Кайлеан нахмурился было, а потом вдруг захохотал. Смеялся он долго, от души, во всю демонстрируя вышеупомянутые хорошие зубы. Отсмеявшись, он взял в руки свои расчёты и сказал:

— Данимира Андреевна, считайте, что мы уже на пороге портала, ведущего к свободе. Давайте-ка лучше используем вашу способность к анализу ситуации для решения насущных проблем. Двигайте сюда кресло, я объясню вам суть задачи…

Как я уже говорила, Кайлеан Карагиллейн был мастером менять тему разговора там, где было удобно лично ему.

* * *

Начиная с того дня наши отношения неожиданным образом улучшились, хотя во время последней ссоры я была искренне уверена, что обоюдная неприязнь останется в виде осадка. Работа на общее благо сплотила нас. Иногда общение даже приобретало оттенок приятельства. Обращались мы по-прежнему на «вы», но порой это звучало шутливо, будто два старых знакомца удовольствия ради поддразнивают друг друга. Да и само поддразнивание было теперь более осторожным. Мы миновали стадию взаимных обид, никому не хотелось возвращения к прошлому. Едва кто-нибудь из нас подходил в разговорах к опасному пределу, то тут же отступал назад.

Как было обещано, Кайлеан научил меня ставить блок на чтение мыслей. Он даже отметил, что я быстро схватываю, и заверил, что теперь никто — ни в этом измерении, ни в том — не сможет проникнуть за этот барьер без моего на то разрешения.

— А вы? — подумав, спросила я. — Сможете…  без разрешения?

Кайлеан помедлил, но ответил честно:

— А я смогу, я же автор. Барьер, который вы поставите, опознает во мне своего создателя…  Обещаю, что не собираюсь этим пользоваться.

Всё в моей недоверчивой душе по привычке восстало против такого положения дел, но я придушила сомнения на корню.

— Ладно, поверю вам на слово. Уж так и быть, на обычное человеческое, не королевское.

Кайлеан полуприкрыл глаза и скроил загадочную мину.

— Между прочим, получить третье королевское слово…  совсем не просто…

— А что так? Если я получу третье, то стану полным кавалером королевских слов, и вы будете вынуждены выплачивать мне пенсион?

— Хуже.

Он ответил коротко, я не стала расспрашивать дальше. В конце концов, больше никаких слов с него я брать не собиралась, обещания вернуть Снежинку было более чем достаточно. Да и столь тесно общаться нам осталось недолго. Кайлеан уже предрёк, что совсем скоро мы вырвемся на свободу, а в Эрмитании, мы, наверное, будем видеться не так часто. Я надеялась, что мне удастся забиться в какой-нибудь укромный уголок королевского замка и там, в пыли и паутине, тихо-мирно пересидеть то время, которое понадобится для подготовки перехода в мой мир.

Если быть честной, у меня появилась ещё одна причина желать, чтобы это невероятное приключение закончилось как можно скорее. Мне и раньше мерещилось, что Их Высочество затрагивает какие-то романтические струны моего сердца, а после безвозмездно данной мне клятвы я с тревогой признала факт: Кайлеан Карагиллейн начинал нравиться мне больше положенного…  мне, бесприданнице и простолюдинке из другого измерения.

Ничего глупее и придумать было нельзя, но этот перекос в мировоззрении произошёл незаметно и как бы минуя рассудок, а с тем, что закрадывается в мысли тихой сапой, бороться труднее всего.

Хуже всего было то, что и от Кайлеана шли определённые волны. Нет, вёл он себя вполне…  в своей манере, конечно, но сдержанно…  но волны от него всё же шли…  нечто неуловимое…  впрочем, нет, иногда очень даже уловимое.

Однажды я стояла на тумбе, пододвинутой к книжному шкафу, и пыталась извлечь толстую книгу из заднего ряда верхней полки, как вдруг почувствовала то же самое жжение, которое я всегда испытывала от чересчур пристального взгляда Кайлеана. Я чётко ощущала, как взгляд этот медленно ползёт по ногам вверх…  задерживается на моей пятой точке…  снова ползёт вверх, а потом возвращается к ногам…  и снова к пятой точке…  и надолго замирает именно на этом месте…  тут я уже не выдержала и обернулась в негодовании.

Их Высочество были очень, очень заняты. Они, можно сказать, по уши зарылись в бумаги. Потом Кайлеан оторвался от бумаг и невинным голосом спросил:

— Что?

— Любуюсь, — сказала я. — Просто любо-дорого на вас посмотреть, Ваше Высочество, такой вы труженик. Одна только печаль — работаете вы сидя. Вы не могли бы делать всё то же самое, но стоя, дабы мне открылся вид ещё более чарующий?

— Нет, сидя мне удобнее, — сказал Кайлеан и снова опустил голову, но я успела заметить тень промелькнувшей улыбки.

Ну, допустим, с Кайлеаном Георгиевичем всё было понятно. Он, в конце концов, был молодым мужчиной, лишённым какого-либо другого женского общества, и разглядывать мои стати ему сам бог велел…  но вот почему-то у меня возникла идея, что Кайлеану я нравлюсь, так сказать, целиком, вместе с богатым внутренним миром.

Это была неправильная и крайне вредная идея. Потому что когда один из двоих непробиваемо практичен, а у другого голова набита романтическими фантазиями, не трудно догадаться, кто в итоге останется с разбитым сердцем.

Я противодействовала некстати возникшему притяжению изо всех сил.

Это пройдёт, уговаривала я себя.

Надо только дотянуть до нашего окончательного расставания и не оказаться такой дурищей, чтобы по-настоящему влюбиться в заморского принца. А там — с глаз долой, из сердца вон. К тому же зародившаяся симпатия определённо не является преддверием настоящих чувств, размышляла я. Просто возникло что-то вроде стокгольмского синдрома. Заложник ведь может привязаться не только к тюремщику, но и к другому заложнику. Наверняка у психологов есть звучное название для такой ситуации. Синдром Монте-Кристо — Фариа…  ну, не совсем то, но что-то в этом роде.

Я очень надеялась, что когда мы окажемся в Эрмитании, интерес Кайлеана спадёт сам по себе. Наверняка кроме балов и охоты дома его ждала встреча с прекрасным в лице давней пассии. Или двух.

Но всё-таки, в идеале, лучше бы их оказалось десять.

Мне почему-то казалось, что десять кайлеановских любовниц будет легче пережить, чем одну.

* * *

… День, когда было объявлено, что всё готово и утром следующего дня мы покинем «карман бога», я посчитала днём двойного избавления — и от заточения, и от чрезмерной близости к Его Высочеству. Меня переполняли смешанные чувства: завтра мы перелистнём эту страницу, и она будет закрыта навсегда…  Свобода, счастье, встреча с близкими…  но здесь мы прожили почти год, и столько в этом месте пережито чудного и странного…  и временами забавного…

Ещё мне было чуть грустно оттого, что Кайлеан печали не выказывал совсем. Он был бодр, деловит и прервал мои лирические размышления приглашением:

— Данимира Андреевна, пожалуйте на инструктаж.

Взглянув на его оживлённую физиономию, я подумала, что, возможно, обладаю чересчур развитым воображением. Накрутила себе всякого, любительница сказочек. Может, нет и не было никакого такого особенного интереса кроме корневого инстинктивного, возникающего у мужчин автоматически, без какого-либо участия головного мозга. Вспомнилась карикатура, увиденная в Интернете: пожилая дама, лежащая на кушетке психотерапевта, говорит: «Ах, доктор, с тех пор как вы доказали, что никакие таинственные незнакомцы меня не преследуют, жизнь стала такой скучной…»

Я невольно улыбнулась своим мыслям.

Кайлеан это заметил.

— Ну, наконец-то. Повеселели. А то я уж начал подозревать, что вам хочется здесь остаться.

— Нет, не хочется. Но всё равно немного грустно — мы столько здесь пережили и никогда больше не увидим этого странного места…  Вы совсем-совсем ничего такого не испытываете?

— Если мне захочется ностальгировать, я предпочту делать это перед камином в своей башне, — невозмутимо ответил Кайлеан, устанавливая стул и кресло друг напротив друга. — А сейчас ещё рано. Садитесь. — Он указал мне на кресло, сам сел на стул.

Я повиновалась.

— Выступаем на рассвете, — значительно произнёс Кайлеан, и от этих слов мурашки паникующей толпой пробежали по спине. Я сглотнула слюну, чувствуя себя новобранцем, перед которым произносит речь прославленный маршал. — Без вас я вряд ли достиг бы нынешнего успеха, но теперь во имя безопасности всё буду делать я один. Ваше дело, Данимира Андреевна, чётко следовать правилам. Невыполнение этих правил может привести к катастрофе. Повторите.

— Выступаем на рассвете…  — робко начала я.

Кайлеан нетерпеливо тряхнул головой, и я поспешно отчеканила:

— Невыполнение этих правил может привести к катастрофе.

— Так. — Он кивнул. — Перед тем как вступить в портал, я возьму вас за руку. Мы будем пересекать множество миров. Эти миры — побочные явления, отблеск нашей магии…  поэтому кое-что может походить на сон…  Вы только помните, что это не сон. Некоторые из этих миров необычны, многие необычны и опасны. Правило первое: не отпускайте мою руку ни при каких обстоятельствах. Что бы ни случилось. До самого конца. Отпустите только по моему приказу. Это понятно?

— Понятно. Не отпускать вашу руку, отпустить только по приказу.

Он снова удовлетворённо кивнул.

— Правило второе. Не произносить ни слова. Не отвлекать. Мне нужно будет полное сосредоточение. Что бы ни происходило, говорить буду я один.

— Мечты сбываются, да? — бормотнула я под нос.

Кайлеан подчёркнуто не обратил внимания на мою реплику и с нажимом повторил:

— Говорить можно только, если я дам разрешение. Понятно?

— Понятно. Молчать как рыба об лёд.

Он помедлил, затем осведомился:

— Речь идёт о той рыбе, что тонет в камне?

— Нет, это другая рыба. У нас их много. Некоторые не рыбы даже вовсе. Я поняла, Кайлеан Георгиевич. Молчать и говорить только по вашему приказу. А вы не могли бы пояснить, как всё будет? Ну, как-то более подробно.

— Подробностей я и сам не знаю. Переход через миры вслепую — всегда импровизация, а уж наш…  Главное, что вам нужно знать: отпустите мою руку — навсегда затеряетесь в параллельностях. Заговорите некстати — пропадём оба…  и ещё…  скорей всего, иногда вам будет страшно. Это нормально, стесняться тут нечего. Бойтесь на здоровье, только держитесь за руку и молчите. Одного можете не опасаться — подземного огня. Это моя стихия. Вам просто надо будет мне довериться.

— Ваша стихия — подземный огонь? — с живостью переспросила я. — Это многое объясняет…  в вашем характере, я имею в виду.

На это Кайлеан коротко ответил «да», и зрачки его словно в подтверждение на миг из чёрных стали красными. Но я отметила, что это уже не произвело на меня столь сильного впечатления, как раньше. У многих есть дурные привычки. Некоторые, например, ногти грызут, к этому, признаться, мне было бы сложнее привыкнуть.

— Теперь об одежде.

— Форма одежды — парадная?

— Параднее не бывает. Наденете то, что я вам подобрал тогда, сразу же после воплощения.

Мой крик «Не-е-ет!» наверняка был слышен во всех тех мирах, через которые мы собирались проходить.

— У нас что, пижамная вечеринка будет? — возмутилась я.

— Так надо. Эта одежда удобна и не стесняет движений. Мне не нужно, чтобы в самый неподходящий момент на вас лопнули брюки или произошло ещё что-нибудь в том же роде. Пледа на этот раз под рукой не окажется. Волосы подберите гладко, чтоб ничего не торчало. На ноги наденете…

— Валенки, — подсказала я в раздражении. — Чтоб поддержать ансамбль. Или, может быть, кирзовые сапоги сорок последнего размера? Я видела, они у нас есть.

Кайлеан закатил глаза и некоторое время смотрел в потолок. Его губы шевелились, кажется, он считал до ста.

Потом он вернулся и произнёс:

— Данимира Андреевна, вы красивы. Очень. Любому мужчине будет совершенно всё равно, во что вы одеты. Мне тоже. Всё? Довольны? Мы можем продолжать?

Я мысленно обругала себя за невольное легкомыслие. Кайлеан, похоже, решил, что таким образом я напрашивалась на комплимент.

— Простите, больше не буду.

Он продолжил:

— … Подготовьте ту обувь, в которой ходите дома, её надо зашнуровать. Это обязательно.

Дома я ходила в полукедах на резиновой подошве, они были найдены в той же корзине с мальчиковой одеждой. Шнурки я вытащила для удобства, но помнила, куда их положила, — на полку рядом с приветом из прошлой жизни — космическими «Джимми Чу».

— Кстати, — сообразила я. — Вы же обещали испепелить те розовые босоножки! Помните?

— Обещал — испепелю. Вечером. А вы обещали показать, как в них ходят.

Я замялась, потому что, когда обещала показать Кайлеану, как ходят в «Джимми Чу», в наших отношениях ещё не было оттенка нездорового интереса друг к другу. Я даже предполагала устроить для Кайлеана шутливое шоу в виде хождения по подиуму. Теперь же стало очевидно, что подобные шоу нам противопоказаны.

— Да чего там показывать. Ходят и ходят. Ну, покажу, конечно…

— Вечером, — сказал Кайлеан. — Когда завершу приготовления. Заодно проверю свой уровень. А пока можете собираться. Сувениров с собой не брать.

Если сувениров не брать, то чего тогда собираться?

— А-а…  — сказала я. — Ну, ладно. Пойду поглажу рейтузы.

… Поздним вечером я надела любимые клетчатые брючки и розовые босоножки, вышла в коридор и встала у зеркала.

Да, эта обувь действительно была хороша…  и ноги мои были хороши…  и я сама…  на мгновение в душе всколыхнулись позабытые приятные ощущения, когда хотелось носить невероятные наряды и поражать этими нарядами кого-то особенного…  как же давно это было…

В коридор из библиотеки вышел Кайлеан, я в срочном порядке вернулась в реальность, сделав скучное лицо. Как бы ни хотелось мне поразить воображение принца Эрмитании, делать этого было нельзя ни в коем случае. Напротив, надо было ежечасно помнить, что мы ни в коем случае не мужчина и женщина, мы — товарищи по несчастью.

Чук и Гек, дельфин и русалка.

В общем, братья по оружию. А один брат по оружию не должен крутиться перед другим с тривиальной целью похвастаться ногами и прочими частями тела.

— Вот. — Я вяло потопталась на месте. — Как-то так. Ничего особенного.

— Одевайтесь, пойдём во двор. Накиньте полушубок, а эти…  как их…  не снимайте.

Я удивлённо воззрилась на него, но послушалась.

Мы вышли во двор.

На небе кружились звёздные водовороты, и я на миг задумалась — увижу ли я ещё когда-нибудь это сказочное зрелище?

Кайлеан, стоя на крыльце, вдруг странно сгорбился, приложил руки рупором ко рту и выдохнул. Волна колышущегося воздуха пробежала по снегу, обнажая полосу тёмного асфальта.

Полоса дошла до центра двора, и там вспыхнуло такое высокое пламя, что двенадцать месяцев, увидев этот костёр, умерли бы от зависти.

Кайлеан повернулся ко мне, его глаза опять тлели красным.

— Идите, Данимира Андреевна. Бросьте обувь в огонь, и с неприятными воспоминаниями будет покончено.

Я приоткрыла рот.

— А назад как? Может, валенки взять?

— Идите, — с нажимом сказал он.

И я пошла. После превращения Кайлеана Георгиевича в снегоуборочную машину спорить с ним совершенно не хотелось.

От асфальта поднимался пар, холодно не было. К тому же дополнительный обогрев сзади придавал взгляд Их Высочества. В результате я всё равно почувствовала себя идущей по подиуму.

Дойдя до костра, я сняла босоножки и осталась босиком — асфальт оказался тёплым.

Немного постояв и легонько повздыхав, я бросила «Джимми Чу» в костёр — пламя подхватило их, несколько раз, играючи, подбросило вверх, и наконец, ещё в воздухе они почернели, потом посерели и осыпались пеплом в костёр.

Я почувствовала ощутимый укол сожаления и поспешно повернулась спиной к костру.

Кайлеан стоял на крыльце, а на освещённой стене позади него возвышался колышущийся теневой силуэт — длинноволосый и рогатый.

Кайлеан снова пригнулся и приложил руки ко рту.

Новая волна побежала от него, на этот раз асфальт был взломан изнутри, в трещинах ворочалась и выплёскивалась раскалённая лава.

Зачем он это сделал? С ума он, что ли сошёл, в отчаянии думала я и в ступоре таращилась на дышащий жаром зыбкий путь. Да лучше я по снегу пойду!

Ответ пришёл сам собой. Это же тот самый подземный огонь, кайлеановская стихия…

По уверениям Кайлеана, мне нечего было бояться.

Вам просто надо будет мне довериться, сказал он.

Просто довериться!

С доверием у меня были большие проблемы, и Кайлеан, похоже, об этом догадывался.

Я взглянула на рогатую длинноволосую тень, скрутила свой страх как могла и, судорожно вздохнув, ступила босой ногой на огненную дорожку.

Ничего не случилось. Жар и вправду не причинял вреда. Всё время, пока я индийским йогом шествовала к крыльцу, к ногам ластился невидимый сторожкий зверь с мягкой шелковистой шкурой.

Я благополучно дошла до крыльца, поднялась по ступеням.

Кайлеан встретил меня торжествующей ухмылкой.

— Теперь вы не испугаетесь, если в дороге мне придётся воспользоваться своей стихией.

— Когда-нибудь, Кайлеан Георгиевич, вас подведёт дурная привычка ставить эксперименты на ничего не подозревающих людях, — устало сказала я. — Поскольку теперь на нервной почве я не буду спать полночи, утром разбудите меня большой кружкой крепкого кофе. Я пошла к себе.

… Спала я, тем не менее, прекрасно, и проснулась немедленно, как только Кайлеан постучал в дверь.

Мы позавтракали в молчании. Кайлеан погрузился в себя, я же готовилась к расставанию с этим местом.

Всё-таки я была неисправимо сентиментальна и сейчас обводила прощальным взглядом кухню с её чёрно-белым шахматным полом, с облупившимися стенами, с перекошенной мебелью, с приткнутой в угол старой ванной…

Странное дело! Если бы кто-нибудь сейчас сказал, что мы остаёмся здесь ещё на какое-то время, я бы, наверное, умерла с горя, но одновременно мне было жаль покидать это место…  я расчувствовалась так, что даже защипало в носу…

Кайлеан покосился на меня и поспешно встал.

— Нам пора.

Я тоже встала, потом просительно сказала:

— Присядем на дорожку?

— Мы только что сидели.

— Мы просто так сидели, жевали чего-то…  Теперь надо сесть и спокойно подумать.

— Про что?

— Про дорожку.

Кайлеан скептически фыркнул, но сел.

— Я волнуюсь, Кайлеан Георгиевич…  — пояснила я. — А вы?

Он ответил сухо:

— А мне нельзя.

Мы посидели немного, потом Кайлеан скомандовал:

— Хватит. Пора.

Мы вышли в коридор и встали перед зеркалом. Глядя на отражение Кайлеана, я заметила, как он бледен и напряжён.

Мне стало страшно заранее.

Он протянул руку, я вцепилась в неё как клещ. По-моему, теперь проще было оторвать Кайлеану конечность, чем стряхнуть меня с неё.

Глядя в зеркало, он нараспев произносил слова заклинания, одновременно рисуя на поверхности знаки перехода. Знаки какое-то время сохраняли свои очертания, а потом растворялись, как след на воде.

Кайлеан продолжал заклинать, но ничего не получалось.

Моё сердце отчаянно колотилось, меланхолия развеялась как дым. Теперь я страстно желала вырваться на свободу.

Наконец, знаки перестали исчезать, а остались на стекле в виде причудливых вмятин. И тогда зеркало замерцало, покрылось рябью, Кайлеан шагнул вперёд, потянув за собой меня. Холодная поверхность нехотя поддалась и поглотила наши тела.

Назад, в «карман бога» мы не вернулись.

* * *

… Ослепляющие ртутные переливы окружали со всех сторон, метались в хаотическом беспорядке. Сполохи были такими яркими, что я невольно прищурила глаза до щёлочек, следуя за Кайлеаном почти вслепую. Хотелось убежать от мучительного блеска как можно скорее, но передвигаться было трудно, будто окружающая среда имела плотность воды. К счастью, «зеркальный» период длился недолго.

Сумасшедшее сияние, сопротивление воздуха — всё вдруг разом исчезло, мы оказались в начале короткого коридора. Стены, пол, полукруглый потолок были покрыты чем-то серым. Бархатистое покрытие состояло из шевелящихся ворсинок, они слабо фосфоресцировали. После зеркального блеска бледный рассеянный свет казался слишком тусклым, но для глаз это была отрада.

Коридор заканчивался тупиком, глухой округлой нишей, но Кайлеан поднял свободную руку в отталкивающем жесте и двинулся вперёд быстро и уверенно. Очертания ниши начали плавиться, тупик отдалялся на глазах. Происходившее было похоже на действие тепловой пушки, проделывающей проход в слое плотного снега. Что-то похожее я видела совсем недавно…

По мягкому полу Кайлеан шагал плавно, сосредоточенно глядя вдаль, я еле за ним поспевала. Конец коридора всё отодвигался и отодвигался, мы всё шли, шли, шли в сером безмолвии без окон и дверей.

Никаких обещанных Кайлеаном опасностей не наблюдалось.

Когда скука стала ощутимой, я приступила к исполнению классической мантры путешествующих пешком.

— Куда идём мы с Пятачком — большой, большой секрет! — беззвучно выкрикивала я, стараясь шагать в ногу с Кайлеаном.

Потом приступила к следующей:

— Кто ходит в гости по утрам, тот поступает мудро!

Какое-то время кричалки действовали бодряще…  пока не начало казаться, что окружающее пространство уменьшилось. Вскоре пришло убеждение, что мне не кажется — потолок действительно опустился и стены придвинулись.

Я немного забежала вперёд, чтобы заглянуть Кайлеану в лицо. Оно не выражало ничего, кроме суровой сосредоточенности. Это меня немного успокоило, хотя потолок всё опускался. А вскоре начал приближаться и тупиковый конец коридора.

Когда кайлеанова макушка начала почти касаться потолка, он остановился, опустил руку и выдохнул:

— Всё. Слишком много сил отнимает. Выходим из безопасной зоны. Помните о правилах?

Я кивнула.

— Хорошо. Тогда идём.

Он повернулся и шагнул прямо в стену. Я, мысленно пискнув, последовала за ним, и — после краткого мига темноты — мы очутились на шумной городской улице.

По обеим сторонам узкой улицы возвышались небоскрёбы, отчего казалось, что мы вошли в глубокое ущелье. Был тёмный дождливый вечер, но мрак рассеивали огни фонарей и световой рекламы. Разноцветное сияние отражалось в лужах, мокрый асфальт блестел, пешеходы под зонтиками бежали мимо, не проявляя к нам интереса.

Что это за город? Нью-Йорк? — гадала я, пока не заметила, как на уровне верхних этажей проносятся невиданные мной прежде летательные аппараты.

Кайлеан, задвинув меня за спину, пошёл против людского потока. Сначала ему удавалось довольно ловко лавировать среди встречных, но постепенно их количество увеличилось, столкновений было не избежать. Если раньше никто не обращал на нас внимания, то теперь пешеходы проявляли неуклюжую, но назойливую агрессию — они, проходя мимо, толкали Кайлеана, пинали, некоторые гортанно выкрикивали что-то непонятное, но явно злое.

Особенно меня поразила одна дама: тучная, в возрасте, она принялась маячить перед Кайлеаном и тыкать в него острой пикой сложенного зонтика, попутно пытаясь ударить объёмистым пакетом. Поскольку одновременно на Кайлеана нападала ещё пара прохожих, он еле успевал отбиваться единственной свободной рукой, не в силах миновать препятствие. Над прыжками и ужимками дамы можно было бы посмеяться, если бы не её глаза — белые, пустые, постоянно съезжающие куда-то в сторону. Она тяжело дышала, из красного накрашенного рта брызгала пенистая слюна…

Я высунулась из-за Кайлеана, ухватила безумную за рукав и с такой силой рванула на себя, что она завалилась на асфальт, угодив в лужу.

Холодная вода ли её отрезвила или боль от падения, но лицо у неё вдруг сделалось осмысленное, хотя и недоумённо-испуганное. Стало видно, что это обычная немолодая тётечка, в общем, вполне приятная глазу. Она, раскидав ноги, сидела в луже и озиралась по сторонам. Потом взгляд остановился на нас, и в нём проступила обида. Ей явно казалось, что она спокойно шла по своим делам, а невоспитанная молодёжь налетела и сбила с ног.

Поскольку в некотором роде так и было, мне стало неудобно, я хотела помочь ей подняться, и даже сделала шаг в ту сторону, но Кайлеан, отразив удар очередного прохожего, потянул меня обратно, буркнув:

— Оставьте, уходим.

Бросив на женщину прощальный извиняющийся взгляд, я подчинилась.

Он пустился наперерез прохожим (свою порцию тычков и проклятий получила и я), свернул в проулок и там остановился.

— Измерение нервничает, — сказал он и, морщась, потёр ушибленное плечо. — Не любит чужаков.

Я тоже потёрла нывшее предплечье и глазами показала: ужасно.

В ответ на это Кайлеан заметил:

— Нам-то что, мы проходили транзитом. Представьте, каково застрять там надолго. Особенно, если не помнишь, что из другого измерения. Живёшь от несчастья к несчастью и не понимаешь почему…

Не успела я обдумать такую перспективу — больше всего меня поразила возможность потери памяти, как Кайлеан двинулся по пустынному проулку.

Наверное, мы переходили или уже перешли в следующее измерение, потому что здесь всё было по-другому. Шум затих, не сверкали огни рекламы, не светили фонари, но выглянувшая луна залила всё мертвенным светом, в котором испарения, курившиеся над мокрым асфальтом, приобрели призрачный голубой оттенок. Шум улицы за спиной исчез, и наши шаги стали единственным звуком, нарушавшим тишину…  пока к ним не добавились какие-то шорохи, доносящиеся сверху.

Я завертела головой и засекла какое-то движение на пожарной лестнице — сначала с одной стороны, затем с другой. Кайлеан, очевидно, тоже знал, что мы не одни, поскольку ощутимо напрягся.

Когда сверху одна за другой стали планировать юркие фигурки, это не явилось неожиданностью, но дорогу, тем не менее, нам преградили.

… Их было много, и они были похожи на прямоходящих летучих мышей, но — увы — никаких ассоциаций с красавцем Бэтменом. Невысокие — мне по плечо или ниже, большеухие, с тёмными угрюмыми личиками, с торчащими клычками и крыльями, которые выступали над плечами и в сложенном виде почти доставали до земли.

— Мы не будем драться, — сказал тот, что выступил вперёд. Голос у него был скрипучий. — Отдай нам сладкую кровь, и можешь идти, иноземец.

— Сладкая кровь нужна мне самому, — возразил Кайлеан.

Говорящий усмехнулся.

— Зачем ты лжёшь, мальчик? Ты не из наших, тебе не нужна кровь для жизни.

Я подавилась смешком…  Назвать Кайлеана Георгиевича мальчиком? Ба-альшая ошибка!

Но против ожидания Кайлеан реагировал вполне спокойно.

— Не для моей жизни, но для жизни моего клана. — Он чуть повернулся в мою сторону, подмигнул и расшифровал, чтобы уж ни у кого не оставалось сомнений: — Размножаться хочу.

Тут мне стали понятны две вещи. Первая — что под «сладкой кровью» подразумевалась моя особа, а вторая — несмотря на все запреты, я сейчас тоже расшифрую свои мысли по этому поводу.

Я уже набрала воздуху в грудь, но Кайлеан очертил перед моим лицом медленно тающий овал, в котором истерически билась об лёд большая мультяшная рыбина. Я засопела, закусила губы и смолчала.

— Каков твой клан, чужеземец? — тем временем продолжил светскую беседу мохнатый вожак.

Кайлеан засмеялся как-то лениво, с оттенком полной власти над происходящим.

— А ты не узнал, тонкокрылый?

Вожак встопорщил крылья и зашипел, подавшись вперёд, — наверное, эпитет «тонкокрылый» был не слишком лестным, и вся шайка вслед за вожаком нервно зашелестела крыльями.

У меня было ощущение, что от нападения нас отделяют секунды, но Кайлеан так же лениво продолжил:

— Когда кровь Карагиллейнов разъест твою глотку, может, тогда ты догадаешься?

И тут они синхронно, как в отработанном флэш-мобе, отступили назад, а потом так же дружно повалились ниц.

— Прости нас, создатель, — не поднимая головы, пробормотал вожак. — Но вы покинули хаундов, и хаунды стали забывать…

— Пришло время вспомнить.

Среди распластанных фигур зародилось некое оживление.

— Будет охота, господин?

Кайлеан задумчиво разглядывал крылатую толпу.

— … Может и будет. Но сейчас мне нужен проход через вашу землю и немедленно.

Хаунды закопошились, неуклюже отползая, чтобы расчистить пространство.

Мы шли по пустынному городу, залитому лунным светом, и жадный шёпот витал вокруг меня: «Сладкая кровь уходит…  ах-х-х…  сладкая кровь… ах-х-х…»

Хаунды незримо сопровождали нас до границ измерения, кровожадный шелест не умолкал всё это время. Мурашки ползали по моей спине, но Кайлеан как локомотив целеустремлённо тащил меня за собой, и вскоре мы покинули землю маленьких вампиров.

Едва мы переступили границу следующего измерения, оказавшись на пыльной дороге среди бескрайних полей, засаженных чем-то вроде гибрида ананаса и капусты, я упёрлась и остановила Кайлеана. Когда он взглянул на меня с невинно-вопросительным выражением, я топнула ногой и несколько раз гневно подёргала его за руку.

— Что я им должен был сказать? — произнёс он с кислым видом, — что веду вас для партии в шахматы? Прадед создал хаундов бесполыми, для них размножение — чудо, и своим заявлением я поднял ваш статус до небес. Они сразу поняли, что я буду биться до конца, и порядком струхнули.

Я недоверчиво смотрела на него. По-моему, до небес он поднял наш статус заявлением о принадлежности к клану Карагиллейнов, а всё остальное было с его стороны развлечением и питьём бензина. Но изобразить это соображение пантомимой было сложновато, и я махнула рукой на кайлеановскую выходку. Тем более, что капустоананасы вдруг зашевелились и поползли в нашу сторону.

Сельскохозяйственное измерение мы прошли по дороге из лавы — Кайлеан обратился к своей стихии, когда от хищников поползли в нашу сторону змеевидные лианы.

Потом было ещё много городов, посёлков, лесов, полей и снова городов. От бесконечных переходов моё сознание стало мутиться, ноги заплетались, а руку, которой я цеплялась за Кайлеана, я порой вообще переставала чувствовать.

Несколько раз Кайлеан вступал в схватку с жителями измерений — с монстрами или просто людьми, но чаще нас не замечали.

Мне врезался в память один город в стиле закопченного средневековья.

Мы шли по булыжной мостовой. На всех перекрёстках горели костры, разрезая холодный воздух столбами чёрного дыма. Немногочисленные горожане, одетые как герои шекспировских пьес, сидели на стульях, табуретках, ящиках вокруг костров, негромко переговаривались, грели руки и смотрели в пламя.

Казалось, они проводят возле костров всю свою жизнь.

Когда мы проходили мимо, один из них вдруг встрепенулся, вскочил и направился к нам, попутно доставая из кармана какой-то предмет. Я было напряглась, но он вытащил какую-то шапку и торопливо нахлобучил её на голову. Это оказалась шапка шута, шапка арлекина — с длинными тряпичными рогами и с бубенчиками.

Человек приблизился, прыгая и кривляясь, и, несмотря на то, что его худое большеглазое лицо всё время подёргивалось, я поняла, что он молод — может быть, мой ровесник, может, ещё моложе.

Шут то сопровождал нас с одной стороны, то перебегал на другую, а потом под звон негромким чистым тенором завёл однообразную песню…  которая мне очень не понравилась. В этой песне не только мотив был однообразным, но и слова:

— Принц ведёт себе невесту, птичку в золотую клетку…  Принц ведёт себе невесту, птичку в золотую клетку…  Принц ведёт себе невесту, птичку в золотую клетку…

… Я еле успела броситься на руку Кайлеана, и заряд, который должен был испепелить певца, прошёл мимо. На стене, сложенной из грубого тесаного камня, осталось большое пятно копоти.

Шут сел на мостовую и, закрывая голову руками, горько заплакал, а Кайлеан сердито выкрикнул:

— Какого дьявола, Данимира Андреевна?

Я выразительно посмотрела на него и покрутила пальцем у виска. Потом, догадавшись, что меня могут неправильно понять, потыкала в сторону плачущего и снова изобразила тот же жест.

Не знаю, что помогло больше — мои ужимки или чужие рыдания, но Кайлеан остыл быстро и, хотя ноздри его сердито раздувались, он фыркнул, отвернулся и потащил меня дальше.

Странный шут отстал, а песенка — нет.

Удивительно навязчивая мелодия…

Когда мы проходили сквозь анфиладу залов заброшенного пустынного дворца, из окон которого можно было видеть только жёлтые барханы, простиравшиеся до горизонта, в воздухе стояло негромкое, но ощутимое не то гудение, не то жужжание. Даже пол здесь был покрыт толстым слоем песка, и мне казалось, что звуки издают сами песчинки. Наверное, от звукового зуда в ушах навязчивая песенка ожила как неубиваемый зомби и принялась колобродить в сознании. Тогда я в сердцах подумала, что лучше бы Кайлеан испепелил певца-дурачка до того, как он открыл рот.

Но тут анфилада закончилась.

Кайлеан налёг плечом на тяжёлую резную дверь, она отворилась, и жужжание исчезло вместе с песенкой.

Могучий рёв ударил в уши.

Мы оказались на широком мокром гранитном выступе посреди грандиозного водопада. Гранит обрывался в пустоту, по обеим сторонам его окружали бурные пенистые воды, неудержимо несущиеся к краю пропасти; берега скрывала завеса водяной пыли, да и существовали ли они?

Кайлеан подвёл меня к краю, взмахнул рукой, очертил круг над нашими головами и щёлкнул пальцами.

Шум пропал, будто отключили ток, питающий гигантские динамики.

В звенящей тишине Кайлеан сказал:

— Конец пути, Данимира Андреевна. Последний переход. Я сосчитаю до трёх, и прыгаем вниз. Если всё будет хорошо, окажемся в Эрмитании.

Я, вытянув шею, заглянула в кипящую бездну, потом воззрилась на него с вопросительным выражением: а если всё будет плохо?

Кайлеан как всегда понял правильно.

— Водяную пыль видите?

Я на всякий случай ещё раз огляделась по сторонам и кивнула.

— При неблагоприятном исходе окажемся в том же виде. Пожалуй, ради такого случая…  можете говорить, Данимира Андреевна. Вам есть что сказать?

Он с насмешливым любопытством наблюдал за мной.

О да. Мне было что сказать.

Я откашлялась и чуть хриплым от долгого молчания голосом сказала:

— А представляете, Кайлеан Георгиевич, вот возвращаемся мы, и попадаем на Землю, а там, оказывается, прошли тысячелетия, и все давным-давно улетели на Марс или ещё куда, и планета вся такая дикая, заросшая, и города разрушены, и дороги…  кругом одни беспечные животные, а из людей только мы с вами вдвоём…

Кайлеан Георгиевич, видимо, слишком живо представил себе эту картину, потому что сначала замер, глядя каким-то расфокусированным взглядом, а потом вдруг наклонился и поцеловал меня в губы.

Поцелуй был краток и длился всего на долю секунды дольше, чтобы считаться целомудренным, но мне хватило и этого мгновения: сердце ухнуло вниз, ноги стали ватными, а в голове образовалась пустота.

Эта пустота помешала мне напугаться…  хотя стоило бы, и помешала вовремя вспомнить, что можно говорить вслух. Я немо уставилась на Кайлеана.

Кайлеан в ответ пожал плечами — жест мог бы показаться безразличным, если бы его лицо не излучало поистине мальчишеское удовлетворение.

— Давно хотел узнать…  можете не уходить в монастырь, Данимира Андреевна.

Я не смогла ответить — просто не знала, что сказать.

Он взмахнул рукой, щёлкнул пальцами, и рёв водопада вновь с силой ударил по ушам.

Кайлеан, глядя на меня, выговорил что-то ещё, но расслышать его слова было невозможно. Потом он показал мне сжатый кулак и начал отсчёт, выкидывая пальцы.

На счёт «три» мы, по-прежнему держась за руки, прыгнули вниз.

Вторая часть

1

Падение длилось вечность, но вечностью не закончилось. Приземлились мы относительно мягко, упав на упругую поверхность, покрытую тканью, однако какое-то время лежали, слегка оглушённые, не шевелясь и не расцепляя рук.

Широко раскрыв глаза, я смотрела вверх.

Помещение, в центре которого мы оказались, было просторным и круглым. Высоко над нами парило перекрытие — крыша красивой куполообразной формы, но при этом всё равно какого-то промышленного вида. Купол, собранный из листов серебристого металла, был опоясан трубами-воздуховодами. Подкупольное пространство перечёркивалось балками. По верхнему ярусу стены шли широкие арочные окна с частым переплётом, вдоль них — галерейка, огороженная тонкими железными перилами.

Сквозь окна проникал яркий солнечный свет и освещал цепи, спускающиеся с балок. На цепях на разной высоте были укреплены массивные деревянные брусья.

Спорткомплекс для Гулливера?

Мой взгляд опустился ниже.

Стены из прямоугольных блоков грубо тёсаного, красновато-коричневого — на солнце красно-оранжевого — камня были разделены по горизонтали на несколько этажей; многочисленные металлические лестницы, ведущие от уровня к уровню, переходы и площадки присутствовали в изобилии. Меж ними змеились трубы разнообразного диаметра и непонятного назначения. Примерно посередине, на уровне третьего этажа, располагались огромные запертые ворота с широкими подмостками перед ними.

Фабрика по производству…  производству чего?

— Я когда-нибудь говорил, Данимира Андреевна, что вы умница? — прозвучало сбоку.

Я повернула голову.

Кайлеан глядел на меня и улыбался непривычно мягко.

По его умиротворённому виду сразу же стало ясно, что дела хороши, но мои брови вопросительно приподнялись.

— Можете говорить, всё закончилось. Мы дома.

— Нет, никогда! — вымолвила я с трагической горечью. — Вы говорили, что я пилю вас, и что вру всё время, и что я вас достала. Ещё вы сказали, что я толстая и голос у меня писклявый. А про умницу — никогда.

Он моргнул.

— Не говорил я, что вы толстая…  — пробормотал Кайлеан. — С чего мне такое говорить?

— Вы предположили, что на мне брюки лопнут. Два раза. Ладно, если бы один раз. А то дважды!

Он снова моргнул, потом догадался и хмыкнул:

— Перестаньте дурачиться, прекрасно знаете, что я вовсе не то имел в виду.

Я рассматривала его довольное, но осунувшееся лицо…  под глазами залегли глубокие тени, на подбородке и скулах проступила щетина…  Сколько же мы шли?

— Тяжело было? — спросила я.

Кайлеан прикрыл глаза, затем взглянул вновь, пристально и остро.

— Вы умница, Данимира Андреевна, — произнёс он на этот раз без тени улыбки. — И мне нравится ваш голос.

От этих простых слов к голове прихлынула кровь. Я вдруг живо осознала, что лежим мы в опасной близости, по-прежнему держимся за руки, и что во взгляде Кайлеана начинает проступать некое не свойственное ему выражение. Именно такое выражение появилось у него перед тем, как он меня поцеловал — там, посреди водопада.

Вот теперь я испугалась по-настоящему…  в основном, собственных желаний.

Тот поцелуй был так краток, я ничего не успела понять, не успела узнать, попробовать, почувствовать…

И ещё мне ужасно хотелось провести рукой по кайлеановской щетине…

Это были странные и очень неосторожные желания. В сочетании с реальным положением дел они могли породить только отчаянье и тоску.

— Кайлеан Георгиевич…  — Настала моя очередь бормотать. — Ваше Высочество…  отпустите, а?..

Не знаю, стало ли ему понятно, что просьба относилась не только к тому, что происходило сейчас, но он отвёл взгляд, нехотя разжал пальцы и наконец выпустил мою руку из своей. Затем живо вскочил на ноги.

Я с облегчением выдохнула, тоже поднялась, села на пятки и положила ладони на колени, выжидая, пока успокоится сердцебиение. Оказалось, мы находились на чём-то вроде большого футона, лежащего на помосте в центре круглого пространства.

— Что это за место? — Я завертела головой, озираясь по сторонам.

Позади обнаружилось нечто, привычное глазу, — длинный диван молочного цвета, изогнутый буквой «П», перед диваном пятнистый бело-коричневый ковёр с густым ворсом и неровными краями, на ковре приземистый стол из тёмного дерева…  Рядом располагался камин. Во всяком случае, так я идентифицировала прозрачный параллелепипед, уходящий ввысь, потому что внутри в полуметре от пола висел железный поднос с пирамидкой из поленьев.

— Это моя Башня, — сказал Кайлеан с таким выражением, с каким другой человек произнёс бы «да, это мой бриллиант, чистейшей воды, кило семьсот весом».

Когда Кайлеан ранее упоминал своё жилище, на ум почему-то приходили сумрачные портреты предков в золочёных рамах, тяжёлая резная мебель на львиных лапах, гобелены с единорогами, бронзовые канделябры и прочий антиквариат.

— А почему она такая?

Он сошёл на пол и направился к какому-то сооружению у стены, накрытому полотном.

— Это бывший драконятник. Когда построили новый — побольше и подальше от города, этот оказался заброшен. Отец было хотел его снести, потому что здесь завелись призраки. — Кайлеан остановился перед сооружением, словно не решаясь снять покров. — Но я выпросил его для себя.

Драконятник, значит. Может, это и не для драконов вовсе. А для коней неведомой породы «дра». Для коней, которые любят качаться на гигантских качелях на высоте пятиэтажного дома…  Драконы, призраки…  в какой мир я попала…

— А что призраки?

Не оборачиваясь, он пожал плечами.

— Разобрался. Таково было условие отца. Испытание на самостоятельность. Я ведь тогда ещё совсем мальчишкой был. Не сразу, но с призраками разобрался и получил свою Башню. Тут прочные стены, отличное подземелье…  постепенно перестроил кое-что. Но я всегда чувствовал, что мне здесь хорошо, поэтому многое оставил.

— А-а…  — Я подняла голову и снова посмотрела на цепи и брусья. — Теперь понятно…  э-э-э…  очень стильно получилось, Ваше Высочество. У нас такое называется «лофт». Ну, когда берут старую водокачку или свечной заводик бывший и перестраивают под жильё. Не так чтобы сильно доступно — водокачек на всех не хватает, но стильно, этого не отнять.

Кайлеан сдёрнул покрывало.

Под покрывалом оказался часовой механизм…  или что-то вроде того. Для меня в мире Кайлеана пока всё являлось «чем-то вроде того», приходилось опираться на ассоциации как на костыли. На стене в причудливой композиции были соединены зубчатые колёса, подвесы, пружины, трубки, циферблаты с непонятными, бледно нанесёнными делениями и значками. Ещё я заметила подобие маятника — стрела, указывающая вниз, пронзала золотой шар.

В целом, в механическом хаосе можно было увидеть определённую гармонию. Я даже не сомневалась, что всё это должно работать. И словно в подтверждение, указательный палец Кайлеана тихонько подтолкнул золотой шар. Маятник начал раскачиваться.

Устройство слабо засветилось, механизм дрогнул. Колёса начали медленно вращаться, подвесы сдвинулись с места — одни стали опускаться, другие пошли вверх. На циферблатах быстро проступали и так же быстро исчезали непонятные письмена.

— Х-хатшепсут!

Кайлеан обернулся, и глаза его яростно сверкнули.

— Три года!

— Эта история со сватовством произошла три года назад? — Я встала и сошла с помоста на пол. Пол был каменный, выщербленный, кое-где на плитах виднелись отчётливые борозды — от когтей, надо думать.

— Не было никакого сватовства!

Да? А что же это было, хотелось сказать мне, но я благоразумно произнесла другое:

— Если честно, я считаю, что вы легко отделались. Три года — это много, но всё могло быть гораздо хуже.

— Да. Если бы не вы…

Тема была скользкой, мне не хотелось к ней возвращаться. Бросив искоса взгляд на красную нить на своём запястье, я спешно задала вопрос:

— Что же с ней теперь будет, с этой вашей…  как её там, на «И» начинается?..

— С Илгалеей? Пока не знаю — нужны доказательства.

— А вашего слова будет недостаточно?

— Недостаточно. Илгалея — правительница свободного королевства и, к тому же, далеко не глупа. Она могла тщательно замести следы. Да я и сам не уверен в её вине на сто процентов, — с досадой сказал Кайлеан, расхаживая туда-сюда. Он не любил находиться на месте, когда злился. — Последнее, что помню отчётливо, это прощальный приём…  застолье…  речи…  Илгалея улыбается как ни в чём не бывало, хотя, мне кажется, она уже догадывалась, что не войдёт в клан Карагиллейнов…  Дальнейшее смутно. Утренние сборы — отрывками, дорога домой — в тумане…  мне даже мерещится, будто мы миновали пограничный камень и вступили на землю Эрмитании…  Если подтвердится, что я действительно исчез на нашей территории, мне нечего будет предъявить на совете Конфедерации.

Он помолчал, затем объявил с сожалением, но решительно:

— Данимира Андреевна, в ближайшее время буду вынужден вас покинуть. Дела требуют незамедлительного вмешательства.

Я согласно закивала.

— Конечно-конечно, Ваше Высочество, понимаю, как вам хочется увидеть близких и узнать новости. Вообще не обращайте на меня внимания, занимайтесь делами. Но не могли бы вы, перед тем как удалиться, показать мне, где у вас тут…  э-э-э…  можно руки помыть с дороги и…  э-э-э…  всё такое? — Я обвела взглядом лестницы, цепи и брусья и тревожно осведомилась: — У вас же здесь есть…  э-э-э…  санитарная зона?

Ответ Кайлеана прозвучал слегка саркастически:

— Не поверите, мы тут все…  э-э-э…  моем руки с дороги. — Он подумал и добавил: — Ну, или почти все. Пойдёмте, до моего возвращения побудете в моих личных апартаментах, потом подберём вам что-нибудь.

Он провёл меня вдоль дивана и прозрачного камина к незамеченной ранее двери. Шляпки позеленевших медных гвоздей образовывали на дощатой поверхности вытянутый узор, напоминающий кельтский крест. В центре узора тускло сияла в медной оправе полусфера из чёрного камня.

Кайлеан коснулся камня, дверь отъехала в сторону и скрылась в стене.

Перед нами открылась комнатка метр на два примерно — пустое крошечное помещение без окон и дверей. Не успела я вопросить, что бы это значило, как заметила справа у входа панель с кнопками — «минус один», «один», «два», «три», «четыре», «пять». Цифра «два» светилась.

— Это что, лифт?!

— А что вас так удивляет? — Он жестом предложил мне пройти первой.

Я не ответила. Перед мысленным взором игривой иноходью проскакали пыльные гобеленовые единороги и резные сундуки на львиных лапах.

— Здесь есть электричество?

— Не совсем. Скорее смесь энергий. Но вы же сами видели, как я запустил генератор.

А! Так на стене был генератор. Магическая динамо-машина.

Я зашла, Кайлеан нажал на цифру «один».

Миг — и двери вновь открылись. Перед тем как выйти, Кайлеан указал на «минус один»:

— Вот этой кнопкой пока попрошу не пользоваться.

— Отличное подземелье? — проявила догадливость я. — Что у вас там? Рабы, вращающие подъёмный механизм? Скелеты в шкафах, призраки на цепях? Или попросту королевская сокровищница?

— Всего понемножку, — скромно сказал Кайлеан. — Позже я покажу всё, а пока настоятельно прошу в подвал не спускаться.

— Можете не волноваться, я не блондинка из фильма ужасов. — И с этими словами я ступила в жилище Кайлеана, где царил полумрак, потому что плотные шторы на окнах не пропускали солнечные лучи.

Кайлеан небрежно пощёлкал пальцами, зажглось несколько светильников. Моё внимание привлёк центральный, самый большой, — напоминающий шарообразную клетку, собранную из переплетений тонких металлических прутьев. Внутри клетки, изображая броуновское движение, в панике заметались тусклые огоньки и по-комариному что-то запищали.

Кайлеан поморщился и повелительно выбросил руку в сторону шара, буркнув коротко что-то на своём древнеегипетском. Писк и мельтешение быстро прекратились. Полёт огоньков стал плавным, они засияли ярче, распределились равномерно и медленно закружили, каждый по своей орбите.

— Что они говорили? — полюбопытствовала я.

Кайлеан снова поморщился, но перевёл:

— «Мы все умрём, мы все умрём». И так пятьдесят раз.

— А вы им?

— «Отпуск закончился»…  один раз.

Я засмеялась и продолжила осмотр.

После промышленных просторов обиталище Кайлеана показалось мне довольно уютным. Но каким-то…  слишком обыкновенным. Белые оштукатуренные стены, невысокий потолок, отделанный натуральным деревом, пол закрыт узорным ковром в серо-коричневых тонах, камин традиционного вида — у стены, из каменных блоков. Возле камина стояла пара объёмистых кресел, обтянутых тёмно-зелёной кожей. Мужская такая гостиная. Немного напоминала папин кабинет. Всё добротно, основательно, в сдержанной природной гамме.

В одном глянцевом журнале я как-то прочла занятную статью о том, что психологический портрет человека можно составить, внимательно взглянув на интерьер его жилища. По гостиной следовало судить о том, как человек относится к окружающему миру, по кухне можно было понять философию питания индивидуума…  или её отсутствие, по спальне вычислялись интимные привычки и так далее.

Эта оригинальная мысль запала мне в память, и в таком свете Кайлеан Георгиевич выглядел добродетельным приверженцем консервативных моральных ценностей, поклонником «Гринписа». О чём я не преминула — со смешком — сообщить, упомянув, правда, что так считаю не я, а колумнист из журнала.

Кайлеан поглядел на меня с неопределённым выражением и сказал:

— Пойдёмте, я покажу вам, где тут…  санитарная зона, и где можно взять чистую одежду.

Чистую одежду можно было взять в гардеробной, вход в которую находился в спальне Его Высочества.

… Кровать с высоченным изголовьем, на котором был искусно вырезан распростёршийся в кудрявых облаках дракон. Чёрное, с антрацитовым блеском покрывало, затканное причудливыми золотыми листьями. Над всем этим — тяжёлый пурпур балдахина. Стеновые панели, обитые тёмно-фиолетовым муаром. Потолок с лепниной. Роскошная люстра из чёрного хрусталя, бросающая на муар и пурпур зыбкие отблески. В довершение картины, кровать целиком отражалась в прислонённом к стене огромном зеркале в бронзовой раме.

Если припомнить, что я сказала минуту назад…  по-моему, я первый раз в жизни покраснела. Метнув взгляд украдкой, я обнаружила, что Кайлеан Георгиевич держит лицо невозмутимым, но откуда-то пришло ощущение, что мой приоткрытый рот доставил ему большое удовольствие. Похоже, Их Высочеству не хотелось выглядеть в моих глазах добродетельным поклонником «Гринписа».

Я посмотрела на зеркало, посмотрела на кровать…  Наверное, из-за обилия тёмных тонов обстановка в спальне показалась мне вдруг зловещей. Почему-то вспомнился давний сон с Мартином и его ведьмами на чёрных простынях. Только на месте Мартина вдруг легко возник Кайлеан.

Настроение сразу испортилось. На этом обширном лежбище тоже можно было устроить нечто подобное. Может быть, и устраивалось. Может, это вообще местная традиция. Впрочем, меня не должны были волновать нюансы личной жизни Их Высочества. Мне-то что, я здесь проездом.

Ткнув пальцем в хрустальное великолепие на потолке, я спросила:

— Там тоже кто-то живёт?

— Нет. Это просто…  для света.

— Удивительно.

— Почему?

Я снова бросила взгляд на зеркало и холодно произнесла:

— Мне показалось, вам нравятся большие компании.

Кайлеан Георгиевич фыркнул, ничего не ответив, но распахнул передо мной следующую дверь, как обычно, щёлкнув пальцами.

— Санитарная зона!

Я зашла.

Ну, что сказать…  Тут было ещё гламурнее. Пол и стены, инкрустированные разноцветным мрамором, лепнина, хрусталь и зеркала — всего в два раза больше.

А посередине — она.

Она стояла на золочёных львиных лапах, толстостенная ванна-монстр, напоминающая небольшой бассейн, из чёрного, с белыми прожилками мрамора, на ступенчатом высоком постаменте.

Трон, а не ванна.

А я знала, я знала, вяло порадовалась я, разглядывая львиные лапы…  потом присела на банкетку в углу и нахохлилась.

— Что? — спросил Кайлеан, от которого не укрылась перемена в моём настроении.

— Ничего.

Кайлеан внимательно посмотрел на меня, помолчал, обвёл роскошь небрежным жестом и пояснил:

— Это случайно, в общем-то, получилось.

— Конечно-конечно. Осталось от прежней жизни. Я помню — драконятник. Раньше здесь купали драконов. Купали, а потом укладывали спать под балдахином. Всей честной компанией. Перед сном драконы любили смотреться в зеркало. А вам просто лень было что-то менять.

Я сказала и пожалела. Не время было тыкать в уставшего Кайлеана сарказмом, к тому же его личная жизнь не имела ко мне никакого касательства…  но какая-то иррациональная и неодолимая ревность заставила меня проговорить колкости вслух.

Кайлеан поднялся по ступенькам, сел на край ванны, чтобы покрутить один из золотых кранов. Вода хлынула бурной струёй.

Кайлеан закрыл кран и заговорил. Звук его голоса странно отдавался в этом мраморном пространстве.

— Я уже упоминал, что был слишком молод, когда Башня стала моей. Начал переустройство, понял, что ни черта не знаю. Несколько раз советовался с матерью…  ну, про всё это. — Он снова повёл рукой перед собой. — Потом пришлось отлучиться. А когда вернулся — здесь уже было так. Мать решила сделать мне подарок, прислала королевского декоратора. Он всем руководил. Спальню тоже успел…  задекорировать. Так что если вы сделали далеко идущие выводы относительно моих психологических особенностей, то они не мои, а Кристиана. Я вас познакомлю. Милейший старикан, хоть и обиделся, когда я его выпроводил. Но в одном вы правы — мне действительно лень что-то менять.

Кайлеановские объяснения были мне совершенно ни к чему, но настроение внезапно улучшилось. Чтобы это было не слишком заметно, я встала и пошла вокруг ванны, разглядывая стены и потолок.

— Я сейчас уйду, — снова заговорил Кайлеан, поворачиваясь и следя за мной, — я видела это в зеркалах. — Вернусь поздно, вечером. А вы — располагайтесь. Будьте как дома.

— А если сюда кто-то войдёт? Что мне говорить?

— В мою Башню никто просто так не войдёт. Я запечатаю входы, так что можете быть совершенно спокойны. В углу в гостиной — холодильник, пользуйтесь. Приводите себя в порядок, берите всё, что заблагорассудится, из гардеробной, а вечером я принесу что-нибудь подходящее на первое время…  — Он помедлил. — … Может быть, какие-то предпочтения, Данимира Андреевна?..

Я отмахнулась, разглядывая хрустальные флаконы на мраморной полке. У одного из них я сняла притёртую пробку и вдохнула аромат. Что-то шипровое?

— Да какие там предпочтения…  Ну, принесите мне то же, что и сами носите, только размером поменьше. Что-нибудь синенькое. Джинсы, например. — По воцарившемуся молчанию я поняла, что сказала что-то не то, закрыла пробку и поправилась: — Но я не настаиваю. Если у вас тут девушек, одетых в брюки, побивают камнями и кричат вслед «Распутница!», то принесите то, что считается приличным по здешним меркам. Хоть паранджу, мне совершенно неважно.

— Пойдёмте, перед уходом хочу вам кое-что показать. — С этими словами он встал и вышел, поманив меня за собой.

В гостиной Кайлеан раздёрнул шторы и распахнул двери, ведущие на небольшой балкончик. Я ступила на балкончик и замерла от открывшегося вида.

Кайлеановская Башня, оказывается, стояла на вершине горной гряды. Скалы, поросшие зеленью, каскадом уходили далеко вниз, и город, лежащий у подножия и разделённый пополам блистающей лентой реки, был виден как на ладони.

Красные и серые крыши белых домиков, разбросанных по предгорью, спускаясь ниже, постепенно сливались в пёструю мешанину. Но далее начинали прослеживаться извилистые улочки, ещё дальше город обретал чёткую структуру. Многочисленные площади соединялись улицами и проспектами в ажурный паутинный узор. Реку пересекали многочисленные мосты, за рекой высотность домов постепенно росла, и на горизонте возвышались уже вполне современного вида небоскрёбы.

Над чашей, в которой покоился город, голубело небо, солнце заливало цветущие сады и парки, тёплый ветер овевал моё лицо.

После года в заточении, открывшаяся перспектива произвела на меня ошеломляющее впечатление.

Я оглянулась на Кайлеана.

— Господи, как красиво! — воскликнула я, прижав руки к груди.

Кайлеану явно понравилась моя реакция, его глаза засияли.

— Это Эрминар, столица королевства, — промурлыкал он. — Мне бы хотелось, чтобы вы полюбили этот город.

Я сообразила:

— А «эрм» что-то означает?

— «Дракон». На одном из древних языков. Эрминар — Колыбель драконов. Эрмитания — Страна драконов.

В отдалении слева на скалах возвышался потрясающей красоты замок, ожившая иллюстрация к старинной сказке.

— А там что? — спросила я, указав в ту сторону.

— Это королевская резиденция. Я там вырос.

Я восторженно выдохнула.

— Настоящий замок…  Наверное, здорово было провести детство в таком месте?

— По-разному, — туманно ответил Кайлеан.

Замок был — ну совершенно сказочный. Он словно произрастал из самой скалы, как цветок вырастает из почвы. Зубчатые стены, башни с флагами и флюгерами, балюстрады, соединяющие одну террасу с другой — всё как в детской книжке с качественными картинками.

— Вы, наверное, чувствовали себя настоящим принцем, — сказала я и осеклась: — Ой.

— В сущности, да, — посмеиваясь, подтвердил Кайлеан, — чувствовал.

Мы ещё немного полюбовались Эрминаром, а затем вернулись в комнату.

— Ну, я ухожу, — сказал Кайлеан. Он подошёл к лифту, зашёл внутрь, но медлил, будто ожидая от меня какой-то реакции.

Что-то надо было сказать. Или сделать?

— А-а…  ну это…  пока-пока…  — Я пошевелила пальцами в прощальном жесте.

Кайлеан усмехнулся.

— Пока-пока. — Дверь лифта за ним закрылась.

Первый раз за долгое время я осталась одна, и усталость наконец навалилась на меня ватным одеялом. Гудели ноги, ныла спина, внезапно заломило кисть руки, за которую меня протащили через миры.

— Ой-ёй-ёй-йё-о-ой…  — простонала я, доплелась до холодильника, достала оттуда запотевшую бутылку минеральной воды с газом, отвинтила пробку и жадно выхлебала больше половины. Пузырящиеся ледяные струйки текли по подбородку, шее, груди, и это было похоже на счастье.

Я скинула кеды, стянула носки и встала голыми ступнями на пол.

— Ванна! — сказала я. — Ванна-ванна-ванна! Монстрик мой чернобокий на львиных лапках! Я иду к тебе!

Сверху послышалось тоненькое хихиканье. Я подняла голову, и увидела, что светящиеся крошки, живущие в клетке-люстре, сгрудились в нижней её части. По-моему, они разглядывали меня.

Я отсалютовала им бутылкой и допила оставшуюся воду. Потом, с наслаждением переступая босыми ногами по прохладному полу, прошла в гардеробную и устроила там инспекцию.

Не знаю, о какой черте характера хозяина надо было судить по гардеробной — в той статье гардеробные не упоминались. Поскольку на полках и вешалках царил идеальный порядок, можно было бы логически предположить, что Их Высочество — педант и аккуратист, но после эпизода с декоратором Кристианом я полагала, что, вероятней всего, аккуратистом был кто-то из обслуживающего персонала. Какой-нибудь местный Дживс.

Из любопытства я бегло перебрала вешалки.

Появилось ощущение, что нахожусь в костюмерном цеху, предназначенном для съёмок фэнтезийного блокбастера. Всё вещи вроде бы имели реальные исторические прототипы, но были неуловимо переиначены. Узкий, замысловато простёганный камзол из парчи — чёрной, но с поблескивающим узором…  дымчато-серый кожаный жилет с серебряными заклёпками в виде драконов, и каждая заклёпка — маленькое произведение искусства…  куртка со шнуровкой и бахромой, подбитая пёстрым мехом…  мне хотелось рассмотреть всё, но на это потребовалось бы слишком много времени.

Я понадеялась, что ещё увижу Их Высочество, одетого подобным образом. Зрелище обещало быть живописным.

На одной из штанг я обнаружила вешалки с обычными для моего мира деловыми костюмами и рубашками…  если можно было назвать обычными вещи с этикетками «Бриони», «Эрменеджильдо Дзенья», «Тед Бейкер» и тому подобным. Я не то чтобы являлась отменным знатоком мужских костюмов, но хорошо помнила, как мама однажды выбирала отцу костюм для поездки на важные переговоры. Отец всегда относился к одежде наплевательски, и только мамиными стараниями ему удавалось выглядеть солидным человеком. Увидев, сколько стоят предлагаемые мамой «Бриони» и «Дзенья», папа взвился на дыбы. На эти деньги, язвительно сообщил отец, он лучше проведёт чудесные полгода на Мальдивах. Победила, как всегда, мама, приведя кучу аргументов — начиная с народной мудрости «по одёжке встречают» и заканчивая простой констатацией факта, что всё равно её трудоголик муж сбежит с Мальдив максимум через неделю…  так что сэкономленных денег как раз хватит на костюмчик. В конечном итоге, решающим доводом оказался тот, что человек, с которым папе предстояло встретиться и от которого так много зависело, сам питает слабость именно к «Бриони».

Хм, подумалось мне, взглянуть на Кайлеана Георгиевича в деловом костюме тоже было бы интересно…  Перед глазами вдруг ясно возникла картина: мама повязывает папе галстук, и сразу же одно видение сменилось другим: я повязываю галстук Кайлеану. Мы стоим близко друг к другу, пальцы касаются его тела…  тёплые мурашки наполнили мою грудь, и я очнулась.

Мурашки сменились возмущением на саму себя.

Что, собственно, происходит? Мы расстались менее получаса назад, и я мало того, что всё время думаю об Их Высочестве, да ещё и воображаю невесть что, ванильно-розовое! Может, мне ещё начать прикидывать, кто у нас будет первенцем — мальчик или девочка?

Да, не будем лукавить — я уже давно не сомневалась, что нравлюсь Его Высочеству. Любая девушка прекрасно знает, когда она кому-то нравится — в особенном смысле нравится. И стоит мне только сделать шаг навстречу…

Но всё, что я должна была думать на эту тему, это то, что даже если я дрогну, и у нас с Их Высочеством случится чудесная история любви, закончится она скверно и гадко. У меня уже вышло так один раз, и ради сохранения целостности души повторения нельзя было допустить.

Я сердито сорвала с одной из «фэнтезийных» вешалок белоснежную рубашку, оглядела и приложила к себе. Длина меня удовлетворила — до середины бёдер дойдёт, всё прикрыто, и ладно. Вечером оденусь как человек, и надеюсь, практичный Кайлеан Георгиевич не забудет про нижнее бельё. Пусть щёлкнет пальцами кому надо. А пока я нашла и позаимствовала спортивные шорты с верёвочной завязкой.

Я вышла в гостиную. Огоньки в клетке при виде меня вновь оживились. Виртуозный порядок их танца смешался, они пометались немного, а потом распределились по кругу и принялись кружиться так быстро, что слились в светящийся диск. У диска была тёмная середина, и от этой середины будто расходились волны.

Внезапно мне померещился запах речной воды.

Как странно, рассеянно думала я, глядя на кольцо из светлячков, в недоумении шевеля ноздрями, не в силах определить, на самом ли деле возникло сырое дуновение…  и вдруг меня словно током ударило. Я вздрогнула, расширив глаза.

«ПРИ-И-НЯТО-О-О…» — услыхала я как наяву.

Я вспомнила! Я совсем забыла, а теперь вспомнила! Там, на Тучковом мосту! Я ведь дала клятву! Никогда и никого!

Неверными шажками я дошла до кресла у камина и села, уронив одежду на колени.

Столько необычного произошло за последнее время, что обещание, данное на мосту в порыве отчаянья, совершенно вылетело из моей бедной замороченной головы. Только-только освободившись из одной ловушки, я чуть было не угодила в другую — ловушку невыполненных обещаний. Как любой носитель магии я знала, что возмездие могло быть ужасным.

Я поёжилась. Как опрометчиво было принесено в жертву самое прекрасное, что может быть у человека в жизни… Что за судьба ждёт меня при таких обстоятельствах? Единственное, что приходило в голову, — по возвращении вернуться к Тучкову мосту, связаться с могущественным существом и попытаться изменить договор. Я смутно помнила события той ночи, однако ощущение некоего великодушия, исходившее от хозяина портала, не пропало…  Придётся броситься ему в ноги…  если они у него есть.

Но это задача на будущее, сейчас ничего сделать было нельзя.

Немного посидев, повздыхав и поразмыслив, я решила взглянуть на ситуацию с другой стороны. Всё, что ни делается, к лучшему. Помощь пришла, откуда не ждали. Как знать, смогла бы я устоять против искушения в лице эрмитанского принца, а теперь, хочешь не хочешь, придётся исполнять клятву.

Ну что ж, будем живы — не помрём, подбодрила я себя. Фортуна преподнесла лимон, так пойдём же поищем сахар, обратимся к маленьким доступным радостям в виде королевской ванной комнаты. И нечего больше страдать.

— Спасибо, ребята, — сказала я на всякий случай светлячкам и отправилась куда собиралась.

… Ладно, признаю, на самом деле там было здорово. И разноцветный мрамор, и сверкающий хрусталь, и обширный резервуар на львиных лапах показались мне теперь очень даже к месту. Наверное, это была самая продолжительная ванна в моей жизни. Я плескалась и фыркала, имитируя тюленя из зоопарка, впервые в жизни увидевшего море. Я сунула нос во все хрустальные флаконы, испробовав всё, на что упал мой взгляд. Я взбила горы пены высотой с Гималаи.

И я пела песни.

Громко.

Во-первых, потому что не воспользоваться такой акустикой было бы непростительным грехом. А во-вторых, надо было заглушить горечь, которая камнеломкой пробивалась сквозь праведность моих мыслей. Сердце всё-таки ныло, будто его сжимали в кулаке.

Не сразу удалось мне распеться, потому что начала я с русских народных песен. А ведь, казалось бы — беспроигрышный вариант для желающих утопить горе в песнопениях.

— На Муромской дорожке стоя-а-а-али три сосны-ы-ы…  — с чувством вывела я, вытянула ногу вверх ногу и полюбовалась ею. Длинная, стройная, розовая от горячей воды…  пенные разводы, сползая вниз, облегали её экзотическим чулком…  эх, жаль, такая красота, и никому не достанется…  Я прибавила громкости: — Проща-а-ался со мной ми-и-илый до бу-у-удущей весны-ы-ы…

Но до конца не допела, потому что расстроилась. Ни к чему сейчас была песня про то, как кто-то любил одну девушку, а потом взял да и женился на другой. Неприятный какой-то сюжет.

— Ми-и-иленький ты мой, во-о-озьми меня с собой…  — начала было я и снова замолчала. Тут миленький вообще изначально оказался женат — очень некрасивая история. У меня даже сложилось впечатление, что речь идёт об одном и том же рецидивисте по кличке «Миленький». Он шнырял из одной русской народной песни в другую и везде измывался над доверчивыми девушками. Только в «Окрасился месяц багрянцем» ему не повезло. Он думал, что всё будет как обычно в других песнях, но крепко ошибся.

«Окрасился месяц багрянцем» я пропела с удовольствием и до конца.

Но дальше дело опять застопорилось.

«Из-за острова на стрежень», «Степь да степь кругом» и «Чёрный ворон» не добрались до финиша, несмотря на то, что раньше я охотно исполняла их за праздничным столом. Теперь же самые любимые и самые подходящие для пения в ванне песни показались мне чересчур мрачным.

— Да что ж такое-то! — воскликнула я и чисто из принципа исполнила целиком «Ой, то не вечер, то не вечер, мне малым-мало спалось». Ведь есаул, истолковавший сон молодого казака в пессимистическом ключе, мог быть и не прав. Он же есаул, кадровый военный, в конце концов, а не гадалка и не доктор Фрейд. Ну, подумаешь, во сне с буйной головы шапка упала. Может, это к деньгам или дальней дороге.

Память почему-то подсовывала мне песни исключительно любовного содержания. Даже «Валенки», которые ранее казались беззаботной и бесшабашной песней, содержали волнительный куплет про «по морозу босиком к милому ходила».

Надо переходить к другому репертуару, поняла я. К чему-нибудь сдержанному такому, мужскому…  к военной тематике, например.

— Бьётся в тесной печурке огонь, на поленьях смола как слеза…  — Эх, хорошо пошло, душевно, отметила я. — И поёт мне в землянке гармонь, про улыбку твою и глаза…  — Тут я внезапно обнаружила, что гармонь поёт мне исключительно про улыбку и глаза Их Высочества, Кайлеана Карагиллейна Третьего, принца Эрмитании. Они — улыбка и глаза — предстали передо мной как живые.

В смятении оборвав «Землянку» я поспешно завела:

— Три танкиста, три весёлых друга — экипаж машины боевой!..

Вот исполнение песни про то, как в эту ночь решили самураи перейти границу у реки, удалось на славу. Самураи не вызывали у меня нежелательных ассоциаций, и за это я даже к ним прониклась — несмотря на их антиобщественное поведение.

После «Трёх танкистов» стало веселее, и дальше песнопение пошло как по маслу.

— А дубы-колдуны…  — выводила я, разглядывая расписной потолок, — что-то шепчут в тумане, у поганых болот чьи-то тени встают…  — Это была песня не про зайцев. Это меня окружали туманы и болота. — Косят зайцы траву, трын-траву на поляне, и от страха всё быстрее песенку поют…

Наплескавшись и наголосившись вволю, я наконец смогла расстаться с чернобоким другом. Умиротворённая, чистенькая, приятно пахнущая, я растерлась пушистым полотенцем, надела шорты, накинула тонкую белоснежную рубашку, закатав её рукава.

Возникла мысль: сейчас пойду и сделаю огромный бутерброд — с зелёным салатным листиком, с помидоркой, огурчиком, сыром и ветчиной.

— А где мои семнадцать лет? На Большом Каретном! — выкрикивала я, накручивая на голове высокий тюрбан из полотенца.

— А где мой чёрный пистолет? — громко вопросила я, босиком выходя в гостиную.

Пистолет тоже находился на Большом Каретном, но ответ застрял у меня в горле, потому что, несмотря на заверения Кайлеана Георгиевича, у нас были гости.

2

Посетителей было четверо.

Не знаю, случайно ли, намеренно, но всё выглядело так, будто они приготовились позировать живописцу для парадного портрета.

Центр композиции занимало развёрнутое в сторону комнаты прикаминное кресло. В нём вольготно — нога на ногу, кисти в перстнях расслабленно свешены с подлокотников, — расположилась темноволосая женщина в длинном вечернем платье цвета слоновой кости. То есть это поначалу её наряд показался мне вечерним — такой уж у него был эффектный вид: узкий корсаж, высокий воротник, напоминавший изогнутый лист тропического растения, ниспадающий шёлк юбки, расшитый серебристыми нитями…  Но за окном всё ещё светило солнце (я метнула отчаянный взгляд в ту сторону и поняла, что до вечера, когда обещал вернуться Кайлеан, ещё далеко); скорей всего для королевы Эрмитании такая одежда являлась чем-то вроде дресс-кода. Положение, небось, обязывало, и всё такое прочее.

В том, что передо мной именно королева, я уверилась, едва взглянув на неё. Тот же удлинённый овал лица, и те же скулы, и длинные тёмно-серые глаза, и ещё что-то неуловимо-узнаваемое…  Кайлеан Георгиевич определённо являлся маминым сыночком — сходство было впечатляющим. Она, как и сын, не будучи совершенством, обладала той самой изюминкой, именуемой шармом и превращающей недостатки в достоинства.

… Может, конечно, сюда заявилась какая-то близкая родственница, но ёкнувшая интуиция настаивала — не тётя это.

Женщина далеко откинулась на спинку кресла и чуть склонила голову набок.

Меня разглядывали с типично кайлеановским неопределённым выражением.

Немедленно изобразив ответный «покер фейс» и скромно опустив глаза, в мыслях я заметалась как перепуганная курица по двору. Что им здесь надо — в отсутствие хозяина? Что положено говорить при встрече с коронованной особой? И вообще, положено ли начинать говорить первой? Наверное, если помалкивать, хуже не будет? Да, именно так. «Дипломатичность и сдержанность» — станет моим девизом, и тогда я не посрамлю Кайлеана Георгиевича в качестве его гостьи.

Я вновь подняла глаза.

За креслом слева возвышался расписной красавец в узорчатом камзоле, примерно одних с Кайлеаном лет. Стройный, черноволосый, черноглазый, с приметным чувственным ртом…  Таких, пантерообразных, с удовольствием снимают в рекламе мужской туалетной воды с названием вроде «Deep passion» или «My dark obsession». Воображение быстренько разместило соответствующий рекламный плакат на Невском: на нём красавец со значением буравил прохожих взглядом исподлобья. Неуёмная фантазия тут же дорисовала подробности — с каждой стороны красавца обнимала томная дева, от дев отлетали облачка с их мыслями. У одной — «Кушать хочется, и давно», у другой — «Говорила мне мама, что надо институт закончить»…

Я тихонько хмыкнула про себя, видение пропало.

Да, очень красивый. И я голову могла дать на отсечение — он тоже из Карагиллейнов. Что-то знакомое неудержимо проступало сквозь экзотику. Можно было предположить, что это кто-то из братьев Кайлеана — выглядел он существенно моложе королевы, да и король, наверное, тоже сидел бы в кресле, а не стоял позади. Но если я угадала, то этот сын пошёл в папу — другая масть, и сходство проявлялось по-иному.

Я, вроде, ему не понравилась. Смотрел он как-то сквозь меня, лицо было бесстрастным, фигура неподвижной, но ноздри чуть подрагивали, и грудь заметно вздымалась как от еле сдерживаемого гнева.

Непонятно…  Обычно молодые люди относились ко мне дружелюбно. Может, красавец обладал титулом чемпиона королевства по пению в ванне, а я глубоко оскорбила его эстетическое чувство? Впрочем, было возможно иное толкование: он, наоборот, из последних сил боролся с нахлынувшим восторгом. Может, ему хотелось захлопать в ладоши и выкрикнуть «Брависсимо! Спойте ещё!».

Но это вряд ли. Мне упорно казалось, что он раздражён самим фактом моего здесь пребывания.

Я поспешно перевела взгляд на особу, стоящую рядом. Молодая женщина, тоже одетая как на великосветский приём, в малиновое с золотом. Причём её одеяние было расцвечено богаче, но в итоге выглядело дешевле королевского.

Придворная дама?

Она обладала кукольными чертами лица и пышными формами — судя по фасону туалета, формы малиновая дама считала не последним своим преимуществом. Фамильного сходства здесь не наблюдалось. В отличие от Карагиллейнов, чувства она скрывала гораздо хуже — кукольные губки были плотно сжаты, а кукольные бровки страдальчески нахмурены. «Что творится, люди добрые, что творится!..» — как бы восклицали бровки.

Я ощутила сильное желание успокоить всех, выступив с разъяснениями, что если я стою здесь в спортивных трусах их сына, брата и повелителя, то это ещё ничего не значит.

Четвёртый участник мизансцены стоял сбоку у камина и вертел в руках большой кристалл, взятый с каминной полки. Этот дядечка произвёл на меня положительное впечатление. Наверное, потому что он был похож на поэта Бродского с фотографий последнего венецианского периода. Только у настоящего Бродского тонкое лицо выглядело преисполненным печали — от многих знаний, очевидно, а эрмитанский дядечка светился благожелательностью и поглядывал на меня из-под очков в стальной оправе с каким-то весёлым любопытством. Одевался он неожиданно для этих мест — самые обычные брюки, рубашка, трикотажный джемпер с полосками вдоль V-образного выреза…  Если бы он появился в таком виде в моём мире, никому бы и в голову не пришло, что это пришелец из другого измерения.

— Всё равно странно, — нарушила вдруг молчание королева. — Но хоть что-то прояснилось.

— Это может быть случайностью, Ваше Величество, — прощебетала дама в малиновом.

Ага-а-а…  всё-таки Величество!

Королева пожала плечами.

— Скорей всего, так и есть. Но Кайл…  он никогда не был склонен к авантюрам. Кто угодно, только не Кайл.

Разговаривали они так, словно кроме них здесь никого не было. Я заставила себя стоять спокойно. Подумаешь. Смотрины с банным полотенцем на голове — пустяки, дело житейское. На этот раз я, слава богу, не голая. И не на четвереньках, кстати. Большой прогресс. Хотя сходные обстоятельства знакомства с членами клана Карагиллейнов начинали понемногу нервировать.

— Может, дело вовсе не в этом, — негромко произнёс пожилой дядечка и вернул кристалл на полку.

Все повернулись и посмотрели на него. Похоже, дядечкины слова имели определённый вес.

Пышка недовольно чирикнула:

— А в чём же тогда?

Дядечка кивнул в мою сторону и слегка невнятно развил свою мысль:

— Ну-у-у…  ноги, например. И всё остальное тоже…  — он изобразил в воздухе овал, закончив непонятной волнистой линией. — Ну так, как вариант…  в порядке гипотезы…

Все повернулись и ещё раз дружно осмотрели меня сверху донизу.

Я с трудом подавила позыв застенчиво изобразить одноногую цаплю на болоте.

Не вмешивайся, Даня, сказала я себе и стиснула зубы. Твоё дело маленькое, ты тут проездом. «Сдержанность и дипломатичность!»

— Возможно…  что есть, то есть. Но всё равно, на Кайла совсем непохоже. — Королева вновь повела плечом. — Что у него, всего этого, — она, снисходительно усмехнувшись, пародийно изобразила несколько волнистых линий, — мало, что ли, было?.. Кстати, магистр, что она там сказала на своём варварском наречии? Переведите.

Я изумилась. Как это — переведите? Я ведь их прекрасно понимала!

На магистра откликнулся пожилой дядечка. Ага. Он у нас, стало быть, силён по части наук. Придворный маг?

— Юная леди спрашивала, где её оружие.

— Какое ещё оружие?

— Скорей всего, автоматическое и самозарядное, — охотно пояснил магистр. — Весьма распространено в соседней империи. Такая, знаете, металлическая штучка с рукоятью и коротким дулом. Чёрного цвета, но модель девушка не уточнила.

Королева нахмурилась.

— Зачем ей это?

— Возможно, юная леди чувствует себя несколько неуверенно в незнакомой обстановке.

Магистр отвечал серьёзно, но казалось, ситуация его забавляет. Мне даже почудилось — он знает, что я понимаю каждое слово.

Королева знакомым движением вздёрнула подбородок.

— Неужели она думает, что это ей поможет? Нелепое предположение. — Помолчав, она произнесла: — Теперь послушаем, что скажет Луссия. Луссия, ты готова?

— Да, Ваше Величество…  — ответили королеве тусклым голосом, даже как бы нехотя. — Я попробую.

— Так приступай же.

Луссия вышла из-за кресла, вздохнула, постояла немного — едва заметно раскачиваясь, и вдруг двинулась в мою сторону мелкими крадущимися шажками. Руки со скрюченными пальцами она согнула в локтях и держала перед собой, а шею вытянула, будто принюхивалась. Кукольное личико исказилось, я с оторопью увидела, что глаза её закатились под лоб и теперь в глазницах виднеются одни слепые белки.

Метаморфоза, произошедшая с хорошенькой пышечкой Луссией, была так неожиданна, что меня просто приморозило к месту.

Где носит этого Кайлеана Георгиевича, в отчаянии подумала я, глядя, как ко мне приближается существо из ночного кошмара. Я приготовилась отступить в ванную, там можно будет попробовать отбиться от бесноватой с помощью холодной воды, пущенной из душевого шланга. Но Луссия затормозила, не дойдя пару шагов, и вновь стала раскачиваться, потом выкинула вперёд руку. Её пальцы сплелись в такую невозможную комбинацию, что я невольно сморщилась — неужели не больно? Однако Луссия, казалось, вошла в такой транс, что уже не почувствовала бы и калёного железа.

— Ты! — пронзительно выкрикнула Луссия. — Ты возлежала на груди сына кесарева!

Краем глаза я заметила, что после этих слов молчаливый красавец словно встрепенулся. Он как-то хищно сузил глаза и взглянул на меня с новым интересом.

Не сразу до меня дошло, кто у нас сын кесарев, но потом я так возмутилась, что немедленно выпалила в ответ:

— Ничего и не возлежала!

Королева резко повернулась к магистру, а Луссия как-то скептически оскалила зубки. От этого оскала в сочетании с белыми глазами у меня снова прошёл мороз по коже.

— Возлежала, возлежала, возлежала! — истерически повторила она.

— А вот и нет!

— А вот и да!

— Луссия, прекрати! — ледяным голосом перебила королева. — Что ещё?

Луссия попыталась ещё что-то сказать, но немо похватала воздух ртом как снулая рыба, внезапно потеряла боевой задор и сдулась, как воздушный шарик. Она плетью уронила руку с магически скрученной фигой, повернулась, и, пошатываясь, направилась в сторону свободного кресла.

— А вот и нет… . - растерянно повторила я ей в спину…

— Луссия! — грозно прикрикнула королева.

Но Луссия рухнула в кресло, обхватив голову, и затихла.

Я хлопала глазами — что это было? — и вдруг кое-что припомнила.

Экхм.

Да, в самом деле…

— Ах, э-э-это?.. — протянула я и улыбнулась всем, демонстрируя пустячность проблемы. — Ну да, возлежала…  — Переведя взгляд на королеву, я как можно убедительней сказала именно ей: — Но возлежала совершенно не в том смысле!

Королева пристально посмотрела на меня, потом перевела гневный взгляд на магистра.

— Так она что, всё понимала с самого начала? И может говорить?

— Видимо, принц Кайлеан поделился с юной леди некоторыми коммуникационными навыками. Для удобства общения.

Некоторое время королева испепеляла взглядом магистра, тот отвечал ей безмятежным взглядом. Смысл пантомимы был понятен — будь на месте магистра кто-то другой, его бы уже испепелили на самом деле и прах развеяли по ветру. Но развеять магистра королеве, видимо, было слабо, и он это прекрасно знал.

Я сделала вывод, что магистр, конечно, дядька весёлый, и на вид симпатичный, но ухо с ним нужно держать востро. Если он так обращается с царствующей особой, то представляю, какие шуточки он может шутить с простыми смертными…

Королева встала. Вид у неё был царственно-утомлённый.

— Всё ещё хуже, чем я думала, — уронила она. — Пусть Кайл сам с этим разбирается. Луссия!

Луссия вздёрнулась из кресла как марионетка и подбежала к королеве. Та взяла её за руку, и они обе исчезли.

Ого!

Я глядела на пустое место, хлопая глазами. И вдруг почувствовала осторожное прикосновение чего-то холодного и чужеродного к своему сознанию. Это ощущение было мне уже знакомо — кто-то пытался пробраться в мой мозг.

С перепугу я быстро, чётко, аккуратно — именно так, как учил меня Кайлеан, начала возводить заслон, постепенно вытесняя чужое сознание из своего. Это было непросто, но мне повезло. Если бы некто вломился так, как поступил в своё время Кайлеан Георгиевич, то, думаю, шансов отбиться не было бы никаких. Но проникновение постарались сделать незаметным, и это дало некоторую фору.

Нетрудно было догадаться, кто из оставшихся решился на это безобразие — чёрные глаза впились в меня клещом, а безупречное лицо напряглось от тщетных усилий.

Я выстроила очередной блок, и этим блоком постаралась пнуть непрошеного гостя посильнее.

Получилось более чем удачно.

«Ш-шес-с-сему!» — прошипел, удаляясь, чужой голос в моём мозгу.

«Х-хатшепсут!» — ответила я вдогонку.

Вот и поговорили.

«Дипломатичность и сдержанность»…  В общении с членами королевской фамилии мне просто нет равных.

С другой стороны — а чего он?!

Красавец начал меркнуть как изображение на экране, пока не исчез полностью. Но до самого конца он не сводил с меня яростного взгляда. Просто чеширский тип какой-то.

Когда наконец страшные чёрные глаза растаяли в воздухе, я выдохнула с облегчением и робко посмотрела на оставшегося магистра.

Не троньте меня, дяденька магистр, говорила я всем своим видом.

— Всего доброго, Данимира Андреевна, — весело сказал магистр и учтиво поклонился. — Ещё увидимся.

Он бодро прошагал к балконным дверям, распахнул их, и через мгновение огромная чёрная птица неизвестной породы сорвалась с перил и устремилась ввысь, в небо Эрминара.

— И вам счастливого полёта, — пролепетала я.

Потом ринулась к холодильнику, извлекла оттуда огромный бутерброд — как и задумывалось! — с зелёным салатным листиком, с помидоркой, огурчиком, сыром и ветчиной, и впилась в него, на несколько дивных минут позабыв о перипетиях этого дня.

* * *

Вечером, когда стемнело, вернулся Кайлеан. Он — как нормальный человек! — вышел из двери лифта с объёмистым бумажным пакетом, который держал за верёвочные ручки. (Кайлеан был чисто выбрит и переодет что-то чёрное, фэнтезийное. Ему шло, но выглядел он ещё более уставшим и замученным, чем утром.)

Я так обрадовалась, что чуть не бросилась ему на шею, но вместо этого чинно села за стол. Признаться, я немного трусила. Мне предстояло рассказать, как я «хатшепсутнула» его родича.

Кайлеан дошёл до дивана и рухнул на него, уронив пакет на пол. Он как-то весь растёкся по сидению, откинул голову и прикрыл глаза ладонью.

— Я принёс вам одежду. Там немного. Завтра будет остальное. Много.

— Спасибо, Кайлеан Георгиевич. Но, может, сначала надо было примерить? Это я в смысле размера.

— А-а-а…  пустяки…

Он вяло махнул другой рукой, и рядом с диваном возникло объёмное изображение в полный рост. Моя копия смотрела прямо перед собой, шевелила пальцами и беззвучно говорила «пока-пока». На мне были ужасные рейтузы, растянутая футболка, всклокоченные волосы стояли копной. Кайлеан крутанул пальцем, изображение медленно закрутилось вокруг своей оси.

— А, — сказала я. — Теперь понятно. И вы этот ужас всем показывали?

Кайлеан ничего не ответил, помолчал, потом спросил сам, по-прежнему не отнимая руки от лица:

— Вы скучали без меня, Данимира Андреевна?

— «Скучала» — не то слово! — искренне сказала я, вспомнив недавний визит. — У нас были гости!

Он застонал.

— Мама!..

— Да, думаю, что это была…  э-э-э…  ваша матушка. В смысле Её Величество. И ещё она привела с собой одну такую…  экстравагантную…  Честное слово, эта Луссия очень странно себя вела!

— А-а-а…  Лусс…  Мамин карманный оракул…  — Он выпрямился и взглянул на меня ожившими глазами. — Она что-нибудь сказала?

Я виновато вздохнула.

— Сказала. Из всех эпизодов нашего с вами общения она почему-то выбрала один из самых двусмысленных и озвучила именно его. Мужайтесь, Кайлеан Георгиевич, возможно, ваша репутация пострадала. Надеюсь, слухи об этом не выйдут за пределы королевства, иначе ваши матримониальные планы могут пострадать.

— Что сказала Луссия?

Я согнула руки перед собой, скрючила пальцы, закатила глаза и противным голосом прогнусавила:

— «Ты возлежала на груди сына кесарева» — вот что она сказала. — Я приняла нормальный вид. — Вы не помните, но когда я была кошкой, а вы — сами знаете кем, то я действительно возлежала. Длительно и неоднократно. И вы не были против, вам даже нравилось. Но почему, почему она увидела именно этот момент, который ещё поди объясни окружающим? Почему она не поведала, как я занималась чем-нибудь приличным и полезным, например — «Ты помогала сыну кесареву в библиотеке», «Ты мыла полы в доме, а сын кесарев никогда этого не делал»? На худой конец, почему не «Ты научила сына кесарева стирать хозяйственным мылом»?

— А вы учили? — Кайлеан опять откинулся на спинку дивана, заложил руки за голову и как-то мечтательно заулыбался. Почему-то мой рассказ привёл его в доброе расположение духа. — Ах, да…  я видел. Но по сути — не помню. Боюсь, ваши труды пропали даром.

— Не волнуйтесь, Кайлеан Георгиевич, это как езда на велосипеде. Один раз научились — и на всю жизнь. Когда надо будет, всё получится само собой.

— Не думаю, что мне когда-либо пригодится это умение. Но всё равно спасибо. — Он выговаривал все слова старательно чётко, но всё равно было понятно, что язык у него заплетается от усталости.

Не зарекайтесь, хотелось сказать мне, но вместо этого я спросила:

— Вы что-нибудь ели сегодня?

Он покосился на меня.

— У родителей что-то перехватил. Времени не было, дела. А что сказала мама?

Я вздохнула.

— Кайлеан Георгиевич, вы меня уважаете?

Кайлеан приподнял брови.

— Разумеется, Данимира Андреевна.

— Тогда сделайте так, как я вам скажу.

Он помедлил, но сказал:

— Будь по-вашему.

— Прямо сейчас вы пойдёте, вымоете руки, сядете за стол и съедите то, что я вам подам. Потом пойдёте спать. А разговоры будут завтра. Про маму…  и про всё остальное. Идите мойте руки.

— Про всё остальное?.. — пробормотал Кайлеан. Посидел немного, потом с видимым усилием встал и направился в ванную.

Когда он вернулся, на столе его ждала глубокая глиняная миска с дымящимся борщом. В плошке поменьше матово белела сметана, в которую была воткнута ложка. Рядом на деревянной доске лежали нарезанные ломти душистого чёрного хлеба, на блюдечке — горка рубленой зелени.

— Что это? — спросил Кайлеан, опускаясь на стул и с опаской разглядывая красное варево.

— Это борщ, Кайлеан Георгиевич. Сейчас вы примете участие в древнем обряде моего народа. В нашей стране у каждой женщины при виде голодного и уставшего мужчины просыпается дремучий вековой инстинкт. Совершенно неодолимой силы. Каждая женщина в такой ситуации просто обязана накормить…  — я чуть было не сказала «своего мужчину», но вовремя проглотила слово «своего», — мужчину борщом. Если инстинкт остаётся неудовлетворённым, женщине начинает казаться, что жизнь её пошла коту под хвост, она становится капризной, плаксивой, нервной; в глубокой печали женщина начинает бить посуду и ругаться с окружающими. Так что не шутите с этим.

Кайлеан взял ложку и повозил ею в миске.

— Там что, мясо? — слегка оживился он.

Я взглянула с укоризной.

— Это же Борщ Для Уставшего Мужчины, Вернувшегося Домой. Само собой, там полным-полно мяса. Зачерпните вон той белой штуки — это сметана — и кладите её в тарелку. Зеленью посыпьте и приступайте. Предупреждаю, это ритуал для двоих. Я тоже приму участие.

— И как? — Кайлеан приступил к еде.

— Я должна принять позу, предписываемую традицией. И придать лицу соответствующее выражение.

Я села напротив, подпёрла щёку кулаком и уставилась на Кайлеана с жалостливым выражением.

Кайлеан, рубавший борщ так, что я буквально слышала, как трещит у него за ушами, поднял глаза, увидел как я на него смотрю и чуть не поперхнулся.

— Данимира Андреевна! Я, конечно, сильно устал, но я ещё не умер.

— Что ж…  это была позиция номер один. Наша традиция гибка в деталях. Можно использовать позицию номер два.

Теперь я подпёрла лицо двумя руками, поместила на физиономию самую умильную улыбку из всех возможных и воркующим голосом проговорила:

— Кушай, кушай, касатик…

Кайлеан схватил ломоть хлеба, откусил половину и с набитым ртом прокомментировал:

— Так мне больше нравится. Но «касатик»? Что это?

— Небольшая симпатичная птичка мужского рода. — Их Высочество опять чуть не подавились. — Так положено говорить по ритуалу, не отвлекайтесь, Кайлеан Георгиевич.

… Он съел всё, включая хлеб, и выскреб дочиста мисочку из-под сметаны.

— А теперь спать.

Кайлеан глядел перед собой осоловелыми глазами, но всё ещё пытался управлять событиями.

— Надо найти вам комнату.

— Не надо. Я буду спать здесь, на диване. Тут есть подушки, дайте мне чем накрыться и ступайте к себе.

— У меня нет сил с вами препираться. Ваш ритуальный борщ что-то со мной сделал. На диване буду спать я. — С этими словами Кайлеан дошёл до дивана и упал на него как подрубленное дерево. Мною, конечно, был произнесён пламенный призыв поменяться местами, но я и сама понимала, что речь запоздала. Поэтому пошла в тёмную роскошную спальню, стянула с кровати тяжеленное чёрно-золотое покрывало, сгребла его в охапку, вернулась и укрыла Кайлеана. Он не пошевелился.

Я долго смотрела на него, а потом, не удержавшись (один разочек, и больше никогда!), воспользовалась случаем: тихонько провела рукой по тёмным волосам…  жёсткие…  наверное, правду говорят: какие волосы, такой и характер…  Потом — ещё один разочек, самый-самый последний, — прикоснулась к прохладной щеке.

— Даня…  — не просыпаясь, пробормотал Кайлеан.

Я вздохнула и убрала руку.

— Спокойной ночи, Ваше Высочество.

— О-о-о-о-о…  — услыхала я ещё один вздох — дружный и сентиментальный, донёсся он сверху. Огоньки опять сгрудились в нижней части своей клетки.

— Вуайеристы! — с укоризной сказала я им. — Кино себе нашли…  Вы лучше свет выключите чуть позже. Я ведь щёлкать пальцами не умею.

Наверное, так они и сделали, но в памяти этого не осталось — кажется, я тоже заснула, ещё не добравшись до кровати. Так закончился мой первый день в Эрмитании…  не самый странный день, проведённый в королевстве Кайлеана.

* * *

Утром я приоткрыла глаза и в полумраке вместо белого потолка увидала над собой красновато-пурпурное облако. Не сразу стало понятно, что это такое. Некоторое время я бездумно таращилась вверх, захваченная в плен неожиданным буйством цвета. Потом, потихоньку придя в себя, из-под ресниц оглядела спальню: тёмно-фиолетовый муар стен, переливчатые узоры сливово-золотистых штор, из-за которых слабо пробивался дневной свет…

Прислушалась — было тихо.

Наверное, вымотанный Кайлеан ещё спал, значит, и мне можно было не торопиться покидать королевское ложе. Всё-таки имелось нечто привлекательное в этих необъятных просторах, где можно разлечься хоть так, хоть эдак, хоть морской звездой, и место всё равно ещё останется. Сладко потянувшись на атласных простынях, я решила подремать ещё немного. Повернулась на бок и встретилась взглядом с самой собой. И тут же заметила вчерашний пакет: он стоял на полу, прислонённый к зеркалу.

Спать сразу расхотелось.

Раньше мне казалось, что я равнодушна к одежде и всему предпочту неброское удобство. Но жгучее любопытство, вспыхнувшее при виде пакета, показало, что теперь это не так, слишком много времени было проведено в безобразных чужих обносках.

… В пакете обнаружилось множество других пакетиков и коробочек, и первым, что привело меня в состояние, близкое к экстазу, было нижнее бельё, целых три комплекта — чёрного, белого и бледно-голубого цвета. К счастью, по типу оно практически не отличалось от нашего (признаться, я неясно опасалась чего-то в стиле Луи Шестнадцатого, с корсетом, шнуровкой и панталонами до колен). Разница имелась, но выражалась она в том, что никогда в жизни у меня не было такой роскоши. Нет, прежнее моё бельё всегда покупалось в приличных магазинах, и я даже считала его красивым, но это раньше. Конечно же, оно не шло ни в какое сравнение с тем, что я обнаружила в кайлеановском пакете.

Ткань и кружева были тонкими, невесомыми, шелковистыми и вместе с тем прочными — я недоверчиво потянула изделия на разрыв. Фантастические растения кружевных вставок соприкасались лишь кончиками лепестков, краешками листьев, тонкими закрученными усиками, но соединения оказались на редкость прочными. Тончайшими были и чулки, лежавшие на ладони туманной дымкой. Когда же я открыла самую большую коробку, то даже приоткрыла рот от удивления — всё пространство занимала немыслимой красоты роза, сложенная из сияющей ткани того чудесного оттенка, который приближается к тёмно-голубому, и всё же остаётся синим. Я осторожно вынула розу из коробки — слегка сомневаясь, правильно ли поступаю, — и она распалась, обернувшись длинным воздушным платьем, не смятым ничуть.

Я встала перед зеркалом и приложила платье к себе.

Вырез был довольно целомудренным, но верх платья состоял из того же потрясающего кружева, где все элементы прикасались друг к другу почти незримо. Узор, спускаясь ниже, постепенно густел, скрывая всё, что надо было скрыть, и вновь становился ажурным на подоле.

Вдруг вспомнились Гелины слова о моём новогоднем наряде: «Я б в таком за картошкой не вышла», вроде бы так она выразилась. Может, она видела когда-то подобную красоту? Глядя на эрмитанское произведение искусства, я уже была склонна с ней согласиться.

На дне выстланной бархатом коробки из-под платья лежали две изящные бутылочки, похожие на флаконы для духов. Но в одном находилась искрящаяся бело-голубая пыль, во втором — порошок тёмно-серого цвета, как будто сточили графитовый грифель.

Я задумчиво потрясла голубой флакон, пыль легко взвилась и наполнила собой всю бутылочку. Может, это наносят на волосы, чтобы они блестели? Или это действительно духи? Вытянув руку от себя, я нажала на распылитель. Из флакона выпорхнуло искрящееся облачко, некоторое время повисело в воздухе, затем померкло и исчезло. Я потянула носом…  нет, ничем не пахло, это не духи. И, судя по быстрому исчезновению, не блёстки.

Распылять серую субстанцию я не рискнула.

Пожав плечами, я оставила в покое непонятные сосуды и с предвкушением, которое удивило меня саму, стала одеваться.

Бельё сидело великолепно. Тот, кто подбирал одежду по изображению (вряд ли Кайлеан Георгиевич занимался этим лично), был мастером своего дела. Я покрутилась перед зеркалом со странным ощущением, будто управляю кем-то другим. Изучив отражение, я поняла — проявившаяся женственность стала отличать меня нынешнюю от прежней. Исчезло ощущение слишком быстро вытянувшегося тела, все линии приобрели гармоничную плавность и округлость. Прошёл почти год, и я повзрослела, но поскольку возможности наблюдать за происходящими изменениями не было, законченная картина предстала передо мною внезапно, смутив и обрадовав одновременно.

… Насчёт чулок возникли некоторые сомнения. Во-первых, было непонятно, стоит ли так тщательно одеваться с утра пораньше, и, во-вторых, я никак не могла понять, за счёт чего они должны держаться — привычных широких резинок с силиконом не было, и я перерыла всё, но пояса не обнаружила.

Поразмыслив, я пришла к выводу, что всё равно надо одеться как можно лучше. Вдруг снова кто-нибудь пожалует в гости. Визитёры будут, потирая руки, думать, что застанут меня как обычно, в дезабилье, а тут я — при полном параде.

Задачка с креплением чулок решилась просто. Я надела один — просто, чтобы посмотреть, как это смотрится, и выяснилось, что чулок держится сам по себе.

It's magic, радостно думала я, натягивая второй.

Поглядывая в зеркало, я выгнулась, приняв прельстительную позу из глянцевого журнала.

И другую.

И третью.

И ещё одну.

Вообще-то я осознавала, что сильно напоминаю гоголевскую Оксану, которая вертелась перед зеркалом, восклицая: «Нет, хороша я! Ах, как хороша! Чудо!» Но любой, кому пришлось долгое время носить то, что не нравится, меня бы понял.

Ещё в голове то и дело всплывала крамольная мысль, от которой приятный холодок пробегал по позвоночнику: если бы Кайлеан Георгиевич увидал меня в новом образе — в этом кружевном белье, подчёркивающем безупречность тела, да ещё в этих чулках — он наверняка упал бы в обморок от восторга. Неоднократно. И что там ещё? А! И сложился бы в штабель. А я бы поставила на штабель ногу и сказала бы голосом Карлсона: «Малыш! Ведь я же лучше собаки!» Ну, в смысле, лучше королевства.

Кажется, я всё-таки сказала это вслух. Звук собственного голоса подействовал отрезвляюще. Я перестала воображать всякие глупости и продолжила одеваться.

Синее платье, напротив, придало мне вид сказочной принцессы, невинной и златокудрой. Мой портрет можно было смело размещать на обложке сборника детских сказок. Но знание того, что под платьем-то я совсем другая, как-то необычно будоражило душу.

Однако выявилась накладка — красота была длинновата. Немного, но при ходьбе — я прошлась по спальне туда-сюда — приходилось приподнимать подол, иначе можно было споткнуться. Будь у найденных в пакете туфель более высокие каблуки, это бы всё равно не спасло положения.

Интуитивно я чувствовала — где-то здесь подвох.

Ведь всё было абсолютно впору, да и само по себе платье сидело как влитое. Но я решила, что пока сойдёт и так, от меня не убудет, если я буду придерживать подол рукой. А потом попрошу у Кайлеана ножницы и аккуратно отрежу полосу по замысловатому контуру рисунка.

Никто и не заметит.

С этой мыслью я захватила ткань в горсть и вышла в гостиную.

Диван был пуст, покрывало грудой валялось в ногах.

Только услыхав шелест, я обернулась и обнаружила, что Кайлеан находится в углу гостиной. Там у него стоял небольшой рабочий стол.

— Доброе утро, Ваше Высочество, — сказала я Кайлеану, сидевшему за столом с неизменными бумагами и кружкой кофе.

Он ничего не ответил и только разглядывал мой новый облик. Изменившееся выражение его лица показалось мне смутно знакомым, потом я вспомнила: примерно так Кайлеан Георгиевич смотрел на борщ, после того как его распробовал.

На какое-то время мы замерли — никто не произносил ни слова. Я первой нарушила молчание.

— Вы говорили, что вам всё равно, во что я одета.

Кайлеан отмер и повёл подбородком.

— Я соврал. Утро действительно доброе. Прекрасно выглядите, Данимира Андреевна.

— Оно длинное, — пожаловалась я, потрясая подолом. — Видите? У вас есть ножницы? Если аккуратно отрезать по линии узора…

— Ножницы? — Кайлеан нахмурился и снова стал похож на самого себя. — Никаких ножниц, — отрезал он. — Стойте и ждите.

Он вышел на балкон и там принялся на кого-то рычать. Их Высочество устраивало дистанционный разнос какому-то бедолаге, ответственному за этот промах.

Постепенно рычание стало менее продолжительным и более вопросительным. Вскоре Кайлеан вернулся в гостиную, но направился в спальню и вышел оттуда с теми самыми непонятными флаконами.

— Стойте, — снова велел он, хотя я и так стояла, и обошёл вокруг меня пару раз, как вокруг рождественской ёлки. Он показал флакон с бело-голубой пылью. — Вот этим брызгают на подол, ткань приподнимается, становится летучей и должно получиться…  э-э-э…  «волнующееся море»…  или «бушующие волны»…  или как там…  Последнее веянье моды. Будет очень красиво.

Кайлеан снова обошёл вокруг меня.

— Ну-с, приступим, — сказал он бодро, и если бы это не был Кайлеан Георгиевич, я бы подумала, что он испытывает некоторое замешательство.

— Может, я сама?

— Нет, это надо делать на расстоянии. Сказали, так эффект будет более…  э-э-э…  эффектным. Более волнительным…  или как там…  а, ладно! — И с этими словами он нажал на распылитель, щедро покрыв искрящейся пылью переднюю часть моего платья.

… Что-то синее набросилось на меня и залепило лицо. Опомнившись, я содрала взбесившееся платье с головы и инстинктивно приняла знаменитую позу Мэрилин Монро на вентиляционной решётке. Ткань рвалась из рук, вообразив себя отпущенным на волю воздушным шаром, и — как в случае с Мэрилин — скрывала лишь малую часть моих прелестей.

Я боролась с платьем, Кайлеан Георгиевич стоял столбом. На скулах у него начал проступать румянец, в глазах разгорались красные угли. То ли он собирался кого-то испепелить, то ли ещё что.

Хотела штабель — получай, внезапно осознала я. Бойтесь своих желаний, они могут исполниться. Оставалось только назвать Их Высочество «Малышом» и сообщить ему, что я лучше собаки. Эти соображения, а также эпичная битва с платьем в конечном итоге показались мне такими смешными, что я захохотала.

Сквозь смех, приседая и тщетно прижимая своевольную ткань к ногам, я попросила:

— Кайлеан Георгиевич, ну сделайте же что-нибудь!..

… Оказалось, что во втором флаконе содержалось средство, гасящее летучесть. Бунт был подавлен.

— Давайте ещё раз попробуем, но теперь тихонечко, — всё ещё смеясь, предложила я, когда мы отдышались. — Надо же мне как-то ходить.

Но Кайлеан не поддержал моего энтузиазма и продолжать модный эксперимент отказался. Вместо этого он достал из ящика стола нож, в очередной раз велел мне стоять смирно и довольно споро, хоть и небрежно, оттяпал лишнее кружево.

(«Жалко!» — вскрикнула я, но Кайлеан напомнил, что уже сегодня я буду завалена одеждой.)

Он полюбовался на свои труды, потом задумчиво побарабанил пальцами по столешнице и сказал:

— Данимира Андреевна, вам нужна прислуга…  или компаньонка…  камеристка…  словом, кто-то вроде. Кто-то, кто поможет вам освоиться и сориентирует по всяким женским штучкам. Как вы убедились только что, я вам тут не помощник.

Мне сразу стало не смешно.

— Не нужна мне никакая прислуга. Я вполне дееспособна, и всё могу делать сама. Просто не надо подсовывать мне ваши местные штучки. Не надо мне больше летающих платьев, самоснимающихся лифчиков и прочего. И компаньонку тоже не надо. Я здесь никого не знаю и не хочу, чтобы рядом со мной был кто-то чужой.

— Сам не хочу, — так же задумчиво отвечал Кайлеан. — Поэтому сейчас мы завтракаем, вы мне рассказываете, что тут было вчера, а потом спускаемся в подвал.

— … Посмотреть на котят? — предположила я после паузы.

3

Начало завтрака проходило в молчании. Кайлеан Георгиевич всё время отводил взгляд, словно опасался смотреть в мою сторону, и даже как будто потерял вкус к еде. Можно было подумать, что происшествие с платьем потрясло его в большей степени, чем меня. Однако поджаренная ветчина и бутерброды быстро вернули Их Высочеству как аппетит, так и душевное равновесие.

— Рассказывайте, — велел Кайлеан, едва лишь слегка насытился.

Степень его нетерпения показывало то, что он не дождался окончания завтрака, хотя обычно был более вежлив и приступал к обсуждению дел, когда мы переходили к заключительной чашке кофе.

Я ухватила за черешок лист какой-то эрмитанской салатной травы, украшавшей мою тарелку, и принялась его грызть. Вкус был кисленький — как ревень, но более нежный и с огуречным оттенком. Мне понравилось.

— Ну что…  вышла я из ванной…  напевшаяся, в послеванном таком виде…  — Кайлеан Георгиевич приподнял бровь, и я подчеркнула: — Вы сами сказали, что никого не будет.

Кайлеан досадливо пробормотал:

— Никогда не закрывал вход для родителей. Но я никак не мог предположить…

Он замолчал.

Я хрумкала листиком.

— А что, собственно, вы про меня рассказали? А то всё было немного странно.

Досада не покидала лицо Кайлеана.

— Почти ничего. Свёл информацию к минимуму. Просто упомянул мимоходом, что привёл с собой одного человека…  Хотел, чтобы вы вначале немного пришли в себя, освоились…  и так далее.

Понятно. Их Высочество желали, чтоб провинциалка малость пообтесалась, прежде чем предстанет пред царственные очи.

— Судя по всему, «мимоход» вам не очень удался, — заметила я.

Кайлеан склонил голову.

— Должен принести извинения, Данимира Андреевна. Что бы ни произошло вчера, считайте это недоразумением. Мои родители пока не знают, какую роль вы сыграли в моём освобождении.

Некий звоночек тренькнул в мозгу.

— Да какая там роль…  Мне бы не хотелось, чтобы вы акцентировали внимание Их Величеств на моём скромном участии.

Я справедливо опасалась, что отец и мать Кайлеана могут и не скушать сказочку, в которую, похоже, свято верил их младший сын, — про спасительную любовь красавицы к чудовищу. Красной нити на моём запястье по-прежнему никто не замечал, но расслабляться не стоило. Вполне возможно, если станет ясно, что я имею власть над кайлеановскими пентаграммами, мне вообще не удастся покинуть Эрмитанию.

— Предоставьте мне решать, на что следует акцентировать внимание. — Кайлеан Георгиевич был в своём репертуаре. — Продолжайте. Что было дальше?

Я вздохнула, вытянула из-под другого бутерброда ещё один листик и снова захрустела.

— Ну вот…  Вышла я из ванной…  а Её Величество…  со товарищи…  уже изволили прибыть. Ваша матушка изучила мою внешность и сказала, что ей всё равно ничего непонятно, хотя кое-что прояснилось…  Затем она охарактеризовала вас, как индивидуума, не склонного к авантюрам, но пользующегося большим успехом у прекрасных дам, в связи с чем вновь выразила недоумение по случаю моего присутствия в вашем жилище…  Потом она скомандовала этой жуткой Луссии «фас», и тут Луссия сказала, что я возлежала, а я сказала, что не возлежала, а Луссия сказала, что всё равно возлежала, и тут я вспомнила и сказала, что да, возлежала, но совсем не так, а она сказала…

— «Со товарищи»? — оборвал меня Кайлеан с таким видом, будто у него внезапно разыгралась мигрень. — Кто ещё был?

— Ну и пожалуйста, — надулась я. — Не хотите знать подробности — не надо. Ну, был ещё один ваш родственник…  по-моему. Что-то общее, — я покрутила обгрызенным черешком вокруг лица, — хотя он другой совсем. Примерно ваш ровесник…  но такой, как из японского мультфильма, в смысле, как нарисованный. Глаза чёрные, и волосы чёрные, длинные, в хвост забранные…  — Помедлив, я добавила смущённо: — И такой…  красавчик, в общем…

Кайлеан как-то криво усмехнулся.

— Если речь идёт о красавчике, то это точно братец Хим.

— Надеюсь, он не наследник.

— Нет, не наследник. Он не намного старше меня. Значит, Химериан присутствовал, когда Лусс вещала…

— Да. Но именно что — присутствовал. Стоял за спиной королевы и помалкивал себе.

— А после слов Лусс?

— Всё равно стоял и помалкивал. Но как-то заинтересовался, что ли…  и полез в мою голову — под самый конец, когда Их Величество с этой Луссией уже ушли. Тогда я стала строить стену — как вы учили, а он всё равно лез…

Надо было признаваться. Я нервно стянула салатный лист с тарелки Их Высочества — давно его заприметила, он был толще и красивее листьев на моей тарелке. Кайлеан Георгиевич проследил взглядом за моей рукой, взял свою тарелку и молча передвинул ближе ко мне. Я отодвинула её обратно, пояснив:

— Я только один листочек. И тогда я стукнула его немножко вашим заклинанием. Или множко — не могу точно сказать, но Их Высочеству не понравилось. В общем, он начал ругаться. Ну, тогда и я тоже сказала ему в ответ…  Но вам же неинтересно, кто кому чего сказал. И он ушёл. Злой немножко. Или множко.

— Что вы ему сказали?

— То слово на «хэ», которое вы говорите, когда злитесь, — повинилась я. — На «тэ» кончается. Оно само выучилось.

Кайлеан поморщился.

— Хим злопамятный. Надеюсь, некоторые соображения сдержат его стремление доказать вам, что слово на «хэ» не имеет к нему никакого отношения.

Выяснять точное значение мне не захотелось, но про себя я зареклась впредь произносить что-либо древнеегипетское.

— Вы почему-то не спросили, что он мне сказал. А он, между прочим, первый начал!

— Я поговорю с ним…  для начала…  Но на будущее имейте в виду: оправдание «он первый начал» не слишком высоко ценится в нашем мире. Чаще всего, оно не берётся в расчёт, особенно если дело касается принца крови. Вы очень многого не знаете о здешней обстановке, и это одна из причин, по которым я хотел на первое время оградить вас от контактов. Но всё изначально пошло наперекосяк. Теперь держитесь от Хима подальше. Не вступайте с ним ни в какие разговоры. Можете ссылаться на мой запрет. — Кайлеан помолчал и вдруг рявкнул раздражённо: — А будет снова приставать, скажите, чтоб отвалил, иначе я ему морду набью!

Сама идея мне понравилась.

— Не отказалась бы взглянуть на фонарь под глазом Хима Георгиевича.

— Данимира Андреевна…  Химериан — не последний маг в Эрмитании. Когда высшие маги бьют друг другу морды, то остальное население в радиусе пяти миль спешно эвакуируется в более отдалённые районы…  Мы ведь это делаем по-своему. Надо будет свозить вас на Плато Оглашения Завещания или на Мыс Удачной Свадьбы. Средь тамошних развалин трава до сих пор не растёт.

Я поняла, что если не желаю возникновения в королевстве новой достопримечательности под названием Пустошь Братской Любви, мне следует быть очень осмотрительной, и поспешила заверить:

— Если честно, вообще не планирую общаться с вашим братом. Моя персона ему сразу не глянулась — понятия не имею почему, а после попытки залезть мне в голову и я от него не в восторге. Но если он вот так запросто заходит к вам в дом, то что мне делать, если он снова заявится? Принц Химериан не произвёл на меня впечатления человека, который отвалит, если ему скажут «отвали».

— Он не сам прошёл. Моя лояльность на Хима не распространяется. Его мама провела, как и Лусс. Она знает, что у нас сложные отношения, но иногда не может ему отказать.

— Любимчик? — спросила я понимающе, но Кайлеан покачал головой.

— Комплекс вины.

— Понятно, — похлопала ресницами я, хотя ничего не было понятно. — Но я ещё не всё рассказала. Ещё дядечка один был. Интеллигентной наружности, в очках. Лоб высокий, с залысинами, волосы седоватые, и глаза за очками такие умные-преумные…  на одного поэта похож, я вам потом его стихи почитаю — очень хорошие, честное слово. Этот дядечка был одет по-нашему, и ваша мама звала его магистром.

— Это Мерлин.

— Мерлин? — переспросила я. — А где борода до колен и колпак со звёздочками?

Кайлеан хмыкнул.

— Вы ещё посох и сову на плече вспомните.

— Он, кстати, ничего такой, симпатичный, мне понравился.

Кайлеан помедлил, затем, раздумчиво глядя на меня, произнёс:

— Мерлин мой учитель. Я получил от него больше, чем мог надеяться, он открыл мне доступ к магии высшего порядка. Но Мерлин прожил на свете столько лет, что, полагаю, невольно отдалился от остального человечества, уйдя далеко вперёд. С самого отрочества, с того момента, когда я начал мыслить критически, мне начало казаться, что существование потеряло для него сокровенный смысл и превратилось в череду нескончаемых игр. Любой из его окружения может стать фигурой на игровом поле. Пути Мерлина неисповедимы, помните об этом.

— То есть магистра иногда заносит, — резюмировала я. — Тогда, может, вам будет интересно узнать, что он на прощание назвал меня Данимирой Андреевной — прямо перед тем как улететь, превратившись в большую чёрную птицу.

— Он назвал вас по имени?

— И по отчеству. Откуда он знает, как меня зовут?

Кайлеан упёрся в меня застывшим взглядом — просчитывал варианты, потом отмер:

— Самое вероятное — общался с Мелиссой. Хотя с тем же успехом мог бы погадать на внутренностях животных. Мерлин иногда практикует методы своей юности, и довольно успешно. Я постараюсь выяснить. А насчёт обращения в птицу — не переживайте. Среди высших магов уйти, не исчезнув мгновенно, но обернувшись кем-нибудь, — своеобразный жест вежливости. Птица — это хорошо. Будем считать, что вы ему понравились.

— Ну…  будем считать…  — с некоторым сомнением повторила я и снова посмотрела в тарелку Его Высочества. Нет, его листики были определённо сочнее. Но я сдержалась. — Вы мне обещали экскурсию в подземелье.

— Это будет не экскурсия, а деловой визит. Надеюсь, вы не боитесь привидений?

— Теоретически — нет. Но я пока ни одного не видела. Откуда мне знать, как там на самом деле.

— Видели. Там, — он кивнул, указывая вверх, — целый рой неупокоенных душ.

Сначала я не поняла. Потом посмотрела на люстру-клетку. При дневном свете огоньки были еле видимы и плавали неупорядоченно, как оседающий ил в недавно взбаламученной воде. Наверное, они спали.

— Вот эти малыши? Привидения? — Некоторое время я, раскрыв рот, глазела на тусклые огоньки, потом перевела взгляд на Кайлеана. — Стесняюсь спросить, Кайлеан Георгиевич, а что неупокоенные души делают в вашей гостиной?

— Светят, — холодно сказал он. — Помните, на каких условиях я получил Башню? Так вот, внизу, в подземелье, среди прочих вы увидите тех, кто признал мою власть без сопротивления. Здесь же, в клетке, особо опасные экземпляры.

— Особо опасные экземпляры? — Я никак не могла в это поверить. — Но они такие милые…  такие забавные…  пищат так смешно…

— Если бы вы повстречались с ними до заключения, ручаюсь, вам было бы не до смеха.

— А что они сделали-то?

Подбородок Кайлеана немедленно пошёл вверх, брови — вниз, руки скрестились на груди. Расшифровать позу индейского вождя оказалось несложно.

— А-а-а…  Они не признали вашу власть…  И когда они кричали «он первый начал», их никто не слушал, потому что вы — принц крови?

Кайлеан фыркнул.

— Первыми как раз начали они. Башня — собственность Короны, призраки захватили её неправомерно. С их стороны было бы разумным убраться вон. Тогда — исключительно по молодости лет — я бы это позволил. Но они предпочли пойти на конфликт и теперь пожинают плоды своего упрямства.

Почему же призраки не убрались, хотела спросить я, может, была причина? Но Кайлеан резко встал и пошёл к холодильнику за кофе, тем самым поставив отчётливую точку в разговоре.

Волшебный холодильник в Башне, кстати, вовсе не выглядел таковым, я называла его так скорее по привычке. Если б Кайлеан не подвёл меня вчера к скромному узкому буфетному шкафчику, стоявшему в нише у лифта, я искала бы его до второго пришествия. Минимализм устройства объяснялся тем, что в домах высшей аристократии пользоваться магическим синтезатором пищи считалось дурным тоном. Насколько я поняла, это приравнивалось к микроволновке на кухне миллионера. В ближайшее время в Башню должен был вернуться обслуживающий персонал, в том числе и повар, поскольку только пища естественного происхождения считалась достойной магов-королей. И лучшими поварами считались специалисты, не обладающие магическими способностями. На многое простолюдины не способны, но кулинарное чутьё у них развито бесподобно, пояснил Кайлеан.

Ага, а негры лучше всех поют блюз. Особенно, когда собирают хлопок на плантациях. Дело известное.

Вспоминая тот разговор, я рассеянно изучала фигуру Их Высочества, стоявшего спиной ко мне. Не то чтобы я не изучила её раньше…  но ведь никогда не лишне проверить, всё ли на месте?

С фигурой по-прежнему было хорошо…  даже очень хорошо…  почувствовав, что мысли приобретают нежелательный оборот, я поспешно отвела глаза, скользнула взглядом по стенам, посмотрела на люстру-клетку и обомлела: светящееся марево сложилось в абсолютно отчётливую фигуру — сжатый кулак с оттопыренным средним пальцем, обращённый, без сомнения, к спине Кайлеана.

Вот тебе и милые малыши!

Я с вытаращенными глазами беззвучно замахала на безумцев рукой. Кем бы они ни были, мне не хотелось, чтобы их развеяли пеплом по ветру.

— Данимира Андреевна, что-нибудь желаете к кофе? — спросил Кайлеан издалека, стоя перед шкафчиком.

— Да, пожалуй…  — с капризной ленцой произнесла я, продолжая махать и таращить глаза. — Что-нибудь такое…  с местным колоритом, если можно…

Просьба задержала Их Высочество на несколько лишних секунд, во время которых предосудительная фигура успела трансформироваться в стилизованное сердце, метнуться в мою сторону, трижды просемафорить, увеличивая и уменьшая свои размеры, и распасться, прежде чем Кайлеан смог что-либо заметить.

Когда он повернулся, мелкое хулиганьё как ни в чём не бывало зависало в воздухе, изображая ещё более глубокий коматоз.

Я перевела дух. Почему-то вспомнилось выражение «заводить шашни». Сейчас, конечно, случились не полноценные шашни за спиной кое-кого, но нечто шашнеобразное — безусловно.

— Что? — спросил подошедший Кайлеан, испытующе глядя. Иногда его чуткость к изменениям в моём настроении просто пугала.

— Ничего, — сказала я, отвечая чрезвычайно правдивым взглядом, и поспешно воскликнула: — Ой, какая прелесть!

На возникшем передо мной блюде раскинулось озеро тёмно-красного крема, на котором были проведены борозды, символизирующие волны. По поверхности озера были раскиданы белоснежные цветы, напоминавшие лотос обилием остроконечных лепестков, собранных в изящную чашечку.

— Отламываете лепесток, зачерпываете им крем, всё вместе кладёте в рот.

Я поступила так, как советовал Кайлеан, и зажмурилась от удовольствия. Лепестки хрустели, крем таял во рту.

— М-м-м-м…  А что это?

— Это окка, растение такое, в горных ущельях растёт. Цветы долгое время выдерживаются в особом сиропе, чтобы сохранилась форма. Крем готовится из перетёртой сердцевины молодых стволов. Окка вроде кактуса, вся покрыта длинными прочными иглами, загнутыми на конце как рыболовные крючки, так что деликатес достаётся непросто.

— Вкусно! — похвалила я.

— К сожалению, это магическая синтетика, так что вкус не совсем тот. Жаль, окка цветёт только раз в несколько лет и хранению не подлежит. Но как только придёт срок, вам приготовят всё по-настоящему, и вы почувствуете разницу…

… Он оживлённо говорил что-то про особенности сбора цветов, и про то, что в детстве с нетерпением ждал сезона цветения окки…  я бы с удовольствием послушала про детство Их Высочества, но звуки скользили где-то на периферии сознания. Из сказанного я вычленила некое тревожное ощущение: он полагает, что через несколько лет — когда зацветёт эта колючка — я по-прежнему буду в Эрмитании.

Я отодвинула блюдо, подловила окончание тирады про горные склоны в цвету и вставила:

— А когда вы собираетесь отправить меня домой?

Он осёкся и замолчал. Оживление на лице стремительно таяло, уступая место привычной замкнутости.

Наконец, Кайлеан сухо произнёс:

— Необходимые шаги предприняты. Теперь надо ждать.

— Сколько?

— Не могу точно сказать. Это не совсем от меня зависит.

— А от чего это зависит?

— От деятельности…  некоторых людей. Прежде всего необходимо выяснить суть вашего дела. Придётся потерпеть.

Опять он включил командирский тон. Я набычилась.

— Суть моего дела может выясняться годами. Я что, должна сидеть в вашей Башне до старости? Приживалкой? — Я пожалела сразу же, в тот момент, когда открыла рот, но следующая фраза вырвалась сама по себе: — Может, мне ещё шлейф за вашей невестой нести?

Кайлеан уставился на меня с поднятыми бровями и тоже повысил голос:

— Что за чушь? Какой ещё шлейф? За какой невестой?

— За такой! С приданым!

Некоторое время мы сверлили друг друга взглядами.

Внезапно успокоившись, Кайлеан усмехнулся:

— Не шипите на меня, Данимира Андреевна.

Я пробормотала, тоже остывая:

— Это моя реплика, Кайлеан Георгиевич. Шипите обычно вы. Но я в самом деле хочу знать, когда попаду домой. Этот вопрос меня действительно беспокоит.

Он вздохнул, взял стул, поставил его рядом, сел — наклонившись ко мне, оказавшись очень близко, и взял мою руку в свои ладони. Это был весьма ловкий тактический ход с его стороны: моё сердце застучало чаще, а мысли смешались.

Кайлеан заговорил совсем другим тоном — спокойно, убедительно, с ноткой интимной дружелюбности — словом, так, как предписывается разговаривать с заупрямившимися психами:

— Неужели вы всерьёз полагаете, что странная история, произошедшая с вами, закончилась навсегда? Думаете, вернётесь домой и заживёте спокойной жизнью?

Я передёрнула плечом. Да, именно так я и думала. Или хотела думать.

Кайлеан тем временем продолжал:

— Сейчас вам удалось затеряться в неизвестности, но охота ещё не закончена. Вдали от родного мира, да ещё и под моей защитой, вам ничто не угрожает. Но едва вы перешагнёте границу Империи — риск удесятерится.

— Никто же точно не знает. Это только предположение. Лично я считаю, про меня уже давно забыли. Они же думают, что я кошка. Сидит себе кошка на помойке, ну и пусть сидит.

— Считайте это голосом интуиции. А она у меня неплохо развита. Для того, чтобы предположения переросли в уверенность, нужно больше информации. Этим я уже занялся. Прежде чем отправить вас домой, хочу точно знать, что происходит. — Он сжал мою руку сильнее и, заглядывая в глаза, сказал: — Данимира Андреевна, прошу вас, дайте мне время…

— Сколько? — покусав губы, спросила я. — Сколько вам нужно времени?

— Не мне — нам. Нам нужно полгода, — быстро сказал Кайлеан.

Кому это — нам? Мне, ему и его невесте со шлейфом?

— Полгода в Эрмитании?! — Я отняла свою руку у Кайлеана. — Вы с ума сошли, Ваше Высочество. Месяц. Через месяц вы переправляете меня обратно, и как только я доберусь до Оленегорска, можете считать, что я в безопасности.

— Не факт. А месяц — это вообще не срок. Пять — как минимум.

— Пять месяцев? Смеётесь? Два от силы.

— Четыре. Пожалуйста…  — Он вновь завладел моей рукой и принялся большими пальцами поглаживать тыльную сторону кисти…  с толку это сбивало ужасно. Потому что хотелось большего.

— Вы меня ещё за ушком почешите, — сказала я, сердясь на саму себя, и снова отнимая руку. — Отвлекающие манёвры вам не помогут. — Мне очень хотелось домой, но Кайлеан так уверенно говорил про опасность, нависшую надо мной, что я поневоле прониклась его предчувствиями и дрогнула. — Моё последнее слово: три месяца и ни копейкой больше.

— Договорились.

Кайлеан произнёс это так поспешно, и во всём его облике проступило такое облегчение, что мне тут же стало понятно — он опасался худшего исхода. Надо было стоять на своём — месяц и точка. Но идти на попятный было поздно.

Уже в который раз появилось ощущение, что Кайлеан Георгиевич ведёт меня туда, куда ему надо, искусно создавая видимость, будто я сама принимаю решения.

Я нахмурилась:

— Мы пойдём когда-нибудь в ваше подземелье?

— Вы готовы?

— Давно уже.

— Тогда — идём. — Он потянул меня за руку и поднял со стула.

* * *

… Двери лифта открылись, и полоса света упала на каменные плиты, разрезав кромешную тьму. Тьма была такая густая, такая непроницаемо-чёрная, что мне, признаться, стало жутковато. Я мгновенно вообразила шеренгу скелетов, молчаливо стоящих сразу за границей света, и даже посмотрела на пол — не выступают ли костяные фаланги тех, кто подошёл слишком близко.

Но Кайлеан шагнул вперёд, щёлкнул пальцами, и пламя факелов, укреплённых на могучих колоннах, что поддерживали свод, неясно осветило длинный просторный зал с чередой дверей. И никаких скелетов.

— Тут много пустых помещений, — пояснил Кайлеан, увлекая меня вглубь. — Я пользуюсь лишь некоторыми.

Я с любопытством разглядывала двери, мимо которых мы шли: они были разными, но дверные ручки отсутствовали у всех. Вместо них в центр каждой был вмонтирован выпуклый чёрный камень, отполированный до шелковистого блеска.

— А что здесь? — спросила я, когда мы проходили мимо двери из тёмного зеленовато-коричневого стекла. В толще стекла золотыми рыбками плескались непонятные символы. Письмена угасали, на их месте тут же возникали новые.

— Офис, — коротко сказал Кайлеан. Мне показалось, что ему не хочется вдаваться в подробности, поэтому не стала расспрашивать дальше, хотя именно сейчас задалась вопросом, какого рода бизнесом занимается Его Высочество.

— А тут — лаборатория, — он указал на дверь с гладкой стальной поверхностью. Чёрный камень был встроен в центр какого-то вентиля, торчавшего посередине.

Возле следующей двери из неровных досок, соединённых между собой так грубо, что в дверном полотне образовались изрядные щели, Кайлеан задержался.

Сквозь щели пробивалось красное свечение и слышался гул.

Я тоже остановилась и прислушалась.

— Нам сюда?

Он отрицательно покачал головой, но продолжал смотреть на меня со странным выражением.

— А что там?

— Бассейн с лавой.

Подумав, я предположила:

— Для грешников, что ли?

С некоторой запинкой, будто ему смешно, но причину он озвучить не может, Кайлеан сказал:

— В некотором роде — наоборот…  — Он, глядя на меня с тем же малопонятным насмешливым выражением и будто бы колеблясь, спросил: — Хотите посмотреть?

Я пожала плечами. А кто бы не хотел?

Он приложил руку к камню, дверь отворилась.

— Магическая биометрия, — сказал Кайлеан. — Никто, кроме меня, не сможет открыть. Настроено на мои пентаграммы.

Я опустила взгляд на запястье, вокруг которого была обвязана красная нить…  Интересно, а что если…  Некое не лишённое интереса предположение промелькнуло у меня в голове, но вернуться к нему я решила позже.

…  Это действительно был бассейн с лавой — прямоугольный каменный резервуар, в котором неспокойно ворочалась и глухо охала густая раскалённая субстанция оранжево-красного цвета. На всякий случай схватившись за предплечье Кайлеана, я вытянула шею и заглянула вниз.

В лицо дохнуло жаром.

Кайлеан тоже глянул и произнёс неопределённое «Н-да-а-а…»

А потом добавил каким-то язвительным тоном:

— Смотрите-смотрите, Данимира Андреевна.

Наблюдать за огненными картинами можно было бесконечно. В каменном котле плавились перья Жар-птицы и расцветал папоротник; светлые и тёмные струи, длинные, как гривы сказочных лошадей, закручивались, сплетались и расплетались, исчезая, чтобы возникнуть вновь. Языки прозрачного пламени подобно бурунам пробегали по поверхности. То здесь, то там медленно надувались округлые пузыри и лопались вмиг, выстреливая в воздух багряными брызгами праздничного салюта…

Налюбовавшись, я отступила от края.

— Ну, теперь, если у меня совершенно случайно окажется Кольцо Всевластия, я знаю, куда его нести.

Почему-то эта мысль не показалась смешной Их Высочеству. Он чуть ли не застонал.

— О, нет-нет-нет…  Так будет не всегда, надеюсь.

— А что не так? — спросила я.

— Всё! — объяснил Кайлеан. — Ну? Насмотрелись? Довольны?

Он произнёс это раздражённо, словно я в чём-то перед ним провинилась. Я подняла взгляд.

Оранжевые отблески скользили по его лицу, причудливо меняя выражение с насмешливого на печальное и обратно. Но вот угли, разгоравшиеся в остекленевших глазах, игрой света не были. Я уже начала немного разбираться в настроении Кайлеана и знала: красные огни в его глазах сигнализируют о переизбытке магии и приближающемся выбросе энергии в окружающее пространство. Когда Кайлеан творил волшбу, это являлось нормальным процессом, но сейчас это был явно не тот случай. Похоже, субстанция, плещущаяся в бассейне, каким-то образом взаимодействовала с королевским организмом и перенасытила его магией.

Я поспешно сказала:

— Жарко здесь. Пойдёмте, Кайлеан Георгиевич.

— Жарко!.. — повторил Кайлеан, уставившись на лаву, но не сдвинулся с места, и зрачки оставались красными.

— Ваше Высочество! — Я ухватила его за рукав и подёргала. — Пойдёмте!

Он послушался и повернулся, но его руки вдруг легли мне на плечи.

— Жарко! — снова сказал он, требовательно глядя мне в лицо, притягивая к себе и наклоняясь, и я поняла, что этот поцелуй будет совсем не таким, как у водопада.

Я ответила ему сразу, хоть и видела, что Кайлеан не в себе. Просто не нашла сил отказаться, несмотря на то, что знала — во имя нашего общего блага нельзя этого делать. И в то же время это было так правильно — наконец-то запустить руки в его волосы, гладить его шею, плечи, спину, изучать его рот…  задыхаться, но не уступать первенства ни в чём…  и продлевать, продлевать, продлевать короткое счастье.

Когда мы, наконец, оторвались друг от друга, Кайлеан хрипло пробормотал:

— Уводите меня отсюда. Немедленно.

Он был прав, тысячу раз прав…  и всё же… если бы он велел остаться — я бы осталась.

Я бросила последний взгляд на лаву — мне померещилось, что её уровень понизился, да и поверхность вроде успокоилась…  Но сейчас было не до того. Взяв Кайлеана за руку, я потащила его к выходу. Он подчинился нехотя, всё время норовил ткнуться лицом мне в волосы, но всё-таки я вывела его вон.

После жаркого помещения, залитого багряным светом, в зале было живительно прохладно и темно. Кайлеан вначале слепо цеплялся за меня, но мне удалось отстранить его руки, и он угомонился. Он прислонился лбом к стене и долго стоял так, тяжело дыша. Потом повернулся — уже прежний, сероглазый, и изрёк с болезненной гримасой — не мне, куда-то в пространство:

— Не надо было туда заходить.

Прозвучавшее сожаление больно, хоть и непоследовательно, кольнуло меня в сердце, и я, сделав безразличное лицо, сухо произнесла:

— Конечно, не надо было. Но мы никому не скажем и сами забудем…  не так ли, Ваше Высочество?

… Вкус его губ всё ещё сохранялся на моих горевших губах — сама я ничего не собиралась забывать. Я собиралась завернуть это воспоминание в шёлковый платок и уложить на самое дно памяти. Но это было исключительно моим личным делом, невеста со шлейфом могла спать спокойно…  по крайней мере так мне казалось сейчас.

Кайлеан покосился на меня и вновь отвёл взгляд. Я ожидала извинений: всё-таки обычно он был достаточно корректен и всегда извинялся, если считал, что перегнул палку. Но он оторвался от стены и так же сухо — как я до того — сказал:

— Пойдёмте. У нас дело впереди.

Вы не представляете, Ваше Высочество, как я рада этому обстоятельству, хотелось сказать мне, но я пошла за ним молча.

… Нужная дверь находилась в конце зала. Выглядела она так, будто ранее принадлежала готическому собору — высокая, с остроконечным завершением, с круглым цветным витражом-иллюминатором, изображавшим стилизованную розу. Сквозь витраж пробивался слабый свет.

Кайлеан положил ладонь на чёрный камень, мы вошли.

Здесь под сводом плавали огоньки, такие же, как в люстре наверху, но их реакция на наше появление была совсем иной: зависнув на мгновение неподвижно, они всем скопом ринулись вниз и теперь клубились почти на уровне пола. Только один светлячок, крупный и яркий, поднялся до наших лиц.

— С возвращением, Ваше Высочество! — почтительно трепеща, пропищал он. — Мы приветствуем Вас и вашу прекрасную спутницу. Ждём распоряжений, рады будем выполнить.

Я похлопала глазами. Вот это дрессировка…  А мои-то, там, наверху, видать, действительно, крепкие орешки, с неожиданной гордостью подумала я.

— Леди Эммелин…  — милостиво кивнул отрапортовавшему светлячку Кайлеан и продолжил, обращаясь ко всем: — Мне потребуется служба…  но лишь от одного из вас.

Они тут же спикировали к ногам Их Высочества. Очевидно, с целью облобызать, да только лобызать было нечем.

— Вернее, услуга потребуется леди Данимире. Поэтому, — он усмехнулся, — мальчики налево, девочки направо.

С горестным писком большая часть светлячков откатилась к левой стене. Среди неупокоенных умертвий мужчин оказалось большинство. Наверное, женщины, и в земной жизни привыкшие мириться с обстоятельствами, легче переносили перемену участи.

Оставшиеся дамы зависли редким облачком.

— Леди Данимира — моя гостья, она иностранка и не знакома с нашим обиходом. Ей нужен кто-то, кто поможет на первых порах.

Теперь облачко ринулось к моим ногам, и мне стало неудобно за обкорнанный подол…  однако, начинала складываться дурная тенденция: если мне предстояло знакомство, то я обязательно оказывалась не в лучшем виде.

Светлячки крутились вокруг меня, взволнованно пища. Вообще, происходившее напомнило мне давнюю сцену в питомнике фамильяров, когда из нескольких десятков котят я выбрала лучшего на свете…

Кайлеан нетерпеливо взмахнул рукой, огоньки примолкли, отлетели и выстроились перед нами полукругом.

— Теперь вольно, — скомандовал Кайлеан, и светлячки начали постепенно увеличиваться в размерах. Через минуту перед нами колыхалась дюжина призрачных женских фигур в полный человеческий рост. — Выбирайте, — обратился он ко мне.

Я несколько растерянно разглядывала кандидаток.

Сверху они почти не просвечивали и примерно до пояса тоже были более-менее видны, а вот низ почти растворялся в воздухе. Ниспадающие прозрачные складки их длинных платьев красиво колыхались в воздухе. Наверное, так же красиво должно было колыхаться и моё бедное изуродованное платье…

Эммелин превратилась в седовласую даму, чьи резкие черты не смягчили ни старость, ни смерть. Её чёрные глаза были живыми и умными, и вообще с виду она была симпатичной…  но, по правде, годилась мне в бабушки.

Остальные тоже выглядели чересчур взросло.

Почувствовав замешательство, я оробела. Старшая наставница — это, конечно, замечательно, но я бы предпочла кого-нибудь своих лет, того, кто расскажет мне сплетни и поведает об этом мире, не чинясь и не приукрашивая действительность. Эммелин, например, явно принадлежала к партии Кайлеана — вряд ли она сообщит мне что-либо сверх угодного Их Высочеству.

Я в затруднении переводила взгляд с одной призрачной фигуры на другую. Может, они все были замечательными людьми…  ну, в смысле, привидениями, но иметь рядом с собой классную руководительницу вместо подружки мне категорически не хотелось. Но как, не обидев никого, сказать об этом вслух?

И тут я кое-что приметила сквозь бледное колыхание. В дальнем углу комнаты маячил одинокий огонёк. Этот светлячок не присоединился ни к мужской компании, ни к женской, не кидался ни к чьим ногам, а мерцал себе тихонечко в отдалении.

— А это кто? — спросила я, указывая на отщепенца.

Кайлеан нахмурился — как же, кто-то не подчинился его командам, а седовласая дама сообщила с поклоном.

— Не обращайте внимания, Ваше Высочество и леди Данимира. Это Дрю, она не стоит вашего беспокойства.

— Дрю?.. — Кайлеан вопросительно приподнял бровь.

— Она простолюдинка. Затесалась к нам случайно. — Помедлив, Эммелин добавила, как-то очень тщательно выговаривая слова: — Мы зовём её Злюка Дрю.

— А можно на неё посмотреть? — спросила я, чувствуя себя довольно глупо: я просила показать мне душу, будто она была товаром, стоящим на дальней полке в магазине.

Кайлеан небрежно повёл указательным пальцем, и огонёк стремительно переместился ближе. Ещё одно движение — и он разросся до нормальных размеров.

Дрю оказалась молодой девушкой ненамного старше меня. У неё была короткая взъерошенная стрижка и нахальное смазливое личико с вздёрнутым носиком, напоминавшее мордочку французского бульдога. И она была в джинсах.

— Какие люди, и без охраны! — дерзко сказала Дрю, разглядывая нас без особого пиетета.

Я привстала на цыпочки и прошептала на ухо Кайлеану:

— Кайлеан Георгиевич, я выбираю Дрюку Злю.

Он в свою очередь наклонился и тоже сказал мне на ухо:

— Злюку Дрю. Исключено.

— Почему? — изумилась я в полный голос.

— Выйдем, Данимира Андреевна, — сказал Кайлеан.

Мы вернулись в большой зал.

Кайлеан захлопнул дверь и надменно произнёс:

— Она простолюдинка. Ни знания этикета, ни хороших манер. Чему она может научить?

— Я, между прочим, тоже простолюдинка. И что теперь?

— Вы-то? — Кайлеан усмехнулся…  — С чего вы взяли? У вас родители маги, и вы сами — ведьма. В Эрмитании такое происхождение означает принадлежность к аристократическому сословию. А у этой вашей Дрюки…

— Злюки.

— … У этой девицы нет ни капли магического таланта. Она вообще неизвестно кто.

— Неизвестно кто? Так давайте узнаем.

Кайлеан закатил глаза.

— Какая разница…

— Всё равно, давайте узнаем.

Мы вернулись в обиталище привидений. Злюка Дрю колыхалась в отдалении, одна из призрачных дам горько рыдала, остальные её утешали.

— Что здесь произошло? — поинтересовался Кайлеан.

— Подумаешь, назвала её бледной немочью, — буркнула Дрю. — Я ж правду сказала.

Да-а-а, подумала я, зёрна истины придётся искать в куче хамства. Но это лучше, чем пустота в красивой обёртке.

Кайлеан произвёл знакомое движение пальцем и притянул Злюку Дрю ближе.

— Леди Данимира хочет задать тебе несколько вопросов. Отвечать ясно и чётко. И без выкрутасов. Понятно?

— Чего уж там не понять…  — нехотя согласилась Дрю. С силой Кайлеана она, видимо, всё же считалась.

— Ты так молода…  и уже привидение, — несколько косноязычно начала я, — что с тобой произошло?

Злюка шмыгнула носом.

— Так убили меня. Во цвете лет. Его брат и убил. — Она кивнула на Кайлеана. — Принц Химериан.

Я ахнула, непроизвольно прижав ладонь ко рту, в ужасе взглянула на Кайлеана и увидела, что тот переменился в лице.

— Химериан, конечно, не подарок…  — сказал он. — Но чтоб девиц убивать…  обычно он с ними другое делает…

— Позвольте, Ваше Высочество, — выступила вперёд леди Эммелин, — это ложь, девица поплатилась за свою непомерную наглость!

— Ага. Слушайте её, она вам сейчас понараскажет. Бедную девушку каждый оклеветать мо…

Кайлеан сделал движение, будто застёгивал молнию, Дрю запнулась на полуслове и замолчала, сердито сверкая карими глазами.

— Рассказывайте, леди Эммелин.

— Совершенно безнравственная девчонка, — возмущённо начала леди Эммелин, — паршивая овца в стаде, так сказать. Она ведь родом из хорошей семьи, веками служившей династии Карагиллейнов. Отец Дрю — прекрасный дворецкий, специалист высокого класса. Ему рукоплескали, когда он подавал овсянку. К сожалению, пропал без вести, когда отправился в Гримпен инспектировать поля болотного овса. Из уважения к заслугам семьи Дрю взяли в штат королевской прислуги. Надо признать, поначалу она показала себя с хорошей стороны и быстро продвинулась по служебной лестнице — вошла в число горничных, которым была оказана честь следить за покоями принца Химериана…

Дрю задёргалась и яростно замычала, Кайлеан сотворил знак отмены.

— Свинарник убирать! — выпалила Дрю. — Принц, а носки по всем углам…  — успела сообщить она, прежде чем Кайлеан вновь закрыл молнию.

— Вот, видите, какая? — осуждающе сказала леди Эммелин и продолжила: — Однажды Его Высочество принц Химериан оставил на своём письменном столе редкую и весьма опасную книгу заклинаний. Книга была защищена от чужих глаз мощными заклинаниями. А эта проныра неизвестно зачем сунула туда свой нос. Если бы она исполняла свои должностные обязанности надлежащим образом, то и по сей день была бы жива и здорова. А так уже год с ней мучаемся. Ваше Высочество! Сил уже никаких нет! Избавьте! Упокойте вы уже эту Дрюку Злю…  то есть Дрюку Зрю…  — она беспомощно замолчала.

— Зрюку Дрю, — поправил Кайлеан и тоже осёкся.

— Глюку Зрю, — внесла и я свою лепту. — Не надо её упокаивать. Отдайте её мне.

— Выйдем, — Кайлеан указал мне на дверь.

Мы снова вышли.

— Никогда! — рявкнул Кайлеан, едва за нами закрылась дверь с витражом, и скрестил руки на груди. — Зачем вам хамка-простолюдинка?

— Кайлеан Георгиевич! Они все слишком взрослые! Я их стесняюсь, мне некомфортно будет. А с ней мне будет весело…

— Воображаю это веселье, — холодно сказал Кайлеан. — Вам надо учиться хорошим манерам…  и одеваться…  и вообще…  а чему она вас научит?

Я отметила, что мы оба не рискуем называть Дрю по имени, видимо, опасаясь эпидемии спонтанных трансформаций.

— Она почти моя ровесница, наверняка интересовалась модной одеждой. Работала во дворце, всякое видела — и кто что носит, и хорошие манеры. И она…  свеженькая — ей как привидению всего год. А остальные тут с вашего отрочества сидят, что они понимают в современной моде? И кстати, я на ней джинсы увидела. Я тоже хочу. Мне не нужны ни платья, ни манеры.

Кайлеан помолчал, со скрещенными руками прошёлся передо мной туда-сюда, потом сказал:

— Через две недели бал. В честь моего возвращения. Вы должны там быть. Я официально представлю вас родителям и двору.

Я потеряла дар речи. А когда обрела, простонала: «О, не-е-е-ет…»

— О да. Если не пойдёте — окажете неуважение Короне. И моим родителям лично.

— Вашим родителям? — Я горько усмехнулась. — Да ваша мама сказала про меня, что всё ещё хуже, чем она думала!

Кайлеан снова помолчал, потом, как-то перекривившись, выговорил:

— Это она не про вас сказала.

— Да? А про кого же?

Он смотрел мне в глаза, склонив голову набок.

— Не понимаете?

Я бы не стала говорить, что всё было кристально ясно. Но, видимо, нечто внутри меня — не ум, это точно, — глубинную суть уловило. Потому что это нечто вдруг придвинулось к Кайлеану, по-кошачьи потёрлось щекой о его плечо и каким-то мурлыкающим, с нежной хрипотцой голосом произнесло:

— Кайлеан…  Георгиевич…  Отда-а-айте мне Злюку Дрю…  Ну, пожа-а-алуйста!..

Кайлеан прерывисто вздохнул.

— Очень подлый приёмчик, Данимира Андреевна, — сквозь зубы сказал он, — очень. — И даже глаза прикрыл, чтобы не видеть этой подлости.

— Знаю, — снова мурлыкнула я и, скользнув за спиной, потёрлась о его другое плечо. — Ну, пожалуйста-пожалуйста-пожа-а-а-алуйста!

… Конечно, через пять минут я выходила из комнаты с привидениями, прижимая к груди подарочную коробочку. Коробочка была перевязана ленточкой, а внутри, злобно пища, метался огонёк и, судя по интонациям, костерил всех и вся на свете.

На пороге Кайлеан развернулся и, ласково улыбаясь, поведал притихшим светлячкам:

— Узнаю, кто первый додумался называть эту Дрю Злюкой, — распылю на атомы!

4

Местом моего проживания Кайлеан определил пятый, последний этаж Башни. Мы поднялись туда сразу же из подземелья.

— Пустовато пока, — сказал он, — но это временно. Вы осмотритесь, подумайте, а там расскажете, каким хотите видеть свой дом, всё будет выполнено в точности с пожеланиями. А самое необходимое уже предоставлено.

Я не придала особого значения его словам. Предоставлено так предоставлено. Никаких пожеланий у меня быть не могло — три месяца, конечно, большой срок, однако не настолько, чтобы требовать каких-то интерьерных изысков.

Да, вначале показалось, что на пятом этаже не только пустовато, но и странновато. Но вскоре мне даже понравилась необычность моего временного жилища, которое представляло собой широкую закольцованную галерею, опоясывающую Башню по периметру. Как выяснилось, перегородки здесь отсутствовали, поэтому можно было прогуляться по кругу и вернуться в исходную точку. Внутренняя стена галереи состояла из массивной каменной кладки, роль наружной играло панорамное стекло — сплошное от пола до наклонного потолка, обшитого крашенными в белый цвет досками.

Кайлеан подошёл к стеклу и позвал:

— Взгляните, Данимира Андреевна.

… Волшебная панорама, без сомнения, искупала все странности конфигурации нового жилья: прекрасный город лежал внизу драгоценностью в футляре из зелёного и голубого бархата. Не выпуская из рук коробочку с Дрю, как заворожённая двинулась я вдоль стеклянной стены…  потом оглянулась. Кайлеан стоял на прежнем месте и напряжённо глядел мне вслед. Кажется, он опасался моей реакции. Я решила, что даже если из необходимого будет одна продавленная раскладушка — что вряд ли, скажу, что всё устраивает. И пошла дальше.

Вскоре городской пейзаж сменился видом на горную гряду, на конце которой возвышался будоражащий воображение замок Карагиллейнов, затем за окном появились дикие горы — поросшие лесом, в туманной дымке…  лес, лес, лес…  и когда я завершала круг, вновь началось городское предместье, внизу запестрели разноцветные крыши домиков-игрушек.

Обойдя галерею кругом, я поняла, что на самом деле обширные пустые места присутствовали здесь исключительно из-за масштабов помещения. Обставлять всё пространство имело смысл только в том случае, если бы здесь квартировало человек двадцать. А так…  в той части, что выходила на горы, расположилась спальная зона с ванной, и там мне действительно предоставили самое необходимое. По представлениям Кайлеана Георгиевича мне были совершенно необходимы полста квадратных метров шелковистого бледно-лилового ковра, на котором красовалась такая же крайне необходимая кровать принцессы — из дерева цвета слоновой кости, с высокой простёганной спинкой и лёгкими складками газового балдахина того же оттенка, что и ковёр. Но больше всего меня поразило то, что по каменной кладке вокруг кровати распластались плетистые розы, густо усыпанные цветами. Они романтическим вензелем обрамляли сказочное ложе.

Я подошла и потрогала листву, затем понюхала один из цветков. Пахло розой, и листья казались на ощупь настоящими, и шипы кололись как положено, но побеги вырастали прямо из стены…  я так и не смогла определить, то ли это сплошь высококлассная иллюзия, то ли реальные растения были зачарованы опытным магом.

Да, кровать действительно перенеслась сюда из сказки. Оставалось только прилечь на неё и заснуть лет на сто, а колючие розы будут расти, расти, пока не заплетут все входы и выходы…

Прочая мебель тоже была светлая, изящная, с резьбой и матовым золочением — туалетный столик с ящичками и овальным зеркалом, пара комодов. На комодах стояли высокие настольные лампы с плиссированными абажурами; с потолка в ряд спускались несколько люстр — разноцветное стекло повторяло сплетение розовых ветвей. У окна мне поставили низкий стол и кресла, а вид на горы скрывала занавесь из лёгких сиренево-зелёных полотен с цветочным рисунком.

Ещё с каждой стороны располагалось по зеркальному шкафу, и пространство перед шкафами было уставлено пакетами и коробками — видимо, пока мы посещали подземелье, был доставлен обещанный гардероб.

Принца Кайлеана можно было обвинять в чём угодно, кроме скупости. Навскидку, этой одежды должно было хватить до конца жизни, и по этому поводу я испытывала двойственные чувства. Прежняя Даня ощущала некоторую неловкость от подобной расточительности, новая же часть моей души требовала немедленно ринуться к пакетам, извлечь оттуда всё до последней тряпки и устроить грандиозную гала-примерку.

Я вернулась к Кайлеану, он стоял на том же месте и смотрел на город.

— Что здесь было раньше? — спросила я, когда он повернулся.

— Открытая смотровая площадка.

— Такая большая?

— С посадочными местами для молодняка. Малышам надо часто отдыхать.

Какая экзотика! Даже представить не могла, что буду жить на драконьей смотровой площадке.

— Спасибо, Ваше Высочество, я в восхищении. Особенно от панорамы…  ну, и вообще всё замечательно. И ещё розы очень понравились.

Кайлеан заинтересовался:

— Вам нравятся цветы?

Я взглянула на него с некоторым недоумением. Королева-мать считала, что у её младшего сына было множество романов. Что же у него были за отношения?

— Само собой. Всем женщинам нравятся цветы…  за редким исключением. Вы разве этого не знаете?

Кайлеан равнодушно пожал плечами:

— Мне без надобности…  было.

Воцарилось неловкое молчание. Чтобы его нарушить, я произнесла:

— В общем, мне больше ничего не надо. Большое спасибо за всё.

— Уверены? — Его тон был скептическим.

— Впрочем…  если настаиваете…  одной нужной вещи я не обнаружила.

Кайлеан нахмурился.

— Я ведь дал ясные указания обеспечить вас всем необходимым. Что за вещь?

— Настенный календарь. Знаете, такой, из бумаги. Сверху симпатичная картинка, внизу числа.

Их Высочеству сразу стало скучно. Он с трудом сдержал зевок и нехотя уронил:

— Велите вашей прислуге, пусть займётся. Давайте её сюда, кстати. — Он протянул руку. — Мне надо произвести кое-какие манипуляции…

— Что значит «манипуляции»? — Я прижала коробочку к груди.

— Я собираюсь вернуть ей власть над материальными предметами. Иначе как она сможет вам прислуживать, если предметы сквозь неё будут проходить?

— А, точно. Тогда ладно. Но я сама её выпущу.

Я бережно поставила коробочку на стол и развязала ленту. Дрю вылетела как пчела из разорённого улья и зажужжала что-то нечленораздельное. Кайлеан поднял руку и без особого энтузиазма начертил в воздухе знак. Огонёк разросся до призрачной фигуры, а жужжание превратилось в речь.

— … хватают и тащат! Можно хотя бы после смерти спокойно отдохнуть?! Я не нанималась в вечные прислуги!

— Не отдохнула ещё? — обманчиво участливым голосом поинтересовался Кайлеан. — Отправить обратно отдыхать?

— Нет! — в испуге воскликнула я.

— Нет, — одновременно со мной буркнула Дрю. — Но всё равно!

— Леди Данимира, — церемонно обратился ко мне Кайлеан, — сейчас я подготовлю вашу протеже к служению…

Дрю прокомментировала — вроде себе под нос, но при этом переместившись ко мне поближе:

— Ага, подготовит он! Оттяпает бедной девушке половину мозгов…

— Экхм! — прокашлялась я, — Ваше Высочество…  вы же не собираетесь ничего…  э-э-э…  оттяпывать бедной девушке? Мне бы не хотелось…

— Не волнуйтесь, нечего там оттяпывать, — отрезал Кайлеан. — Леди Данимира, оставайтесь на месте и сохраняйте спокойствие, а ты…  — он коротко поманил Дрю пальцем, — за мной!

Дрю поплыла за ним как воздушный шарик на верёвочке.

Кайлеан отошёл подальше и, мельком глянув в мою сторону, очертил круг над головой. Еле видимая, чуть поблескивающая завеса возникла, отсекая звук: их было видно, но не слышно.

С тревогой я следила, как Кайлеан с недобрым видом что-то втолковывает Дрю. Видимо, аргументы были весомыми, поскольку Дрю только кивала как китайский болванчик. Но потом она всё-таки что-то произнесла — надо думать, в соответствующем стиле, поскольку Кайлеан немедленно привычным жестом заткнул ей рот и продолжил свою речь с ещё более хмурым выражением.

Закончив внушение, он сцепил пальцы перед собой и размял их, постоял с закрытыми глазами, а когда открыл, красные угли в зрачках уже разгорелись вовсю. Он запрокинул голову, воздел руки вверх и начал произносить заклинание.

В галерее потемнело, сырой могильный холод потянулся из невидимых щелей. Ноги начали леденеть, но мне было не до этого: я, затаив дыхание, наблюдала, как начали удлиняться короткие волосы Кайлеана — за считанные минуты они отросли почти до пола и зазмеились, а сгустившийся чёрный туман за его спиной трепетал не то плащом на ветру, не то распахнутыми крыльями.

Впервые я видела акт запрещённой на моей родине некромантии…  ведь бедняжка Дрю, при всей живости характера, была уже год как мертва. Сейчас она безвольно колыхалась в магическом воздушном потоке, чем-то напоминая забытое в грозу бельё на верёвке, и я отчасти чувствовала облегчение оттого, что не вижу её лица.

… Кончики пальцев Кайлеана засветились, с них начали слетать тускло светящиеся серо-голубые шары — резервуары для энергии. Шары плавно поднимались под потолок, а когда их накопилось столько, что в совокупности они стали напоминать кучевое облако, ворожба перешла в решающую стадию.

Из голубого облака в тело Дрю стали бить молнии. Впиваясь одна за другой в призрачную плоть, они постепенно насыщали его некромагией.

Звуконепроницаемая завеса не позволила грому раскатиться по галерее, но вспышки сверкали одна за другой. В этом холодном мерцающем свете я видела, как в теле Дрю начинают возникать линии человеческого скелета. Вначале они проявлялись лишь намёком — при особо яркой вспышке, потом очертания сгустились, и косточки все до одной были хорошо видны. Выглядело жутковато, особенно если предположить, что так теперь будет всегда, но я заставила себя думать о том, что — как помнилось из уроков биологии — у нас, представителей отряда хордовых, у всех есть скелет, а у некоторых он и вовсе снаружи. Так что, скелет — дело житейское, что естественно — то не безобразно, у каждого свои недостатки и так далее…

Закончилось всё такой ослепительной вспышкой, что поневоле я зажмурилась, а когда открыла глаза, то с облегчением поняла, что привыкать к прислуживающему скелету мне не придётся — участники магического действа обрели прежнюю внешность — и Кайлеан, и Дрю. Однако Дрю была непривычно молчалива, и вид у неё был немного одуревший.

— Ну, как ты, Дрю? — робко спросила я. — Как самочувствие?

— Благодарю вас, прекрасная леди, — прошелестела Дрю, — моё самочувствие превосходно…

— Вы всё-таки что-то ей оттяпали! — воскликнула я, гневно уставившись на Кайлеана.

Кайлеан отмахнулся:

— Ничего с ней не сделалось, оклемается. — И тут же ревниво спросил: — А моё самочувствие вас, значит, не интересует?

Я смутилась. Действительно, ведь ему тоже досталось. Провести такой ритуал, должно быть, нешуточное дело.

— Простите…  Просто я привыкла к тому, что вы…  сильный, а Дрю — слабая девочка.

— На этой слабой девочке воду можно возить, — холодно сообщил Кайлеан. — Причём теперь в прямом смысле. По меркам вашего мира она теперь грузовик поднять может.

— Готова служить, прекрасный принц, — вытянулась в струнку Дрю. Голос её по-прежнему шелестел. — Где вёдра, где грузовик?

Я опять гневно взглянула на Кайлеана.

— Придуривается, — поспешил сказать он. — Вообще, советую поменьше обращать внимание на слуг. Они должны безукоризненно выполнять ваши распоряжения и только. Учитесь повелевать, леди Данимира. И не только слугами.

— А кем ещё?

— Миром. Мир должен лежать у ваших ног.

— Как он лежит у ваших? — усмехнулась я.

— Да, — ответил он без улыбки.

Странный оборот принял наш разговор. Я опустила взгляд, чтобы Кайлеан не прочёл в моих глазах очевидное: единственный человек, кем мне хочется управлять — это он сам. Я недавно попробовала, у меня получилось, и мне понравилось. Очень. Очень-очень-очень. Власть над принцем Кайлеаном оказалась такой сладкой, такой хмельной, что при одном воспоминании голова начала кружиться, а колени — слабеть.

— Подумайте над моими словами, леди Данимира. А пока оставляю вас. Вечером увидимся. Между делом решите, какие места в Эрмитании вам хотелось бы посетить в первую очередь.

— Новый драконятник! — выпалила я тут же. — И главную библиотеку! То есть наоборот. Сначала библиотеку, потом драконятник. Или драконятник сначала. Как вам удобнее.

— Для драконятника я ещё не в форме, — непонятно сказал Кайлеан. — Драконятник — позже. Сначала будет библиотека. Ещё вам необходимо платье для бала. Я доставлю вас к портному, лучшему в королевстве. Он создаёт наряды для моей матери. Платье, которое на вас, — его творение. И остальное, что вам доставили, тоже его.

Меня осенило.

— Вы часто заказываете девушкам наряды у портного своей матери?

Он помедлил.

— … Нет. Первый раз.

— Тогда этот лучший портной вас и сдал. Их Величество примчались посмотреть на «одного человека», для которого вы заказали тонну дамских нарядов.

— Развею по ветру, — сквозь зубы пообещал Кайлеан.

— Любимого портного вашей мамы? За две недели до бала? Только если хотите, чтобы вас тоже развеяли по ветру.

— Пожалуй, вы правы. Пусть живёт. Но ваше платье будет самым красивым…

— … и тогда по ветру развеют меня.

Кайлеан хмыкнул, ещё раз попрощался и ушёл — как обычный человек, шагнув в лифт. Мы остались с Дрю наедине.

Она парила передо мной со скорбным лицом, я чувствовала себя гнусной рабовладелицей.

С чего-то надо было начинать. Возможно, какое-то совместное занятие могло растопить лёд.

— Не хочешь ли помочь разобрать вещи, Дрю?

— Слушаюсь и повинуюсь, леди Данимира…

Сказано было кротко. Елейно кротко. Я прищурилась. Похоже, насчёт самочувствия Дрю Кайлеан был прав.

Я вздохнула.

— Слушай, Дрю. Понимаю, что разбирать чужую одежду — не самое весёлое занятие. Но по моим представлениям, это лучше, чем сидеть в подземелье, изводя соседей насмешками. Всем нам время от времени приходится делать не то, что хочется. Такова жизнь…  — Дрю шмыгнула носом, я смешалась и поправилась: — Такова реальность.

Она безмолвствовала, зависнув в воздухе бездушной голограммой, стеклянный взгляд был устремлён куда-то за моё плечо.

— Ладно, — снова вздохнула я, — пойдём. Повисишь где-нибудь в сторонке, а я уж как-нибудь сама…  Не бойся, Его Высочество об этом не узнает.

Дрю слабо шевельнулась.

— Ни в коем случае, мадам, — прошелестела она, — как можно…  Моё призвание — служить вам, мадам…

— А вот с «мадам» — это уже перебор! И призвание себе другое подбери.

Вздёрнув подбородок (совсем в кайлеановском стиле), я решительно обогнула Дрю и направилась прямиком к цели — к заветным пакетам. Моё намерение приобщиться к прекрасному было несгибаемым, а всякие дрюки-злюки пусть делают что хотят.

Я шла, не оборачиваясь, но ощущала холодное дыхание-дуновение на своём затылке, а когда показалась гора упаковок, за спиной раздался удивлённый посвист.

— Вот это да-а-а…  — произнесла Дрю уже своим нормальным голосом. — Сколько шмотья!

— Э-э-э…  да, одежды много, — согласилась я, обозревая поле предстоящей битвы за порядок. — С той стороны ещё столько же. Поэтому я и просила помочь. К тому же ваша эрмитанская жизнь для меня — тёмный лес. Надеюсь, ты просветишь меня в некоторых вопросах.

— Надейтесь, — сказала Дрю.

Она подлетела к шкафу, распахнула все его двери, сняла со штанги вешалку и достала из ближайшего пакета нечто, похожее на объёмистый сгусток серого тумана. В ловких руках Дрю туманное нечто превратилось в нечто длинное и тут же очутилось на вешалке, а вешалка отправилась в шкаф. Всё произошло с такой скоростью, что я запоздало воскликнула «Стой!», когда Дрю уже извлекала из другого пакета следующую одёжку — напротив, блистающую всеми цветами радуги.

Дрю остановилась и вопрошающе взглянула.

— Ой, а что это там было? То, первое, серенькое такое. Можно поглядеть?

— Да пожалуйста. Но эдак, с поглядками, до вечера не управимся. — Она вернулась ко мне с серым платьем, и я бережно приняла в руки невесомую материю — дым, туман, небо над Финским заливом… .

— Ну и пусть, — сказала я. — Мне тут ещё три месяца сидеть. Днём больше, днём меньше, всё равно разберём когда-нибудь. Просто я никогда не видела ничего подобного…  надо мерить!

— Тогда подождите, тут ещё и шляпа к нему имеется.

… Я поглядывала в зеркало слегка смущённо. Такие широкие поля у шляпы я видела только на картинках — сзади они почти ложились на лопатки. Но смущало не это. Дымчато-серые складки держались на плечах просто чудом, а декольте было — ну просто на грани. Равно как и вырез на спине. Вообще, всё выглядело так, будто на меня просто накинули отрез ткани, небрежно задрапировали, кое-где так же небрежно скололи невидимыми булавками и — совершенно ненароком, практически волею случая — получился идеальный наряд. Но стоит только шевельнуться — волшебство исчезнет, ткань соскользнёт вниз, и я останусь в одной шляпе…  учитывая ранние казусы, я была уверена, что именно так и произойдёт.

— К глазам очень хорошо, — одобрила Дрю. — Хотя кто при таком фасоне на ваши глаза будет смотреть — не знаю…

— А оно не упадёт?

— Вы походите, — посоветовала Дрю, — можете даже попрыгать. Всё будет держаться, вот увидите.

Прыгать я не стала, но, пройдясь вдоль зеркал осмелела настолько, что даже покружилась. Драпировка колыхалась, но её положение оставалось неизменным — ничего никуда не спадало, в стороны не съезжало, нараспашку не распахивалось.

— Действительно, вроде всё должно развалиться, а держится, — сказала я. — Потрясающе. Поэзия, а не платье. Просто навевает…  — я прочла: — Серые глаза — рассвет, пароходная сирена, дождь, разлука, серый след за винтом бегущей пены…  Но ты это платье повесь в тот, правый шкаф. Я носить его не буду. Слишком…  — я поискала слова, — провоцирующее. Цвет такой сдержанный, целомудренный, а покрой — наоборот…  Опасное сочетание.

— Это же то, что вам нужно, — убеждённо сказала Дрю. — У вас через три месяца договор заканчивается? Так вы эту опасную поэзию вечерком оденьте — без шляпы, конечно, и перед принцем туда-сюда пройдитесь, он точно договор продлит. Хотя…  — она задумалась, — понятно, что и так продлит. Какие три месяца…  Он на вас так смотрит, когда вы не видите…

Я постояла, подумала.

— Может, давай на «ты»?

В зеркале отразилось, как Дрю вздрогнула.

— Нет уж. Его Высочество особо подчеркнул — к вам надо обращаться уважительно — «леди Данимира» и на «вы».

Как Кайлеан Георгиевич умеет «особо подчёркивать» — это я хорошо представляла.

— Но в отсутствии Его Высочества мы можем нормально общаться.

— Нетушки. А вдруг я забуду и при нём «ты» скажу? Это с вами он носится. А мне мало не покажется.

На это мне нечего было возразить. Я сама была такая. Непременно оговорилась бы.

— А что за договор? — спросила я после паузы, как бы между прочим.

— Обычный, кровью подписанный. Насчёт того, чтобы забыть всё потом.

— Так. Дрю, бросай всё, иди сюда. — Я прошла и села в кресло у окна. Когда Дрю подлетела, я указала ей на кресло напротив. — Садись.

— Мне-то зачем?

— Садись.

Дрю закатила глаза, но мягкую посадку в кресло изобразила.

— Вот с этого места поподробнее. Что за договор?

— А вы разве не подписывали?

— Ничего я не подписывала. И понятия не имею, о чём речь. Я иностранка. И просто гостья Его Высочества.

Дрю нахмурилась:

— Может, мне не стоит тогда говорить об этом? Принц Кайлеан велел попусту язык не распускать.

— Это не попусту. Он же говорил, что мне нужно освоиться?

— Говорил. Но про договор — это неофициально. Просто все знают.

— Когда все знают — это, считай, народная традиция. А ты должна мне помочь освоиться с вашими обычаями. Так что все знают?

Дрю, видимо, и самой не терпелось поделиться сведениями, потому что ломаться она не стала, а сразу же заговорила:

— Девушки Карагиллейнов — которые не невесты-принцессы, а так…  просто девушки…  — договор специальный подписывают, в котором соглашаются на тайные встречи, и на то, что по окончании отношений всё забудут. Не всё, конечно, забудут, а только про роман с кем-то из королевской семьи. На них заклинание специальное накладывается. Надоело Карагиллейну, он щёлкает пальцами…  и всё — всем спасибо, все свободны. Ни страданий, ни скандалов.

Некоторое время я сидела с задранными вверх бровями и осмысливала информацию.

— Девушки Карагиллейнов…  — пробормотала я наконец. — Это же девушки Джеймса Бонда какие-то…  В каждой новой серии — новая девушка. Куда предыдущая делась — бог весть. Но тогда откуда это известно, если встречи тайные, и всё позабыто?

— Народ просто так говорить не будет.

— Железный аргумент. Погоди…  а если дети…  вдруг? «Ой, откуда здесь взялся этот прелестный кудрявый мальчик? Наверное, в магазине подбросили…» Так, что ли?

— Да нет, они же высшие маги. У них дети просто так не появляются. Вон, Его Величество Георгиан Второй один раз промахнулся — и ничего хорошего из этого не вышло.

— А что плохого вышло?

— Как что — принц Химериан. Вы и этого не знали?

— Ты хочешь сказать, что принц Химериан…

— Ну да, бастард. Он хоть и воспитывался как королевский сын, но принц-то он не настоящий, ритуал брака с его матерью проведён не был. Вот он и завидует вашему…  как у принца Кайлеана что-то появится, так принцу Химериану того же надобно…

— А-а-а…  тогда, наверное, я кое-что начинаю понимать…

И я рассказала Дрю о визите королевы в Башню — усечённую версию, разумеется.

— Он, Химериан, стоял ведь как каменный истукан, а как эта противная Луссия начала верещать про то, как я «на груди сына кесарева возлежала», так сразу встрепенулся, интерес проявил. Но дело было совсем в другом. Я тогда кошкой была (потом тебе расскажу), вот и возлежала.

Дрю посмотрела на меня, как на неразумное дитя, лепечущее глупости, и запальчиво произнесла:

— И ничего-то вы не знаете! Лусс вовсе не противная! Она не злая, да и не маг почти. Только и есть магии, что эти припадки. Мы, слуги, её очень даже жалели. Ей замуж хочется, семью, а на неё иногда как накатит прямо при народе…  вид страшный, кто с такой связываться будет? А годы идут! И про то, как вы были кошкой, мне очень хочется послушать, только это здесь совсем не при чём. Лусс прошлого не видит, она предсказывает будущее. Просто говорит в прошедшем времени, потому что в момент пророчества видит будущее как уже произошедшее.

— А-а-а-а…  — протянула я, вспоминая мечтательную улыбку Кайлеана. — Теперь понятно…

Дрю истолковала мои слова по-своему.

— Ну да. Химериан ведь тоже сын кесарев. У него тоже шансы есть.

— Нет у него никаких шансов! — По-моему, я даже зубами лязгнула.

— Я-то понимаю…  Вы ведь тоже на принца Кайлеана смотрите да облизываетесь. Но его брата это может, наоборот, раззадорить.

Что там может раззадорить братца Хима меня не волновало совершенно. Я упавшим голосом спросила:

— Что, так заметно?..

— Заметно.

Я понурилась. Плохо дело. Как говорил Чудовище, «плохо-плохо-плохо»…  Видно, правду говорят, что сердцу не прикажешь.

— Напрасно вы так расстраиваетесь, — Дрю снова истолковала по-своему мою печаль. — Принц Кайлеан тоже крепко на вас запал. Он подпишет договор, не сомневайтесь. И не на три месяца. Намилуетесь вволю, а потом и страдать не будете.

Я вскочила, чуть не опрокинув стол, и выпрямилась, будто проглотила шест.

Испуганная Дрю взмыла вверх и распласталась по потолку.

— Принц Кайлеан никогда не предложит мне этого паршивого договора! — Я не узнавала собственный голос от звеневшего в нём льда. — Мне плевать, заключал он с кем-нибудь такие договора на самом деле или это эрмитанские народные фантазии, но мне он об этом даже не заикнётся!

Внезапно усилившийся запах роз отрезвил меня. Я глубоко вдохнула и выдохнула несколько раз.

— Ого, — сказала Дрю с потолка, — ничего себе!.. А с виду невинная овечка. Ну у вас и амбиции…  Я чего-то не поняла…  вы что ж, мечтаете, чтоб Кайлеан Карагиллейн Третий вас замуж позвал?!

Осев обратно в кресло, я скривила губы, будто съела что-то горькое, и заговорила — не столько для Дрю, сколько для самой себя. Мне надо было сформулировать и произнести вслух то, что мучило меня давно.

— Как я могу об этом мечтать? Мне нечего дать Их Высочеству. Он рождён, чтобы быть королём, а у меня нет королевства. Да и хорошо, что нет. Можно сказать, повезло: ни за что не хотелось бы стать приложением к экономическим благам. — Мои губы кривились всё больше и больше. — И спустись вниз, пожалуйста. Ты сейчас похожа на персонаж из японского фильма ужасов.

— А вы не вопите тогда как раненый дракон! И рыдать не вздумайте, — сказала Дрю, отлепилась от потолка и опустилась на прежнее место, — принц заметит — меня развоплотит, не вас. Значит, замуж мы не можем, в любовницы не желаем. Положеньице! И что теперь?

— Я тихо-тихо пересижу эти проклятые три месяца и тихо-тихо вернусь домой. И если я выпутаюсь из одной сложной истории…  то дальше я уж как-нибудь…  Учиться буду — мне же нравилось учиться!.. Волонтёром куда-нибудь устроюсь…  туда, где потяжелей…  Я его и так…  з-з-забуду…  — я всё-таки пустила слезу, — безо всяких договоро-о-ов…

Послушав некоторое время как я давлюсь всхлипами, Дрю спросила:

— Леди Данимира, вы ведь натуральная блондинка?

Я сразу поняла, что её вопрос не имеет отношения к цвету моих волос, но, проглотив слёзы, ответила:

— Да, а что?

— А то! У мужика лава из ушей уже лезет, она домой собралась. Щас!

Слёзы сразу куда-то делись.

— Ка…  какая лава?

Дрю снисходительно вздохнула и заговорила голосом народной сказительницы:

— Слушайте. Ваш-то, ещё не родился, а уж многие маги заговорили, что грядёт колдун великой силы. Принц Кайлеан только-только говорить научился, как все воочию в том убедились: малое дитя чуть напрочь столицу не угробило. Как начал младший принц силушку испытывать, так казна едва не опустела. Король Георгиан замаялся извиняться, компенсации выплачивать, да разрушенное восстанавливать. То Его Высочество вулкан соорудит, то чудищ со дна реки призовёт, то дворец подожжёт, то ещё какую каверзу замыслит. А уж покойникам и вовсе никакого упокоя не стало, зомби по улицам бродили как ни в чём не бывало. Сильнее некроманта, чем ваш принц, в Эрмитании ещё не рождалось. В общем, никакого сладу с ним не было, пока не догадались магистра Мерлина призвать…

Точно, озарило вдруг меня. Мерлин! Вот кто сможет помочь…  или хотя бы прояснить моё положение…  если захочет, конечно. Потому что на «мур-мур-мур» его не возьмёшь…

— Леди Данимира, вы слушаете?

— А, да! Так что там про лаву?

— Сначала магистр принцу няню нашёл, которая с ним совладать сумела…

— Это я знаю, няню Мелиссу.

— Святая женщина, хоть и крыса. Уберегла Эрминар от разорения. А уж после сотворил магистр магический колодец для сброса лишней энергии и обучил принца обращать эту энергию в лаву подземную.

Я навострила ушки.

— Где-где этот колодец?

— Да здесь же, в Башне. Мерлин сказал, мол, чего зря добру пропадать, пусть принцева лишняя дурь драконятник обогревает, её надолго хватит.

И вовсе не колодец, а целый бассейн, подумала я. Но вслух спросила:

— А при чём здесь лава из ушей?

— Слушайте дальше. Шли годы, младший принц постепенно научился своей силой управлять и не тратить её попусту, драконы мёрзнуть начали. Но тут и драконятник новый за городом построили. Однако стукнуло принцу не то тринадцать, не то четырнадцать годков — колодец вновь лавой начал заполняться, но теперь уже по другому поводу.

— По какому?

Дрю смотрела на меня, иронически улыбаясь.

— Ну сами подумайте, какая-такая лишняя энергия может быть у неловкого стеснительного мальчика-подростка?

Я похлопала глазами.

— А кто у нас неловкий стеснительный мальчик?.. А-а!.. А-а-а-а-а…

— Ну дак! Потом-то, конечно, всё в норму вошло, на дне булькало да и только. Иногда, говорят, и пересыхало вовсе. А ныне, как Его Высочество из дальних странствий возвратился, опять всё забурлило, да так, как ещё не бывало! С нами в подвале один тип сидел, чувствительный к магии, он сразу сказал: дамы и господа, валить нам надо отсюда по-срочному, пока принц со своей недотрогой разберётся, зальёт нас к чёртовой матери…  Извините, леди Данимира, это он про чёртову мать сказал, не я.

Я промямлила:

— Я не недотрога…  У меня обстоятельства…

— Да мне-то что, — весело сказала Дрю. — Только насчёт трёх месяцев — это вы забудьте. У мужика лава из ушей…  а, это я уже говорила…  В общем, не совсем лава и не совсем из ушей, поэтому никто никуда вас не отпустит.

— Всё, не хочу больше ничего слышать! — Я встала. — Кайлеан не такой!.. В смысле, Его Высочество не такой. Ты его не знаешь, он благородный человек…  он не ушами думает! Всё, хватит на сегодня открытий, от них уже волосы дыбом стоят. Надо отвлечься, давай одежду разбирать. — От избытка ошеломляющей информации меня уже немного потряхивало.

Дрю тоже вылетела из кресла.

— Давайте разбирать. И не переживайте, принц это принц, у него и в любовницах походить не зазорно. А уж он вам всё даст, что ни попросите. А учиться захотите — можете в нашу Академию поступить. Вы же магичка.

— Да нет, Дрю, ваша Академия мне заказана, — сказала я, удивляясь тому, что могу спокойно обсуждать эту перспективу. — У меня уровень не тот, на моей родине по-другому к магии относятся.

— А родственные связи на что? — удивилась Дрю. — Вам помогут.

Я молча смотрела на Дрю, подозревая, что сейчас меня настигнет ещё одно откровение.

— Принц Химериан…  он же ректором там…

Давно я так не смеялась — лишь умолкала и начинала хохотать снова.

— А как же! — сказала я, отсмеявшись наконец и вытерев выступившие слёзы. — Это же на поверхности лежало! Ну куда можно податься с такой красотой и с таким поганым характером — только в ректоры Магической Академии, куда ж ещё?!

* * *

… Мой изначальный план был хорош: сейчас мы, не особо вдаваясь в подробности, уберём всё по шкафам, чтобы освободить пространство и придать моему жилью пристойный вид, а уж потом потихонечку, день за днём, можно будет примерять наиболее приглянувшееся. План был прост, кристально ясен, принадлежал разумному рациональному человеку и испарился без следа минут примерно за пять. Каждый последующий наряд, извлечённый из пакета, заставлял меня пищать от восторга, и я мерила, мерила, мерила. В результате операция затянулась до позднего вечера; когда всё было закончено, я, даже не спускаясь к ужину, забралась в постель и забылась беспокойным сном.

Во сне я снова пыталась догнать Чудовище, и вновь он уходил от меня вдаль. Я бежала, но вязла в бескрайних барханах бархата, скользила по бесконечным шёлковым дорогам и тонула в морях из пенных кружев.

Утром меня разбудила Дрю.

— Леди Данимира, вставайте, Его Высочество ждёт вас к завтраку. С утра у вас запланировано посещение Карагиллейновской библиотеки, днём — визит к королевскому портному.

— У королевского портного меня стошнит, — мрачно сообщила я, садясь в постели и берясь за голову. — Я вчера перемерила. Надо было остановиться на первых трёх платьях. Почему ты меня не остановила?

— Вас остановишь! Кто говорил «последнее платьице — и всё», «одежда это просто одежда, я брошу мерить в любой момент»? Ничего, потерпите. На королевском балу вам положено выглядеть достойно.

— По-моему, вся моя одежда выглядит более чем достойно. У себя дома я могла бы пойти на вечеринку даже в этой ночной сорочке, — я натянула тонкую ткань. — Ты только посмотри, какая вышивка! Чехол поддеть, в талии поясом стянуть — никто и не догадается, что в этом спят.

— Не капризничайте. Королевский бал не какая-то вечеринка. Это большая ответственность — быть спутницей принца. Все будут на вас смотреть, а потом обсуждать ещё минимум год.

Я представила и содрогнулась.

— Вот спасибо тебе, Дрю, — умеешь ты подбодрить человека!

— Всегда к вашим услугам, мадам. Но поторопитесь, Его Высочество ждёт.

Мне хотелось, чтобы Кайлеан при виде меня зашатался — одной рукой схватившись за сердце, другой прикрывая ослеплённые глаза. Но при этом чтоб ничего такого не подумал и уровень лавы остался на прежнем уровне. Поэтому через десять минут метаний от одного набитого шкафа к другому, я упала на кровать и трагически объявила, что мне совершенно нечего надеть.

Дрю оглядела разбросанные по кровати наряды.

— Вам чего больше хочется — прилично выглядеть или окончательно своими прелестями принца доконать?

— Прилично выглядеть, — соврала я. Потом, устремив взгляд на голубые небеса за окном, добавила: — И чуть-чуть доконать.

Хихикнув, Дрю подлетела к шкафу, покопалась, извлекла нефритово-зелёное одеяние и, спикировав, разложила его рядом со мной.

— Вот. Скромненько, но со вкусом. Надевайте это, в библиотеку идёте, не куда-нибудь.

Длинное узкое платье оказалось какого-то восточного фасона — глухой лиф с воротником-стойкой полностью закрывал грудь и плечи, но коротенькие рукавчики оставляли руки обнажёнными.

Дрю сноровисто укротила мои волосы, уложив их в косу французского плетения, выдала туфельки из парчи — мягкие, почти без каблука, в качестве завершающего штриха застегнула на руке широкий браслет из зелёных камней и отлетела подальше, чтобы полюбоваться своими трудами.

— Вроде скромненько, вроде со вкусом, и для библиотеки в самый раз, но…  Может, палантин накинете?

— Ничего, мне не холодно, — сказала я, глядя в зеркало и улыбаясь.

Дрю скептически хмыкнула.

— Ню-ню. Ох, сделаете вы из благородного человека неблагородного…

До такого, разумеется, не дошло, но при виде меня лицо Кайлеана смягчилось и посветлело. На протяжении всей утренней трапезы Его Высочество то и дело поглядывал чрезвычайно благожелательно и жмурился как сытый кот. Он даже милостиво высказался в том смысле, что Дрю оказалась более толковой, чем ему думалось. Однако после кофе его лирический настрой был подпорчен моей просьбой:

— Ваше Высочество, мне нужно ручку-бумажку.

Когда требуемое было выдано, я черкнула несколько строк и передала листок Кайлеану.

— Это мамин номер. У вас же есть доверенные лица на той стороне? Поручите кому-нибудь из своих людей — пусть позвонят и сообщат, что я жива-здорова и через три месяца буду дома. Говорить можно по-английски, но связь в наших местах плохая. Там дальше адрес маминой электронной почты. Если не дозвонятся — пусть шлют письмо. В теме письма надо написать большими буквами — DANIMIRA. Чтобы мама за спам не приняла. Ещё на всякий случай нужно оставить сообщения в социальных сетях. Мама есть в «В Контакте» и «Фэйсбуке». Пусть ищут Лару Шергину из Оленегорска. На аватарках будет дикий кот, суровый такой, мордастый, манул называется. Я всё записала.

— А ваш отец?

— Папы нет в сетях, ему некогда.

— А телефон, почта?

— Да папа и телефон вечно забывает, и в почту раз в полгода заглядывает, — нехотя сказала я. — А мама постоянно на связи, этого будет достаточно.

Кайлеан взглянул с любопытством, но больше расспрашивать не стал, а вместо этого затянул свою любимую песню:

— Я бы не стал форсировать события. Сперва надо узнать…

— Кайлеан Георгиевич! Вы сказали — учитесь управлять миром. Так вот, я начала.

Он уточнил:

— То есть, это была не просьба?

— Нет.

Судя по затяжной паузе, мысль, что он тоже является частью мира, которым призывал управлять, оказалась для Кайлеана Георгиевича новостью.

— Разумеется, это надо сделать, — сказал он, наконец, с таким кислым видом, будто ему предстояло совершить нечто скучное и, с его точки зрения, совершенно ненужное. — Но потребуется время.

Вспомнилась подходящая цитата — «послезавтра мы выходим».

— Сколько нужно времени, чтобы отправить письмо по электронной почте?

— Интернет есть только в вашем измерении. Я пошлю человека на ту сторону, но сперва требуется утрясти формальности.

— Когда я получу ответ?

Кайлеан что-то прикинул и ответил:

— Скорей всего, после бала.

Я и без предсказаний Дрю чувствовала неладное — Кайлеан явно напрягался, когда речь заходила о моём возвращении на родину. Как выяснилось только что, желание связаться с родителями его тоже напрягало. Может, надо было прямо спросить — что бы это всё значило, но меня страшило решительное объяснение. Да, Его Высочество вовсю любезничал со мной, но как он поступит, если надавить слишком сильно? Такова была его стихия — под слоем пепла и земли таилось пламя, и начни я копать глубже, огонь мог вырваться на свободу; образно говоря, я бродила во ржи по краю пропасти и до сих пор Кайлеан оберегал меня, но — кто знает — не окажется ли он в итоге самой пропастью?

В конце концов, две недели — не три месяца. Я кротко сказала:

— Буду ждать.

Он склонил голову в знак того, что принял к сведению, положил записку в карман и протянул руку:

— Готовы?

Я вложила свою руку в его, но спросила:

— Мы пойдём магическим путём? А разве мы не будем выходить из Башни?

— Я проведу вас и в замок, и к портному. Карагиллейновская библиотека, кстати, не публичный институт. Это частное собрание нашего клана, туда невозможно попасть обычным путём. Кроме Карагиллейнов доступ в хранилище имеют немногие. Особенно в ту часть, где хранятся редкие экземпляры.

— Прекрасно понимаю. Но вообще жаль…  Я-то думала, мы выйдем на улицу, посмотрим город…

— Магический переход — самый безопасный способ доставить вас в нужную точку.

— Кайлеан Георгиевич…  У меня нет оснований жаловаться, вы создали превосходные условия…  но из-за ваших мер предосторожностей у меня может появиться ощущение, будто я из маленькой клетки перебралась в другую, побольше. Помнится, вы сказали, что хотите, чтобы я полюбила Эрминар…  Вы собирались показывать мне альбом с фотографиями?

— Всему своё время.

— По-прежнему считаете, что меня ищут злодеи?

На это Кайлеан ничего не ответил, только упрямо сжал губы.

Тогда я заговорила, слыша себя со стороны, как обычно со мной бывало в минуты волнения:

— Не знаю, как принято в вашем мире, но в моём вы видели, наверное, как разные люди — неважно, маги они или нет, — гуляют по городу и держатся за руки не потому, что надо куда-то перенестись, а просто так…  потому что это приятно…  — Кайлеан опустил взгляд и посмотрел на наши сомкнутые руки. Кровь зашумела в моей голове и прилила к щекам, но я продолжала: — Вам не хочется прогуляться не как магу, и не как простолюдину, и не, упаси бог, как принцу? А просто как свободному человеку…  свободному от условностей любого измерения?

Сжатые губы дрогнули, и он наконец произнёс:

— Ладно. Закончим дела у портного — пообедаем в городе.

— Ура! Большое, большое спасибо!

Не успела я закончить благодарить Кайлеана, как мою руку сжали крепче и мир вокруг размылся до цветных полос. Буквально через несколько секунд картинка восстановилась, и я увидела — мы перенеслись в замок Карагиллейнов.

5

Вопреки ожиданиям зал, в центре которого мы оказались, не мог похвастаться ни огромными размерами, ни торжественной красотой. Ни капли позолоты, ни грамма лепнины, ни мрамора на полу, ни фресок на потолке. Не было и второго яруса, столь распространённого в известных книгохранилищах моего мира, высота помещения была сопоставима с высотой просторной жилой комнаты.

Но я сразу решила, что это один из самых симпатичных библиотечных залов, виденных мной.

Деревянными панелями янтарного оттенка были отделаны как стены, так и кессонный потолок, отчего казалось, что мы уменьшились во много раз и находимся внутри шкатулки. Этому уютному ощущению способствовало отсутствие оконных проёмов, свет давали зачарованные несгораемые свечи в стеклянных фонарях, окованных медью, что свидетельствовало о том, что библиотека сугубо магическая. Естественное освещение по-разному воздействует на волшебные книги, случается и негативным образом. Впрочем, для книг, нуждающихся в солнечных лучах, где-то должна была находиться комната с окнами на юг.

Судя по двум рядам столов с регулируемыми наклонными столешницами, мы попали в читальный зал, который сейчас был пуст. Столы располагались на некотором отдалении друг от друга и отделялись высокими перегородками.

Я вдохнула, ощутила знакомый запах старых книг и затрепетала от блаженства.

— М-м-м…  Как мне нравится…  Кайлеан Георгиевич, вот где я хочу жить!

— Я не могу подарить вам эту библиотеку. Это неотчуждаемая собственность Короны.

Не расслышав шутливых ноток, я в изумлении взглянула на него…  Кайлеан был абсолютно серьёзен.

Пока я решала, разыгрывает он меня или нет, двери в конце зала распахнулись и к нам торопливо вошёл — почти вбежал — маленький хрупкий белобородый человечек, одетый в зелёное с ног до головы. Очевидно он гордился примесью эльфийской крови, которая, безусловно, в нём была.

— Ваше Высочество! — пронзительным фальцетом выкрикнул человечек. — Какая честь! — Он скакнул козликом, изобразив что-то вроде поклона с притопом. — Какая неожиданность…  сразу после возвращения — и к нам!

Продолжая лучиться от счастья лицезреть младшего принца, белобородый бросил на меня быстрый испытующий взгляд. Глаза у него были яркие — как два больших хризолита, с кошачьим разрезом и немного инородно смотрелись на узком коричневом лице.

Кайлеан произнёс:

— Мастер Аттиус, представляю мою гостью — леди Данимиру.

— Хм…  — сказал мастер Аттиус, разглядывая меня уже в открытую. — Прелестный цветок. И первый, что вы изволили привести под своды нашего скромного хранилища.

— Леди Данимира, это мастер Ариэль Аттиус, Главный хранитель Карагиллейновской библиотеки на протяжении многих лет.

Я подумала и не стала изображать книксен или протягивать руку для поцелуя, а просто сказала:

— Рада знакомству, мастер Аттиус.

Он всё-таки взял мою руку — неожиданно уверенно — и поцеловал её, щекоча растительностью. Будучи старым как Мафусаил, росточком мне по плечо, хранитель, тем не менее, каким-то образом сумел продемонстрировать определённое количество мужских флюидов, и я это оценила. Мне нравились люди, сражающиеся с обстоятельствами до конца.

— Леди Данимира изъявила желание осмотреть библиотеку, — сообщил Кайлеан.

— Журналы мод мы отправляем в Эрминарскую публичную библиотеку, — сообщил в ответ Ариэль Аттиус, и его голос стал ещё пронзительней. Он продолжал лучиться, но взгляд, обращённый на меня, стал более прохладным. — Опусы о страсти, пронзившей магичку и простолюдина, тоже. Впрочем, недавно пришёл свежий «Вестник фемины», вроде бы наши дамы не торопятся передавать его в «Публичку». Могу спросить.

— Ой, нет, — поспешно сказала я. — Этого не нужно совсем. Мне просто хочется осмотреть всю библиотеку, но больше всего интересует Спецхран.

Температура его взгляда упала ещё ниже.

— Старые пыльные книги…  в общество старого пыльного эльфа…  Зачем вам это, прелестное дитя?

— Не вижу вокруг ничего скучного, — сказала я, любезно улыбаясь. — И готова биться об заклад, на ваших книгах нет и пылинки. Так же, как и на вас. — Мне показалось, что выражение его лица слегка смягчилось, но мастер Аттиус молча разглядывал меня своими удивительными глазами, я продолжала: — У меня мама — хранитель. Я выросла среди магических книг и умею с ними обращаться. Правда, наша библиотека совсем маленькая, но есть очень интересные экземпляры. Ну, вы же знаете, каковы они, эти интересные экземпляры, — им палец между страницами не клади. Так что я с детства чту заповедь: «не трожь книгу в спецхране чужом, вылетит — не поймаешь». Потом я немножко училась библиотечному делу…  недолго, но основы знаю хорошо. Обещаю, ни к чему не прикоснусь без вашего разрешения…  Особенно к той новой инкунабуле, которой вы занимались до нашего прихода.

— Так-так…  продолжайте, — сказал хранитель. — Может, и название назовёте?

Я развела руками.

— Нет, конечно. Хотелось бы поразить чудесами дедукции, но у меня только простое предположение. Вы подошли и запахло мятой…  но не только. Ещё — отчётливо — жасмином. И, может быть, базиликом. Или какой-то местной травой, тут точно не скажу. Наверное, пучок у вас в кармане — машинально положили, когда пошли встречать нас. Рукописи вообще ароматов не любят, у них сущность тонкая, даже, можно сказать, нервная…  мама когда с рукописью собиралась работать, никогда не душилась и руки только детским мылом мыла…  Типографские книги в целом к растительным запахам равнодушны, но среди инкунабул встречаются те, что положительно реагируют на какой-то один определённый запах…  а у вас варианты. Значит, недавнее поступление, о котором вы сами не много знаете. Кто ж в здравом уме будет соваться к такой книге?

Мастер Аттиус вытащил из кармана помятый букетик, перетянутый нитью, задумчиво повертел его. Веточка повядшего жасмина, несколько стебельков какой-то зелени…

— Так говорите, ваша мать — хранитель? Что за библиотека? Откуда вы?

Я замешкалась, не зная, как следует объяснять своё происхождение, но тут Кайлеан, качнувшись вперёд, сказал:

— Это не имеет никакого значения.

Мастер Аттиус перевёл хризолитовый взгляд:

— Но чем можно объяснить…

Кайлеан движением руки остановил его.

— Не имеет…  значения…  — с расстановкой повторил он.

— Надеюсь, вы помните, что все учереждения, входящие в Карагиллейновский фонд поддержки фундаментальной магии, подчиняются только попечительскому совету, председателем которого является Его Величество король Георгиан Третий?

— Отец в курсе и всецело одобряет.

Подумав, Ариэль Аттиус с лёгким поклоном сказал:

— У меня нет оснований не верить вашим словам, мой принц. Уповаю, вы отдаёте отчёт в своих действиях.

— Более чем.

Они прекратили перекидываться туманными церемонными фразами, я вздохнула. Ситуация в целом напоминала айсберг, у которого видна лишь малая часть, остальное же скрывают тёмные воды, но ничего не оставалось делать, как положиться на добрую волю Кайлеана Георгиевича. «Расслабьтесь и постарайтесь получить удовольствие» — сей иронический совет приходил на ум всё чаще.

Впрочем, даже если бы мне захотелось и дальше пестовать свою подозрительность, вряд ли бы это удалось, — библиотека, организованная по принципу лабиринта, была великолепна. Я почувствовала себя в родной среде и с удовольствием погрузилась в изучение её сокровищ, иногда не в силах сдержать эмоциональных восклицаний.

Мастер Аттиус оттаял, я видела — он рад живой реакции на своих подопечных…  что не мешало ему каждые пять минут устраивать мини-экзамен. Не на все загадки мне удалось ответить, но если я чего-то не знала, то смиренно признавалась в своём невежестве…  а далее отнюдь не смиренно обрушивала на хранителя лавину вопросов. Наверное, я была неприлично болтлива, но счастье многим развязывает язык.

В одной из комнат мастер Аттиус подвёл меня к стеллажу, у которого пустовали целых три полки. На средней стоял один-единственный фолиант — толстый, растрёпанный, переплетенный в пёструю змеиную кожу и содержавший сведения о свойствах змеиной плоти и её производных. «Трактат о гадах, прекрасных и ужасных» обладал столь скверным характером, что пребывал в гордом одиночестве, хотя его содержание не было таким уж уникальным — хранитель сказал, что это скорее справочник по герпетологии, на большую половину состоящий из бредовых фантазий средневекового автора. Но с недавних пор стоило поставить по соседству с ним другую книгу, как её листы начинали покрываться безобразными ржавыми пятнами, в середине которых имелась пара проколов.

Хранитель с дребезжащим смешком сообщил, что уже нашёл решение этой проблемы, но хотел бы выслушать мнение коллеги.

Очевидно, в определении «коллега» содержалась изрядная доля юмора, но я всё равно просияла и, защитив перчаточным заклинанием руку, осторожно потянулась к «Трактату».

Раздалось шипение, руку я отдёрнула, но чисто инстинктивно — уж больно похоже получилось.

— Кто это у нас здесь? Большая страшная змея?

Фолиант зашипел ещё усерднее.

При моей повторной попытке дотронуться, «Трактат о гадах» даже дрогнул в тщетной попытке изобразить бросок пресмыкающегося.

— Ого! — сказала я и взглянула на Кайлеана. — Смотрите, Ваше Высочество, — перемещение в пространстве! — Мне хотелось поделиться интересным наблюдением. — Не слишком заметно, но всё же имеет место быть. Редкая штука.

Кайлеан на книгу смотреть не стал, а вместо этого задумчиво изучал мою взволнованную физиономию. Должно быть, размышлял, что у человека должно быть в голове, чтоб воодушевляться при виде подпрыгиваний бумажного кирпича.

Ариэль Аттиус хихикнул, я смутилась и поправилась:

— Для меня редкая, один раз в жизни видела.

Я всё же возложила на переплёт ладони (левую на заднюю крышку, правую — на переднюю, на библиотечном жаргоне это называлось «взять в бутерброд») и прислушалась. Фолиант в этот момент яростно вздрагивал, искусно имитируя звуки погремков на хвосте, — пугал. Вся эта суета, конечно, очень мешала, но диагноз, тем не менее, был ясен.

Чтобы бедная книга не услышала, я отозвала мастера Аттиуса в сторону и заговорила приглушённым голосом:

— Думаю, содержание «Трактата» просочилось в его сознание. Обычно личность книги имеет защитный барьер и взаимодействует с содержанием лишь отчасти…  но тут, похоже, все фильтры разрушены. Не знаю по каким причинам. Предполагаю, к нему плохо относились до помещения в библиотеку. Скорей всего, не читали и даже не открывали. Для любой книги это сильная психотравма, а для представителей справочной литературы и подавно.

— Есть какие-то мысли на этот счёт?

— Пока нет. Подумать надо. В маминой библиотеке только один раз было что-то похожее. У нас есть двухтомник шекспировских пьес, не слишком старый — выпущен в начале девятнадцатого века, но зато проиллюстрированный чудесными гравюрами «Бойделловской» серии. В первом томе собраны комедии, во втором — трагедии. В магический отдел они попали только потому, что некий шутник наложил на комедийный том волшбу, позволяющую персонажам с гравюр поворачивать голову и шаловливо подмигивать, если читатель задерживался на странице достаточное время. Второй том был взят просто «за компанию», чтобы не нарушать целостность идеи издания.

— Милая шутка. Но без особого практического смысла, — небрежно заметил хранитель. — Такие книги обычно становятся домашними любимцами какого-нибудь провинциального библиофила.

— Но это же настоящий «Бойделл» — очень красивое издание, сработано со всем тщанием, состояние хорошее…  — Ариэль Аттиус снова усмехнулся, и я пробормотала: — Мамина библиотека маленькая, мы всем рады…  И вот однажды во время планового пролистывания…  не знаю, как у вас, а у нас раз в квартал проводится профилактика книжной депрессии — все книги открывают, пролистывают, если есть признаки грусти-печали можно отрывок вслух прочесть или страничку погладить…  это несложно сделать, потому что…

— … библиотека маленькая.

— Да. В общем, во время профилактики мама открыла трагедийный второй том на странице с гравюрой, и Отелло, душащий Дездемону, вдруг повернул голову и подмигнул ей, улыбаясь. А потом снова принялся жену душить. Мама рассказывала, что улыбка эта была такого сорта, что у неё мороз по коже прошёл.

— Вот это уже интереснее, — оживился Ариэль Аттиус.

— Стала мама дальше листать, и тут выяснилось, что второй том умудрился перенять способность оживлять картинки. Из зависти. Зависть тоже может горы свернуть. Но если в комедийных иллюстрациях это выглядело мило, то в трагедиях…  сами понимаете…

— Хо-хо! Воображаю — «все благовония Аравии не смогут запах крови смыть…» И тут леди Макбет улыбается и подмигивает, да не как-нибудь, а шаловливо.

— Вот именно! Совсем другой смысл. Представляете, Тибальт пронзает шпагой Меркуцио, а сам в это время улыбается и подмигивает. У любого создалось бы впечатление, будто второй том посвящён каким-то маньякам-психопатам, для которых убийство — это развлечение. За Шекспира обидно, он не про то писал.

— И что же было предпринято?

— Мама придерживается мнения, что убеждение — наименее травмирующий способ коррекции поведения книги, сбившейся с пути. Поэтому она не стала применять чары, а исподволь, день за днём, внушала второму тому мысль о его величии и явном превосходстве над легкомысленным собратом.

— Получается, шутовство было заменено манией величия?

— На деле вышла смесь этих свойств. Второй том стал напоминать Мальволио в жёлтых подвязках. И уж после его удалось убедить, что персонажам трагедийного тома — серьёзного солидного собрания, достойнее демонстрировать печаль. Благородная одинокая слеза, тихо сползающая по щеке, уместна в любом месте шекспировской трагедии и внушает читателю уважение. Было проверено на одной гравюре в сцене с Бенволио и Ромео. «Я потерял себя, и я не тут. Ромео нет, Ромео не найдут…» — поворот головы, взгляд на читателя и слеза по щеке…  Так же больше подходит, правда?

— Э-э-э…  наверное, — согласился Ариэль Аттиус, но мне показалось, что идея весёлых шекспировских маньяков запала ему в душу. — Однако если мы тут каждую сбрендившую книгу обхаживать будем, такой бардак начнётся…

— Это потому что библиотека большая, — сказала я с серьёзным лицом.

В этот момент со стороны стеллажа послышалось громкое шипение и плевки. Выяснилось, что Кайлеан Георгиевич, оставленный нами в профессиональном пылу, заскучал и развлекался тем, что дразнил змеиную книгу.

— Действительно прыгает, — сообщил он, когда мы вернулись. — Особенно если пошипеть в ответ.

Маленький эльф возмущённо сверкнул зелёными очами.

— Я очень надеюсь, что звуки плевков, которые раздавались на всю библиотеку, издавали не вы, Ваше Высочество. Кстати! Пройдёмте, леди Данимира, в драконий отдел. Там много интересного.

— Конечно, — с энтузиазмом сказала я.

Кайлеан закатил глаза к потолку.

— Мастер Аттиус начнёт с одного неинтересного обугленного стеллажа, который он неизвестно зачем сохраняет много лет в столь плачевном виде. А я ведь неоднократно предлагал возместить ущерб!

Хранитель осклабился с дребезжащим смешком:

— Чрезвычайно наглядный пример в назидание подрастающему поколению. Было бы непростительным расточительством его лишиться.

В драконий отдел мы прошли потайными ходами, соединяющими линии лабиринта напрямик, и там Ариэль Аттиус действительно подвёл меня к стеллажу, на котором явственно виднелись следы пожарища.

Как выяснилось из рассказа хранителя, обугленный стеллаж был делом рук юного Кайлеана Георгиевича, который в малолетстве заболел драконами и просто бредил ими. Драконья магия — дело серьёзное и совершенно не детское, король счёл, что его младшему сыну ещё рано приобщаться к столь опасным тайнам, и отдел был для принца закрыт. Тогда с изворотливостью, достойной лучшего применения, Кайлеан всё-таки проник в запретное помещение (применив к несчастному персоналу ряд разнообразных заклинаний: заклинание запрятанных грёз, заклинание понедельничного оцепенения и возмутительное заклинание, вызывавшее неодолимое желание покататься на карусели в парке).

Устранив все препятствия, юный принц вступил в драконий отдел и принялся беспечно открывать одну книгу за другой. В результате грозная магия вышла из-под контроля, вспыхнул пожар. Спасло принца только то, что один из библиотекарей…  да что скрывать, сам мастер Аттиус внезапно очнулся с мыслью «кто я и что делаю со своей жизнью на этой карусели».

— Это давно было, — мрачно сказал Кайлеан Георгиевич. — Могли бы и не рассказывать. И вообще я всё правильно делал, так не должно было получиться.

— Ах, правильно? — вспылил мастер Аттиус. — Я вам сейчас покажу, леди Данимира…  вы поймёте…  — с этими словами он пододвинул библиотечную лестницу, проворно как корабельная обезьянка вскарабкался на самый верх и принялся упорно тащить с верхней полки огромную книгу в половину своего роста.

Спокойно стоять и смотреть на это не было никакой возможности.

— Подождите, Кайлеан вам поможет! — воскликнула я и схватила Кайлеана за предплечье, забыв про субординацию.

— Ни в коем случае, — пропыхтел хранитель, — книга заговорена, снять её с полки может лишь сотрудник библиотеки…  а то ходят тут некоторые…  пожары устраивают…

— Ну так позовите кого-нибудь, — с раздражением сказал Кайлеан, — кого-нибудь из молодых — Артура, или Лукаса…  или блондинчика этого, как его…  Мортена, что ли…

Я вздрогнула.

… Мортен — это ведь обычное имя, оно ничего не значит. Может, этих Мортенов в Эрмитании как Саш в России, и половина из них — блондинчики…

Но лицо Мартина встало перед глазами как живое, меня затрясло.

Я отстранённо наблюдала как Ариэль Аттиус всё-таки справился с гигантской книгой и сволок её вниз. Он пристроил книгу на пюпитре, начав оживлённо говорить — судя по язвительному выражению что-то чрезвычайно остроумное. Я не понимала ни слова.

Кайлеан начал говорить в ответ, но вдруг прервался, повернулся и резко спросил:

— Что с вами?

Помотав головой, я выдавила:

— Ничего…  Глупости…

Он продолжал пристально смотреть, и, чувствуя на своём лице гримасу, которую не могла убрать, я забормотала:

— Кто-то из них…  я не говорила, нет?.. кто-то — сейчас не могу вспомнить — назвал Мартина Мортеном. Видите, какой я псих…  Просто имя, и я уже трясусь…  Мартин — мой кошмар, он никак не мог оказаться в вашей библиотеке…  Это просто дурацкое имя и расстроенные нервы…

Кайлеан ещё какое-то время изучал моё лицо, затем спокойно приказал озадаченному хранителю:

— Позовите Мортена.

— Не могу, Ваше Высочество, он давно ушёл из хранителей…  уже после вашего исчезновения, но всё равно — давно, может быть, пару лет назад. Какие-то семейные проблемы, его отпустили, и он уехал на родину.

— Опишите его.

Хранитель воздел было руки, но Кайлеан велел:

— Сначала словами. И не мне — леди Данимире.

Ариэль Аттиус безмятежно начал:

— Ну, что сказать про Мортена…  Приятный такой мальчик был, знаете ли, — улыбчивый, светлый…  даже, можно сказать, лучезарный…  женский пол от него был в ба-альшом восторге…

Я похолодела. Я сама описывала Мартина именно в этих выражениях и как никто понимала, в каком восторге можно быть от лучезарного мальчика.

— … Но книжное дело он знал хорошо, — продолжал хранитель, — как маг звёзд с неба не хватал, однако для работы с нашими фондами квалификации было достаточно…  что ещё…  никогда не ленился, никогда не отказывался от сверхурочной работы…  мог и на ночное дежурство выйти вместо кого-то. Жаль, что он уволился. Толковый был парнишка.

— Толковый парнишка, любивший работать по ночам…  — раздумчиво сказал Кайлеан. — Уехал на родину…  Куда именно?

Мастер Аттиус задумался.

— Пожалуй, не вспомню. Но в архиве должно храниться личное дело, там есть все необходимые сведения.

— Фамилию его помните?

Высокий лоб хранителя наморщился, а в хризолитовых глазах впервые мелькнула тревога.

— … Странно…  на имена у меня память отменная…  Но вот его фамилию не помню…  что-то такое…  такое…  — он в затруднении пошевелил пальцами, — ну прямо вертится на языке, но никак не уловить. Впрочем, это давно было…

— Звёзд с неба не хватал, говорите…  — В голосе Кайлеана прозвучала горькая ирония. — Ладно, теперь показывайте.

Воздев руки, мастер Аттиус приступил к визуализации. Под плавными взмахами его рук воздух сгустился и проявились очертания высокой мужской фигуры, стоящей к нам спиной. В каком-то оцепенении я наблюдала, как силуэт обретает краски, как наполняется объём и вырисовываются детали…

Задрав голову, мастер Аттиус разглядывал своё творение.

— Ну-с, пожалуй, похож.

— Поверните.

Фигура шевельнулась, покачала головой из стороны в сторону, как бы разминая шейные позвонки — мне даже показалось, что я слышу хруст, и начала поворачиваться; сердце заколотилось, я почувствовала дурноту, будто внезапно оказалась в свободном падении, и подумала, что вряд ли увижу лицо фантома, потому что в голове зашумело, а перед глазами начала сгущаться тьма.

Но тут Кайлеан неожиданно обхватил меня за плечи и притянул к себе, дав точку опоры. Я с облегчением привалилась к нему, потому что ноги меня не держали.

Тьма стала рассеиваться. Очутившись под крылышком у Кайлеана Георгиевича, я почувствовала себя в относительной безопасности. Некое соображение подсказывало, что извлечь меня из-под этого крылышка против воли вряд ли у кого получится.

— Спасибо, Кайлеан Георгиевич, — с благодарностью сказала я. — Что-то я совсем расклеилась…  Не хочу на него смотреть.

— Дышите, Данимира Андреевна, — сказал Кайлеан, — дышите глубже. Через это придётся пройти.

Вот так, послушно глотая воздух как рыба, вытащенная на берег, я вновь встретилась лицом к лицу с улыбающимся Мартином, злым гением моей прошлой жизни.

… Вьющиеся золотистые волосы аккуратно собраны в хвост, очки в тонкой оправе, голубые джинсы и белая рубашка с необычной шнуровкой на груди. Он был очень мил — ещё даже более мил, чем тогда, когда мы встретились в Смольном институте, — улыбался застенчивей и чуть сутулился…  славный интеллигентный книжный мальчик в очках…

— Он? — спросил Кайлеан.

Я сглотнула и молча кивнула.

— Ч-чёрт! — сказал Кайлеан с удивлением. — Чёрт-чёрт-чёрт! Я же его видел! Он мне книги приносил…  ничего особенного, обычный книжный червяк…

Мы с хранителем синхронно раскашлялись, потом я через силу я заговорила:

— Это Мартин, но что-то с ним не то…  Что-то неуловимое…  В Питере он по-другому выглядел. Там он больше на себя настоящего был похож…  мне кажется. Он уверенный такой был…  победитель…  охотник…  А здесь характер не тот.

— Я его видел, — продолжал хмуриться Кайлеан, — и ровным счётом ничего не почувствовал…  Ни маскировки, ни уровня магии…

Хранитель тревожно переводил взгляд с меня на Кайлеана и обратно.

— Что не так с Мортеном? Он же прошёл все мыслимые проверки и предоставил нужные рекомендации. Сюда кого попало не берут.

— Сейчас я отправлю леди Данимиру домой, и мы с вами выясним, что не так с Мортеном. Идите в архив и велите, чтоб нашли его дело, присоединюсь к вам скоро. Впрочем, не удивляйтесь, если дело не найдётся.

Хранитель поклонился и взмахом руки разрушил изображение Мартина-Мортена — зрелище доставило мне мимолётное удовольствие. У меня будто камень с души упал, и в голове окончательно прояснилось. Затем мастер Аттиус вдруг начал стремительно уменьшаться, обращаясь в изящного белого зверька. Через секунду на паркете перед нами стоял столбиком горностай — совсем как настоящий, только глаза у него были зелёными.

— Идите, идите, мастер, — сказал Кайлеан, — сейчас не до церемоний.

Горностай кивнул, опустился, белоснежной молнией скользнул вдоль стеллажей, а затем расплющился и просочился под плинтус. Во всяком случае, так это выглядело.

Как только мастер Аттиус ушёл, я вывернулась из кайлеановского объятия — чтобы он, пользуясь нашим соприкосновением, не отконвоировал меня домой.

— Я не хочу в Башню.

— Не будьте ребёнком! Вы хоть представляете, что за магический уровень у этого типа, если он сумел провернуть такую авантюру?

— Но теперь вы же всё быстро выясните, раз он из Эрмитании?

— Чёрта с два он из Эрмитании, — хмуро вымолвил Кайлеан. — Подите сюда и дайте мне руку.

Я немедленно переместилась за ближайший стеллаж и, глядя на Кайлеана в щель поверх книг, обвиняюще сказала:

— Ага! Значит вы что-то знаете — а мне не говорите.

— «Знать» и «подозревать» — это разные вещи. — Он подошёл, нагнулся и взглянул на меня с той стороны. — Данимира Андреевна, вы собираетесь бегать от меня по всей библиотеке?

— Может, и собираюсь, — сказала я, надувшись. — А вы — долго собираетесь держать меня в неведении? Сами говорите «не будьте ребёнком, не будьте ребёнком», а относитесь как дитятку малому. Если не хуже. Всё жду, когда вы рявкнете: «Страшила, домой!»

В узком пространстве виднелись только его глаза, но судя по тому, что возле глаз появились морщинки, он улыбнулся.

— Эх, как мне нравилось, когда вы были кошкой…  — мечтательно произнёс Кайлеан Георгиевич. — За шкирку — и в дом…

Я фыркнула.

— Не фантазируйте. За шкирку вы меня брали лишь единожды, и как раз тогда, когда выдворяли наружу. А я думала: «Ничего-ничего, отольются кошкины слёзки, настанет день, когда он будет умолять меня вернуться домой!» И вот, — горделиво произнесла я, — этот день настал.

Морщинки исчезли, а глаза чуть округлились. И в то же мгновение пропали. А вкрадчивый голос произнёс в самое ухо:

— Неужто прямо так и думали?

Я вздрогнула и повернулась.

— Ну-у…  почти.

Он стоял рядом, и серые глаза уже не улыбались.

— От меня бесполезно бегать, Данимира Андреевна.

Я подумала и уточнила:

— Это вы про сиюминутный момент или про жизнь в целом?

— В целом.

— Так я и не хочу. Кайлеан Георгиевич…  — словно по неведомому наитию, я подняла руку с красной нитью на запястье и положила ладонь ему на грудь — как Чудовищу. — Не отсылайте меня домой. Я чувствую себя в безопасности только рядом с вами. В Башне я с ума сойду от неизвестности…

… Кайлеан молчал, застыв с видом отрешённым и чуть-чуть растерянным, будто с ним происходило нечто незнакомое, а сердце под моей ладонью билось всё сильнее. На мгновение мне показалось, что мы с Кайлеаном поменялись местами — ещё чуть-чуть — и он упадёт от нахлынувшей слабости. Но он сжал мои пальцы, отвёл от своей груди и тихо сказал:

— Вы лишаете меня силы…  вы знаете об этом?

В ответ я упрямо сказала:

— Я не хочу в Башню.

Он вздохнул:

— Хорошо. Пойдёте со мной в архив.

* * *

Перед тем как перенестись в архив, Кайлеан набросил на меня заклинание — филигранное переплетение «вуали» и «отвода глаз», как он пояснил, его собственное творение.

— Мой гибрид не так заметен, как «вуаль» или «отвод» в чистом виде, и гораздо устойчивей — не надо обновлять, будет держаться столько, сколько надо. Внешность у вас привлекающая внимание, сейчас это опасное качество. У Мортена может быть сообщник среди хранителей библиотеки. Пока не видна картина в целом, вам лучше держаться в тени. Вас будут видеть, но воспринимать как нечто незначительное.

— Да-да-да-да-да, — сказала я, нетерпеливо гарцуя подле него, — согласна на всё, даже на бумажный пакет с двумя дырочками. Только не бросайте меня в терновый куст, я постараюсь быть полезной.

Кайлеан Георгиевич скептически поморщился.

— Основную пользу вы принесёте, если сольётесь с обстановкой и будете вести себя тихо.

— Я не собираюсь носиться кругами с кудахтаньем «Ловите злодея!» Но у меня есть одна идея — насчёт сообщника. Чтобы её проверить, от вас кое-что потребуется прямо сейчас.

— И что же?

— Вы только не удивляйтесь. Покажите мне его ещё раз.

Кайлеан долго изучал меня, потом спросил:

— А вы уверены в своих силах?

Я кивнула.

— Не волнуйтесь. Я чувствительная, но не до крайней степени, не считайте меня таким уж нежным цветочком. И вообще я быстро адаптируюсь. А тогда я просто поплыла от неожиданности — это же невероятнейшая вещь — чтоб какой-то Мортен из эрмитанской библиотеки оказался тем самым Мартином из Петербурга…  Но он всё-таки оказался.

— Хатшепсут случается, — сказал Кайлеан.

— И было ещё это отвратительное ощущение дурного сна наяву…  Знаете, как иногда бывает в ночном кошмаре? Сперва возникает стойкое предчувствие, что произойдёт что-то ужасное, а потом всё начинает развиваться именно так — по наихудшему сценарию и неотвратимо…  Б-р-р-р…  — Я передёрнулась. — Но теперь ничего не остаётся, надо принимать новые факты как данность. Так что покажите мне Мортена. И самое главное — представьте его таким, каким вы запомнили. Не надо показывать слепок с воспоминания мастера Аттиуса. В этом, собственно, весь смысл.

Не тратя время на дальнейшие расспросы, Кайлеан поднял призрачную фигуру из омута своей памяти. Я стиснула зубы, но глядела, даже не моргая.

… Не мудрено, что Его Высочество назвал Мортена «книжным червяком». В его исполнении тот сутулился ещё больше, мечтательные голубые глаза смотрели сквозь очки рассеянно, улыбка имела оттенок неуверенности. В руках фантом держал высокую стопку книг, которую придерживал подбородком, и, казалось, шатался от непосильной тяжести.

— Смотрите внимательно, Кайлеан Георгиевич. Видите отличия? У мастера Аттиуса и у вас — неодинаковые представления о Мортене. Мастер помнит его как славного улыбчивого парнишку, а у вас, простите, иллюстрация к расхожему штампу под названием «хилый книжный червь не от мира сего». Все вкладывают в реконструкцию облика частицу личных представлений. К тому же, возможно, что Мортен по-разному показывался разным людям. Так вот: хорошо бы выстроить в ряд всех, кто помнит Мортена, и сравнить их фантомы. И если в чьём-либо исполнении Мортен будет иметь крылышки и нимб над головой…  ну, или иметь слишком соблазнительный вид…  улавливаете идею?

— Улавливаю. Да, взглянуть будет не лишнее. Возможно, сам факт пособничества из памяти вымыт, но эмоции — в силу их кажущейся незначительности — могут оказаться нетронутыми.

— Только в ряд выстроить, наверное, не получится — групповое действо может повлиять на результат. Если сообщник действовал осознанно, он может почуять опасность и подправить свою картинку, сделать её более нейтральной. Ведь может?

Простой вопрос, но Кайлеан ответил непонятно:

— Может…  но не сможет. — И сам спросил: — Данимира Андреевна, вы ведь меня больше не боитесь?

Прихотливость течения его мыслей меня озадачила. Я прислушалась к ощущениям и честно ответила:

— Уже нет. Вы меня разбаловали, и я обнаглела. А что, надо?

— Что бы ни произошло в архиве, запомните, — вас это никогда не коснётся.

Я похлопала ресницами.

— А что — «это»?

— Увидите. Идёмте. — Я приготовилась подать руку, но Кайлеан вдруг крепко обвил мою талию и в краткий миг перенёс нас в большую комнату, уставленную архивными шкафами с книгами и папками. Там было несколько человек, включая мастера Аттиуса, они взглянули в нашу сторону равнодушно и продолжили сновать между шкафами и рыться на полках, из чего я заключила, что сейчас кайлеановское заклинание действует на двоих.

Пока я мысленно подбирала слова, в которые надлежало облечь щекотливую просьбу поменьше ко мне прикасаться (сложность была не в том, что мне не нравилось, а, напротив, в том, что нравилось даже слишком), Кайлеан отпустил меня и упреждающе сказал:

— Думаю, не обойдётся без дракощеек. Поэтому лучше будет, если они почуют на вас мой запах. Для поиска им иногда достаточно нескольких молекул запаха, но лучше не отвлекать их новыми впечатлениями.

— Без кого, без кого не обойдётся? — встрепенулась я, позабыв о ноте протеста.

— Драконьи ищейки. Это такие маленькие полудракончики. Выведены на основе собак-ищеек. Они чуют запах магии и очень полезны во всяких расследованиях, где нужно проследить действия мага.

— Полудракончики…  — зачарованно выдохнула я. — И я их увижу? А когда?

— Увидите, но позже. Сейчас время для моей работы.

Он поднял руку и щёлкнул пальцами.

Присутствующие вздрогнули, повернулись в нашу сторону и замерли. Кроме Ариэля Аттиуса в помещении было ещё пять человек — совсем древний дедок, по виду ещё старше главного хранителя, крепкий мужчина средних лет с рыжими усами а-ля доктор Ватсон, два молодых человека, слегка соответствующих представлению Его Высочества о книжных червях, и темноволосая женщина средних лет, одетая в деловой, но обтягивающий костюмчик.

Сзади раздались громкие ленивые хлопки.

Мы обернулись, и Кайлеан почти беззвучно произнёс «Щит!»

Мысленный щит я вскинула сразу, едва обнаружила, что позади нас, возложив ноги на стол и качаясь на задних ножках стула, расположился Химериан Карагиллейн. Он-то и аплодировал нам.

— Браво-браво, братишка, — произнёс он. — Тебя я засёк сразу — родная кровь и всё такое. А вот твою принцесску увидел только после щелчка, когда специально начал искать. Растёшь. От меня не так-то просто что-то скрыть.

— Для тебя — «леди Данимира», — сказал Кайлеан, вернул руку на мою талию и снова притянул меня поближе к себе.

Это для дракощеек, сказала я себе. Больше молекул, больше! И — чтоб дракощейкам было легче понять что к чему — в свою очередь приобняла Кайлеана за талию.

Химериан состроил печальную мину.

— У-у-у… Как я погляжу, выбор, на чьей груди возлежать, уже сделан. Он же зануда, бросайте его, леди Данимира. Ему с покойниками привычнее, чем с живыми. У него и слуги все…  того…  Кстати, всегда полагал, что невесту Кай найдёт себе в склепе. Ну, или в хрустальном гробу на цепях. Где же он вас откопал, простите за каламбур?

Кайлеан закаменел, а в моё сердце вонзилась острая иголочка. А ведь злая болтовня Химериана неожиданно попала в точку. Я же умерла. Почти, но всё же…  Никогда не задумывалась, с помощью какой магии удалось вернуть растерзанное тело, а теперь стало совершенно очевидно, что только искусство некроманта могло совершить это чудо.

— Не твоё дело, — безыскусно огрызнулся на этот выпад Кайлеан, и я вдруг услышала в его словах ожесточение младшего брата, которого вечно шпыняет старший.

Кровь вскипела у меня в жилах.

— Доброе утро, принц Химериан, — оскалилась в улыбке я. — Боюсь, что я тоже зануда, да ещё какая. Так что мы с Его Высочеством два сапога пара. — Я подняла голову и со значением посмотрела Кайлеану в глаза. — Дело для нас прежде всего, правда? — И тут же почувствовала, как с еле слышным вздохом Кайлеан расслабился.

— Смотри-ка! — хохотнул Химериан и насмешливо оглядел меня с головы до ног. — Как она бросилась тебя защищать…  От меня! Храбрая, храбрая леди Данимира…

— У нас действительно важное дело, — уже спокойно сказал Кайлеан. — А ты здесь что делаешь?

— Хотел взглянуть на свеженькие «Драки и враки». Пришёл, смотрю — все чего-то носятся, суетятся, на старине Аттиусе лица нет…  ну, решил понаблюдать. Я так понял, они ищут дело какого-то Мортена…

— А ты его не помнишь? Он тут работал, давно, правда.

Химериан по-карагиллейновски повёл подбородком вверх.

— Обслуживающий персонал не задерживается в моей памяти. Всегда кто-то приносит книги, кто-то метёт пол…

Я вдруг вспомнила бедную Дрю и встряла:

— … А кто-то погибает из-за чьей-то халатности.

Как ни странно, братец Хим сразу же понял о ком я говорю. К моему удивлению, на его лице отобразилось что-то вроде смущения.

— А, уже наябедали…  Идиотский случай. Я не виноват, что девчонка-простолюдинка размечталась о магии. За каким чёртом ей втемяшилось, что она сможет что-то понять в магической книге? Ну откуда я мог знать, что у прислуги башка набита бредовыми фантазиями о моей Академии.

Вот оно что. В моём мире такое тоже случалось, хотя и крайне редко. Родившийся без дара мечтал стать магом. Иногда мечтал так сильно, что это приводило к трагедии. Вот и здесь — несбыточная мечта завела Дрю слишком далеко.

Я зло произнесла:

— Если бы вы видели в тех, кто вас обслуживает, людей, то не бросали бы опасные предметы где попало. Не обладающие магией всё равно что дети, и их надо оберегать. Не понимаю, как вы можете чем-то заведовать, если сами не способны понять элементарные вещи. Жизнь вас ничему не научила.

Химериан Карагиллейн поморгал и с изумлением спросил брата:

— И что, тебя она тоже так песочит?

— А его не за что, — сказала я, снова оскалившись.

Химериан ещё раз оглядел меня с ног до головы и задумчиво сказал:

— А знаешь, братишка, дерзай. Может, дело выгорит. Я-то думал — так…  красотка-самозваночка…  Но тут кое-кто поинтереснее…  пожалуй, я тебя понимаю…

Рука Кайлеана так напряглась, что к вечеру мне были обеспечены синяки на рёбрах. Я быстро спросила:

— Куда «самозваночка»?

Химериан вскинул брови, потом заулыбался крайне неприятной улыбкой:

— Так девушка не в курсе? Становится всё забавнее…  А что про это думает Елена?

— В ближайшее время я намерен применить «абиссум», — ледяным тоном перебил Кайлеан, — советую покинуть помещение.

— Думаешь, поддамся? — перестал улыбаться его брат.

— Рискнёшь проверить?

Они сверлили друг друга взглядами, а мне хотелось вцепиться в Кайлеана Георгиевича клещом и вытрясти из него всё про…  нет, не про «самозваночку», это потом…  про какую-то Елену, которая должна что-то думать про нас с ним. Почему-то из всего потока информации, полученной за пятиминутную беседу, новое имя зацепило меня больше всего. Ничего, подумала я, Дрю мне всё расскажет.

Химериан плавно скинул ноги со стола, встал, потянулся…  и несколько простейших движений в его исполнении превратилось чуть ли не в начало выступления на сцене стриптиз-клуба — всё-таки он был неестественно хорош.

— Ладно, уж так и быть, выйду. Должен же кто-то развлекать леди Данимиру, пока ты будешь развлекаться тут.

— Леди Данимира останется. Я дам ей место за моей спиной.

— Те-те-те…  — сказал Химериан, глядя то на меня, то на Кайлеана. — Пожалуй, я бы так не рискнул. Место за моей спиной всегда будет пустовать.

Ушёл он как и в прошлый раз — по-чеширски, последними растаяли в воздухе чёрные глаза. Едва он исчез, мы с Кайлеаном расцепились и установили между собой приличествующее расстояние.

— Что такого в этом месте за спиной? — спросила я, чтобы сгладить момент.

— Там слепая зона, — ответил Кайлеан. — Скоро поймёте.

Он взялся за спинку ближайшего стула и установил его перед собой.

Только сейчас я обратила внимание, что библиотечники продолжали оставаться в том же положении, в каком их застал щелчок Кайлеана. Они не то чтобы полностью остолбенели, но их взгляды — слегка остекленевшие — были как-то чересчур предано устремлены на младшего принца. Только Ариэль Аттиус, похоже, не совсем поддался кайлеановскому влиянию и, что-то яростно шепча, беспрестанно стряхивал с себя нечто воображаемое.

— Мастер Аттиус, — позвал Кайлеан, — идите сюда.

Хранитель зажмурился, потряс головой и подошёл неровной походкой. Кайлеан несколько раз провёл рукой, как бы снимая с него невидимые путы.

— Простите за задержку, — сказал он хранителю, закончив процедуру. — Меня отвлекли.

Взгляд Ариэля Аттиуса обрёл прежнюю остроту.

— Давно пора научиться делать два дела одновременно, — сказал старый эльф, нервно поправляя воротник и манжеты.

— Здесь был Хим, — пояснил Кайлеан.

Мастер умерил негодование:

— Тогда понятно. Его Высочество может заморочить голову любому. Любопытствует, небось?

— Есть немного. — Кайлеан оглядел застывшие фигуры. — Дело Мортена так и не нашлось?

— Пока нет. Но мы ещё не всё перетряхнули. Возможно, поиски затянутся, если папку случайно переставили в другой раздел.

— Не надо больше искать, это бесполезно. Лучше вызовите сюда всех, кто числится в штате. Но не говорите зачем, и меня не упоминайте. Придумайте что-нибудь невинное, что оправдает срочность. Нападение этой, как её…  колорадской буквожорки, например.

Мы с Ариэлем Аттиусом синхронно вздрогнули и обмахнулись охранным жестом.

— Невинное?! — возмутился хранитель. — Буквожорка в Карагиллейновской библиотеке?.. Да никогда такому не бывать — мы каждые три месяца проводим жёсткую профилактику! Раз в квартал специально обученный человек — босиком, в белой одежде, с заговорённой булавкой на груди и со свечой в руке, обходит всю библиотеку, громко читая вслух «Илиаду» или «Одиссею» задом наперёд. Буквожорки, словоблудки, графомоль — дохнут все.

— Можно сказать, что архивное дело взбесилось, — выдвинула я свою версию вызова, — от вопиющей недостоверности хранимой информации. Терпело, терпело, а потом — щёлк! — и сбежало. Может, покусало кого…  теперь таится в недрах, сопит, униженное и оскорблённое.

— Мелко слишком…  Такое дело легко на круглую печать подманится. Пообещать ему каждую страницу проштамповать и написать «исправленному верить» — потом в сачок его и вся недолга.

Мы ещё немного подумали.

— Трубы прорвало, — предложил бесчувственный Кайлеан Георгиевич. — С кипятком.

Ариэль Аттиус слабо крякнул и пошатнулся, я поддержала его за локоть, а Его Высочеству сказала:

— Предвижу, в следующий раз вы предложите четырёх всадников Апокалипсиса, которые заехали что-нибудь почитать.

— Перестановка мебели, — пришедший в себя хранитель поднял вверх указательный палец. — Сработали фэншуйные датчики, и надо срочно всё передвинуть.

— Хорошая причина, — одобрила я, — с утечкой энергии «ци» шутить нельзя. А то финансирование урежут. И зарплаты, соответственно. Думаю, все прискачут, размахивая шашками.

Действительно, персонал библиотеки собрался в считанные минуты. К пяти застывшим фигурам прибавилось ещё семь — Кайлеан фиксировал каждого новоприбывшего. И все семеро были мужчинами. Я посмотрела на даму в костюмчике с уважением. Должно быть, она обладала недюжинным умом и твёрдым характером, если сумела проникнуть в этот мужской мир.

Когда хранитель объявил, что собрались все, Кайлеан сказал ему:

— Вам лучше удалиться. Я собираюсь применить «абиссум». Это не обсуждается. Мне надо узнать правду и узнать быстро.

Большие глаза хранителя стали ещё больше, но он смолчал, поклонился и вышел за дверь.

6

Кайлеан уселся на стул, в правой руке у него невесть откуда взялась серебряная трость с массивным набалдашником в виде ограненного круглого алмаза. Кайлеан ударил тростью в каменный пол, и серебро вошло в камень, как в масло.

Освещение померкло, алмаз начал вращаться. Драгоценность светилась инфернальным холодным светом, разбрасывая по сторонам радужные блики.

Кайлеан сказал, не поворачиваясь:

— Данимира Андреевна, встаньте у меня за спиной.

Я повиновалась.

— Положите руки мне на плечи.

Я положила.

— И стойте так, пока не поступит разрешение двигаться.

— А разговаривать можно будет?

— По нашему делу — обязательно. Но, пожалуйста, изъясняйтесь коротко, ясно, простыми словами. Что-то более сложное могу не понять — мозг будет занят. Сейчас я начну создавать «абиссум». Это означает «бездна». Заклинание названо так, поскольку в случае неповиновения заклинателю вызывает у объекта ощущение падения в бездну — в фигуральном смысле. Это бездна горького отчаянья, тоскливого одиночества, упущенных возможностей, потерянного времени, ошибочного выбора…  у каждого своя бездна. Ощущение настолько мучительно, что все с готовностью и очень точно выполняют распоряжения, лишь бы не испытывать подобное. За моей спиной образуется небольшая слепая зона — там «абиссум» не действует. Островок безопасности крайне мал. Шаг в сторону — и вы тоже начнёте своё падение.

Он помолчал, затем продолжил.

— Никто не может избежать действия заклятия — у всех есть о чём жалеть. В силу особенностей характера на вас, Данимира Андреевна, оно может подействовать особенно мучительно.

Я вспомнила Женьку, Снежинку…  Да, я понимала, что он имел в виду. В случае чего, моя персональная бездна до краёв наполнится муками совести. Если бы не моё легкомыслие, граничащее с глупостью, ничего бы не случилось; я неоднократно излагала свои сожаления Кайлеану.

— С места не сойду, — пообещала я. — Но почему ваш брат сказал, что он бы так не поступил?

— Потому что это заклинание из разряда тех, что требуют ежеминутной поддержки и усиленной концентрации, очень энергозатратное. А вы в этот момент будете у меня за спиной.

Он снова замолчал.

Я подождала продолжения, не дождалась и спросила:

— Ну и?..

— В этот момент любой маг совершенно беззащитен перед тем, кто стоит у него за спиной. Это…  акт доверия…  У нас так не принято.

Его плечи напряглись во время этого признания…  последние фразы он пробормотал чуть слышно. Я умилилась, и сердце сжалось от жалости. Бедный, бедный адский принц…

— Спасибо, Кайлеан Георгиевич, — растроганно сказала я, с трудом удержавшись, чтоб не погладить его по макушке. — Насчёт меня можете совершенно не волноваться, я даже «козу» над вашей головой показывать не буду. Давайте закончим расследование и не будем изменять своим планам. Пообедаем в городе, погуляем, развеемся…  вот увидите, всё будет хорошо.

Он всё-таки повернулся и посмотрел на меня. Красными были уже не только зрачки, а глаза целиком. Лицо потемнело и стало чем-то напоминать морду Чудовища, удлинившиеся волосы скользнули по моим рукам.

Я легонько похлопала пальцами по его ключицам.

— Всё будет хорошо, — повторила я. — Вы меня тоже не бойтесь, Кайлеан Георгиевич.

Тяжесть взгляда красных глаз ощущалась почти физически, но затем Кайлеан отвернулся к ожидающим его указаний людям.

Голосом, который всегда падал ниже при сотворении заклинаний, он начал произносить слова на незнакомом языке.

Было нечто гипнотическое в этих размеренных звуках, будто читался древний эпос, в котором строились и рушились города, сгорали и восставали из пепелищ леса, пересыхали и вновь наполнялись солёной зеленоватой влагой моря и океаны. «Абиссум» был по-своему красив, я заслушалась до потери времени и места. А когда очнулась, моргая, и взглянула по сторонам, то вздрогнула, покрепче взявшись за кайлеановские плечи.

Стул размещался на крошечном пятачке — вершине узкого скалистого столба, а кругом простиралась бездна в прямом смысле. Лёгкий туман наполнял пустоту, постепенно сгущаясь вдали и скрывая горизонты. Кайлеан Георгиевич мог бы и не предупреждать об опасности — идти всё равно было некуда. Неясный ровный шум доносился откуда-то снизу, мне вообразился тот самый водопад, в который мы прыгнули, чтобы очутиться в Башне.

Кайлеановская трость теперь не вонзалась в камень, а парила рядом в совершенной пустоте. Алмаз продолжал вращаться, грани отбрасывали радужные блики, заключая нас в круг волшебного света.

Каждый из библиотекарей стоял на таком же персональном клочке скалистой тверди. Судя по всему, они по-прежнему оставались в трансе: «выпустите меня отсюда» никто не кричал, и друг с дружкой никто не переглядывался. Казалось, они не замечали друг друга и меня тоже, всё внимание было отдано Кайлеану.

Наконец, заклинание было прочитано. Кайлеан откинулся назад всем весом, скрестив руки на груди; я почувствовала, как прогнулась и заскрипела спинка стула.

— Взгляните в бездну, — приказал он тем же низким голосом, в котором, однако, проявилась хрипотца от усталости.

Двенадцать человек одновременно заглянули вниз и ужаснулись. У многих потекли слёзы; один из книжных юношей упал на колени, прижал ладони к лицу, его тело сотрясалось от рыданий. Древний старец оказался кремнём и эмоций не выказал, только прикрыл глаза дрожащими веками и стиснул синеватые губы посильней. Дама в костюмчике, бывшая у меня главной подозреваемой (я помнила силу мужского обаяния Мартина), тоже не стала рыдать, но смотрела в бездну не отрываясь, и постепенно на её лице стала проступать такая мука и такая решимость, что я нагнулась и тревожно сказала Кайлеану на ухо: «Она сейчас прыгнет…  не мучайте…»

Я и сама не знала, верна ли моя мысль, но Кайлеан поднял трость и, держа её на вытянутой руке, произнёс:

— Довольно. Всем смотреть сюда.

Все послушно уставились на вращающийся алмаз и постепенно успокоились.

— Явите мне Мортена, вложив всю суть в его черты, и да познает бездну тот, кто утаит истину.

Стоящие перед нами незамедлительно приступили к визуализации. С серьёзным и отрешённым видом они водили перед собой руками, вытягивая из памяти каждый что-то своё, вылепляя из воздуха облик-воспоминание…  Вскоре над бездной зависала дюжина вполне правдоподобных Мортенов.

Однако со второго взгляда различия становились отчётливо видны.

Самое неправдоподобное изображение вышло у дедушки эрмитанских библиотекарей. У него Мортен был похож на подростка, я бы дала его фантому лет шестнадцать-семнадцать, да и вообще, похоже, коллегу старец толком не помнил и представил нечто усредненно-голубоглазое в стиле пастушка Леля.

Ещё одно изображение было вялым и невыразительным, его создал высокий худой лысоватый мужчина. Перед ним неподвижно висел некий стройный длинноволосый силуэт со слабо прорисованной внешностью.

Мортен дамы в костюмчике имел отчётливую печать жестокости на порочно-красивом лице — вылитый уайльдовский Дориан Грей. Если бы я тогда смогла увидеть Мортена таким, то десять раз подумала, прежде чем связываться с ним и его компанией. Похоже, дама была весьма проницательна, дружелюбная улыбка и общая лучезарность её не обманули.

Рыжеусый дядечка тоже был не в восторге от Мортена, но, вроде как, по другому поводу. Его хилый фантом обладал заискивающей слащаво-приторной улыбкой, внешность имел сахарную, почти женственную, и к тому же беспрестанно топтался, изображая какие-то невнятные книксены. Похоже, рыжеусый посчитал Мортена подхалимом и прилипалой, таким его и запомнил.

У обоих книжных юношей, напротив, Мортены получились крепкими, дерзкими, с лукавыми и проказливыми физиономиями. Оба фантома держали в руке по бутылке, периодически начинали беззвучно хохотать и чокаться друг с другом.

Ещё у пятерых — это были люди постарше — фантомы, в сущности, были как две капли воды похожи на того Мортена, что получился у Ариэля Аттиуса, — славный приветливый паренёк, рассылающий во все стороны лучи добра.

Последним, двенадцатым в ряду, стоял грузный импозантный мужчина, буйной волнистой шевелюрой и хмурой благородной физиономией напоминавший Бетховена. Мой взгляд всё время возвращался к фантому, созданному им.

Этот Мортен вышел чётче других, не обладал демонической красотой, как у дамы в костюмчике, и не был слишком весел, как у молодых людей. Он стоял над пропастью, широко расставив ноги, расправив плечи, хищное холодное лицо было умным и значительным. Таким я Мортена не знала, но почему-то казалось, что вот он, истинный облик загадочного злодея.

Чем больше я разглядывала крайний правый фантом, тем больше начинало мерещиться, что он мне кого-то напоминает, но нужная ассоциация всё время ускользала. Я вернулась к лицезрению остальных реконструкций, но и в них теперь мнились знакомые черты. Потрясся головой, я отогнала наваждение и наклонилась к кайлеановскому уху.

— Четвёртый, пятый, седьмой, восьмой и девятый. Их фантомы похожи как клоны. То же, что и у мастера Аттиуса. Тут мы вряд ли что-нибудь поймём.

— Вижу, — отозвался Кайлеан.

Он указал тростью на тех, о ком я говорила.

— Вы, вы, вы, вы и вы. Сейчас вы пятеро вернётесь в архив и немедленно покинете его, забыв обо всём, что здесь испытали. Но из библиотеки не уходите. Обратитесь к Аттиусу, он найдёт вам занятие.

Пятёрка, на которую указал Кайлеан, исчезла. Семь каменных столбов плавно сдвинулись, ликвидируя пустоты. Теперь Мортенов было семь.

Через минуту Кайлеан вычеркнул из списка книжных юношей. Их развесёлые Мортены чокнулись напоследок бутылками и растворились в тумане, столбы снова передвинулись.

— Два слишком веселились, и их осталось пять, — пробормотала я самой себе, уловив ассоциацию.

Посовещавшись, следующим мы отпустили рыжеусого дядьку и его сахарного Мортена.

— Один нырнул в сироп, четыре их осталось, — снова прокомментировала я под нос, а Кайлеану сказала:

— Давайте отпустим старенького дедушку. Посмотрите на его фантом. Это же детский сад какой-то.

Кайлеан долго молчал, потом тихо произнёс:

— Мастер Киллиус силён. — И уже громче, обращаясь к мастеру Киллиусу, приказал: — Посмотрите ему в глаза.

Отроковидный фантом повернулся к своему создателю. Некоторое время они таращились друг на друга, и было видно, что лицо старца совершенно спокойно и даже выражает некоторую досадливую скуку. А его Мортен так и остался слишком юным и слишком неинтересным мастеру.

Кайлеан поднял трость.

— Мастер Киллиус, вы свободны. Забудьте всё, что здесь было, и ожидайте в библиотеке.

— Один сказал «агу», и их осталось трое.

После проверки «глаза в глаза» был отпущен высокий худой мужчина, чей Мортен тоже так и остался невнятным силуэтом, не особо интересующим своего создателя.

— Один был слишком скучен, и их осталось двое.

Мы разглядывали оставшихся.

— Вот тут что-то есть. На кого поставите, Данимира Андреевна?

— Женщина не при чём, — уверенно сказала я. — Она же его насквозь видела. Взгляните на её Мортена — отвратительный порочный тип, жестокий и циничный. А вот фантом производства дядьки справа вызывает у меня сильные подозрения, какой-то он у него…  чересчур значительный.

— Что ж, — сказал Кайлеан, — давайте проверим. — Он обратился к парочке, стоявшей перед нами: — Взгляните в глаза своим воспоминаниям.

Дальнейшее я наблюдала с открытым ртом и вытаращенными глазами.

Мортен дамы повернулся к ней, и через секунду она и «отвратительный порочный тип, жестокий и циничный», слились в страстном поцелуе. Это, безусловно, был не первый поцелуй любовников — их руки уверенно шарили по телу друг друга, ноги переплелись; казалось, они хотят выпить друг друга.

В это время грузный дядька тоже целовал своего Мортена, но, к счастью, по-другому: с выражением благоговения он опустился на одно колено и припал к руке своего создания.

— А-а-а-э-э-э…  — только и смогла произнести я, но дальнейшее было ещё удивительней.

С фигурой целующегося фантома что-то происходило, она будто двоилась и расплывалась.

— Кайлеан Георгиевич, вы это видите? — спросила я. — Что происходит с Мортеном…  ну, с тем, который слева?

— Леди Мибл, будьте так добры, прервитесь на минуточку, — с сарказмом приказал Кайлеан даме. — Поверните к нам вашего кавалера.

Леди Мибл с трудом оторвалась от своего фантома, я увидала, что её лицо залито слезами.

Когда фантом повернулся, я снова приоткрыла рот: лик Мортена поминутно менялся, оплывал, перетекал в другие, тоже знакомые черты — черты принца Эрмитании Химериана Карагиллейна. Фигурами они были похожи, но совпадение не было полным, поэтому очертания Мортена-Химериана дрожали и расплывались.

— Что это всё значит? — спросила я, хлопая ресницами.

— Вообще-то, я по-любому убью вашего Мартина…  Мортена…  как бы ни назвался…  — неожиданно сообщил Кайлеан, — по собственному желанию. Но, похоже, по законам Эрмитании он тоже приговорён к смерти. У нас запрещено принимать облик кого-либо из царствующей династии под страхом смертной казни. Леди Мибл, объяснитесь.

История леди Мибл была печальна. Её безнадёжная влюблённость в принца Химериана граничила с безумием. Не питая никаких иллюзий по поводу преступной натуры Мортена, она, тем не менее, вступила с ним в любовную связь при условии, что тот в определённые моменты…  проще говоря — в постели — будет внешне перевоплощаться в среднего сына короля.

— Я намекала многим, но кругом одни трусы!.. Осмелился лишь один, — хмуро сказала леди Мибл. — А ведь я предлагала достойную плату…  не себя, — тут она горько усмехнулась, — вернее, не только себя. Деньги, много денег…

— Но Мортен тоже не взял ваши деньги, — утвердительно сказал Кайлеан. — Ему надо было другое.

Да, совсем другое. За утоление страсти несчастная помогала Мортену в его поисках — самые редкие и опасные книги были настроены на взаимодействие с сотрудниками библиотеки, отвечающими за их хранение. Только леди Мибл могла снимать их с полки, листать, проявлять скрытый текст и производить тому подобные действия.

— В каком отделе она работает? — спросила я.

— В том же, что и этот господин, — он указал на коленопреклонённого, что продолжал осыпать изъявлениями признательности мортенову руку. — В отделе призрачной литературы. Теперь мы знаем, где искать.

— Мортена интересовали призраки? — с сомнением спросила я. — Никогда не замечала. Зачем?

— Узнаем больше после того, как поработают дракощейки. А пока…  Леди Мибл, ваш любовник когда-нибудь упоминал о цели своих поисков?

Она помедлила, но потом пожала плечами и ответила:

— Нет, конечно. Мы были каждый сам по себе и особо не откровенничали. За пределами библиотеки не виделись, объединяло нас только… м-м-м…  деловое соглашение. Но у меня сложилось впечатление, что его интересовало нечто, связанное с материализацией призраков. Во всяком случае дольше всего он изучал те книги, где было хоть что-то на эту тему.

— Ничего себе — «деловое соглашение»! И где?.. Прямо в библиотеке?.. — забормотала я над головой Кайлеана. — И с кем?! Это же всё равно был не Химериан её мечты, а совершенно другой человек! И она с ним…  нет, не представляю, как так можно…

Кайлеан ответил мягко, тщательно подбирая слова.

— Видите ли, Данимира Андреевна…  Вам этого не понять, потому что…  э-э-э…  в некоторой области…  э-э-э…  вы совершенно неискушенны.

Намёк был более чем прозрачен.

— Конечно, — согласилась я, чувствуя, как кровь приливает к щекам, и от смущения бормоча какие-то глупости: — Это потому что в то время, как все нормальные люди во всю искушались, я точила когти и кричала «мяу», выпрашивая как милостыню какого-то паршивого омара…

Он ответил ещё мягче:

— Ничего, думаю, вы быстро наверстаете. — Даже не видя лица, по голосу я поняла, что он улыбается. — Всё будет хорошо, Данимира Андреевна.

Пока в моём мозгу крутились варианты достойного ответа, я вдруг заметила на втором фантоме странное украшение, которого изначально не было, и поспешно сказала:

— Кайлеан Георгиевич, пусть второй фантом повернётся. Что это за обруч с зубчиками возник у него на голове? Похоже на какую-то корону.

— Это и есть корона, — глухо сказал Кайлеан, и чувствовалось, что улыбаться ему расхотелось. — Ну, мастер Лиланд, начинайте свою историю.

Мастер Лиланд поднялся с колен, тряхнул бетховеновской шевелюрой и понёс, на мой взгляд, форменную ахинею.

— Это не моя история, — заявил он, — это история императора Мортена Великого. Грядущего повелителя, который огнём и кровью спаяет эту жалкую лоскутную Конфедерацию в единую Империю, во главе которой будет стоять истинный гений, и тогда мы вернём то, что принадлежит нам по праву, то, что когда-то было отнято у магического сообщества в трижды позорном Сноудоне!

Подчиняясь фантазии мастера Лиланда, фантом Мортена вдруг оказался на коне, вставшем на дыбы. Всадник простёр указующую длань куда-то в туман…  кровавый плащ, подбитый горностаем, ниспадал с плеч, полностью скрывая конский круп…  корона трансформировалась в сверкающий лавровый венец…

В указующую длань очень хотелось вложить топор, потому что Мортен явно собирался прорубить куда-то окно.

«Пам-бам-паба-ам…» — всплыло в моей голове начало знаменитой Пятой симфонии.

Кайлеан — скучным голосом, но слегка подавшись вперёд, — спросил:

— Что же принадлежит вам по праву?

— Наша прародина! Изначальное измерение, поруганное, отданное на откуп примитивным бездарным существам!

— О как…  — сказал Кайлеан, вновь откинувшись назад. — Далеко нацелились…

Я нахмурилась.

— Прародина…  Это он, случайно, не нашу Тихую Империю имеет в виду?

— Случайно вашу, — подтвердил Кайлеан, — но не волнуйтесь, нашей Конфедерации, если что, тоже мало не покажется.

Мастер Лиланд горделиво раздувал ноздри и вид, признаться, имел несколько безумный. Он периодически запускал руки в шевелюру, непонятно зачем её теребя, и беспрестанно бормотал что-то канцелярско-пламенное, обращаясь то к конному призраку Мортена, то к условным небесам.

У меня поневоле возник вопрос:

— А мастер Лиланд вообще как, в себе?

— Нет, конечно. Он под заклятием «лупа Луны». В характере человека находится нужная чёрточка, с помощью заклинания чёрточку увеличивают до гипертрофированных размеров. Видимо, кое-какие реваншистские настроения присутствовали в сознании мастера и раньше. Магическая лупа просто вытянула их на поверхность и превратила в манию.

— Как же этого до сих пор никто не замечал?

— Похоже, стоял блок. Нет Мортена — нет грандиозных планов. А сейчас внешний вид призрака вновь запустил процесс.

— В таком случае насколько реально то, о чём он говорит? Может, Мортен хочет создать армию из привидений?

Кайлеан потёр лоб.

— Теоретически, во Вселенной реально всё. Но практически…  армия призраков…  Для решения локальной задачи — да, возможно. Я сам могу поднять такую армию в пределах, скажем, миль десяти. И смогу ею управлять полчаса, максимум час…  но потом свалюсь замертво от энергетического истощения. Если это будет армия зомби, то есть существ, обладающих какой-никакой плотью, то диаметр действия будет ещё меньше, и всё закончится всё ещё быстрее. Эдак можно полностью выжечь весь магический ресурс. Тут уже будет не до мирового господства. Нерентабельный план. Думаю, тут что-то другое, хотя и эту версию необходимо проверить.

— А если он хочет поднять не армию? Может, кого-то одного, но супермогучего?

— Кого бы?

— Я не знаю, вам виднее.

— Мне не виднее, — сухо сказал Кайлеан. — Не исключено, что идея с возвращением прародины — мираж, дымовая завеса, и появилась лишь в качестве инструмента влияния на нужного человека. Ничего, надеюсь, из них, — он кивнул на леди Мибл и мастера Лиланда, — ещё кое-что удастся вытянуть… Пора возвращаться и запускать дракощеек…  разве что напоследок…  испытаем удачу? Мастер Лиланд! — обратился он к библиотекарю. — Что искал Мортен в вашем отделе?

Мастер Лиланд вновь опустился на одно колено.

— Прощайте, император, — сказал он, склонив взлохмаченную голову, — я не предам вас.

Удача нам изменила — они прыгнули оба, но Кайлеан из двоих выбрал леди Мибл и успел остановить лишь её. Она упала на каменистую поверхность и осталась неподвижна, крик мастера Лиланда поглотила бездна. Их фантомы развеялись.

— А-а-ахх, чёрт побери проклятые инстинкты! — выругался Кайлеан с чувством, когда вопль падающего сошёл на нет. — Спас женщину! Но мужчина был важнее!

Я молчала, закусив костяшки пальцев, затем тихо произнесла:

— Как бы то ни было, ваши инстинкты делают вам честь, Кайлеан Георгиевич.

Но он был раздосадован.

— Я должен был догадаться. Возвращаемся. — И начал читать заклинание.

Наверное, таков был специфический эффект «абиссума»: я вновь потерялась в его ритмических волнах, а когда очнулась, увидела, что Кайлеан приобрёл прежний облик, и мы опять находимся в помещении архива. Я бы вздохнула с облегчением, но дикие крики ввинчивались в мозг раскалёнными шурупами.

Леди Мибл сидела на полу с потерянным видом и раскачивалась вперёд-назад, а рядом катался по полу и корчился в муках сожалений мастер Лиланд. Он выл как раненый зверь — я улавливала только отчаянное «зачем, зачем» — и рвал на себе волосы и одежду.

Это было невыносимо, я схватила Кайлеана за рукав.

— Сделайте что-нибудь, умоляю, прекратите его мучения!

Сумрачный Кайлеан обвёл вокруг нас круг, отсекающий звуки, иначе пришлось бы кричать, чтобы услышать друг друга.

— «Абиссум» не имеет обратной силы. Ничего сделать невозможно. Рассудок мастера Лиланда сейчас пожирает сам себя.

— А можно как-то отключить его сознание? Может, применить медикаментозный наркоз? Морфий, закись азота, что там ещё бывает? А, Кайлеан Георгиевич?

— Не поможет. Нам станет легче — он замолчит, но внутри его души всё останется по-прежнему. — Он помедлил, потом сообщил: — Но более трёх суток это не продлится.

— А потом?.. — спросила я дрогнувшим голосом.

— А потом он успокоится навсегда, — жёстко сказал Кайлеан. — Прежде чем вы начнёте переживать по этому поводу, напомню, что на сомнительный путь мастер Лиланд ступил самостоятельно, и вероятные жертвы его отнюдь не смущали. Поэтому я ничего не стал бы менять…  ну, разве что для получения нужных сведений. — Далее в его голосе прорезались хорошо знакомые менторские интонации: — Данимира Андреевна, гипертрофированная жалость — не лучшая черта характера. Учитесь властвовать собой.

Тоже мне, Евгений Онегин, в раздражении подумала я. Невольная цитата задела за живое, тем более что в ней содержалась изрядная доля здравого смысла. Наверное, он как всегда был прав. Но нервы мои были взвинчены, и я возразила:

— Учитесь, учитесь…  Вы будто готовите меня в большие государственные деятели. Это вам нужно быть таким…  таким хладнокровным. А я — обычный человек. Да, понимаю, мастер Лиланд сам виноват, но ведь его нынешние мучения бессмысленны.

Кайлеан посмотрел на меня долгим взглядом будто с языка у него рвались какие-то слова, но ничего не сказал и взмахом руки разрушил защитный круг, ясно обозначив, что не желает продолжать разговор.

Крик снова ударил по ушам; прикрыв глаза, я отвернулась от обречённого человека.

Вызванные Кайлеаном службы забрали леди Мибл и мастера Лиланда. Последнего пришлось привязывать ремнями к носилкам, справиться с ним смогли лишь четыре человека одновременно.

… Сидя в углу за чьим-то рабочим столом, я отпивала мелкими глотками воду из хрустального бокала, который принёс Ариэль Аттиус. Отстранённо, чувствуя себя рыбой за стеклом аквариума, я наблюдала за происходящим. Мною было отмечено как почтительно обращаются к Кайлеану присутствующие, даже те, кто выглядел гораздо старше. Ещё я заметила, что все как один — даже отвечая на вопросы — стараются не встречаться с ним взглядом, будто младший принц был каким-то василиском. Даже мастер Аттиус, который раньше вёл себя гораздо непринуждённей, теперь очевидно соблюдал определённую дистанцию. Надо думать, в большой степени такой реакции способствовало недавнее зрелище полностью раздавленного существа, в которое превратился респектабельный заведующий Призрачным отделом.

В душе царила такая опустошённость, что я даже стала подумывать, не попроситься ли мне домой, в Башню, но тут двери архива распахнулись, и вошёл молодой человек, удерживающий на сворке трёх дракощеек, рвущихся вперёд.

Я немного ожила.

Дракощейки были красавицами. Длинными ногами и горбатыми спинами они напоминали русских борзых или арабских салюки, но вдоль спины шёл зубчатый гребень, волною переходивший на хвост, узкие длинные черепа имели типично драконьи очертания, драконьими были и янтарные глаза с вертикальными зрачками. Впрочем, за счёт того, что тела дракощеек покрывала не чешуя, а шерсть — серая с чёрными подпалинами, они всё-таки больше напоминали собак.

Ноздри волшебных существ трепетали, дракощейки водили мордами туда-сюда, принюхиваясь к окружению.

— А-а-а, вот и Харлин с девочками, — произнёс Кайлеан и обменялся с вошедшим крепким рукопожатием. Харлин, выглядевший ровесником Кайлеана, взгляда не прятал, смотрел прямо и вообще было заметно, что он рад видеть Его Высочество. У меня немного отлегло от сердца, а то начинало создаваться впечатление, что подданные знают Кайлеана Георгиевича исключительно как сатрапа и деспота, способного развеять в прах за малейшую провинность.

Кайлеан поздоровался и с подопечными Харлина, предоставив им ладонь для обнюхивания. Потыкавшись дружески носами в кайлеановскую ладонь, дракощейки начали совершенно по-собачьи приседать от счастья и молотить зубчатыми хвостами по полу — они тоже не считали младшего принца сатрапом и деспотом.

Вдруг одна из дракощеек перестала выражать бурную радость, странно пригнула шею и стала поводить драконьей головой по сторонам, пока не уставилась в угол, где сидела я. Две другие тоже присоединились к ней и натянули поводки. Да, этих существ не обмануть никакими отводами глаз, подумала я.

— Леди Данимира, подойдите к нам, — позвал Кайлеан.

Я с готовностью вышла из-за стола.

Кайлеан представил Харлина — не смотря на свою молодость, тот оказался старшим егермейстером, Харлин поздоровался несколько рассеянно, глядя сквозь меня. Интерес, на мгновение вспыхнувший в его глазах, тут же угас, будто он сразу забыл о моём существовании.

Другое дело дракощейки, на которых отводящие штучки не действовали. Они буквально завибрировали, изучая протянутую ладонь. Я протянула правую руку, но их внимание быстро переключилось на моё левое запястье. Чуткие носы тщательно изучали красную нить, а зубчатые хвосты постепенно начали вилять — сначала неуверенно, потом всё сильней и сильней. Вскоре мне были оказаны такие же почести, как и Его Высочеству.

Я метнула косой взгляд на Кайлеана. Он наблюдал за этой сценой, задумчиво приподняв брови.

— А вы нравитесь драконам, Данимира Андреевна, — сказал он. — Однако, как быстро вас признали за свою…

— Вы же оставили на мне свой запах, помните? — сказала я. — Вот и результат.

Было очевидно, что мои слова не в полной мере убедили Кайлеана Георгиевича, но в этот момент к нам подошёл мастер Аттиус, которому дракощейки тоже пару раз махнули хвостами, и скользкая тема была оставлена.

Мастер принёс нам в платке огниво для сотворения магического огня.

— Это из стола леди Мибл. Она даёт первые показания. Утверждает, что вещь принадлежала Мортену. Якобы огниво было оставлено им в отделе в последнюю ночь, а она убрала его в нижний ящик стола. Уверяет, что больше не прикасалась к этому предмету.

— Что ж, поглядим. Идёмте в Призрачный отдел.

Туда мы отправились обычным манером — пешком, вероятно, из-за дракощеек. Возглавлял отряд мастер Аттиус, за ним шагал рыжеусый мужчина, как я поняла из оброненных фраз, ставший в одночасье новым хозяином Призрачного отдела, следом шествовал Харлин со своими девочками, за Харлином шла я, и замыкал цепочку Кайлеан. Его Высочество периодически прожигал взглядом мою спину, отчего казалось, что меня конвоируют.

Путь был не близок. Вначале мы, гулко громыхая железом, поднялись по винтовой лестнице наверх, затем долго петляли извилистыми коридорами вдоль полок, забитых книгами. При нашем приближении на потолке тускло загорались светильники, но едва мы проходили это место, свет угасал, и тьма вновь начинала дышать в затылок. С сожалением я размышляла, что не случись истории с обнаружением факта проникновения в библиотеку Мортена, маленькое путешествие могло бы показаться восхитительным — Карагиллейновская библиотека напоминала пещеру Аладдина, наполненную таинственными сокровищами. Золотая вязь на переплётах привлекала больше драгоценностей. Но, увы, это была не развлекательная прогулка.

Наконец, мы вышли в коридор попросторнее. Факелы на стенах загорелись ярко, Кайлеан поравнялся со мной и сказал: «Пришли».

Не доходя до массивных двойных дверей, за которыми находился отдел призрачной литературы, мастер Аттиус остановился. Он отодвинул от стены табурет-подставку и развернул на его верхней ступени платок с огнивом. Кивком мастер показал Харлину, что тот может приступать к работе, сам же отошёл подальше. Кайлеан взял меня за локоть и тоже отвёл в сторону. Вскоре я поняла, зачем нужно было свободное пространство.

Старший егермейстер издал короткий шипяще-свистящий звук и спустил подопечных с поводка. Дракощейки уставились на огниво, но сразу подходить не стали. Они, грациозно переступая стройными лапами, кружили поодаль от табурета, только втягивали воздух нервными ноздрями.

— Почему они не подходят? — шёпотом спросила я у Кайлеана.

Так же шёпотом он ответил:

— Для них запах на расстоянии меняется, сейчас дальний изучают.

Через несколько минут дракощейки приблизились к огниву. Они долго стояли над ним с полузакрытыми глазами, потом начали легонько прикасаться носами друг к другу, кончики зубчатых хвостов слабо подёргивались.

Я прошептала:

— А сейчас что делают?

— Обмениваются впечатлениями о запахе, синхронизируются.

Напоминает катнет, подумала я. Может, у них есть драконет?

После ритуала синхронизации дракощейки одновременно подняли головы и уставились на запертые двери. Ариэль Аттиус двинулся было в ту сторону, но из клыкастых пастей вырвалось дружное шипение.

Мастер Аттиус замер и, сделав пару скользящих шагов назад, вернулся на прежнее место.

Дракощейки неспешно обошли его и приблизились к дверям. По центру деревянных полотен были вбиты медные гвозди, их позеленевшие от патины шляпки образовывали сложный узор, расположенный по кругу. Что-то подобное я уже видела в Башне Кайлеана. Дракощейки приступили к тщательному изучению дверей. Иногда они даже вставали на задние лапы.

— Гвозди заговорённые, — тихо пояснил Кайлеан, не дожидаясь вопроса. — Заговоры разные, но, в основном, на удержание призраков в пределах отдела. Этой публики там полно по книгам сидит, но даже если кто-то вырвется, дальше отдела не уйдёт — заклинания никого не выпустят.

— А почему дракощейки так заинтересовались?

— Должно быть, Мортен что-то делал с дверьми. Скоро узнаем.

— Он кого-то выпускал! — возбуждённо проговорила я. — Какое-то привидение!

— Или впускал, — заметил Кайлеан.

— Впускал? Вы думаете, он был не один?

— Тсс…  — Кайлеан приложил палец к губам, потому что одна из дракощеек посмотрела на Харлина и издала короткий отрывистый звук, похожий на свист пополам с шипением. Это, видимо, означало, что изучение дверей закончено, потому что егермейстер сразу же подошёл к подопечным. Из сумки, висевшей на боку, он достал кусочки какого-то лакомства и скормил его дракощейкам. Потом они поговорили — на том же свистяще-шипящем драконьем языке, после чего Харлин повернулся и разрешил подойти всем остальным.

Не прикасаясь ни к чему, он указал с десяток мест в заговорённом узоре.

— Ваш объект что-то делал вот с этими гвоздями.

Ариэль Аттиус, прищурясь, осмотрел указанные места.

— Да, похоже…  Но без дракощеек вмешательства не увидеть никаким образом. Я вижу, что Мортен был осторожен, поверхностный магический слой тщательно восстановлен. Никому и в голову не приходило копнуть глубже. С виду всё было нормально, и защита ведь работала!

— Пока я никого не обвиняю, — сказал в ответ на это Кайлеан, но его «пока» прозвучало многообещающе. Он долго рассматривал узор и наконец вынес вердикт: — Мортен менял местами гвозди, создавая новый узор. Гвозди, отмеченные дракощейками, вынимались и вставлялись неоднократно — разумеется, при помощи магии…  Не могу определить тип существа, для которого это всё проделывалось…  слишком много вариантов. Но никто из библиотечных призраков не мог войти или выйти…  кроме того, для кого старался Мортен. Весь смысл манипуляций с заговорёнными гвоздями сводился к тому, чтобы определённая магическая сущность — не человек — могла свободно уходить и приходить…  Или наоборот — входить и уходить. Мастер Аттиус, свяжитесь со следствием, пусть спросят у леди Мибл, замечала ли она когда-нибудь, чтобы Мортена сопровождал какой-либо призрак. А нам больше нет резона топтаться у порога. — Он толчком обеих рук распахнул двери и отступил в сторону, пропуская дракощеек с Харлином вперёд, под своды Призрачного отдела.

После блуждания по тесным коридорам зал, где хранились книги, посвящённые призрачным сущностям, показался мне очень просторным. Его вид вызвал очередной прилив уважения к Карагиллейновской библиотеке — отдел был организован со всем тщанием. Левую стену занимал ряд высоких витражных окон; свет, прошедший сквозь цветное стёкло, создавал пёстрый узор на отлично натёртом дубовом паркете. Витражи в средневековой манере изображали преимущественно сцены жестокости и насилия. Стилизованные человечки неуклюже, но трудолюбиво пронзали друг друга копьями и мечами, лили с крепостных стен расплавленную смолу на головы себе подобных, сжигали кого-то на костре и так далее. Что поделаешь, большинству обитателей отдела чужие страдания нравились. Наверное, в этой извращённой склонности присутствовала определённая доля зависти к тем, кто обладал плотью и кровью, и таковое свойство устроителями было добросовестно учтено.

Напротив, как и положено, обнаружился камин — широкий, с массивной верхней полкой, заставленной всяческим инвентарём: там стояли магические шары разнообразных размеров, кристаллы, свечи, раковины, шкатулки, пирамиды и тому подобное. В высоких оловянных кружках хранились пучки засушенных трав, но в одну из посудин кто-то воткнул пожелтевшие кости, торчавшие из кружки наподобие обычных карандашей.

Возле камина стояло кресло, обтянутое вытертой кожей, но добротное с виду, сбоку была прислонена толстая кочерга. Я подумала, что наверняка зола в камине свежая, поскольку призраки любят, когда камином пользуются, а потом вдруг представила, как ещё вчера мастер Лиланд сидел в этом кресле и, склонив буйную бетховеновскую голову, ворошил уголья кочергой…  Он любил свой отдел и заботился о нём, это чувствовалось, а теперь часы его жизни сочтены. Зачем он поддался речам Мортена, и почему абстрактный миф оказался ему дороже, чем весь прекрасный мир, которым он обладал неоспоримо?

От минорных размышлений меня отвлекли дракощейки. Они изящными серыми тенями скользили вдоль книжных стеллажей, порой чуть слышно потявкивая, и сами слегка напоминали привидения. Несколько раз ищейки собирались в одном месте и начинали касаться друг друга носами. Выглядело трогательно, но я уже знала, что это не выражение приязни, а часть их работы, обмен впечатлениями.

Всё чаще дракощейки поднимали головы и начинали принюхиваться к верхним ярусам.

— А как же они исследуют то, что наверху? Крыльев у них вроде бы нет, а тут высота какая…  Они умеют лазать по лестнице? — Я с сомнением посмотрела на узкие перекладины библиотечной лестницы.

— Есть у них крылья, — ответил Кайлеан, и будто в подтверждение его слов одно из удивительных созданий чудно сгорбилось, затем воспроизвело ряд странных телодвижений, в результате которых над спиной с хлопком развернулись тонкие перепончатые крылья. Дракощейка встряхнулась, взмахнула крыльями, оттолкнулась от пола и зависла в метре от пола.

Я округлила глаза:

— Как это у них получается? А где крылья раньше были?

— Ген оборотничества, он обеспечивает трансформацию…  — Кайлеан добавил с оттенком гордости: — Селекция длиною в сто лет. Наш драконятник известен во всех королевствах.

Стройное серое тело поднималось вверх, лапы дракощейки плавно помовали в воздухе, в общем зрелище напоминало сцену из какого-то мультфильма, где душа собаки отправляется в рай, причём взмахи крыльев были слишком редкими, чтобы поднять такой вес. Крылья крыльями, но тут явно присутствовала дополнительная магия.

Вскоре все три дракощейки парили в воздухе, обследуя верхние ярусы, и наблюдать за их повадками было столь увлекательно, что я не ощущала времени.

Ищейки скрупулёзно обследовали отдел и в конце своей деятельности указали на те объекты, где почуяли следы Мортена. Их оказалось не так много, как я опасалась, но всё равно, когда мастер Аттиус при помощи рыжеусого дядечки снял фолианты с полок, библиотечный стол оказался почти весь заполнен. По счастью, дракощейки оказались хорошо выучены и смогли особыми сигналами выделить экземпляры, на которых они учуяли самый сильный запах. Можно было надеяться, что именно это содержание интересовало Мортена особо. Отобранную стопку Кайлеан сразу отнёс на соседний стол и начал незамедлительно просматривать.

Кайлеан Георгиевич был большим собственником по части владения информацией. Я справедливо опасалась, что он, глазом не моргнув, скроет от меня всё, что ему потребуется, поэтому стояла чуть позади и старалась не дышать.

Через некоторое время стало понятно, что Кайлеан уделяет одной рукописи повышенное внимание, он то откладывал её в сторону, то возвращал и листал в задумчивости. Рукопись пребывала в ужасном состоянии — не то рваный, не то обгрызенный переплёт, хрупкие пожелтевшие страницы, обильно испещрённые пятнами. Кое-где текст был частично размыт, где-то его скрывала непонятная субстанция. Я даже заметила круглые следы от стаканов. Но самым ужасным было то, что язык рукописи оказался мне незнаком. Округло-кудрявые буковки неровно нанизывались одна на другую. Просто какой-то грузинско-эльфийский алфавит, в сердцах подумала я. А если судить по внешнему виду, то вообще можно было предположить, что перед нами любимая поваренная книга — тут соус пролили, тут маслом брызнули, а здесь на листы винегрет уронили и долго возили вилкой, пытаясь его собрать.

Подошедший Ариэль Аттиус взглянул на объект внимания принца и произнёс:

— А-а-а…  Бертольд Бромбс, «Жизнь нежити»…  Блеск, арабески, игры разума…  Но ведь никто не смог воспользоваться этим трудом на деле.

— Однако «Жизни нежити» было уделено куда больше времени, чем практическим изысканиям других, — пробормотал Кайлеан. Он продолжал бегать взглядом по выцветшим строчкам.

Мастер фыркнул.

— Воображение у Бромбса, конечно, было хоть куда. Думаю, следы на рукописи — банальное подтверждение этого факта. Мортен открыл ненароком, зацепился за какое-нибудь парадоксальное утверждение — и понеслось…  Я и сам когда-то провёл бессонную ночь, случайно заглянув в сии писания. Был обескуражен неоднократно и не менее трёх раз жестоко шокирован. Бромбс умел привлекать внимание к своим текстам. Но его чары скорее из разряда писательских, по моему разумению, в нём погиб большой поэт.

— Кто-нибудь населяет эту книгу? — спросил Кайлеан, поразмыслив.

Мастер Аттиус снова фыркнул:

— А как же — Бромбс не был бы самим собой, если б не подселил какую-нибудь пакость!

Кайлеан немедленно — с хищным выражением лица — произвёл пассы, над книгой закурился синеватый дымок, из дымка воспарила прозрачная фигура — тучная, с большим животом. Фигура держала в одной руке нечто призрачное, но явно напоминающее куриную ногу. Откусив от ноги, призрак, явственно чавкая, спросил:

— Чего надо?

7

Куриная нога была развеяна по ветру сразу после этих слов. Обжора с недоумением глянул на свою пустую руку, вытер её об призрачную рубаху, вздохнул и сказал:

— Простите, не признал сразу, что здесь кто-то из властительных Карагиллейнов. — Кряхтя, он изобразил намёк на поклон, согнуться сильнее не дал живот. — Ваше Величество?

— Мы пока «Наше Высочество», — холодно сообщил Кайлеан Георгиевич, — но это временно. Я — Кайлеан Третий.

— Сынок Джорджи? Младшенький? Надо ж, годы-то как летят…  Только поглядите — молодой орёл! А ведь ещё вчера по малолетству библиотеку поджигал…  как сейчас помню — штанишки коротенькие, спичка в ручонке дрожит…  а кругом неразбериха, греки бегают, кричат «Ребята, Аристотеля спасаем!», римляне — «Нет, сначала Плиния и Сенеку…  египтяне чучело какого-то крокодила вперёд пихают…  драка началась…  так и не спасли ничего…  Э-хе-хе…

Призрак снова вздохнул, как мне показалось, преувеличенно тяжело.

— Если вы имеете в виду пожар, уничтоживший Александрийскую библиотеку в 888 году, то это не я, — ещё холоднее сказал Кайлеан. — И вообще вы что-то путаете. Моя дрожащая ручонка отродясь спички не держала, мне без надобности. А конкретно в этой библиотеке пожар я устроил только раз. И дальше Драконьего отдела возгорание не пошло. Всего-то один стеллаж и обгорел.

— Путаю? Э-хе-хе…  наверное, это у меня от недоедания в голове помутилось, — призрак раскрыл перед собой пустую ладонь, глядя на неё с глубокой печалью. — А говорите — дальше Драконьего отдела дело не пошло? И всего один стеллаж обгорел? Это у вас, наверное, тоже от недоедания. Кушали бы кашу хорошо — спалили бы всё дотла.

— К делу, — оборвал светскую беседу Кайлеан. — Я отвлеку вас ненадолго. Мне нужна информация, потом сможете продолжить свою трапезу.

— Да разве ж это трапеза? — возразил призрак. — Так, перекусон. Чтоб до обеда дожить.

Не вступая в пререкания, Кайлеан воссоздал фантом Мортена. Я обратила внимание, что он внёс некоторые поправки, и теперь облик Мортена приближался к усреднённому, больше напоминая тот портрет, что вышел у Ариэля Аттиуса.

— Помните этого человека? Он заглядывал в вашу книгу года два назад.

Толстяк долго разглядывал Мортена, наклоняя голову то так, то эдак, после чего, иронически усмехаясь, произнёс:

— Впервые вижу.

На мой взгляд, он врал. Видел он Мортена, но по каким-то причинам желал это скрыть. Я хотела заявить об этом, но побоялась помешать. Впрочем, Кайлеан, похоже, считал так же.

— Подумайте как следует. Напрягите память. Следствием установлено, что этого человека ваша книга весьма заинтересовала.

— Следствием? — Глаза толстяка глянули из-под набрякших век внимательно, и я подумала, что он далеко не тот беспечный обжора, каким хочет казаться.

— Он преступник.

— Но вы его не схватили, — констатировал призрак.

— Это вопрос времени.

— Тут я вам не помощник, Ваше Высочество. Я вообще ем всё время. А когда не ем, то пью. Мне некогда обращать внимание на тех, кто суёт нос в мою книгу.

— Бросьте. Вашу книгу не Шекспир написал. В неё редко заглядывают. Уверен, вы помните каждого своего читателя и помните, на что обращалось особое внимание.

Толстяк был непреклонен.

— А этого — не помню.

Кайлеан некоторое время молчал, потом вымолвил со значением:

— Вам не поздоровится, если будете скрывать факты от королевского правосудия.

Призрак выпрямился и попытался втянуть живот.

— Я - копия Бертольда Бромбса, но не его привидение, а его создание. Я нежить и не умирал никогда. У тебя нет надо мною власти, некромант.

Кайлеан улыбнулся акульей улыбкой (я видел её сбоку, но даже с такого ракурса она вызвала дрожь):

— Это так. Но у меня есть власть над твоею книгой. Погибнет она — погибнешь и ты.

— От меня никто ничего не узнает.

— Что же такого есть в Мортене, что ты готов на всё ради него? — прищурясь, спросил Кайлеан.

— А вы не знаете? — с каким-то непонятным весельем сказала копия Бромбса. — Тогда вам не понять.

Кайлеан снова долго молчал, потом вымолвил замогильным голосом:

— Властью, что дана мне кровью Карагиллейнов, приговариваю рукописное творение Бертольда Бромбса, именуемое «Жизнь нежити», к переходу в небытие через испепеление. Испепелению подлежит только оригинал рукописи, печатным копиям даруется существование. Призраку, населяющему оригинал, даётся минута на подачу апелляции. Время пошло.

Он вскинул руки над книгой.

Позади что-то сдавленно произнёс Ариэль Аттиус, но больше он не издал ни звука. Промолчал и рыжеусый дядечка, имени которого я до сих пор не знала, промолчал и Харлин, только дракощейки взволновались и жалобно заскулили.

Я остолбенела. До сих пор я понимала, что раз Кайлеан — сын правителя королевства, то он наверняка занимается некоторыми государственными делами, которые априори предполагают жёсткую линию поведения…  об этом вообще можно было догадаться по ухваткам Кайлеана Георгиевича, но я никак не предполагала, что стану свидетелем сцены, где он выступит в роли палача. Мне было ясно, что на возражения он опять ответит онегинской нотацией насчёт властвования собой и всего такого прочего. Я стояла ни жива, ни мертва, зная, что после этой экзекуции, что-то надломится в наших отношениях.

Ничего больше не хочу, тоскливо думала я. Только домой. К маме с папой!

В руке у призрака возникла призрачная, оплетенная лозой бутыль. Он запрокинул голову, поднёс бутыль к губам, и всю отпущенную ему минуту жадно глотал влагу — кадык у него так и ходил. Напившись, он так же весело сказал:

— Ну и пёс с тобой, Твоё Высочество. — Призрак отшвырнул бутыль в сторону и рванул ворот рубахи. — Пепели, гад, всё равно ничего не скажу.

— Быть по сему, — сказал Кайлеан и захлопнул книгу.

Призрак исчез.

Скулёж дракощеек захлебнулся и оборвался.

Я зажмурилась.

Потом услыхала, как Кайлеан совершенно будничным голосом распоряжается:

— Я забираю в Башню всё, что лежит на этом столе. Приступайте к отправке немедленно, охрану я обеспечу. На остальное составьте список. Список пришлите, а книги с того стола можете расставлять по местам.

Я приоткрыла один глаз, другой…  «Жизнь нежити» лежала на столе целёхонькая.

— Вы её не испепелили…  — хриплым голосом сказала я, чувствуя, как невероятное облегчение растекается по каждой клеточке.

— Дорогая леди Данимира, — сказал Кайлеан поучительно, — я не совершаю необратимые и притом бессмысленные поступки. Вот необратимые, но со смыслом — другое дело.

— Это был спектакль…  Но зачем?

— Мне надо было узнать, на что пойдёт этот призрак ради Мортена.

— Ну и?.. — жадно спросила я.

— Я узнал, — сказал Кайлеан и замолчал.

Я подождала, Кайлеан безмолвствовал. Наконец до меня дошло, что в который раз он предпочёл оставить свои соображения при себе. И это после того, как мы вместе парили над бездной, и его интересовало моё мнение, и вообще я думала, что мы как Шерлок Холмс и доктор Ватсон…  А на самом деле, оказывается, мы — Шерлок Холмс и миссис Хадсон!

— А знаете что, Кайлеан Георгиевич, — сказала я тихо, чтоб не услышали подданные, — вас тут недавно гадом назвали. Так вот, я начинаю подозревать, что это было не ругательство, высказанное в сердцах, а сухая констатация факта.

— Эх, как меня только не называли, — махнул рукой Кайлеан. — Есть хочу. Вы не видели, но в последний момент копия Бромбса меня укусила, и теперь я такой же проглот, как и он. Давайте быстренько закончим с портным и пообедаем. Как вы хотели — в городе.

Он был похож на человека, только что разрешившего трудную задачу.

— Хорошо. Но этот разговор ещё не закончен.

На это Кайлеан ничего не ответил, протянув мне руку. Но тут я вспомнила об одном незаконченном деле.

— Подождите ещё минуточку! — сказала я и обратилась к Ариэлю Аттиусу: — Мастер Аттиус, я хотела спросить про ту змеиную книгу. Вы сказали, что решение найдено…

Мастер небрежно махнул рукой.

— Да какое там может быть решение. Не могу же я предоставить целый стеллаж какому-то справочнику. Он, конечно, определённую ценность имеет, но не до такой степени. Не тот у него статус. Заключим в специальный экранирующий футляр, уберём на хранение в подвал. Вот и всё.

— А вы не могли бы повременить с крайней мерой. Прошу вас, переместите «Трактат о гадах» в Драконий отдел. Давайте попробуем поставить его на недельку между двумя фолиантами посварливее. Вы же знаете, драконьим книгам, как и драконам, ни один яд не страшен, и магической силы в них на порядок больше. Возможно, после такого испытания характер «Трактата» изменится в лучшую сторону. Должен же он почувствовать разницу. По-моему, он начнёт ценить своих прежних мирных соседей.

Ариэль Аттиус обдумал моё предложение и хмыкнул.

— Недельку, говорите?

— Ну, точно тут никто не скажет. Мне кажется, будет достаточно. А вы считаете, неделя — слишком жестоко? — с тревогой спросила я. — Мои познания о драконьих книгах чисто теоретические — мне мама о них много рассказывала. Она говорила, что эти книги одни из самых сильных в магическом смысле, и притом характер у них не сахар. Вот я и подумала…

Мастер снова хмыкнул.

— Характеристика верная. Ладно, только ради ваших прекрасных глаз, леди Данимира, проведём эксперимент.

— Но вы дня через три его проведайте. Мало ли что…

— Вы сможете сделать это сами. Приходите к нам денька через три…  если Его Высочество будет не против…

— Ваше приглашение — большая честь для меня, — сказала я. — Буду рада. Конечно, Его Высочество не будет против…  — Я вопросительно взглянула на Кайлеана.

Кайлеан снова ничего не ответил, но взял меня за руку.

— До скорой встречи, мастер Аттиус, — успела торопливо проговорить я.

Я ожидала, что меня перенесут прямо в мастерскую портного, но вместо этого мы оказались внутри просторного двора, окружённого крепостной стеной из дикого камня. По центру стены располагались исполинские деревянные ворота, закрытые на такой же огромный квадратный брус. Небесный шатёр над нами светился яркой синевой и ни единого облачка не нарушало эту синеву, но весь двор накрывала прохладная тень. Я оглянулась и невольно задрала голову — позади высилась тёмная громада замка Карагиллейнов. Мощные уступы громоздились один на другой, их соединяли неожиданно изящные террасы-галереи с ажуром колонн или выгнутые мосты, украшенные башенками; глаз выхватывал то крылатую химеру, застывшую перед прыжком (и я не была до конца уверена, что это действительно статуя), то витражное окно, у которого причудливо расчерченные окна светились изнутри алым…  это был какой-то средневековый небоскрёб, казалось, башни действительно царапают шпилями небо. У меня даже защемило сердце от осознания невероятных масштабов. Город над городом…  Подумать только, маленький мальчик Кайлеан вырос в таком месте…

Я разглядывала замок, его мрачную красоту, пока не закружилась голова, потом взгляд опустился ниже. Двери, к которым вёл пологий пандус, были распахнуты. На пандус заехал фургон, запряжённый парой мохноногих лошадок, кузов закрывал полотняный полукруглый тент. Несколько мужчин выгружали из фургона ящики с какими-то жёлто-красными плодами и вносили их внутрь. Рядом стоял кряжистый бородатый мужчина в белом фартуке и белом колпаке и, сложив руки на груди, наблюдал за действиями грузчиков. Он скользнул по нам безразличным взглядом — наверное, Кайлеан снова наложил отвод глаз и на себя, чтобы его не узнавали в городе.

— А где мы сейчас?

— Это хозяйственный двор замка. В детстве я часто убегал из замка через кухню. Пойдёмте, Данимира Андреевна, мы пойдём до города пешком.

— Я думала, мы сразу окажемся у портного. Пешком, конечно, в сто раз лучше. Но вы же голодны.

— Ничего, потерплю.

Кайлеан повёл меня к воротам, рядом с которыми была ещё одна дверь — небольшая, обычного человеческого размера.

— Мне показалось, вам нужно сменить обстановку, — сказал он, открывая дверь и пропуская меня вперёд, — слишком много впечатлений, не все из них были приятными. Вы сами говорили о пользе пеших прогулок.

Сумрачный коридорчик, освещавшийся магическими факелами, изобиловал поворотами.

Ну и толстенная эта стена, подивилась я про себя, но Кайлеан произнёс позади меня:

— Защита. Магический лабиринт. Не каждый пройдёт сквозь эту стену. Я открываю нам проход, сами вы не выйдете и не войдёте.

Наконец, мы вышли наружу — вышли словно в другое измерение.

Мы всё ещё находились в тени крепостной стены, но нагретый воздух сразу ласково облил тело, пахнуло цветущими травами и хвоёй, зазвенели какие-то невидимые насекомые, наверное, местные цикады или кузнечики, — звук был не стрекочуще-шершавый, а более нежный, серебристый.

Я даже оглянулась. Нет, фантастическая тёмная громадина, рвущаяся в небеса, никуда не делась. Но за пределами замка пейзаж был похож на знакомый, южный…  разве что всё было чуточку красивей — зелень свежее, цветы ярче. Или же мне, проведшей столько времени в заточении, так казалось.

Из-под наших ног полого уходила вниз извилистая гаревая дорога — залитая солнцем, розоввато поблескивающая. Дорогу с двух сторон огораживал парапет, внизу за парапетом дубы и кедры утопали в цветущих шпалерах жимолости, чубушника, колючего краснолистного барбариса. Может быть, на самом деле это были какие-то другие растения, но разница в глаза не бросалась — желтели пышные заросли дрока, бледно-голубые соцветия розмарина качались на иглистых веточках, по обочине дороги раскинул свои звёздочки гусиный лук…

— Пойдёмте, — сказал Кайлеан, — нас ждут.

Не знаю, что меня опьянило — изобилие света, запахов, красок или же отсутствие стен, или случился запоздалый шок от событий этого утра, но я несколько заторможено перевела на него взгляд. Кайлеан приглашающе согнул руку в локте, я послушно ухватилась за его предплечье, и мы стали спускаться вниз как парочка туристов, что посетили местную достопримечательность и отстали от своего автобуса.

Вначале мы почти не разговаривали — я отходила от утренних событий и любовалась роскошной природой Эрмитании. Иногда я произносила «Подождите…», останавливалась и, держась за Кайлеана, вытряхивала очередной камешек, коварно запрыгнувший в туфлю. Тогда Кайлеан застывал как мраморная статуя, опираться о его каменную руку было очень удобно. Затем мы двигались дальше. Под горячими лучами моя душа постепенно начинала оттаивать; в замке воскрешённый и повторённый многократно образ Мартина всё время стоял перед глазами, нависая подобно грозовой туче, теперь он померк и отступил.

Один раз мы остановились на мосту, под ним бойко сбегала вниз небольшая речушка. В образовавшийся просвет виднелся город Эрминар. Я облокотилась о перила, бездумно наслаждаясь видом, и вдруг услышала, как совсем рядом тоненько прозвенело. На каменной поверхности что-то блеснуло. Это был кузнечик, серебряный певун из зарослей, и он действительно сиял на солнце.

— Ой, кузнечик! — вскрикнула я. — Он серебряный! — и зашептала: — Не шевелитесь, а то он упрыгает. Хочу его разглядеть.

— Не упрыгает. Раскройте ладонь.

Я раскрыла ладонь, кузнечик покорно скакнул на неё, как на сцену. Поднеся его поближе к глазам, я увидала, что маленькое тельце покрыто серебристыми чешуйками, отчего насекомое блестело, словно было выковано из благородного металла ювелиром-искусником.

— Хорошенький такой…  Кузнечик Фаберже! — Налюбовавшись, я сказала: — Всё, отпускайте.

В тот же миг освобождённый кузнечик с чуть ощутимым толчком исчез с моей ладони. Я посмотрела на Кайлеана.

— Вы и насекомыми можете управлять…  Наверное, в качестве кары и тучу саранчи наслать можете?

Он пожал плечами.

— Тучу — нет. Насекомые думают по-другому, с ними сложнее.

— Сложнее чем с кем?

Он молча смотрел на меня.

— А, — сказала я. — Понятно. — И вдруг у меня вырвалось: — Значит, романа со стрекозой вы не заведёте.

Брови Кайлеана приподнялись, но он по-прежнему смотрел на меня молча.

То, что сгубило кошку из пословицы, распирало меня изнутри, и я не выдержала.

— Это вообще правда?

— Правда — что?

— Правда ли, что Карагиллейны заставляют забыть об…  э-э-э…  ну…  о состоявшихся отношениях?..

Кайлеан Георгиевич немедленно приобрёл невозмутимый вид.

— Вижу, вы отогрелись на солнышке, — заметил он. — Терапевтический эффект пеших прогулок налицо.

— Так что там с забыванием? Правда или нет?

— Не скажу.

Я опешила.

— Не скажете?

— Нет.

— А почему?

— А зачем?

— Кроме вас никто точно не знает…  — сообразила я.

Он чуть усмехнулся.

— Ну, некоторым всё известно лучше меня. Дрю, например.

— Но Дрю не может знать наверняка!

— Вероятность погрешности чрезвычайно высока, — на этот раз откровенно ухмыльнулся Кайлеан. — Но вообще я рад, что вы взбодрились до такой степени, Данимира Андреевна.

— До какой это степени? — подозрительно спросила я.

— До такой.

— Развлекаетесь, Кайлеан Георгиевич, да?

На это Кайлеан опять предложил мне руку.

— Двигаемся дальше?

Посопев, я взяла его под руку.

— Спасибо за кузнечика.

Некоторое время мы шли молча. Кайлеан занимался любимым делом — смотрел на меня, я чувствовала на себе его взгляд. А я…  Я любовалась цветущими окрестностями, но при этом мрачно размышляла о том, что если кто-то постоянно скрывает от тебя всё самое интересное и даже жизненно важное, а тебе всё равно хочется идти с этим кем-то под ручку — бесконечно долго и хоть на край света, то совершенно ясно как это называется. У нормальных людей это называлось любовью, а у таких невезучих как я — безумием и нарушением магической клятвы.

— Магистр Мерлин будет на балу? — спросила я, когда мы взошли на следующий мост и снова остановились, глядя на город, который был уже близко.

— Разумеется, — насторожился Кайлеан. — Почему вы спрашиваете?

— Надо кое-что узнать.

Кайлеан вдруг взял меня за плечи и повернул к себе.

— Узнайте у меня, — требовательно произнёс он. — Я тоже не вчера родился. Ну, говорите же, что у вас там ещё припасено?

— Я не могу говорить об этом с вами, — сказала я, глядя в сторону. — Честно. Это не в порядке мести, не потому что вы сами замалчиваете что-то важное…  не спорьте, я же чувствую…  Просто…  именно с вами — не могу.

Он держал меня за плечи и, склоняясь всё ниже, настойчиво ловил мой ускользающий взгляд и спрашивал:

— Но почему? Почему?..

Руки, прежде державшие меня так крепко, что промелькнула мысль о синяках, внезапно расслабились и направились ниже, и ладони очень характерно, поглаживающее, прошлись по моей спине, привлекая ближе…  Тут я наконец догадалась взглянуть на Кайлеана, и увидала, что в глубине затуманенных серых глаз уже разгораются красные огоньки. Наверное, его ещё можно было остановить. Но я безвольно наблюдала, как в моей голове двенадцать букв слова «здравомыслие» перемешиваются, превращаясь в ничего не значащую абракадабру.

Послышался шум, из-за поворота выехал ещё один фургон, направляющийся к замку, и мы застыли. На этот раз это был заурядный автомобиль, судя по натужному рёву — с двигателем внутреннего сгорания. Впрочем, кто знает, может это завывали пленённые демоны, заключённые под капот. Шофёр сбавил скорость и озорно посигналил нам, полагая, что видит обычную пару, выясняющую отношения в романтическом месте — на мосту, под сенью вековых деревьев. Ему и в страшном сне не могла привидеться та паутина проблем, что опутывала нас с головы до ног.

— Целуй её, парень, чего стесняешься! — весело выкрикнул водитель, высунувшись из кабины. — За жабры её хватай!

Я невольно подавилась смешком, Кайлеан Георгиевич рыкнул что-то невнятное и, на мгновение подняв руку, метнул некий пасс в сторону фургона. Двигатель зачихал и умолк. Обернувшись, я увидала, как автомобиль беззвучно, прибавив в скорости раза в два, под недоумённые вопли шофёра понёсся вверх по дороге, но, к моему облегчению, довольно аккуратно завернул за поворот. Видимо, с помощью Кайлеана груз прибудет к месту назначения в рекордные сроки.

Вскоре вопли стихли вдали.

Наступила тишина, и в этой тишине запели серебряные кузнечики. Мы целовались под серебряный звон, пока хватало набранного воздуха, и обнимались так, будто хотели проникнуть друг другу под кожу…  потом, тяжело дыша, оторвались друг от друга.

— Это ведь ничего не значит, — пробормотала я, — … мы ведь разумные люди…

— Очень, — нетерпеливо сказал Кайлеан, — разумней некуда.

Два очень разумных человека вновь прильнули друг к другу на Ивовом мосту, а вокруг шелестели вековые деревья и звенели кузнечики, для которых эта весна была единственной в их короткой жизни.

Прошло немало времени, прежде чем мы очнулись и смогли расцепиться. Я тяжело дышала, грудь Кайлеана вздымалась как кузнечные мехи.

Наши глаза встретились. Я была готова увидеть знакомую мину кота, наевшегося сметаны, но Кайлеан глядел так серьёзно, что сердце моё стало стремительно проваливаться куда-то вниз. Ноги подкашивались, будто они были из плавившегося воска, в голове образовалась пустота; я могла дышать, но воздуха всё равно было мало. Раньше мне казалось, что распространённое выражение «умираю от любви» является помпезным и фигуральным, теперь же я поняла, что люди, испытавшие подобное, имели в виду нечто совершенно конкретное.

Наваждение надо было прогнать. В конце концов, все эти безусловно прекрасные поцелуи ничуть не изменяли наш безнадёжный status quo.

Я сглотнула слюну и произнесла:

— И что это на нас нашло?.. Солнечное помрачение, не иначе…  Мы же…  э-э-э…  останемся друзьями, правда…  Ваше Высочество?

Он моргнул, и взгляд обрёл привычную ироничность.

— Данимира, прекрати нести ахинею, — сказал Кайлеан. — Я не гожусь в подружки.

Значит, Кайлеан Георгиевич сделал шаг вперёд и не намеревался отступать. Надо было срочно расставить точки над «i», пока, по выражению Дрю, мне не оттяпали половину мозгов.

— А я — в любовницы.

Он засмеялся, показав свои великолепные зубы. Засмеялся мужским таким, радостно-самодовольным смехом. Кот всё-таки наелся сметаны.

Кайлеан взял мою руку — ту, на которой была повязана красная нить, — и поднёс к губам.

— Тебе не о чем волноваться…  — Он поцеловал запястье…  один раз, другой…  — Я обо всём позабочусь…  не бойся меня…  прекрасная Данимира…  — он бормотал всё это, а его целующие, жадно захватывающие кожу губы поднимались всё выше и выше по руке, и вот они уже перебрались на мою шею…

… Ноги из воска, пустая голова…

— К…  Кайлеан…  — из последних сил вымолвила я, осознавая, что поддаюсь наваждению снова.

Его губы замерли. Мне показалось, что я физически ощущаю, каких усилий стоит ему остановиться, как тяжело погасить огонь в зрачках…

Кайлеан выпустил меня и отодвинулся…  почти отшатнулся. Он отвернулся, прислонился к перилам и яростно потёр лоб ладонью.

— Действительно, — хрипло сказал он. — Всё это несколько преждевременно…  Чёрт, просто накрыло…  Прости. Но ты на меня так действуешь. Если б ты знала, чего мне стоит…

Он замолчал.

Я беспомощно смотрела на него и думала, что перед отъездом домой непременно сниму и отдам красную нить со своей руки. Всему происходящему есть объяснение — демоническая пентаграмма стремится воссоединиться со своей утерянной частью, вот что это такое. И будет большим свинством с моей стороны исчезнуть из жизни человека, прихватив с собой часть его сущности. Ничего, перед расставанием душа Кайлеана обретёт целостность, моё присутствие больше не будет так мучить его; он сам станет свободен и с лёгкостью отпустит на свободу меня. Пусть найдёт свою королеву и пусть будет счастлив в своём желанном королевстве.

Что до моих чувств, то я была уверена, что пентаграмма здесь совершенно не причём. На родине меня поджидали чёрные денёчки.

— Будет лучше, если мы перенесёмся к портному прямо сейчас, — сказал Кайлеан. — Опаздываем. Но если хочешь пойти дальше…

Последние слова прозвучали весьма иносказательно, и мой ответ тоже можно было истолковать двояко.

— Я хотела бы. Очень хотела. Но всё так неправильно…  Лучше к портному.

Он протянул мне ладонь и произнёс довольно мягко:

— Потерпи. Думаю, всё изменится после бала.

Я быстро убрала руки за спину.

— И что такого произойдёт на этом балу?

— Иногда бал — просто бал. Просто временная привязка. Я ожидаю известия приблизительно в это время.

— И что тогда? — настаивала я, по-прежнему держа руки за спиной.

Он посмотрел на небо, мечтательно улыбнулся, сладко потянулся и вдруг в одно мгновение сграбастал меня в охапку.

— Тогда, Данимира, всё будет правильно, — шепнул он мне на ухо, — и мы всё-таки пойдём дальше.

И мы в два счёта оказались в мастерской, где меня поставили перед странным существом. От пяток и до шеи это был обычный упитанный господин — с узкими плечами, с брюшком, которое искусно прикрывалось обширным кружевным жабо, выглядывающим из-под парчового камзола. Голова же принадлежала гигантскому серому кролику, причём кролику не натуральному, а такому, каким его обычно изображают в кино про «Алису в Стране чудес».

В просторном помещении находились ещё три девушки, они хлопотали возле великолепного тёмно-фиолетового платья, к пышной юбке которого крепили какие-то маленькие сверкающие штучки. Девушки повернулись в нашу сторону (выяснилось, что они прехорошенькие и чем-то похожи друг на друга), присели в реверансе и вернулись к своему занятию.

Кайлеан объявил длинноухому существу:

— Маэстро Лампль, нас задержали дела государственной важности, но всё же мы здесь. — Пока я стояла, приоткрыв рот, Кайлеан по-хозяйски пригладил мои пряди, выбившиеся из причёски и смахнул какую-то пушинку с моего плеча. — Вот вам великолепный объект для приложения сил. Поручаю леди Данимиру вашим заботам. Далее у нас запланирован обед. Надеюсь, вы не желаете своему принцу голодной смерти и управитесь в максимально короткие сроки. А я пока отлучусь, всё равно здесь от меня толку мало. — Он направился к двери, но на полпути бросил через плечо: — Надеюсь, вы помните о нашей договорённости. — И истаял, не дойдя до двери.

То одна, то другая портниха бросала на меня искоса заинтересованный взгляд, но они старались делать это незаметно. Я же в свою очередь постаралась не таращиться на голову маэстро. Надо было вести себя спокойно и с достоинством, как подобает бывалой леди — в конце концов это уже не первый в моей жизни случай подобного несоответствия. Но маэстро Лампль сухо сказал:

— Вижу, Его Высочество не предупредил вас…

Не было смысла отрицать.

— Нет, не предупредил. Но всё в порядке.

— Чтобы моя внешность не отвлекала вас, сообщу, что не родился таким. Это следствие нарушения магической клятвы, и, видит бог, я ещё легко отделался.

— Как?! — вскричала я, затрепетав и позабыв о намерении вести себя как благовоспитанная леди. — Умоляю вас, милый господин Лампль, расскажите, что случилось. Понимаю, что моя ажитация — верх неприличия, но, поверьте, это любопытство не праздное. Я не настаиваю на подробностях, изложите хотя бы суть дела. — Я замерла, молитвенно сложив руки у груди.

В сущности, я была готова встать перед ним на колени, но этого не понадобилось.

Маэстро обернулся к девушкам и похлопал в ладоши.

— Девочки, перерыв. Сходите выпейте чаю, возвращайтесь через полчаса.

Портнихи, шушукаясь, явно неохотно покинули мастерскую. Маэстро Лампль закрыл за ними дверь, посмотрел на меня оценивающе, передёрнул узкими плечами и сказал:

— Ну-с, причина моего состояния не такая уж тайна. Сами понимаете, положение королевского портного…  я на виду. Это случилось давно, я был тогда молод и только-только удостоился чести творить для нашей новой королевы…

— Извините…  Для новой королевы?

— Его Высочество вам совсем ничего не рассказал, — неодобрительно отметил маэстро Лампль. — Неведение может поставить вас в неловкое положение.

Мне очень хотелось пожаловаться. Но вслух я произнесла:

— Я в вашей стране всего несколько дней и попала сюда при странных обстоятельствах. Его Высочество, как вы знаете, тоже долго отсутствовал и сейчас перегружен делами. Он просто ещё не успел провести экскурс в историю правящего дома Эрмитании. Думаю, принц будет благодарен, если вы заполните пробелы в моих познаниях.

Маэстро вновь посмотрел на меня оценивающе, как бы прикидывая, стоит ли говорить, потом всё-таки кратко пояснил:

— Король Георгиан долго вдовел. Королева Линор, его первая супруга, скончалась в родах, дав жизнь наследнику Леару. Нынешняя королева Елена — вторая супруга Его Величества.

«Что про это думает Елена?» — спросил братец Химериан. Вот что он имел в виду. Елена — это мать Кайлеана, а не его девушка. Глупо, но я испытала сильное облегчение по этому поводу и постаралась затолкать подальше здравую мысль, что Елена — довольно распространённое имя. Ещё мне хотелось узнать про мать Химериана, которая, судя по всему, встряла между Линор и Еленой, но законной женой так и не стала. Судьба королевских подружек меня очень интересовала. Однако я опасалась отвлечь маэстро Лампля от гораздо более важной темы магического возмездия.

— И что же с вами случилось?

— Итак, я был молод, чрезвычайно успешен (только что одержал победу в турнире на должность портного королевы) и влюблён. Влюблён по взаимности. Моя невеста, леди Мэйз, заканчивала Магическую академию и числилась среди лучших студентов. Её одарённость равнялась только её честолюбию, Мэйз не хотела быть «одной из», она хотела быть первой без всяких оговорок. Поэтому, когда случайность свела её с некоей магической сущностью…

— С какой?.. — жадно спросила я.

— Видите ли, леди Данимира, я — человек искусства, — маэстро поддёрнул кружевные манжеты, — для воплощения творческих замыслов мне вполне хватает собственных способностей. Моя стихия — это свойства материала: цвет, фактура, объём, плотность и тому подобное, тут мне нет равных, но я слабо разбираюсь в других областях магии. Скажу только, что видел эту сущность в облике золотой рыбы, чья чешуя светилась подобно раскалённому металлу, а плавники напоминали языки пламени…  — Тут маэстро заговорил отстранённо: — … Потом я создал для Её Величества платье по мотивам этого видения — юбка из огненной вуали на чехле из золотой тафты, фигурный лиф, расшитый под чешую, удлинённые рукава из той же вуали, развевающиеся по ветру, и накидка, слева закреплённая на плече, справа на талии, а подол…

Я кашлянула.

— Ах, да, — сказал маэстро, — так вот. Мэйз заканчивала последний курс Академии и должна была защищать диплом, после чего мы собирались пожениться. На беду она выбрала тему «Магические ловушки — теория и практика». Или что-то вроде того, я точно не помню, но суть, надеюсь, вам ясна. Мэйз трудилась над своими дипломными ловушками, ямами и капканами как одержимая. И вот один раз в её сети случайно попалась некая могущественная сущность, в виде золотой рыбы путешествующая между мирами…

— Эта рыба…  Ну, то есть эта сущность, она была в реке? Под мостом? И говорила басом?

Маэстро взглянул на меня удивлённо.

— Почему в реке? Почему басом? Нет, голос сущности был мелодичен и вполне женственен. Я безусловно воспринимал её как даму. И она парила в воздухе на чердаке, где Мэйз проводила эксперименты. Сущность зависла между балками и стропилами — там Мэйз растянула свою экспериментальную ловчую сеть, но плавники и хвост волшебной рыбы свободно двигались будто в такт невидимому течению. Впечатляющее зрелище, и, кстати, думаю именно оно впоследствии подвигло меня максимально удлинить рукава, не взирая на господствующие тенденции…  Который раз Себастьян Лампль доказал, что мозги у него отнюдь не кроличьи. Платье королевы произвело фурор, многие пытались воспроизвести копии…  жалкие копии, разумеется…

Я опять кашлянула.

— Гм, да…  Случайность оказалась роковой, — вернулся к теме маэстро, — поскольку звёздная странница призналась, что может менять реальность, и предложила Мэйз награду за освобождение. Я, кстати, сразу был против извлечения прибыли из чужой беды, но Мэйз поддалась искушению. Её условие было выполнено, диплом признали лучшим за всю историю академии…  Но Мэйз не отпустила пленницу. Она захотела стать деканом своего факультета…

— Пожелала она стать столбовою деканкой…  — пробормотала я. — Я, кажется, догадываюсь, что было дальше. Кем ваша Мэйз захотела стать потом?

— Ректором Академии, — кисло произнёс маэстро. — Я уговаривал её…  но Мэйз понесло…  она всегда была страстной натурой…

Я нахмурилась. До меня стало доходить.

— Погодите…  То есть, вы хотите сказать, что это ваша невеста нарушила магическую клятву? Но вы же были ни при чём! Что же случилось с вами?

— Мэйз требовала всё большего и большего, и когда она пожелала себе могущества звёздных странников, сущность разгневалась, взмахнула хвостом и вернула реальность в исходное состояние. О случившемся помнили лишь мы с Мэйз. Но моя невеста превратилась в большую мохноногую паучиху. Сущность сказала, что раз Мэйз так ловко плетёт сети, то пусть это будет её занятием до конца жизни.

— Ой! — сказала я. — В мохноногую!

— Потом сущность разрушила путы, удерживающие её, поскольку набралась сил…  ну, и ещё, отчасти потому, что нарушение договора ослабляет магические связи…

— Ой…

— Но тут вперёд выступил я и заявил о своём желании взять на себя расплату по нарушенному договору…

— А разве так можно?

— Сразу видно, что вы из другого измерения. Это право любого мага…  только вот желающих маловато. Но я пожелал. Мэйз — она была хорошенькая, как статуэтка, и потом, для женщин внешность играет большое значение…  и вдруг такой удар…  для неё жизнь была бы кончена…  а я…  моя физиономия была самой заурядной, физической привлекательностью я не мог похвастаться даже в молодые годы. Я был готов пожертвовать собой. В конце концов, я мог бы творить из паутины…  Мне кажется, это было бы даже интересно. Сущность захохотала и сказала, что быть по сему, но паучиной сути во мне нет.

— И?

— Как видите. — Себастьян Лампль обвёл рукой вокруг серой морды. — Вот что во мне увидели. Когда всё закончилось, и Мэйз обрела прежние фигурку и личико, а я стал тем, кого вы видите перед собой, мы бросились к ногам царственной четы и честно рассказали обо всём, что с нами приключилось. Королева Елена великодушно оставила за мной место своего главного портного. Я обязан ей по гроб жизни.

Я поняла, что Елене будет передано каждое слово из нашего разговора, включая кашлянья и ойканья. Но моё отношение к маэстро уже ничто не могло поколебать.

— Вы благородный человек, маэстро Лампль, — сказала я. — Не каждый поступил бы так на вашем месте. А что же Мэйз? Где она сейчас?

Маэстро пожал плечами.

— Дома, полагаю. Мы поженились. У нас шестеро дочерей, младшие сейчас вернутся в мастерскую. К осени ждём прибавления семейства…  знаете, это так неожиданно…  после стольких лет…  надеемся, это будет мальчик.

— О-о-о…  — умилилась я. — Это же настоящая любовь, маэстро Лампль!

— Да, после рождения третьей дочери я поверил, — ответил маэстро. — До того я подозревал, что это чувство долга или жалость. А теперь, леди Данимира, когда ваше любопытство удовлетворено, может, мы перейдём непосредственно к цели вашего визита? Принц Кайлеан скоро вернётся, и хорошо бы нам управиться к тому моменту.

Я расправила плечи, сдвинула пятки и всем видом изобразила полную боевую готовность.

— Конечно-конечно. Что будем делать? Мерки, наверное, не надо снимать? Вся предоставленная одежда сидит идеально. Но вы же сами видите, — я провела рукой по своему нефритовому платью.

— Да, все измерения уже произведены и дополнительных не требуется. — Он махнул, на миг возникло и исчезло ненавистное изображение в вытянутых рейтузах и с копной спутанных волос. (Я скрипнула зубами, заставив себя промолчать.) — Прежде всего нужно определиться с концепцией. Какой вы видите себя на балу? Чего ждёте от этого вечера?

Долго думать не пришлось. После объяснений Кайлеана неизбежность моего присутствия на балу стала очевидной, и некоторые соображения по этому поводу у меня уже имелись. Но я не торопилась излагать их сразу.

— Скажите, а есть ли у вас какие-либо изображения с предыдущих балов? Я бы сперва хотела представить картину в целом. Может, фотографии светской хроники в журналах или что-то вроде того? Что-то же должно оставаться в анналах?

Себастьян Лампль подошёл к застеклённому шкафу, открыл дверцу и взял с полки большой прозрачный кристалл, в сердцевине которого что-то пестрело. Кристалл маэстро поставил на стол в центре мастерской.

— Прошлогодний бал в честь дня рождения короля. Идите-ка сюда, — позвал он. — Надо находиться рядом с видеокамнем. И постарайтесь ничего не трогать. Изображение довольно прочное, но со временем от многочисленных прикосновений может начать портиться.

Я подошла и замерла в ожидании. Маэстро провёл ладонью над кристаллом, что-то над ним произнёс. Пёстрое пятно внутри камня начало увеличиваться, и вдруг вихрь ярких красок вырвался на свободу и закрутился вокруг нас. Мастерская наполнилась музыкой и голосами, слитыми в единый гул. Я изумлённо ахнула, озираясь, — мы стояли в центре бального зала, в толпе мужчин и женщин, одетых в пёстрые наряды. Некоторые стояли группами, некоторые прохаживались. Одна брюнетка, прекрасная как видение, пошла прямо на нас, и я спешно уступила ей дорогу. Когда она проходила, край её лёгкой накидки коснулся моей руки, я уловила тонкий и сладкий аромат духов. Эффект присутствия был полным, я действительно находилась на королевском балу.

— Какая красота! — воскликнула я.

Маэстро скептически дёрнул усами.

— Ну, допустим, не всё здесь такая уж красота. Взять хотя бы творение молодого Сабса. — Он указал на даму в чёрном, хохотавшую неподалёку в компании мужчин.

Я подошла поближе и оглядела её со всех сторон.

На мой взгляд, наряд был роскошный…  правда, роскошный…  ну, может быть, немного чересчур смелый. На голове дамы красовался эгрет, украшенный длинными чёрными перьями, похожими на страусиные. Перья ниспадали на смуглую, наполовину обнажённую грудь, сквозь красивую полупрозрачную юбку виднелись очертания стройных ног.

Маэстро Лампль тоже подошёл.

— Но ей есть что показать. Почему бы и нет? — философски сказала я. — Может, это у неё такой способ пошалить и повеселиться. А где ещё веселиться, как не на балу.

— Это графиня Амалия Леруан. Ей сто двадцать. Её праправнучке двадцать, и что хуже всего — это всё знают.

— Но женщине столько лет, насколько она выглядит, — вспомнила я вычитанную где-то сентенцию. — А выглядит леди Леруан превосходно. Я бы нипочём не догадалась сколько ей.

— Да, магическая вуаль на графине высочайшего качества. Однако в её положении я бы не стал уповать на сексуальность. Без вуали леди выглядит далеко не так соблазнительно…  далеко не так…  но огонь всё ещё горит…  если вы понимаете о чём я говорю…

— Думаю, что понимаю. Вы про неукротимый дух?

— Именно. Я бы сделал акцент именно на это. Леди Амалия утратила молодость, испугалась и этот испуг постоянно отражается в её туалетах…  — Он досадливо поморщился. — Это всегда так понижает класс…  надеюсь, вы понимаете. Я бы вернул ей уверенность в себе. Но пришлось отказать графине, количество моих клиентов крайне ограничено. И тогда она обратилась к Эллиану Сабсу, он сотворил это. Допустим, местами недурно…  эгрет неплох…  но за версту видно — мастер пошёл на поводу у заказчика. — Маэстро глядел на хохочущую Амалию и кривился, будто ел лимон. — Впрочем, я не виню мальчика. Эллиан ещё не научился управлять желаниями клиентов, а натиску графини покорился бы и горный тролль.

— А у вас она была бы в ежовых рукавицах?

Маэстро подмигнул:

— В кроличьих, но таких же надёжных.

Мы посмеялись и оставили леди Амалию наслаждаться обществом джентльменов.

Кружа по залу, я разглядывала диковинные наряды. Похоже, понятие повальной моды здесь отсутствовало, каждый был одет как вздумалось лично ему…  я покосилась на маэстро…  или — как знать — его портному. Были и вечерние туалеты современного вида, и средневекового, и даже наряды, напоминающие о Востоке — шальвары, накидки, вариации на тему сари. Несколько девушек оделись в кожу с заклёпками и шипами. Немного странновато для бала, но эффектности у таких туалетов было не отнять. Может, это были боевые магини? К своему восторгу я увидала и платья с кринолинами, каждая обладательница такого платья выглядела как сказочная принцесса. Впрочем, мне понравилось практически всё. Немного смущал явный переизбыток обнажённой плоти — разрезы от талии, щедрые декольте, прозрачные ткани и тому подобное…  Но обладательницы смелых нарядов все как на подбор обладали эффектной внешностью, должно быть, им очень хотелось похвастаться статями.

Бедный Кайлеан Георгиевич, думала я, как он выносит эти соблазны…  или не выносит? Возможно, идея романтической амнезии явилась кому-то из Карагиллейнов на таком же балу.

— Мастера по изготовлению магических вуалей весьма обеспеченные люди, — усмехаясь, сказал маэстро Лампль, заметив, как я хлопаю глазами при виде одной из смелых красавиц. Её потрясающий бюст был упакован в нечто вроде смятого целлофана, который не скрывал почти ничего. — Некоторые здесь потратили состояние, чтобы выглядеть лучше. Например, леди Катриция Каст. — Он кивнул в сторону целлофановой девушки. — Заложила загородное поместье ради этого бала.

Вообще, если маэстро Лампль замечал, что меня что-то заинтересовало, он непременно отпускал замечание. Иногда его комментарии были довольно едкими. Он будто препарировал собравшихся на балу. Мне показалось, что это у него такой метод — под видом непринуждённой беседы изложить клиенту свою позицию, и чувствовалось, что с этой позиции он не сделает ни шагу назад.

Немного устав от яркой роскоши дамских нарядов, я стала разглядывать мужчин. Тут царила такая же эклектика — сборище пиратов и джентльменов.

— Ну как? Составили впечатление? — спросил маэстро, почувствовав, что моё внимание начало рассеиваться.

— Почти. Но я ещё не видела главного. А где же Её Величество? Можно взглянуть на королеву Елену? На ней, кстати, тоже будет магическая вуаль?

Маэстро Лампль укоризненно покачал головой.

— Её Величество не нуждается в ухищрениях. Я же говорил вам про класс.

Он склонил большую голову — уши упали вперёд, произвёл пасс, и окружение сместилось с такой скоростью, что на долю секунды я потеряла равновесие. Перед нами предстало тронное возвышение, похожее на полукруглую сцену. Оба трона пустовали, королевская чета стояла неподалёку. Король держал золотой кубок, Елена положила руку ему на локоть и что-то говорила.

… Я поднималась по ступеням, пройдя мимо пышечки Луссии, стоявшей у подножия в одиночестве с унылым выражением лица, мимо оживлённой толпы девиц — над толпою возвышалась скучающая физиономия Химериана. (Подошёл бы к Луссии, может, минус на минус дал бы плюс, мелькнула у меня мысль.) Краем глаза я также выхватила Ариэля Аттиуса и магистра Мерлина, они стояли на ступенях и о чём-то оживлённо переговаривались. Но надо сказать, что даже вблизи речь людей оставалась невнятной, наверное, в хронику встроили защиту от прослушивания. В любом случае, всё моё внимание было захвачено королевской четой. Сердце вдруг застучало сильнее, словно изображения могли меня увидеть.

Приблизившись, первым делом я принялась разглядывать не платье Елены.

Отец Кайлеана…  темноволосый, темнобородый, длинное загорелое лицо…  нос крючковатый, напоминающий орлиный клюв. У Кайлеана эта линия была несколько смягчена материнскими генами, а король очень напоминал хищную птицу. Он стоял, широко расставив ноги. Холодные светлые глаза цепко оглядывали толпу подданных. Георгиан Второй и на балу оставался орлом.

Удивительное дело, увидев в первый раз королеву Елену, я уверилась, что Кайлеан является полным подобием матери, только в мужском варианте. Теперь же я глядела на его отца и видела, каким Кайлеан может стать годы спустя. У них была одна фигура, один разворот широких плеч, одна манера держать голову…  характерная осанка, говорящая о том, что весь мир лежит у ног этого человека…  неудивительно, что Кайлеану так хотелось собственное королевство…  это в крови…  это у него в крови…  он никогда не откажется…

Усилием воли я отогнала призрак надвигающейся тоски.

Сбоку раздалось покашливание, очень похожее на моё предыдущее. Я вздрогнула.

— Ну и как вам? — невинно спросил Себастьян Лампль.

— Извините, что-то отвлеклась…

— Да, принц Кайлеан имеет много схожего с отцом, — заметил маэстро. — Но вы всё-таки вернитесь к нашей цели. Пора заканчивать, кристаллу вредно так долго проецировать, а Его Высочеству — голодать.

Я поспешно перевела взгляд на королеву.

Разумеется, никаких разрезов и заклёпок. Тёмный переливающийся атлас глубокого винного цвета; свободный крой, с первого взгляда простой, со второго — виртуозный; плечи обнажены так, чтобы оставаться для постороннего взгляда произведением искусства, а не объектом вожделения. Стоило королеве хоть чуть-чуть пошевелиться, атласные блики приходили в движение, на долю секунды обрисовывая линии стройного тела и вновь скрывая их. Да, королева не прогадала, когда не стала отказываться от услуг молодого портного с кроличьей головой.

Я обошла родителей Кайлеана последний раз.

— Теперь я видела всё. Пожалуй, мы можем закончить.

Маэстро Лампль произвёл движение, чудесная картина задрожала, размылась, закрутилась по спирали и скрылась в кристальном хранилище. У меня мелькнула запоздалая мысль, что хорошо бы взглянуть ещё и на наследника Леара, а так же на его супругу, но мы уже снова были в мастерской. Маэстро взглянул на часы, висящие над входом, усадил меня в кресло, сам сел в соседнее и быстро произнёс:

— Леди Данимира, я готов выслушать ваши соображения.

Я тоже машинально взглянула на часы. По-моему, мы с маэстро одинаково считали, что дело лучше решить без присутствия Его Высочества, который может начать давить авторитетом и требовать, чтобы я была «самая-пресамая» и тому подобное.

Я сосредоточилась и произнесла речь:

— Вот этого всего обнажения — не надо. Ходить полуголой в толпе таких же полуголых красавиц будет бессмысленной тратой сил. — Маэстро хотел что-то сказать, но я жестом остановила его. — Знаю, что вы можете смешать сексуальность и элегантность в нужной пропорции. Среди вещей, которые мне принесли, было одно серое платье…  такое, со шляпой, помните? Я мерила, оно чудесное. Но у меня есть цель. Не думайте, никакого практического смысла моё желание не имеет. Но я хочу произвести достойное впечатление на родителей Кайлеана. Эротический стиль здесь не годится. Возможно, король Георгиан отнесётся к разрезам и вырезам более благосклонно, но тем менее они понравятся королеве. Понимаете, да? И ещё я хочу, чтобы было удобно. Поэтому прошу — поменьше магии. Чтоб не было ощущения, что с меня сейчас всё упадёт. Я всё-таки немножко смущаюсь.

— По вам не скажешь.

Я засмеялась и махнула рукой.

— Это от неизбежности. Да и вообще, не собираюсь портить свой первый и последний королевский бал каким-то там смущением.

Себастьян Лампль смотрел на меня с интересом, чуть склонив большую голову набок. Мне показалось, что ему очень хочется что-то сказать. Но он помалкивал.

— Вот такая концепция, — сказала я, разведя руками. — А в остальном доверяю вам полностью и охотно выдаю карт-бланш. И не беспокойтесь насчёт Кайлеана…  то есть, принца Кайлеана…  на самом деле, я ему нравлюсь любая…  он меня всякой видел…  но я и тогда ему нравилась. — Вздохнув, я добавила: — Однако это тоже не имеет практического смысла.

Он помолчал и как-то очень осторожно и очень неопределённо произнёс:

— А если вы ошибаетесь?..

Насчёт чего, хотела спросить я, но тут в мастерской возник Кайлеан, и мы замолчали как два заговорщика.

Кайлеан окинул нас внимательным взглядом (мне показалось, он заметил, как скомкался разговор):

— Вы закончили?

— Да-а! — ответили мы хором с интонациями детсадовцев, которых спросили, хорошо ли они себя вели, пока не было воспитателя.

Кайлеан Георгиевич прищурился.

— Наша договорённость соблюдена? — обратился он к маэстро.

— Разумеется, мой принц, — ответил тот с некоторым холодком.

Я посмотрела вопросительно, но маэстро ответил непроницаемым взглядом, учитывая наружность, это ему не составило труда. С официальными интонациями он произнёс:

— Ваше платье, леди Данимира, будет доставлено в день бала, к полудню.

— Без примерки? — Кайлеан нахмурился. — Данимира, ты уверена?

— Полностью доверяю маэстро и не хочу лишний раз отрывать его от дел. Думаю, перед балом у всех хватает забот. Мне и так неудобно, что я свалилась как снег на голову…

Себастьян Лампль склонил голову в знак признательности, но подбородок Его Высочества пошёл вверх.

— Никаких неудобств, — заявил Кайлеан непререкаемым тоном.

Я поспешно сказала:

— Нет-нет, мы обо всём договорились.

Кайлеан помолчал, потом, к моему облегчению, расслабился и безразлично пожал плечами:

— В таком случае мы откланиваемся. Маэстро, всех благ.

Он стремительно подошёл ко мне и за руку поднял из кресла.

Мгновение — и мы перенеслись в город.

8

От яркого света я сперва зажмурилась, затем завертела головой по сторонам. Извилистая улочка, на которой мы оказались, была такой крутой, что уходила вниз широкими каменными ступенями. Дома лепились друг к другу, на балконах с витыми перилами стояли горшки с цветами, кое-где сушилось бельё, на крыльце неподалёку сидел насупленный полосатый кот и поглядывал на нас с подозрением. Вообще старая часть Эрминара, расположенная у подножия замка, внешне не слишком отличалась от какого-нибудь южно-европейского городка с многовековой историей.

— Ах, как хорошо, — заулыбалась я. — Кс-кс-кс! — сказала я коту.

Кот зевнул, на мгновение показал ауру фамильяра и отвернулся.

— Ой, — сказала я, — извините.

— Пойдём, тут есть одно место, — скороговоркой перебил Кайлеан, — там будет ещё лучше, там хорошо кормят. — Он потащил меня вниз по улице.

Да, не так я представляла себе эту прогулку. В мои представления не входил принц, мчавшийся со скоростью локомотива на запах котлет.

Место, где хорошо кормят, оказалось совсем рядом. На крохотной площади к стене, заросшей плющом, жался пяток пустых пластиковых столов, они казались брошенными — кое-где на них лежали опавшие листья. Рядом виднелся вход в подвальное помещение, над дверью не было решительно никакой вывески, но Кайлеан направился именно туда. Спустившись, мы попали в неожиданно обширное пространство, подвал оказался общим для нескольких домов. Низкий сводчатый потолок поддерживали ряды кирпичных столбов, грубо сколоченные столы и лавки расположились вдоль стен, по стенам же были развешаны щиты, к которым прибили головы каких-то жутких зверюг. Страшилища грозно пучили глаза и разевали бородавчатые пасти, демонстрируя клычища в три ряда, чёрные раздвоенные языки и тому подобные прелести.

— Теперь верю, — задумчиво сказала я, разглядывая стены, — здесь действительно должны очень хорошо кормить. Иначе просто кусок в горло не полезет.

Кайлеан хмыкнул.

— Ты про головы? Они для аппетита.

Я не успела спросить, чей это аппетит возбуждают такие ужасы.

Когда мы заходили, звякнул дверной колокольчик, и теперь в проёме позади барной стойки, расположенной в дальнем углу, показался человек. Он вышел из-за стойки, направляясь к нам, я увидела, что передвигается он с помощью костыля, потому что одна нога у него отнята выше колена, штанина джинсов была подвёрнута. Отросшие, тёмные с проседью волосы почти касались плеч, половина худого лица была испещрена шрамами, которые спускались на жилистую шею и уходили за воротник клетчатой ковбойки. Сначала мне показалось, что это человек в возрасте, но Кайлеан двинулся ему навстречу, они обнялись и принялись колотить друг друга по спинам. Одноногий именовал Его Высочество «Кайлом, чертякой живучим» и уверял, что никогда не верил в его гибель. Кайлеан называл одноногого «Дэном, дружищем» и обещал, что «не дождётесь». Наобнимавшись, они утихомирились, Кайлеан обернулся ко мне.

— Данимира, это Дэниал, здешний хозяин. Дэн, это Данимира. — Живой взгляд хозяина был исполнен любопытства, и Кайлеан добавил: — Если бы не Данимира, я бы сейчас здесь не стоял.

Приглядевшись, я поняла, что хозяин брутального трактира ненамного старше Кайлеана. Ранняя седина и увечья ввели меня в заблуждение.

Просто Данимира, никаких «леди», — я это тоже отметила. Кайлеан вводил меня в свой ближний круг, где его, принца Эрмитании, могли назвать «чертякой». И никаких поклонов от Дэниала не последовало.

— Спасибо за Кайла, — просто сказал он и протянул мне руку.

— … Так уж вышло, — пробормотала я, пожимая его жёсткую ладонь. Ответ был несколько неловок, потому что я не знала, что положено говорить в таких случаях.

Да бросьте, пустяки, дело житейское?

На моём месте так поступил бы каждый?

Что там ещё…  Служу Эрмитании?

К счастью, Кайлеан Георгиевич счёл официальную часть законченной.

— Знаю, рановато мы заявились, но Дэн, сооруди там…  хоть что-нибудь…  не дай умереть с голоду…

Дэн метнул в мою сторону быстрый взгляд, затем снова посмотрел на Кайлеана.

— Пустую кружку нести?

— Обязательно. Я зайду сюда позже, завтра или послезавтра, но сегодня нам надо просто поесть.

Он увлёк меня к ближайшему столу, стоявшему в нише. На стене ниши был распят какой-то странный скелет — что-то шестиногое, с позвоночником, из которого росли иглы. Я покосилась на скелет, но послушно села напротив Кайлеана.

— Что за пустая кружка?

— Сейчас увидишь.

— А что это за место?

— «Поверженный вепрь» — не просто трактир, тут неофициальная штаб-квартира «Зелёного братства», заведение только для своих. Дэниал — лесник в отставке. Мы все скинулись и выкупили это место, после того как Дэна сшили по кусочкам и надо было чем-то его занять.

— Скинулись? А разве…

— Я употребил массу усилий, чтобы на моё происхождение закрыли глаза. Во всяком случае, меня признали за равного. Поэтому я внёс столько же, сколько все остальные. Да, мог бы скупить весь квартал. Но это был бы дурной тон — в лесу все равны.

— А «Зелёное братство» — это, значит…

— Нечто вроде профсоюза лесников. Тех, кто следит за дорогами, ликвидирует прорывы, проводит спецоперации в лесу.

— Вы состоите в профсоюзе, Кайлеан Георгиевич? — спросила я, но тут же прикусила язык. Обратит внимание или нет?

Кайлеан Георгиевич обратил внимание. Он долго молчал и молчание было очень, очень красноречивым.

— Данимира, посмотри на меня, — наконец произнёс Кайлеан. Я сглотнула слюну и подняла глаза. Кайлеан Георгиевич сверлил меня мрачным взглядом. — Тебе не кажется, что мы уже не в тех отношениях, при которых обращаются на «вы»?

До сих пор я весьма искусно избегала конкретных обращений. Всё было чрезвычайно глупо. Я была влюблена в принца по уши, неоднократно целовалась с ним…  и как целовалась!.. и уже не знала, что выйдет, если он захочет пойти дальше…  но не могла заставить себя перейти с ним на «ты». Мне почему-то казалось, что церемонное обращение — мой последний бастион…  под который Кайлеан Георгиевич усердно подкапывался. Если рухнут и эти стены, я окажусь в полной его власти. Как когда-то я оказалась во власти Мортена. Который, кстати, тоже не произнёс ни одного слова о любви, и это должно было заставить меня задуматься. Однако я летела как бабочка на огонь, не задумываясь ни о чём, и сгорела. Все эти соображения, теснясь, промелькнули передо мной, и я выпалила в отчаяньи:

— В этом всё и дело! Я не понимаю, в каких мы отношениях. Совсем, совсем не понимаю.

Он ещё некоторое время посверлил меня сердитым взглядом, но потом его лицо начало смягчаться.

— Потерпи немного. Скоро всё изменится.

— Опять «скоро»…  Морген, морген, нур них хойте. Почему не сейчас?

Конечно, я хотела, чтобы он сказал, что любит. Прямо здесь и прямо сейчас. И тогда все магические клятвы полетели бы в пропасть. И я, возможно, вместе с ними.

— Ещё не время, — принуждённо сказал Кайлеан, глядя куда-то поверх меня. И мне показалось, что он досадует — не на меня, на самого себя.

Значит, всё остаётся по-прежнему — тайны, недомолвки и зыбкая почва под ногами. Я усмехнулась с горечью.

— Как скажете, Ваше Высочество.

Он ответил мягко.

— Чуть-чуть осталось. Потерпи.

— Что мне ещё остаётся делать, Кайлеан Георгиевич…

В этот момент подошёл Дэн с мальчиком лет четырнадцати в белом фартуке. Оба были нагружены снедью. Дэн поставил на стол огромную деревянную доску, которую, мастерски балансируя, принёс на одной руке. На доске покоилась зажаренная нога, по виду она принадлежала некоему поверженному вепрю (я невольно покосилась на скелет и на всякий случай решила не уточнять). Рядом с ногой лежал кинжал устрашающего вида, им очевидно полагалось кромсать мясо, высились горки маринованных овощей и зелени. Дэн тут же исчез, а мальчик расставил тарелки, мисочки с какими-то приправами и соусами, потом принёс кувшин, два стакана и пустую кружку, которую, уходя, перевернул вверх дном и поставил на краю стола.

Я посмотрела на кружку, но переспрашивать не стала. Кайлеан это уловил.

— Здесь так обозначают, что к столу подходить не надо. Ещё рано, но если вдруг кто-то заглянет, нас не потревожат, правило соблюдается неукоснительно. А то налетят с расспросами, никакого обеда не получится.

Саркастическое настроение всё ещё не покинуло меня.

— Удивительно. Я думала, если спрошу, вы скажете, что сие есть тайна великая. Которую мне знать ещё рано, но вы её непременно откроете…  после бала…  или после морковкиного заговенья.

— После чего? — с живым интересом спросил Кайлеан, берясь за кинжал и приступая к нарезке мяса.

— После морковкиного заговенья. Не представляю, что это такое, но у меня на родине так говорят. Наверное, на морковку иногда находит что-то такое…  вроде бы духовно-религиозное. Но, судя по смыслу поговорки, очень редко.

Кайлеан переложил мне на тарелку ломоть мяса, овощей и пододвинул пару мисочек.

— С другими приправами будь осторожна, острые очень. Однако, какую интересную духовную жизнь ведут овощи на твоей родине. Вы там не испытываете угрызений совести, когда употребляете их в пищу?

По мимо своей воли я улыбнулась — не могла на него долго сердиться. Мне даже есть не хотелось, а хотелось только сидеть и смотреть, как героически Кайлеан сражается с куском мяса. Еда у него исчезала с фантастической скоростью.

Через некоторое время Кайлеан оторвал взгляд от тарелки.

— Ты знаешь, что приняла ритуальную позу?

Он был прав. Совершенно неосознанно я подпёрла подбородок кулаком и сидела, уставившись на Кайлеана. Я выпрямилась.

— Неужели я идиотски-жалостливо улыбалась?

— Канонически. Твой портрет можно было размещать на обложке учебника по народным традициям.

На минуту представив свою умильную физиономию в платочке на обложке, я засмеялась.

— Это на уровне инстинкта, я же говорила. С тем, что в крови, бороться невозможно.

— И не надо. Мне нравится.

Кайлеан взялся за кувшин и налил в мой стакан рубиновой жидкости — на треть.

— Вино?

— Лёгкое.

Другой стакан он наполнил до краёв.

Я взяла свой полупустой стакан, посмотрела на его полный и, поддразнивая, сказала:

— Что, Кайлеан Георгиевич, боитесь, что напьюсь и опять сделаю вам непристойное предложение?

Кайлеан Георгиевич в ответ улыбнулся широкой акульей улыбкой, в его зрачках вспыхнули красные точки.

— Рискни.

Мне сразу стало не до смеха.

— Ну? — Его улыбка тоже исчезла, он подался в мою сторону, нависая над столом. Точки в зрачках пульсировали.

Вроде бы зазвенел колокольчик, и вроде бы кто-то зашёл, громко разговаривая, потом смолк, но перед глазами стоял бассейн, до краёв наполненный лавой. Лава ворочалась, булькала и угрожала устроить мне персональный день Помпеи. Пригубив вино — терпкое, но и правда лёгкое, я произнесла:

— У меня действительно появилось предложение. Нам надо расстаться.

Кайлеан выдохнул и откинулся на спинку скамьи, огонь в зрачках погас.

— С чего это вдруг?

— С того.

— Отличное объяснение.

— Потому что с вами…  ладно, с тобой…  то жарко, то холодно, а я тоже не камень, так понятнее? — Я помолчала, ожидая насмешки — это объяснение было не лучше предыдущего, но он не заговорил, только смотрел на меня исподлобья. — Ты ведёшь свою игру, ожидая неких известий…  Очень хорошо. Давай расстанемся до получения этих известий.

— На бал тебе всё равно придётся пойти со мной.

Я раздула ноздри.

— На бал пойду, а больше никуда.

Кайлеан положил руки, сцепленные в замок, на стол и долго их разглядывал. Потом сказал:

— Как скажешь. Какая жалость, что драконятник придётся отложить.

— Драконятник?! — Я распахнула глаза.

— Какая досада…  — Кайлеан Георгиевич сокрушённо покачал головой. — На днях из яйца должен вылупиться новый дракончик.

— Дракончик…

— Они смешные такие, когда вылупляются. Следующее вылупление будет только через год. Рождение дракона — это редкое событие.

— Через год…  — упавшим голосом повторила я.

После долгого обоюдного молчания, во время которого Кайлеан крутил свой бокал, а я тщетно пыталась обуздать желание посмотреть на настоящих живых драконов, пришлось признать:

— Ладно. Против драконятника мне, конечно, не устоять. Но, между прочим, подлый приёмчик, Кайлеан Георгиевич!

— Меня научили, — немедля отозвался он.

Мои ноздри опять раздулись, но крыть было нечем. Выпрашивая у Кайлеана Дрю, я тоже прибегла к манипуляциям.

— Ладно, от драконятника не отказываюсь. Но сперва договоримся: в дальнейшем обойдёмся без красных огней.

— Каких красных огней? — с искренним недоумением спросил он.

С некоторым напряжением я начала объяснять:

— Таких красных огней. Сначала у кое-кого глаза начинают светиться красным, как горячие угли…  — Не хотелось продолжать, но его взгляд оставался вопросительным. — … А потом ты лезешь целоваться!.. А если и не лезешь, то всё равно про это думаешь!

— Так очевидно про что я думаю?

В его вопросе сквозила явная ироничность, но меня это не смутило.

— В определённые моменты — да.

Кайлеан рассеянно пробормотал:

— Мне раньше никто не говорил…  — Встретившись с моим немигающим взглядом, он скомкал конец фразы и сказал: — Но я же в зеркало не смотрюсь…  в определённые моменты. Откуда мне знать, что происходит с моими глазами?

Раньше ему никто не говорил! В определённые моменты! Впрочем, какое мне дело, кто там и что там ему говорил. И будет ещё говорить. Я забарабанила пальцами по столу, потому что вдруг поймала себя на нелепом, но сильном желании швырнуть что-нибудь из посуды на пол. Чтобы всё разлетелось вдребезги. Как разлеталось вдребезги моё сердце при мысли о том, с кем он был раньше и с кем ещё будет. Я вдруг вспомнила слова Женьки о том, что когда я влюблюсь по-настоящему, всем надо будет спрятаться в укрытии. Выходит, она ещё тогда разглядела во мне что-то такое… Увидев, что Кайлеан наблюдает за моими пальцами, я перестала барабанить и начала похлопывать ладонью по столешнице. Потом перестала дёргаться и выпрямила спину.

— Я буду твоим зеркалом. Давай условимся. Если я подаю такой знак…  — я сложила пальцы щепотью, будто держала спичку, а затем дунула на воображаемый огонёк, загасив его, — то ты немедленно берёшь себя в руки и остужаешь голову. Во избежание. Но надеюсь, нам обоим понятно — дело вовсе не в огнях. Это просто сопутствующий симптом. Ещё раз настоятельно прошу — будь джентльменом. Иначе, Кайлеан Георгиевич…  — я вздёрнула подбородок (с кем поведёшься, от того и наберёшься), — я буду вынуждена вернуться к обращению «на вы» со всеми вытекающими последствиями.

Его губы скривились, он уронил:

— Даже не представляешь, до какой степени я оджентльменился после встречи с тобой…

— Ага…  осетрина второй свежести, — пробормотала я. — У джентльмена не может быть какой-то там степени. Он или джентльмен, или нет.

Кайлеан нахмурился было, но потом с какой-то усталой обречённостью сказал:

— Да джентльмен, джентльмен я, не волнуйся. Просто иногда мне надо…  к тебе прикоснуться. Ты же не понимаешь своей силы…

Допустим, кое-что насчёт своего влияния я уже начала понимать. Только моя сила была украдена у самого Кайлеана. Мне в который раз стало совестно и ужасно его жаль. Мучается и принимает владеющую им тягу за что-то другое. В голове снова промелькнула мысль — может отдать ему красную нить да покончить с этим заблуждением? Но вместо этого я тихо сказала:

— Пожалуйста, не порти мне впечатление от пребывания у тебя в гостях. Если будет продолжаться в том же духе, мы разругаемся и бал омрачится нашей ссорой. А мне так хочется оказаться в сказке и насладиться настоящим королевским балом. Навряд ли у меня возникнет такая возможность в будущем.

Кайлеан встряхнулся, выражение обречённости исчезло с его лица.

— Кстати о бале, — небрежно сказал он. — Ты же умеешь танцевать?

Я вновь распахнула глаза. Во всех сказочных экранизациях принц и героиня непременно вальсировали, а это я как раз умела, мама мне показала шаги, когда я ещё была девочкой. Также я была уверена, что справлюсь с танцем типа «Встаньте, дети, встаньте в круг», тут, по-моему, можно было обучиться в процессе.

— Э-э-э…  Ну-у, как сказать. Умею. Правда, может быть, не сколько умею, сколько люблю. Но я совершенно точно могу вальсировать.

— Тогда тебе будет легко. У нас, в основном, танцуют вальго. Это нечто среднее между вальсом и танго.

Танго?! Я представила себя перекинутой через руку Кайлеана — голова волочилась по полу, в зубах была зажата роза, ноги в сетчатых чулках скребли по паркету в напрасной попытке обрести устойчивость.

Наверное, ужас отчётливо нарисовался на моей физиономии, потому что Кайлеан засмеялся.

— Вальго очень простой танец, он создан исключительно для приятного комфортного времяпровождения. Не такой невинный как вальс и не такой манерный как танго.

— И никаких акробатических трюков? — с подозрением спросила я.

Он снова засмеялся и встал.

— Никаких. Пойдём, я тебе покажу.

Кайлеан уже стоял рядом и протягивал мне руку.

Я огляделась. Два стола были заняты. Пока мы выясняли отношения, зашли другие посетители. За одним столом сидела четвёрка молодых мужчин, за другим компания была разбавлена женским обществом, — там присутствовали две девушки, одетые в яркие платья. Наверное, это были боевые подруги лесников. Никто не обращал на нас внимания. Пока.

— Что, прямо здесь? На нас будут смотреть.

— А на балу не будут, да? Ты что, трусишь?

— Ничего и не трушу, — сказала я и встала. — Просто танцевать здесь как-то странно.

Он отмахнулся.

— Ничего странного, по вечерам здесь часто танцуют. — Он кивнул Дэну, стоявшему за стойкой: — Поставь что-нибудь для вальго.

Дэн выставил на стойку две кристальные пирамиды, которые, надо думать, работали наподобие акустических колонок. Пирамиды начали вращаться, подвальное помещение наполнилось музыкой, по стенам побежали хрустальные блики. Кайлеан одной рукой обнял меня за талию, другой взял мою руку и сплёл наши пальцы, затем придвинул к себе поближе и сказал:

— Положи вторую руку мне на плечо.

Я сделала, как он велел, но в сердцах сказала:

— И как это у вас так ловко получается, Кайлеан Георгиевич? Шипишь, шипишь на вас, и всё без толку! Не успеешь оглянуться — мы снова обнимаемся.

— Просто ты не можешь долго сердиться, — разъяснил Кайлеан, — потому что без ума от меня.

— Вот «без ума» — это верное выражение! Ты точно не забыл про мозг, когда восстанавливал моё тело?

… Он двигался на удивление легко — длинными скользящими шагами, увлекая за собой мягко, но уверенно, и оказался на удивление тактичным партнёром; я научилась этому вальго буквально за пять минут, а потом мы танцевали ещё и ещё, просто для удовольствия. Боевые подруги лесников, глядя на нас, стали вытягивать своих кавалеров из-за стола и вскоре обе пары присоединились к нам. Когда мы закончили, за столами нам похлопали — мне показалось вполне искренне, и я была счастлива. Мне показалось, что Кайлеан тоже остался доволен.

Потом он показывал мне свой прекрасный город, ту старинную его часть, которая раскинулась от предгорий до берега реки. Вёл себя Кайлеан Георгиевич вполне корректно, так что делать ему замечания не пришлось. Мы бродили долго, и в планах стояло полюбоваться ещё огнями вечернего Эрминара с палубы прогулочного кораблика, но когда сгустились сумерки, глаза у меня начали закрываться сами собой, а ноги и язык стали заплетаться. Кайлеан заметил это и закончил прогулку, перенеся нас в Башню.

Он поднялся вместе со мной на последний этаж, в моё жилище, которое я в шутку окрестила пентхаузом. Мы остановились у раскрытых дверей лифта.

— Сумасшедший был день, да? — выговорила я сонно. — Столько всего произошло, и сколько страшного было, но не смотря ни на что, этот вечер я буду беречь в памяти всю жизнь.

Вот тут мне всё-таки пришлось загасить воображаемую спичку. К чести Кайлеана, надо сказать, он среагировал немедленно, отпрянул и сразу шагнул назад в кабину. Уже оттуда он промолвил:

— Спокойных снов, Данимира Андреевна.

Его зрачки полыхали, но двери закрылись и лифт пошёл вниз.

Я поплелась к кровати. Дрю нигде не было видно. Думая, что сразу же усну, я быстро переоделась в свою роскошную ночную сорочку и залезла в кровать. Но заснуть не смогла — перед глазами проносились картины сегодняшнего дня. Поворочавшись с боку на бок, я села и позвала Дрю.

Дрю вылетела из шкафа.

— Добрый вечер, Дрю. Ты что, спала в шкафу? Прости, что разбудила.

— Да я и не сплю никогда, — отмахнулась Дрю, — я ж привидение. Просто в шкафу уютненько и думается хорошо.

— О чём?

— О вечности, о чём же ещё?

— Здорово, — позавидовала я. — А у меня в голове только сиюминутное мельтешит. Посмотри на меня, Дрю. — Я слезла с кровати и встала босыми ногами на ковёр. — Я тебе никого не напоминаю?

Она честно подумала, повисев в воздухе передо мной, потом облетела вокруг и пожала плечами:

— Да нет, никого.

— А если бы у меня глаза были зелёные, а волосы прямые и белые?

Дрю задумалась и что-то такое промелькнуло в её глазах, но она снова пожала плечами…

— Нет, всё равно никого.

— Дрю, милая, — взмолилась я. — Ну даже если я хоть чуточку на кого-нибудь похожа, всё равно скажи!

— Ну хорошо…  Я вас как в первый раз увидела, так сразу и подумала…  — Я затаила дыхание. — У меня в детстве книжка была со сказками, старая такая, большая, с картинками во всю страницу…  Картинки были очень красивые, я любила их разглядывать…  Так вот вы просто копия принцессы Даннеморы из той книги. И зовут вас похоже.

— Я - копия принцессы из детской книжки?.. — разочарованно протянула я. — Нет, я, конечно, рада, что оказалась копией принцессы, а не сватьи Бабы Бабарихи какой-нибудь…  Но всё равно, это совсем не то.

— Ну, извините. Больше мне сказать нечего. А что такое?

Я села обратно на кровать.

— Сама не знаю, что…  Просто так спросила, наугад. Постоянно мерещится — все вокруг что-то знают, одна я, наивная ромашка, в неведении. И принц Кайлеан когда-то спрашивал про женщину, очень на меня похожую. Это его очень интересовало. Может, он в детстве тоже сказок начитался и воображает теперь, что я потерянная принцесса?

Дрю помолчала, потом спросила:

— Как там у вас с принцем — уже или ещё нет?

— Ещё нет…  — скорбно ответила я, потом спохватилась: — Тьфу! Разумеется, нет!

— Привередливая вы, леди Данимира, — хмыкнула Дрю. — У нас тут, понимаешь, пол Эрмитании по принцу Кайлеану сохнет, а вы…  — Она скорчила надменную физиономию. — «Разумеется, нет!»

— А другая половина сохнет по принцу Химериану? — сказала я первое, что пришло в голову, чтобы отвлечь Дрю от наших с Кайлеаном отношений. Сейчас я была не в настроении делиться интимными переживаниями. Нынешний вечер напоминал чашу, наполненную драгоценными минутами, и мне не хотелось расплескать ни капли.

— Конечно, — убеждённо сказала Дрю. — Даже гораздо большая половина.

— Ещё бы, — безразлично сказала я, — такой красавчик.

— Не только поэтому. — Дрю огляделась по сторонам и заговорила вполголоса: — Принц Химериан весёлый…  и он как-то…  попроще. Ваш-то, сумрачный такой всегда, и все у него должны по струнке ходить. Говорят, у него вместо сердца счётная машина, и он никогда ничего не делает просто так. Даже удивительно, что он так к вам привязался. В смысле, что у него вообще, оказывается, чувства есть.

Скрипучим жабьим голосом я сказала:

— Что ж тогда пол Эрмитании по принцу Кайлеану сохнет, если он такой-рассякой?

— Принц есть принц, — поучительно заметила Дрю, — по нему положено сохнуть. К тому же внешне он ничего такой, интересный. И, главное, не жадный.

Я вспомнила, как мы с Кайлеаном танцевали, и его смеющиеся глаза напротив, и мне снова не захотелось обсуждать наши отношения.

— А расскажи-ка мне лучше, Дрю, как получилось, что королева Эрмитании — мать Кайлеана, а не Химериана? Мать Химериана, она что, тоже умерла?

— Ну да. А вы не знали?

— Откуда. Я вообще ничего не знаю, я же иностранка.

— Тогда слушайте.

Я забралась под одеяло и села, обхватив колени руками, Дрю опустилась на постель и приняла такую же позу.

— Только это неофициально, — предупредила она.

— Но народ в курсе, — кивнула я.

— Да! — обрадовалась Дрю моей понятливости. — Когда первая королева Линор преставилась в родах, король Георгиан вручил наследника Леара нянькам и воспитателям, а сам не женился долго, хотя в дамах сердца недостатка не испытывал. Вы только не вскакивайте и не вопите, но тогда-то он договор этот и придумал, про забывание.

Я промолчала.

Убедившись, что с моей стороны ничего не последует, Дрю продолжила нараспев:

— Как-то раз в одном из южных королевств увидал он Шайну, черноволосую черноглазую чародейку, красоты необыкновенной, сошёлся с ней и привёз её в Эрмитанию. И так прикипел душой к южанке, что зачал с ней сына и вознамерился жениться, хоть происхождения Шайна была невысокого.

Я пожала плечами.

— Ну, молодец, в принципе. Поступил как нормальный человек.

— Но тут из северных земель прибыл с дружеским визитом старый союзник короля, и дочь с собой привёз — принцессу Елену, тоже чародейку не последнюю. Пригляделась Елена и увидела, что опутан Его Величество чарами дурманными, прикручен к Шайне любовной проволокой колючей. А как сняла Елена приворотные чары, так сразу и прозрел король и ужасно разгневался, что покусились на его свободную мужскую волю. В общем, заточил король Георгиан коварную чародейку в далёком монастыре на острове, в озёрном краю, а сам вскоре женился на принцессе Елене. Едва бастард Шайны появился на свет, как отняли его у матери и забрали во дворец, чтобы воспитывать как королевского сына. Елена приняла Химериана, как до этого стала матерью Леару.

— Даже и не знаю…  — задумалась я. — С одной стороны, правильно, чего ребёнку в тюрьме расти, во дворце, наверное, лучше, с другой стороны — мать есть мать, без неё никак…  Жуть какая!

— Это ещё не самая жуть, — радостно сообщила Дрю. — Слушайте дальше. Через год и королева Елена родила сына, принца Кайлеана Третьего. Его Величество Георгиан Второй был счастлив без меры, и вся страна ликовала и праздновала это событие десять дней. Слухи об том дошли до озёрного края. Шайне удалось обольстить стражника, с его помощью она бежала из заточения. В столице чародейка хитростью пробралась во дворец, в детскую младенца Кайлеана и начала читать над ним заклинание зловредное. Внезапно вошедшая Елена увидела это, набросилась на Шайну и помешала ей закончить ворожбу. Сцепились две чародейки не на жизнь, а насмерть…  Ну вот, победила Елена, жена короля.

— А Шайна?

— А Шайне пришёл конец.

Я похлопала глазами.

— То есть ты хочешь сказать, что мать Кайлеана убила мать Химериана?

— Ну да, именно так всё и было.

— Ужас какой, — прошептала я. — А Химериан знает?

— Конечно, знает.

— Точно, — вспомнила я. — Кайлеан говорил про чувство вины…  о-о-о…  теперь понимаю…

— Это дело известное. Наша королева принца Химериана всегда баловала. Гораздо больше чем собственного сына.

— Ещё бы…  В какой сложной ситуации она оказалась…  На её месте я бы, наверное, так же себя вела…  Знаешь, Дрю, при первой встрече мне королева не очень понравилась…  ну, не то что бы совсем не понравилась, но как-то так…  — я пошевелила пальцами, — показалась надменной и неприветливой, поэтому я решила, что она всегда такая. А теперь думаю, что была к ней несправедлива. Жизнь у неё сложная. Как говорится, богатые тоже плачут.

— Ну, вы с королевой не очень-то расслабляйтесь, — посоветовала Дрю. — Всё-таки вы её единственного родного сыночка с пути истинного сбиваете.

— Я её сыночка с пути сбиваю?! — изумилась я. — Это её сыночек меня сбивает! Со своими поцелуями! Я, если хочешь знать, даже пару раз думала, не пожить ли нам во грехе, пока невесты подходящей на горизонте нет…  А ведь знаю, что дурость всё это, и закончится скверно…

Дрю взмыла вверх, описала несколько кругов, снова приземлилась у меня в ногах и выпалила:

— Я сейчас такое скажу…  А вдруг он на вас жениться хочет? Это, конечно, невероятно…  но принц Кайлеан странный…  и упёртый.

— Ага. На мне только странный и упёртый человек захочет жениться. Спасибо, Дрю.

— Я про то, что уж если принц чего захочет, его никто не остановит. Ни король, ни королева, ни вообще никто на свете.

— Сам себя он остановит, — мрачно сказала я. — Иначе, представь. Вот поженимся мы, а лет через пять очнётся он в Муроме…

— Где?

— В Муроме. Есть такой старинный город в моей стране. Не очень большой, но красоты необыкновенной. Там при историко-краеведческом музее библиотека есть, в ней и обычный фонд интересный, много редких рукописей, а магический спецхран вообще мечта библиотекаря. Главная хранительница магического отдела — мамина знакомая. Ольга Олеговна маме говорила, что может похлопотать и взять меня к себе после того, как я институт закончу. Я б почла за счастье. Так вот…  смотрит, значит, по сторонам Кайлеан Георгиевич — а кругом Муром белокаменный, небо синее, деревья столетние шумят…  И тут навстречу я иду, с реки Оки. Коса на грудь перекинута, на плече коромысло…  а за юбку пятеро детей держатся, один другого меньше…

— За пять лет — пятеро детей?

— Думаешь, мало? Хорошо, добавим двойняшек — семеро за юбку держатся. И все семеро деревянными ложками машут — дети-то у нас сызмалу ложки вырезать будут, на продажу, для туристов, — семья большая, как же без приработка. И вот, машут они ложками и кричат — «Папа, папа, мы есть хотим!». И Кайлеан Георгиевич потерянно так — брови домиком — спрашивает: «Жена моя, где мои мечты, где моё королевство?» А я ему показываю на детей и отвечаю: «Вот твоё королевство, муж мой!..»

Выслушав меня, Дрю вдруг сказала:

— Господи, хорошо-то как!

Я скривила губы и горько проговорила:

— Чего хорошего, Дрю! Ну сама подумай, что Его Высочество Кайлеан Карагиллейн Третий будет делать в Муроме? На печи лежать? Да он со скуки всё кругом по кирпичику разнесёт, а ведь эти кирпичики — наше национальное достояние. На это я пойти никак не могу.

Дрю фыркнула.

— Плохо вы, леди Данимира, знаете нашего принца. Он нигде не пропадёт. Хотя, — она махнула рукой, — насчёт своих кирпичиков можете вообще не волноваться, никто в ваш Муром не поедет. Это вы в Эрмитании останетесь.

Я закатила глаза к потолку.

— Не останусь. Не хочу шипеть и выгибать спину при виде каждой незамужней королевишны. Давай не будем переливать из пустого в порожнее. Давай спать лучше.

— Спите, кто вам не даёт, — буркнула Дрю. — А я в шкаф пойду о вечном думать.

… Закутавшись в одеяло, я уже почти заснула, но что-то мешало окунуться в благодатный сон и удерживало на краю. Какие-то слабые звуки царапали сознание и не давали заснуть.

Я подняла голову с подушки и прислушалась. Звуки доносились из шкафа.

На цыпочках я прокралась туда и осторожно приоткрыла дверь. Полупрозрачная Дрю сидела в углу на обувных коробках и придушенно всхлипывала.

Присев на корточки, я полушёпотом спросила:

— Дрюшечка, ты чего?

— Семеро детей! А у меня ни одного не будет!

— Ох…  прости, я не знала, что при тебе о детях нельзя…

Про себя я подумала, что Дрю — сложный случай. Когда она была живой, то мечтала о магии. Когда стала привидением — начала мечтать о детях. Если бы Дрю мечтала о детях, когда была человеком, возможно сейчас не рыдала бы в шкафу, а нянчила младенца, живая и здоровая. Но ведь и я была ничем не лучше. Что б там не произносилось вслух, в глубине души я тоже мечтала о несбыточном.

— Прости меня, Дрю, — снова сказала я.

Дрю смахнула призрачные слёзы и хмуро сказала:

— Ладно, не извиняйтесь. По большому счёту, при мне вообще ни про что нельзя. У меня ведь ничего больше не будет. Но я уже привыкла. Просто вы такую романтическую картину нарисовали…  белый город, семеро детей, вы в коромысле…  Кстати, почему оно на плече? Сползло?

— Что сползло? Коромысло? А что это, по-твоему?

— Головной убор такой, — Дрю изобразила что-то вроде кокошника. — Разве нет?

— Нет. Это палка изогнутая такая, специальная, чтобы вёдра с водой носить. Или пакеты из супермаркета.

— А-а. Уже не так романтично. Но всё равно — семеро детей…

Я заметила, что Дрю снова приготовилась горевать и поспешно сказала:

— Послушай, ты ночью всё равно не спишь…  зачем тебе сидеть в шкафу? Не хочешь развлечься? Полетать над городом? По-моему, это будет гораздо романтичней коромысла и гипотетических семерых детей. И немножко похоже на магию — представь, ты летишь как птица…  ночное небо, звёзды, внизу город как на ладони, река серебрится…  Ты же раньше так не могла, а теперь — сколько угодно…

Дрю взглянула на меня сердито.

— Вы что, издеваетесь? Я б полетала, если могла! Но никто из привидений не может покинуть Башню. Принц все стены заколдовал, все окна, все двери. Мы тут пленники навечно. И вы, кстати, тоже. Как принцесса Даннемора из сказки.

— Почему как она?

— Тоже сидела в башне. То есть, вначале она сидела во дворце. К ней сватался король из соседнего королевства. Король был жесток и безобразен, Даннемора ему отказала. Тогда он захватил королевство Даннеморы, разрушил дворец и отрубил головы её родителям. А Даннеморе удалось бежать. Долго она скиталась по лесам и горам, пока не увидел её дракон, пролетавший мимо. Он сцапал принцессу и утащил к себе. Даннемора жила на вершине высокой башни, а дракон, обвив подножие башни, охранял её днём и ночью. То есть, днём он охранял принцессу у подножия башни, а ночью…  ну, в общем, не у подножия он её охранял. Безобразный король узнал, где скрывается принцесса и пришёл с войском. Тогда дракон спалил войско и сожрал короля…  но Даннемору всё равно не отпустил. Так ему понравилось её охранять. В общем, так она и осталась жить на вершине башни.

Я оторопело выслушала изложение Дрю.

— Однако. Сказки у вас какие-то…  не детские…  Ты уверена, что ничего не добавила?

— Это не наша сказка. Это аннморийская легенда. В ней вроде как рассказывается о происхождении королевского рода Аннмории. Потому что аннморийские короли считают себя потомками дракона. Ну, и принцессы Даннеморы тоже.

— Не хочу даже задумываться, как принцесса и дракон умудрились основать чей-то род. А Кайлеан меня не цапал и не утаскивал. Я сама с ним утащилась. И, кстати, скоро он вернёт меня домой.

— Скоро он щёлкнет пальцами, и вы всё забудете, кроме него. И будете жить на вершине башни вечно.

— Угу. А когда я ему надоем, он переселит меня в подвал. Буду там цепями греметь. — Я помолчала, потом сказала: — Дрю, я не виновата в том, что с тобой случилось. Ты ведь нарочно меня пугаешь, да?

— Может, и нарочно…  — отвернувшись, призналась Дрю. — Думаете, меня просто так Злюкой прозвали? Я, если честно, и при жизни немножко вредная была, а сейчас «немножко» отпало…  А всё потому что! Зачем вы начали про полёты? Как ножом по сердцу. Привидение Башню покинуть не может, это проверено.

Я подумала и решилась.

— Дрю, я сейчас произведу эксперимент. Если у меня получится — всё должно остаться тайной. Обещай, что никому ничего не расскажешь и меня расспрашивать не будешь.

— О чём?

— Ты поймёшь о чём. Дай мне что-нибудь на плечи накинуть. — Дрю непонимающе смотрела на меня. — А то я сто лет тут искать буду.

Она принесла мне халат из розового атласа. Разумеется, халат, как и вся остальная моя одежда, был произведением искусства и в нём тоже можно было отправляться на бал. Я запахнулась и обвязалась поясом.

— Пойдём. Только тихо!

На лифте мы спустились в полутёмную гостиную, которую освещал лишь лунный свет. Я бросила взгляд на люстру-клетку — крошки спали. Затем, посмотрев на дверь, ведущую в кайлеановскую спальню, и на Дрю, я приложила палец к губам. На цыпочках прокралась к двери, ведущей на балкончик, и подёргала за ручку. Дверь не поддавалась.

— Я же говорила, — зашипела мне на ухо подлетевшая Дрю, — он тут все заколдовал!..

С колотящимся сердцем я подняла другую руку — ту, на которой была повязана красная нить, и потянула.

Балконная дверь мягко и бесшумно приоткрылась.

— Ничего себе…  Как это у вас получилось?

— Это и есть та самая тайна, — прошептала я, — не могу рассказать, зато теперь ты сможешь летать по ночам. Будешь по утрам возвращаться, а я буду тебя тихонечко впускать. Но если он узнает…  считай, у нас грандиозные проблемы.

Дрю выпорхнула в окно, зависла за ограждением и, подбоченясь, с тихой усмешкой сказала:

— И всем-то вы верите, леди Данимира…  Вот я сейчас возьму и улечу куда подальше. И лично у меня никаких проблем не будет!

— Дрю, время идёт, — я замахала на неё рукой, — лети уже! И утром в окне не маячь, просто будь поблизости.

Она ещё какое-то время глядела на меня, потом свечкой взмыла вверх и исчезла.

Я осторожно закрыла дверь и уже собралась вернуться в постель, как вдруг заметила тусклый огонёк в люстре-клетке. Огонёк, подрагивая, приник к решётке и явно не спал. Я тяжело вздохнула. Наверняка у этой братии, что знает один — знают все. Я забралась на стул, потом на стол и специально для светлячка поднесла палец к губам.

— Помалкивай о том, что видел, — прошептала я. — Понял?

Огонёк оживился, стал ярче и начал выплясывать возле засова, на который закрывалась решётка люстры.

— Ты с ума сошёл.

Он заплясал ещё энергичнее. Более того, он начал отчётливо попискивать.

Я отрицательно помотала головой.

— Тише ты!

Писк стал громче. Не иначе, маленький паршивец надумал меня шантажировать.

Из комнаты Кайлеана донёсся какой-то звук. Моё сердце подпрыгнуло, плохо соображая что делаю, рукой с красной нитью я отодвинула засов, прошипев:

— В карман, живо!

Едва я успела закрыть клетку и оказаться на полу, дверь спальни открылась и на пороге показался Кайлеан. Он был босиком, в одних брюках и на его широкой груди сплетались в едином круге красные пентаграммы. Полуголый Кайлеан Георгиевич был слишком хорош для этого мира, во всяком случае для меня точно слишком. Во рту внезапно пересохло. Я застыла, не в силах отвести от него взгляда, Кайлеан тоже молча стоял на пороге.

— Данимира, — мягко произнёс Кайлеан спустя какое-то время, — ты что-то хочешь?

Что я хочу? Да, я безусловно чего-то хочу…  Чего ж я хочу-то?

— Это…  как его…  а, точно! Водички попить! — хрипло сказала я. — В горле пересохло, не заснуть никак. Вот, спустилась…  водички попить…  а то в горле пересохло и не заснуть никак…  — усилием воли я заставила себя замолчать.

Кайлеан прошёл к холодильнику и принёс запотевшую бутылку и стакан. Под его пристальным наблюдением я выпила стакан воды. В кармане что-то щекотно зашевелилось, я быстро поставила стакан на стол и пробормотала:

— Спасибо, я пошла.

Несколько нерешительно Кайлеан сказал:

— Может, ты голодная?

Иными словами, не кралась ли я как тать в ночи к холодильнику, чтобы побаловаться плюшками?

В кармане снова зашебуршилось, моё сердце снова ёкнуло.

— Нет! — Я впрыгнула в лифт. — Я только водички! Спокойной ночи!

Двери лифта закрылись, скрыв меня от прищуренных глаз Кайлеана Георгиевича. Оставалось надеяться, что он не пересчитывает своих пленников с утра пораньше.

Вернувшись к себе, я скинула халат и вытрясла шантажиста из кармана. Он немедленно принялся радоваться свободе — начал с пронзительным писком нарезать круги вокруг моей головы.

— Благодарить будешь потом, — намекнула я. — А сейчас ночь на дворе, я спать хочу. Ну-ка, марш туда! — Я непреклонным жестом указала на любимый шкаф Дрю.

Светлячок издал удивлённый звук и начертил в воздухе угасающий вопросительный знак.

— У нас так принято, — отрезала я. — Всяк призрак, сюда попавший, на ночь отправляется в шкаф и думает о вечном. Причём думает молча и до утра.

Светлячок протестующее запищал. Ни молчать, ни думать о вечном ему явно не хотелось.

— А вот! — злорадно сказала я. — А придётся! Я спать ложусь. Услышу хоть один писк — всё! Поймаю и посажу в банку!

В ответ мне были продемонстрированы фигуры высшего пилотажа. Надо полагать, имелось в виду, что вначале мелкого паршивца надо будет изловить.

— Как тебя звать-то? — вздохнула я.

В ответ он коротко пропищал что-то непонятное.

— Как-как? «Ем»? Хм…  Зловещее имя у тебя какое-то, дружок. Но это тебе не поможет. Быстро в шкаф!

Огонёк взлетел выше и оказался вне зоны досягаемости.

Я посмотрела на него и махнула рукой.

— Ничего-ничего, — бормотала я, заползая под одеяло, — вот придёт Дрю, великая и ужасная, она с тобой разберётся. Ты у неё по струнке ходить будешь.

Издав неуверенный писк, Ем двинулся в сторону шкафа. А действительно, напущу на него Дрю, думала я, засыпая. Пускай воспитывает…

9

Поутру в нашем жилище стояла тишь да гладь. Никто не пищал и не мельтешил. Неужто и впрямь задумался о вечном, удивилась я, но заглядывать в тот шкаф, куда удалился нахальный малыш, не стала. Я толком не выспалась и решила, что смогу выдержать писклявую суету только после приёма терапевтической дозы горячего крепкого кофе.

Когда я спустилась, на столе меня поджидала стопка журналов. Это маэстро Лапмль прислал выпуски светской хроники, посвящённые королевским балам. Я не желала ударять в грязь лицом и намеревалась досконально изучить местные нравы и обычаи.

За завтраком Кайлеан объявил, что посещение драконятника состоится послезавтра.

— Ой! — я просияла, сжав руки у груди, и в этот момент увидала, как за оконным стеклом промелькнул бледный женский силуэт.

Ой-й-й, повторила я про себя уже с другим выражением, радуясь, что Кайлеан сидит спиной к окну.

— Драконятник — наверное, лучшее место, чтоб провести такой день, — сказал Кайлеан. — Рядом с драконами всё видится в другом свете. Ты это почувствуешь.

— Такой день? А что с днём послезавтра? — рассеянно спросила я, наблюдая, как Дрю вновь пролетает мимо окна, изображая какие-то ослиные уши и показывая язык кайлеановской спине. (У меня возникло нехорошее предчувствие, что Дрю не будет воспитывать Ема, а напротив, стакнётся с ним, и они в кратчайшие сроки доведут меня до цугундера.)

Кайлеан помедлил, потом произнёс, пристально глядя:

— Послезавтра твой день рожденья.

Я вздрогнула, привстала с места и снова села.

… Кровь, брызжущая фонтаном, кровь на стенах, кровь на полу…  и гигантские безликие фигуры, которые я сама пригласила в свой дом…

Я помотала головой.

— Нет-нет-нет. Ничего подобного. Больше никаких дней рождений. Послезавтра будет обычный день. Э-э-э…  четверг, вроде?

— И четверг, и день твоего рождения. Послезавтра тебе исполнится девятнадцать лет.

— Тоже мне, событие. Вообще не понимаю, зачем ты эту чепуху запомнил.

Кайлеан повёл плечом.

— Надо было — и запомнил, — неопределённо сказал он. — Ты теперь собираешься всю жизнь делать вид, что у тебя нет дня рождения?

— Да, собираюсь, — упрямо сказала я. — Я про свой день рожденья даже думать не могу. Мне теперь всегда будет мерещиться какой-нибудь подвох. Может, ты вообще меня в драконятник зазываешь, чтобы скормить своим любимым драконам. Всем известно, что невинные девы — их любимая пища. В девах, небось, повышенное количество витаминов и всяких полезных микроэлементов.

— Очень остроумно, — холодно сказал Кайлеан Георгиевич. — Если ты так беспокоишься, то один существенный момент можно легко исправить.

Я подумала и сказала:

— Но ведь останутся ещё витамины и микроэлементы.

Он потёр подбородок.

— Да, с этим сложнее. Можно уменьшить твою питательную ценность, посадив на хлеб и воду, но к четвергу больших успехов не достичь.

Я хотела продолжить в том же духе, но слова застряли у меня в горле, потому что за окном вновь появилась Дрю. На этот раз она изображала нечто вроде победной пляски папуаса, чья деревня одолела соседнюю деревню в битве за кокосовую рощу. Наверное, я застыла с приоткрытым ртом, потому что лицо Кайлеана вдруг приобрело хищное выражение, он резко обернулся. Но Дрю к тому моменту завершила своё выступление и уже исчезла из поля зрения.

Кайлеан всё же встал, подошёл к балконной двери, постоял там…  и я увидела, как он медленно, будто к чему-то прислушиваясь, проводит ладонью вдоль щели между наличником и дверью.

Проверяет, не нарушена ли его защита, поняла я.

Я сидела, прилипнув к стулу, но Кайлеан вернулся успокоенным.

— Ты не могла бы смотреть на меня, когда мы разговариваем? А то мне тоже всякое мерещится.

Когда я послушно уставилась ему в глаза, он протянул руку через стол, накрыл мою ладонь и легонько сжал её.

— Данимира, год назад ты попала в беду. В серьёзную беду. Но ты выкарабкалась и жизнь продолжается. Дурные воспоминания не должны управлять твоими дальнейшими поступками. Да, дни рождения по большому счёту условность. Но откажешься от них — отдашь Мортену и его ведьмам ещё один кусочек своей жизни. Не делай этого.

Он был, конечно, кругом прав. И рука, лежавшая поверх моей, была рукой друга, а не демона, сходившего с ума по потерянному куску пентаграммы. Во всяком случае, мне очень захотелось поверить в это. Так захотелось, что даже стало страшно. Отдёрнув руку, я небрежно сказала:

— Тебе так дороги мои дни рождения…  Надеюсь, ты не планировал после драконятника повести меня в ресторан и всучить там букет из девятнадцати роз и бриллиантовое колье?

Когда я увидела расширившиеся глаза Кайлеана, то поняла, что оттенок сарказма в моих словах остался незамеченным.

— Бриллиантовое колье? — переспросил он с живым интересом. — Ты хочешь именно колье или, может быть, что-то ещё?

В моём воображении к Башне быстренько подвели железнодорожную ветку, и состав из вагонеток, доверху груженных бриллиантами, уже тронулся в путь.

— Да нет же! — воскликнула я. — Наоборот! В смысле, вообще ничего не хочу!

Нехотя Кайлеан признался:

— Я действительно собираюсь сделать тебе подарок…  хотя, по сути, он не может являться подарком, потому что формально он уже является кое-чем другим…  но всё же это подарок…  ну, если взглянуть в определённом аспекте…

— Понятно. Подарок Шредингера, дело житейское. Его вроде дарят, а вроде нет.

— Увидишь — поймёшь. Но тебе должно понравиться. А сейчас мне надо уходить…  И вот что…  ближайшие два дня я буду крепко занят. Придётся тебе сегодня и завтра поскучать дома.

Нельзя сказать, чтобы я сильно огорчилась. Вчерашний день выдался таким бурным, что идея поскучать дома показалась мне весьма привлекательной. Тем более, что мне было чем заняться.

Кайлеан отправился по своим загадочным делам, а я, выждав некоторое время, подошла к балкону и открыла дверь. Оживлённая Дрю скользнула откуда-то сверху и затараторила:

— Вот это ночка была! Они такие идут себе спокойненько, а я сверху такая — в-ж-ж-ж-ж! А они такие — «А-а-а-а!» А я — «Муа-ха-ха, трепещите, грешники!» а они — «Па-ма-ги-тя-а! Па-а-а-ли-и-цыя!»

Тщательно закрыв балконную дверь, я повернулась и увидела, что светлячки, запертые в люстре-клетке, выстроились в виде пульсирующей стрелки, и острие этой стрелки недвусмысленно указывало на засов.

— Кругом одни кровопийцы…  — пробормотала я, сгребла со стола журналы и решительно повернулась к люстре-клетке спиной.

Я молча вызвала лифт. Мы поднялись на последний этаж, там я прошла к креслу у окна, уселась и раскрыла журнал, демонстративно углубившись в его содержание.

Дрю ещё какое-то время щебетала в стиле «а я такая, а они такие…», потом прервалась и недоумённо произнесла:

— Так, я не поняла, я кому рассказываю?

Я продолжала сосредоточенно читать колонку редактора. Жернова редакторской мельницы вращала мысль не новая, зато справедливая: надежды, мечты, ожидания и предвкушения, не смотря на свою безусловную эфемерность, составляют важную часть нашей жизни и зачастую оказываются более яркими, нежели непосредственно событие, к которому относятся. Поэтому их надо ценить не меньше. Порассуждав ещё в таком духе, в конце своего послания редакторша плавно вырулила к другой верной мысли — принцев, девушки, катастрофически мало. Причём, не только в Эрмитании, но и вообще. Такова суровая жизнь. На всех не хватит. Поэтому надо понимать, что надежды и мечты могут остаться несбывшимися, но они всё равно будут прекрасны, и вообще на балу следует повеселиться на полную катушку…  В принципе, я с редакторшей была согласна…

— Вы что, сердитесь, что ли? — неуверенно сказала Дрю.

— Нет, радуюсь, — холодно сказала я, продолжая читать. В позапрошлом году на понимающих людей произвёл глубокое впечатление наряд леди Мармарис цвета «мардоре»…

— Чему?

— А вот этому! — Тут я не выдержала, откинула журнал, вскочила с кресла и, вихляя бёдрами, проскакала перед Дрю, попутно изображая ослиные уши над головой.

— Что это? — оторопело спросила Дрю.

— Не что, а кто. Это ты за окном, — просветила её я.

— Да ладно вам…  Я была не такая.

— Конечно, не такая, ты была ещё хуже. Я чуть не поседела из-за твоего представления! Знаешь, Дрю, как это называется? Подстава, вот как!

— Подстава? — ахнула Дрю. — Да как вы можете так говорить? Он же ничего не заметил!

— А если бы заметил?

— Да не заметил бы! Я ужас какая ловкая!

— Вот именно, что ужас, — горячо начала я, но тут в шкафу кто-то кашлянул. Низким таким кашлем, ничуть не напоминающим писк.

Дрю вытаращила глаза.

— У нас что, в шкафу мужчина? — спросила она тоном мужа, вернувшегося из командировки.

В замешательстве я посмотрела на шкаф.

— Э-э-э…  нет…  Там малыш Ем…  должен быть.

— «Малыш Ем»? Это моль?

— Нет, светлячок. Маленький совсем. Светлячочек. Я его выпустила из клетки, когда ты улетела. Из той, что над столом висит. — Дрю вытаращила глаза ещё больше, я попыталась объяснить: — Потому что так получилось…  Кайлеан проснулся, Ем начал пищать…  громко пищать…  ну, я запаниковала и выпустила его, чтобы он замолчал. Но, честное слово, он маленький и хорошенький!

В качестве иллюстрации к моим словам из шкафа тотчас вывалился некий молодец — долговязый, усатый, носатый, смуглый — не смотря на призрачность, и одетый даже по здешним меркам старомодно. Общий вид у него был какой-то такой…  дартаньянистый…

Мы с Дрю ойкнули и придвинулись друг к другу.

Молодец потянулся, зевнул, клацнув зубами, весело оглядел нас с головы до ног и хриплым наждачным голосом произнёс:

— Ну что, девчонки, давайте знакомиться. Лемуэль Пэн, благородный разбойник. Можно просто Лем.

Не Ем, Лем — вот что он мне тогда пропищал.

Дрю вдруг приосанилась, вздёрнула нос, демонстративно обозрела Лемуэля Пэна в ответ и повернулась ко мне.

— Не маленький и не хорошенький, — с презрительной гримаской констатировала она и принялась поправлять свою растрёпанную короткую стрижку, делая её ещё более растрёпанной.

Ого, подумала я, что это у нас здесь — любовь с первого взгляда?

Вслух я сдержанно произнесла:

— Леди Данимира. Можно просто Данимира Андреевна. — Мои инстинкты, о которых Мортен высказался, что они здоровые, отсоветовали мне фамильярничать с разбойниками, пусть даже и с благородными.

Дрю передёрнула плечиком и вместо представления сказала, надменно глядя куда-то в пространство:

— Это мой шкаф. Я его первая заняла. И вообще, там вещи дорогие. Нам там моль ни к чему.

— Тебя, Данимира Андреевна, мы хорошо знаем, — сказал Лем, не сводя взгляда с Дрю, — ты всем ребятам сразу понравилась. Хотя некоторые критиковали твоё декольте.

— Какое декольте? — Я лихорадочно вспоминала, в чём выходила к трапезам. — Не было у меня никакого декольте, я всегда прилично одеваюсь!

— Вот именно. А могла бы порадовать бедных отшельников. Но всё равно, мы даже жалели, что такая классная девчонка эдакому супостату досталась. А вот фифу я до вчерашней ночи не видал.

Наши с Дрю реплики прозвучали почти одновременно.

— Почему это «супостату»?

— Почему это «фифу»?

Лемуэль Пэн снова потянулся.

— Ух, как славно выпрямиться в полный рост! Спокойно, красавицы, отвечаю по порядку. — Начать он решил с меня. — Смотри сама, Данимира Андреевна. Это место завсегда наше было. Как драконов увели всех, так мы здесь и обосновались. Жили-поживали себе…  кхм…  то есть, не жили и не поживали, но, в общем, обитали давным-давно, и неплохо, скажу тебе, обитали. А принц твой? Заявился, сопляк сопляком, молоко на губах не обсохло, и начал свои порядки наводить. Да не будь я привидением, я бы ему ремнём по заднице надавал…  тогда, конечно. Сейчас-то он заматерел, с ремнём к нему уже не подступишься. Короче, принц твой невинных людей в клетку засадил…

— Невинных благородных разбойников, — уточнила я.

— Абсолютно невинных! Да ведь не просто засадил, а ещё и скрутил, уменьшив раз в сто, — супостат он после этого или нет?.. А каково нормальному мужику пищать мышью малою? Самому себя слышать противно, это ж дополнительное издевательство! Мы первое время даже общаться не могли. Один рот откроет, остальные вповалку от смеха лежат. Потом ничего, попривыкли, но самые гордые из нас до сих пор жестами объясняются. Но главное — за что? Ну, баловались ребята маленько, налетали на окрестных селян, так на то они и селяне, чтоб пугать их. Были б умные — не орали как оглашенные. Мы же привидения…  можем только по сердцу холодом ледяным могильным пройтись да волос коснуться, инеем их раньше времени покрыть…

— Хулиганьё! — Дрю снова дёрнула плечиком.

— Хм-м-м…  — сказала я. — Я, пожалуй, даже знаю, как оно было. Они — селяне — такие идут себе спокойненько, а вы сверху такие — в-ж-ж-ж-ж! А они такие — «А-а-а-а!» А вы — «Муа-ха-ха, трепещите, грешники!» а они — «Па-ма-ги-тя-а! Па-а-а-ли-и-цыя!». Похоже?

Лемуэль Пэн одобрительно кивнул.

— Ну, ты, Данимира Андреевна, прям как сама всё видела. Только полицию они не звали. Мы в город не совались, по деревням летали, какая там в деревне полиция. Но они вот что удумали: королю Георгиану — тот ещё аспид, кстати, — коллективную жалобу накатали, от всех деревень. Вот он и прислал мальчишку своего. А тот, даром что сопляк, воспользовался тем, что мы померли и он власть некромантскую над нами имеет. Дорвался, понимаешь. Всех до единого переловил и в бараний рог скрутил. И за что, спрашивается, за пустяки какие-то!..

— Действительно, преждевременно поседевшие селяне с сердечным приступом — пустяки какие. А ты как думаешь, Дрю? — ласково спросила я.

— А что вы на меня смотрите? — оскорблено вскричала Дрю. — Я ничьего сердца не трогала! Я аккуратненько!

— Аккуратненько? А чего ж тогда люди кричали «А-а-а»? У вас тут магов больше, чем обычных людей, все должны быть привычные ко всяким…  — я хотела сказать «паранормальным явлениям», но подумала, что по отношению к Дрю это будет некорректным, — ко всяким чудесам.

Дрю сказала, глядя в сторону:

— Тут такое дело…  Лучше вам знать. Помните, принц сказал, что я теперь грузовик поднять могу?

— П-помню, — сказала я, хлопая ресницами.

— Ну вот.

Воцарилось долгое молчание.

Я продолжала усиленно моргать.

— То есть ты хочешь сказать…  что сегодня ночью на людей сверху аккуратненько пикировал хохочущий грузовик и обзывал их грешниками?

— Ну, что-то вроде, — буркнула Дрю. — Как-то так. Почти. Но никто не пострадал и сердца я ничьего не трогала!

Благородный разбойник Лемуэль Пэн присвистнул и восхищённо ударил себя по ляжкам:

— Ай да фифа — грузовик подняла! Меня научишь?

— Не научит, — сказала я, села в кресло и прикрыла глаза рукой, — и не только потому, что это магия принца Кайлеана, а потому что теперь нам всем конец. Дрю ведь единственное привидение, которое может двигать материальные предметы. Как только до Его Высочества дойдёт захватывающая история о девушке-призраке, поднимающей грузовик, он легко сложит два и два. Он нас всех в бараний рог скрутит. Готовьтесь. Трепещите, грешники.

— Не скрутит, — сказала Дрю. — Не такая я дура, я маскировалась. Все видели только грузовик. Может, в него вселилось что-нибудь другое, не привидение. Да и те, кто по ночам кто гуляет, свидетели ненадёжные. Может, они под мухой были. Им не поверят.

— Кому надо, тот поверит, — зловеще пообещала я.

Лем подлетел ко мне и изобразил дружеское похлопывание по коленке.

— За себя не волнуйся, Андреевна, — сказал он, — уж кому-кому, а тебе ничего не будет. У нас там, в люстре, все знают, что супостат по тебе сохнет. Мы даже пари заключили. По карманам пошарили, призрачного золотишка наскребли, чтоб на кон поставить.

Я закашлялась. Вот так. Ходишь, ни о чём не подозревая, а над головой в это время на тебя пари заключают.

— И в чём суть…  вашего тотализатора?

— Известно какая суть. Женится на тебе супостат или…

— Или что?

— Или так будете…

— Понятно. Некоторые женятся, а некоторые — так…  И как ставки распределились? — поинтересовалась я.

— Большинство на «так» поставило, — честно ответил Лем. — Считают, супостат тебя охмурит. Но лично я поставил на женитьбу. Зато мой куш побольше будет. Могу, кстати, тебя в долю взять. Уверен, скорее ты супостата охмуришь. Классные девчонки, они завсегда из нашего брата верёвки вьют, по себе знаю. — Он нахмурился и погрозил мне пальцем. — Ты, смотри, блюди себя, Данимира Андреевна. Негоже честной девушке до свадьбы глупости всякие парню дозволять. Парни, они ведь безбашенные…  по себе знаю, а девичья честь на дороге, знаешь ли, не валяется. Как и призрачные дублоны. Если супостат к тебе с глупостями будет приставать, ты так ему прямо и скажи: вечером — свадьба…

— Знаю. Вечером — свадьба, утром — глупости.

— Почему утром? Ночью. Нет, утром тоже, это само собой. Но только после свадьбы. Ты главное в уме держи: сперва — свадьба, глупости — потом. И смотри не перепутай!

— Спасибо, — кротко сказала я, — очень полезное и своевременное напоминание. А то иногда прямо подмывает глупостями заняться.

Благородный разбойник засмеялся хриплым наждачным смехом.

— Да что ты можешь понимать в глупостях, цветочек? Вот фифа, другое дело. Уверен, она знает, что к чему.

Я была убеждена, Дрю сейчас ответит наглецу так, что придётся соскребать его со стенки. Действительно, Дрю подбоченилась, и речь её вроде была резка, но произносила она её каким-то подозрительно грудным воркующим голосом.

— Фифа? Не смей называть меня так. Дрю — меня зовут Дрю. — Она вновь поправила волосы. — И не твоя забота, Лемуэль Пэн, что я знаю, а что нет.

Лемуэль Пэн хрипло засмеялся и взмыл вверх, приблизившись к Дрю.

— Я не прочь взвалить на себя новую заботу…  Дрю…

— Поглядим на твоё поведение…  светлячок.

Всё, спелись, поняла я. Следовало пока не поздно произвести строгое внушение. Говорить надо было уверенно и властно, чего я отродясь не умела. Буду воображать себя Наполеоном в треуголке, решила я, встала и прошлась туда-сюда, заложив руки за спину.

— А теперь все слушают меня, — начала я, прохаживаясь. — Лемуэль Пэн, с этажа ни ногой. Не знаю, на что ты способен, но на всякий случай: никаких просачиваний сквозь канализацию и прочих фокусов. Никаких дружеских визитов к соратникам. Далее. Никаких делёжек шкафа. Мальчики — налево, девочки — направо. Лем, твой шкаф там. — Я указала на второй гардероб, не занятый Дрю. — При появлении принца немедленно прыгаешь туда и прячешься в секции с моим нижним бельём. Не думаю, что Его Высочеству вообще придёт в голову заглядывать в шкаф, но лучше подстраховаться…  Особо подчёркиваю — никаких ссор. — Тут я пошла на чистый блеф: — Задумаете выяснять отношения — возьму за шиворот и собственноручно отправлю в люстру-клетку обоих. Моих способностей на это хватит. Ясно?

— Ой-ой-ой, какие мы строгие…  — начала было Дрю, но благородный разбойник остановил её.

— Постой, не видишь, цветочек в правильном направлении мыслит, повелевать учится. За принца однако замуж собралась, не за лесника. Пусть командует. На ком ей ещё тренироваться, как не на нас? Надо потерпеть. Потом подучится и на других перейдёт. Молодец, Данимира Андреевна, не стесняйся, песочь нас по полной!

Дрю скептически фыркнула, но насмешничать перестала. А я, получив несколько неожиданную поддержку, не стала отрицать версию Лема. В конце концов, если не научиться руководить привидениями, очень скоро они начнут руководить мной.

— Как известно, на следующей неделе состоится королевский бал, — продолжила я хождение туда-сюда. — Это мой первый королевский бал, я должна подготовиться, изучить методические пособия, справочную литературу и научные труды на эту тему, — величавым жестом я указала на журналы. — Попрошу мне не мешать. Если хочется флиртовать, отправляйтесь за поворот и воркуйте там на здоровье. Но будьте начеку, помните — Лем здесь на нелегальном положении. Чуть что — сразу в шкаф!

— Флиртовать? С кем, с ним? С этим тощим верзилой? Ха! — Дрю взмыла вверх и изобразила какие-то замысловатые воздушные фигуры.

— Флиртовать? С этой колючкой, с этой занозой? — Лемуэль Пэн вплёл в фигуры Дрю свои, не менее сложные.

Они ныряли в воздухе как разыгравшиеся дельфины, и так, похохатывая и переплетая свои траектории, успешно продвигались к повороту. Вскоре парочка скрылась из виду.

— «Луи, мне кажется, это начало прекрасной дружбы», — прокомментировала я их уход легендарной фразой и взялась за журналы.

Картинки были какие-то мутноватые и расплывчатые. Для издания, напечатанного на бумаге отличного качества, это было несколько странно. Мне очень хотелось разглядеть знаменитый наряд леди Мармарис цвета «мардоре», но подробности непонятным образом ускользали из виду. Я сидела и озадаченно разглядывала удлинённое красно-коричневое пятно, но тут из-за поворота появилась Дрю. Она подлетела и скороговоркой выпалила:

— Вы, небось, не знаете, там надо страницу потереть, это только для магов журнал. Трите! — и улетела обратно.

Легко сказать…  С точки зрения Дрю, достаточно было природной одарённости, чтобы заставить работать магический предмет, но я-то знала, что не так всё просто. Кайлеану следовало бы объяснить мне, как пользоваться местной прессой, но ему, видимо, просто не пришло в голову, что такая проблема существует. Вообще, сквозь его внешнюю уверенность постоянно проступало напряжение, и мне казалось, что таинственные дела, которые постоянно его занимали, не такие уж весёлые. Где уж упомнить такую мелочь.

Я провела пальцами по странице.

Всё осталось без изменений, но в подушечках пальцев началось характерное покалывание — бумага действительно была пропитана магией. Интуитивно я применила заклинание, которое использовала для усиления красок старых выцветших иллюстраций, затем прибавила заклинание трёхмерной проекции и принялась вытягивать изображение из журнала. Обычно я так поступала, когда надо было поменять буквы местами, чтобы открылся истинный текст, метод показался мне подходящим.

Вначале ничего не происходило, затем изображение приобрело резкость, но задёргалось, будто леди Мармарис овладела пляска Святого Витта.

Зрелище было тревожное, я закусила губу, заподозрив, что испортила чужую вещь. Страница, с которой я наобум произвела манипуляции, начала набухать, наливаться светом и выгибаться в полусферу наподобие мыльного пузыря. Вид был такой, будто сейчас всё взорвётся.

Оцепенев, я не решалась что-либо предпринять.

Но тут пузырь лопнул, радужный сноп света вырвался на свободу и передо мной возникла голограмма — черноволосая красавица с надменной улыбкой смотрела куда-то вдаль, красновато-коричневая полупрозрачная ткань отливала золотыми узорами и казалась такой реальной, что её хотелось потрогать рукой.

Я выдохнула с облегчением. Метод сработал, хотя к нужному результату я пришла явно обходным путём. Одно только причиняло неудобство — масштаб оказался один к одному, фигура была великовата. Сидя в кресле, я упиралась взглядом в проглядывающие сквозь ткань коленки леди Мармарис. Как уменьшить масштаб я не знала, экспериментировать дальше поостереглась. Пришлось подниматься и отходить подальше каждый раз, когда надо было разглядеть изображение.

Не считая беготни вокруг объёмных иллюстраций, изучение светских хроник Эрмитании оказалось занятием чрезвычайно увлекательным. Жизнь на балах кипела, хроники поражали обилием коллизий. Взять хотя бы историю с подтыканием одеялок — главный скандал осеннего бала позапрошлого года.

Дело было так. Группа первокурсниц-провинциалок, обучающихся в столичной Магической Академии, прилюдно бросилась к ногам короля Георгиана. Они жаловались на своего нового ректора, принца Химериана. Адептки утверждали, что принц злостно пренебрегает должностными обязанностями. При разбирательстве, случившемся прямо на балу, выяснилось следующее. По древней традиции, сложившейся с незапамятных времён, ректор Магической Академии обязан весь первый семестр заходить в общежитие и подтыкать на ночь одеялко каждому первокурснику. Заняться ректору особенно нечем, а юные существа, разлучённые с семьёй и вырванные из привычной среды, для успешной адаптации нуждаются в дружеском участии.

Надо отметить, что первокурсники мужского пола категорически отказывались считать себя юными, разлучёнными и вырванными, и сразу же открещивались от подобной привилегии. При прежнем ректоре — почтенном столетнем старце — и в женской половине общежития желающих воспользоваться утешением уже не находилось.

О традиции не вспоминали, однако она не умерла, а просто находилась в глубоком анабиозе.

С приходом нового ректора всё изменилось. Глубокая моральная травма от разлуки с отчим домом настигла всех проживающих в общежитии адепток поголовно. И тут выяснилось, что принц одеялки подтыкать не желает и по вечерам в общежитии не показывается. Среди адепток поднялся глухой ропот, который становился всё сильней и сильней, и в конце концов вылился в обращение к самому Георгиану Второму.

Представший перед венценосным отцом принц Химериан дал показания по этому делу. Оказалось, поначалу он честно пытался выполнять свой долг. Но при первом же посещении общежития подвергся пяти попыткам затащить его под то самое одеялко, которое должен был всего-навсего подоткнуть. В следующий вечер попыток стало десять. На третий день — уже пятнадцать. Зловещую прогрессию не заметил бы только грудной младенец. Причём одна из попыток чуть не увенчалась успехом, поскольку её предприняла адептка, прибывшая из далёкой горной области, где, как известно, каждая вторая семья состоит в кровном родстве с троллями. Нет, принц Химериан не расист и ничего не имеет против троллей. Отличный народ, эти тролли, если только не находиться с ними под одним одеялком.

Разбирательство закончилось изданием специального королевского указа, где отныне обязанность утешения юных существ возлагалась на заведующую медсанчастью Академии леди Гобл. Она, надо полагать, являлась опытным психотерапевтом, поскольку уже через пару дней количество страдалиц по отчему дому свелось к нулю.

Да, у Химериана Карагиллейна тоже оказалась не такая простая жизнь. Было не совсем понятно, как он оказался на таком посту, — учитывая его внешность и происхождение. По моему разумению, это было всё равно что петуху…  простите, павлину…  сунуться в вольер с лисами. Я наказала себе не забыть расспросить об этом Кайлеана.

Дрю и Лемуэль проявили деликатность (а может, им было не до меня) и позволили без помех изучить королевские хроники. К вечеру картина эрмитанских балов постепенно прояснилась. Некоторые детали остались непонятыми, но на них можно было махнуть рукой. Нельзя объять необъятное, и вообще со мной будет Кайлеан. Он поддержит меня, я поддержу его, и вместе мы как-нибудь справимся.

* * *

… Драконятник напоминал римский Колизей, рукою великана вырванный с корнем, то бишь с фундаментом, и вместе с изрядным куском земли вздёрнутый в вышину. Он завис над горной долиной, со дна которой поднимался голубоватый утренний парок, каменное кольцо обильно поросло зеленью, какие-то невероятно длинные цветущие лианы свешивались вниз. Большой летающий остров окружали островки поменьше; Острова соединялись друг с другом и с окружающими скалами узкими наклонными мостиками, растянувшимися над пропастью. Какие-либо ограждения отсутствовали, в сущности, это были пыльные каменистые висячие тропы, поросшие по обочинам травой. Два человека могли разминуться там, лишь соблюдая предельную осторожность. На каждой такой тропе располагалось по несколько горбатых башенок с проёмами, сквозь них должен был пройти любой, направляющийся в драконятник.

Из Башни Кайлеан перенёс нас на небольшую площадку в скалах, отсюда начиналась одна из опасных троп наверх.

— Непосредственно в драконятник перенестись нельзя, — пояснил Кайлеан. — Меры безопасности. Сначала следует проверка на детекторе ауры, ещё нас проверят на инфекции…  на магические инфекции, — уточнил он, поймав мой вопрошающий взгляд, — и по некоторым другим параметрам. Нет на свете более неуязвимых существ, чем взрослые драконы, и более чувствительных, чем неокрепшие драконята. Они могут негативно среагировать на определённую ауру…  на слишком тёмную, чересчур искажённую, с дефектом или ещё какую…  — И зачем-то добавил: — Ко мне у любого из наших драконов полный иммунитет. Это заложено в линию, поддерживаемую Эрминарским драконятником.

Я встревожилась.

— Дракончик может заболеть, если к нему приблизится дурной человек?

Кайлеан помедлил и произнёс:

— Дурной человек…  наверное, можно и так сказать. Хотя это спорное определение, всё сложней.

— Меня тогда к маленьким пускать нельзя…  — упавшим голосом сказала я. — Заболеют.

Его брови дрогнули.

— Что за фантазии?

— Это не фантазии. Я…  так себе человек. Не очень хороший. У меня много прегрешений…  было и есть…

Я думала о том, что порядочный человек на моём месте уже давным-давно отдал бы часть чужой пентаграммы и прекратил морочить голову её владельцу. Порядочный человек не подставляет подруг, не губит своего фамильяра, не нарушает магических клятв, не выпускает разбойников из тюрьмы, не крутит романов с несколькими молодыми людьми сразу…  Правда, я уже давно раскаялась во всём содеянном, кроме, разве что, выпускания Лема из тюрьмы, тут, совершенно очевидно, всё ещё было впереди…  Что ещё…  Мне вдруг вспомнилась ведьма Ангелина. Я ведь брезговала ею с самого начала. Не смогла взглянуть с другой стороны и подобрать к ней ключик. Даже не попыталась. А она была детдомовским ребёнком, ожесточившимся от отсутствия родительской любви, той самой любви, которой я была одарена более чем щедро…  Я вспомнила её слова про Складовский детдом — судя по всему, она выросла в ужасном месте…  Потом я внезапно вспомнила Одинцова из нашей Оленегорской школы. Он хотел меня поцеловать, а я, ещё ни разу не целованная соплячка, вместо того, чтобы честно признаться в любовном невежестве, от испуга изобразила Снежную Королеву и хлестнула по нему ледяной насмешкой, и прогнала прочь, и даже потом, успокоившись, не нашла в себе сил объясниться. А ведь он мне нравился…  Несколько лет потом мы постоянно переглядывались, но тут же отводили глаза…

Мысли об Ангелине и, особенно, об Илюше Одинцове — в преддверье драконятника, да ещё в присутствии Кайлеана — были так несвоевременны и дики, что я потрясла головой и спросила вслух:

— Что происходит?..

Воспоминания тут же отхлынули назад, их острота сгладилась.

Кайлеан показал на тропу, которая прямо на глазах превращалась в туннель, накрытый хрустальным куполом. Одна прозрачная пластина наслаивалась на другую, стены стремительно ограждали дорогу, делая её безопасной.

— Жаль тебя разочаровывать, но твои прегрешения сочтены незначительными. По крайней мере, в плане драконьей безопасности. Тебя проверили, всё остальное тоже в норме. Мы можем идти.

— Ты хочешь сказать, мой приступ самокопания — искусственного происхождения?

— А это был приступ самокопания? Меня самого никогда не проверяли, я уже говорил почему — в моих жилах течёт кровь Карагиллейнов, но насколько известно, проверка ауры вызывает у всех разные ощущения. Дэн как-то обмолвился, что когда первый раз отправился в драконятник, перед мостом вдруг начал вспоминать свою бабушку, которая умерла давным-давно, когда он был ещё совсем мал. Оказалось, он отлично помнит всё, что с ней связано…

— Нет, — мрачно сказала я, — не о бабушке я думала.

Он взглянул пристально, но расспрашивать не стал, просто взял за руку и повёл к туннелю. Признаться, я обрадовалась, что можно подержаться за Кайлеана и крепко стиснула его ладонь — на такой высоте мне ещё ходить не доводилось. Пока мы шли, я жалась к его плечу и старалась не смотреть по сторонам — хрустальные стены создавали иллюзию полностью открытого пространства. Но потом не удержалась и всё-таки взглянула.

Ах, как было страшно, но в то же время дух захватывало не только от высоты. Голубоватая дымка постепенно таяла, сиреневые скалистые вершины озарились утренним солнцем, и драконий Колизей, согретый лучами, казался уже не каменным кольцом, а золотым. Изумрудная зелень произрастала пышными купинами везде, даже на голом камне, я знала, что это значит, — магический фон благоприятно влиял на микроклимат и плодородие долины. В подобном месте выросла я сама. Внизу пестрели разноцветные крыши, наверное, там располагался посёлок, где проживал обслуживающий персонал, и тонкой светлой ниточкой поблескивала речушка.

У входа в драконятник нас встречали — две фигуры, высокая и низкая, стояли под аркой, обрамлявшей вход.

— О, смотри, Харлин с Мицци, — оживлённо сказал Кайлеан.

Главный егермейстер Харлин, с которым мы уже были знакомы, обменялся с Кайлеаном рукопожатием, а мне поклонился. Серая дракощейка Мицци бурно приветствовала Кайлеана — натянув поводок, замолотила зубчатым хвостом, заплясала на высоких лапах. Когда мы подошли совсем близко, Мицци взглянула на меня жёлтыми драконьими глазами, втянула ноздрями воздух и так же энергично как Кайлеану помахала хвостом и мне.

— Глядите-ка, Мицци меня помнит, — поспешила объявить я, подозревая, что дракощейке больше нравится красная нить на моём запястье, чем я сама. — Она же была в библиотеке? Вон, у неё зубец на гребне кривенький, я его тоже запомнила.

— Она тебя не только запомнила, но и включила в число любимчиков, — отметил Кайлеан.

— Взаимно, — засмеялась я и спросила: — Могу я тебя погладить, Мицци?

Харлин улыбнулся в ответ:

— Её хвост говорит, что вы можете делать с ней всё, что захотите. Но больше всего Мицци любит, когда делают вот так…  — Он волнообразно провёл пальцами вдоль гребня на горбатой спине.

Я наклонилась и повторила его движение. Удивительно, серая шерсть выглядела грубой, но на ощупь оказалась мягкой и шелковистой. Дракощейка блаженно прикрыла глаза и замерла, издавая ноздрями тоненький прерывистый свист.

— Когда вылупление? — спросил Кайлеан, следя за движением моих пальцев.

— Есть ещё время в запасе. Но сейчас полетит радужный.

Кайлеан досадливо цыкнул.

— Ах ты ж…  Я хотел показать его в самом конце.

— Мы не можем его дольше сдерживать — с вечера колобродит. Молодой, что с него взять. Ещё немного — разнесёт тут всё к хатшепсутам свинячим…  простите, леди Данимира…  В общем, как хотите, но радужный сейчас взлетит.

— Так идём же, — сказал Кайлеан и двинулся вперёд.

Мы вошли в полутёмную арку. Размеры драконятника были таковы, что арка тоже напоминала туннель, наши шаги и цоканье когтей Мицци зазвучали гулко. Понадобилось время, чтобы выйти в галерею, опоясывающую внутреннюю стену.

Первое, что бросалось в глаза — зияющие полукруглые дыры, расположенные ярусами по всему пространству внутренней стены. Драконьи пещеры, поняла я. Перед выходом из каждой пещеры размещались широкие помосты, и, так же как в Башне, соединялись между собой множеством переходов и лестниц. Так же как в Башне, повсюду змеились трубы, словом, антураж был узнаваемым, только масштабы оказались ещё больше. Если раньше старый драконятник казался весьма величественным сооружением, то теперь я узнала, что значит настоящее величие по-эрмитански. Королевский размах впечатлял.

Харлин с Мицци торопливо пошли — почти побежали — вдоль галереи, а Кайлеан крикнул им вслед:

— Я придержу его!..

Он подвёл меня к перилам, чуть отодвинулся, запрокинул лицо вверх. Руки он вытянул вперёд, ладони поставил так, будто отталкивал кого-то и замер в этой позе.

— Всё, Харлин на месте…  — пробормотал Кайлеан через некоторое время, медленно опустил руки и несколько раз глубоко вздохнул. — Сейчас…

В глубине одной из пещер напротив сверкнула, замигала и погасла пронзительная рубиновая искра.

— Видишь? — спросил Кайлеан.

— Далеко…  — я прищурилась. — Только искорку видела.

— Ничего, сейчас-сейчас…  вылетит — не поймаешь…

Рубиновая искра вновь разгорелась, начала расти и оранжеветь, пока не посветлела до жёлтого, приблизилась к выходу и после этого рассыпалась на множество зелёных искр.

— Каждый охотник желает знать…  — пробормотала я, наблюдая, как зелёные искры начинают вращаться по кругу и опять светлеть. На помост перед пещерой выкатился шар, мерцающий бледным голубым цветом. Шар стал расти, темнеть, наливаться синевой…  потом появился лиловый оттенок…  постепенно шар видоизменился в некую фиолетовую кляксу, которая дёргаясь и будто гримасничая, принялась вытягивать из себя какие-то отростки…  но потом опять начала краснеть и сворачиваться в шар.

— Ку-уда?.. — Кайлеан выбросил руки вперёд, производя какие-то пассы. Он осторожно расправлял что-то в воздухе и вскоре краснота погасла, а шар опять стал кляксой. Фиолетовое создание нахохлилось и посидело в задумчивости, потом вновь зашевелилось…  и вдруг, расправив крылья, над воздушной ареной взмыл тёмный хвостатый силуэт, немного напоминающий древнего археоптерикса…  сильно не доедавшего в детстве.

— Полетел! Ой, какой! — пискнула я, глядя во все глаза на своего первого дракона.

— Погоди, ещё не всё, — сказал Кайлеан, тоже не отрывая взгляда от силуэта в вышине. — Он первый в своей линии и молодой совсем, не сразу всё выходит. Но он старается.

Тёмное тельце боролось с гравитацией, изо всех сил трепеща крыльями, руля туда-сюда тощеньким хвостиком, а потом засветилось, во все стороны брызнули цветные лучи и на месте невзрачного археоптерикса возникло сказочное создание, в три раза больше. Огромные крылья этой ипостаси переливались всеми цветами радуги и сияли так, что палевые камни драконятника запестрели от ярких бликов. Теперь дракон летел плавно и уверенно, иногда лениво — явно красуясь — выписывая округлые вензеля в небесной синеве.

— Красавец, да? — разнеженным голосом произнёс Кайлеан.

— Он и до этого был милый, но сейчас — да, совсем красавец.

Мы долго наблюдали за радужным, пока к нам вновь не присоединился Харлин.

— Другое дело, — сказал он. — Видали, в обратку хотел скуклиться?

— Я рихтанул немного гюйсовым, — отозвался Кайлеан, — откатил.

— Это гюйсом? Не рано ли?

— Сработало же…

— Как бы не начал лениться потом.

— Может. Но ничего, побалует, и всё нормально будет. Стержень у него оплетён неплохо. Кто стержневал, Марк?

Кайлеан с Харлином, поглядывая на радужного, принялись увлечённо обсуждать некоего Марка, подающего большие надежды стержнёвщика, и ещё одно воспоминание возникло в моей памяти.

… Однажды, гуляя по вечернему Петербургу, мы с Женькой встретили её земляка, студента-программиста Митяя. Митяй шагал с ватагой однокурсников навстречу, они дружной гурьбой направлялись в пивную неподалёку (кажется, отмечали чей-то день рожденья) и увлекли нас за собой. В начале вечера все общались как нормальные люди, но постепенно беседа съехала в область программирования, вскоре я поняла, что безвозвратно потеряла нить разговора. Обсуждались такие вещи, в которых я совсем ничего не смыслила, не смотря на школьную твёрдую четвёрку по информатике. При этом, как ни странно, начинающие программеры искоса поглядывали на нас с Женькой, словно ожидая, что мы внесём лепту в общую беседу и выскажем оригинальную точку зрения на обсуждаемую проблему. Со скуки я пригубила пиво, которое окружающие бодро поглощали литрами, пиво оказалось невкусным, оно скверно попахивало спиртом. Я совсем увяла, через какое-то время выскользнула из-за стола якобы попудрить носик, позвонила Женьке с улицы и предложила удалиться по-тихому, иначе я зачахну во цвете лет, придавленная грузом собственного невежества. Женька вышла, выслушала мои стенания и хмыкнула: «Мальчишки решили впечатление произвести, умом, так сказать, блеснуть, а ты, простота оленегорская, не оценила…» «В нашей деревне в ухаживании больше ценится исполнение озорных частушек под гармошку», — поведала я ей, и мы всё-таки сбежали.

Я вздохнула, припомнив те беззаботные денёчки, но в который раз убедила себя мыслить позитивно — наверняка лекари-маги уже подняли Женьку на ноги и до встречи оставалось совсем немного. Что бы не твердили окружающие, я не верила, что Кайлеан станет удерживать меня насильно. Вернусь к родителям, успокою их и тут же помчусь на Урал. А история с программистами вспомнилась из-за схожести ситуаций — я не понимала и половины разговора, густо нашпигованного специфическими терминами…  однако сейчас скучно не было. На Кайлеана, обсуждающего драконьи тонкости, я была готова смотреть сколько угодно, и делила внимание поровну между ним и прекрасным созданием в вышине. Последнее время Кайлеан выглядел напряжённым, каким-то замороченным, а тут оживился, его глаза заблестели, но не было того мрачного огня, с каким он обычно глядел на меня, и на лице не было печати властной надменности, напоминающей всем и каждому, что перед ними — будущий король. Харлин преспокойно разговаривал с высокородным собеседником на равных, и даже позволял себе ироническую интонацию, комментируя некоторые из его высказываний.

Когда Харлин вновь отошёл, Кайлеан нетерпеливо спросил:

— Ну, что?

— Что — «ну что»?

— Ты улыбалась всё время. Что смешного?

— Ничего. Мне просто нравится драконятник…  и ты в нём. — Я подбирала слова, он ожидал. — Звучит парадоксально, но драконы тебя очеловечивают.

Он помолчал, потом усмехнулся, глядя в небо.

— Один раз…  давно…  они очеловечили меня до такой степени, что я набил себе татуировку. Надпись «драконы навсегда». Вечную, невыводимую. Не представляешь где.

— Представляю.

Образ Чудовища, бесхитростно спускающего штаны с поясницы, встал передо мной как живой. Тёмная вязь на гладкой коже…  так вот что она означала…

— Да? — Он повернулся и снова усмехнулся. — Мне сказали, что это будет чертовски сексуально. И я купился.

Неожиданно для самой себя я ответила:

— Правильно сказали.

Он взглянул остро, и я подумала, что сейчас придётся задувать спичку, но, к счастью, Кайлеан тут же к чему-то прислушался и сказал:

— Харлин зовёт. Пойдём, близится вылупление. Радужный всё равно сейчас полёт закончит. Он молодой ещё, надолго его не хватает. По дороге расскажу тебе про драконов, чтоб ты была в курсе.

— Я уже кое-что понимаю. Они ведь не реальные, не динозавры с крылышками. Вы их создаёте. Это магия, да?

— Верно только отчасти, — сказал Кайлеан, увлекая меня в ту сторону, куда удалился Харлин. — Основа всё равно биологическая, самая что ни на есть реальная. Мой прадед, Кайлеан Второй, начал с того, что купил у одного моряка, прибывшего из Южной Америки, несколько окаменелых яиц птерозавра. Купил случайно, как диковинку. Но потом прадед обнаружил, что яйца удивительно хорошо сохранились и любопытства ради провёл ряд магических экспериментов. В итоге то, что затевалось в шутку, стало делом всей его жизни. Уже несколько столетий Эрмитания развивает и совершенствует благородное искусство драконотворчества. Позже и другие королевства начали нам подражать…  кое-что им удалось, но…  — Кайлеан небрежным жестом отодвинул это «кое-что» в сторону, — мы лидеры. Равных эрмитанским драконам нет.

Мне стало любопытно, имеет ли драконотворчество кроме благородного какой-либо практический смысл. На мой взгляд, ресурсов драконятник потреблял немерено, даже с учётом выгодного расположения в зоне магического Гольфстрима. Но Кайлеан был так явно вдохновлён своими драконами, что я не стала спрашивать и понадеялась, что тема целесообразности всплывёт сама собой.

Инкубаторы располагались на нижнем ярусе, но телепортация в драконятнике была под запретом, дабы возмущения магического фона не повредили молодняку. Кайлеан начал первым спускаться вниз, указывая путь в лабиринте узких лестниц и переходов, излагая попутно краткий курс сотворения дракона. Начиналось всё с того, что в специально оборудованной лаборатории специально обученный некромант извлекал ДНК динозавра из предоставленного материала.

— Шутишь? — фыркнула я ему в спину. — ДНК динозавра невозможно извлечь. Научный факт. Во всяком случае, в каком-то пригодном для клонирования виде. Слишком много времени прошло, всё разрушилось.

— Останки ДНК динозавра, — уточнил Кайлеан, полуобернувшись. — Некромант извлекает останки ДНК и поднимает их.

— А-а-э-э-э…  — глубокомысленно прокомментировала я это высоконаучное сообщение.

— Нам сюда. — Мы свернули на узкую галерейку, ведущую к другой лестнице. — Далее в дело вступает стержнёвщик. Он укрепляет биологическую базу магической оплёткой. Так образуется стержень, аккумулятор драконьей энергии и сосредоточие драконьей сущности. У каждого стержнёвщика свой почерк, отчасти влияющий на наружность дракона. Если приглядеться, всегда можно определить чья работа. Я в радужном фишки Марка сразу углядел — крыло в развороте на прямую линию выходит, маховые перья поверх перепонок добавлены…  украшательство, конечно. Так вот, оплетённый стержень помещается в особую магическую сферу, в яйцо…

— Что-то мне это напоминает. А яйцо не в утку, случайно?

— Яйцо помещают в гнездо, которое сооружают в пещере-инкубаторе. Яйцо, конечно, не совсем яйцо, и гнездо не гнездо…  просто опытным путём определено, что даже косвенное подражание природным формам создаёт более гармоничную среду. Пока яйцо созревает, с ним работает куратор — маг, ответственный за развитие зародыша. Процесс созревания длительный, может пройти от года до десяти лет, прежде чем драконёнок появится на свет. Сейчас мы идём наблюдать за вылуплением зелёного дракона, чей стержень был заложен пять лет назад. Кстати, хочу тебя предупредить, не кидайся прижимать к груди новорожденного зелёного. Зелёные выводятся для лесной стражи, у них бойцовое направление, этого в лесу уже заждались. Силёнок у только что вылупившегося дракончика немного, но если ему что-то не понравится, может в знак протеста цапнуть. А зубки у него уже сейчас о-го-го…

— Ну вот…  и никаких «ми-ми-ми»?

— Вообще-то дракощейки тебя сразу признали…  редкий случай…  — в его голосе вновь прозвучала задумчивость, он даже замедлил шаги. — Насчёт «ми-ми-ми» поглядим.

Похоже, лучше будет, если дракончик меня цапнет, подумалось мне, и я оживлённо спросила:

— Зелёный — для боя, а радужный для чего? Для красоты?

— Это эксперимент. Если ничего не получится — тогда для красоты.

— А если получится?

— Тогда радужные будут кем-то вроде координаторов…  миротворцев, если угодно. Драконы традиционно разделяются по цветам радуги, у каждого цвета свои особенности, и не все цвета ладят друг с другом. Одни фиолетовые у нас хладнокровные философы, зато остальные…  Зелёные не любят жёлтых, оранжевые — фиолетовых, красные…  — Кайлеан вздохнул, — этим поганцам вообще никто не нравится. Приходится следить, чтоб антагонисты лишний раз не встречались. Тут глаз да глаз нужен. Помню, один раз драконьеро напутал…

— Драконьеро?

— Тот, кто за драконами ухаживает…  в общем, драконьеро из стажёров был, ну и выпустил красного, когда в небе жёлтый полоскался. Так этот красный провокатор сразу начал кругами вокруг жёлтого ходить…  и ходил, ходил, ходил, пока жёлтый хвостом его не задел…  Ну что ты — красного задели! Оскорбление, которое можно смыть только кровью! И понеслось…  Получили мы та-акую драку в курятнике…  чешуя да перья во все стороны летели. Лечили потом обоих долго и нудно. А стажёру тому шейную жилу перепилили.

От последних слов я опешила, но Кайлеан, обернувшись, усмехнулся и расшифровал:

— Говорили, ты был не прав, Бэзил. Что ж ты так оплошал, Бэзил, говорили. И так раз двести пятнадцать…  выражения я, конечно, для тебя адаптировал. Бэзил рыдал в укромных уголках, уйти хотел.

— Ушёл?

— Остался, конечно. Куда ж он денется с воздушного драконятника…

Я хмыкнула.

— А двухцветных драконов создавать не пробовали? В горошек или в полосочку?

— Пятнистых пробовали. Но они нестабильные получаются. Там нюансы всякие имеются. А радужный принципиально другой.

Десятки вопросов теснились у меня в голове, я жаждала подробностей из жизни драконов и драконьеро, но мы уже спустились на нижний ярус. Пройдя совсем немного, Кайлеан остановился перед входом в пещеру.

— Всё, пришли. Остальное потом доскажу. Ты, главное, помни, что маленький дракон — это тоже дракон.

Он поводил ладонью перед собой, взял меня за руку и ввёл в пещеру. Возникло ощущение, что я прошла сквозь горячую воздушную завесу, но в пещере было холодно.

И темно.

Только далеко впереди золотистое сияние рассеивало мрак, озаряя стены и низкий свод пещеры — там находилось гнездо, на светлом фоне двигались чёрные силуэты. Моё сердце забилось сильнее, и я решила, что надо будет сохранить на память об этом событии кусочек скорлупы от драконьего яйца.

Когда мы подошли ближе, я подумала, что никогда прежде не видела подобной магической конструкции. В основании лежал круглый зелёный камень-постамент, напоминающий мельничный жернов, сверху раскинулось нечто вроде гипертрофированного цветка лотоса, чьи лепестки будто были выложены из смятой золотой фольги. В центре венчика, на подстилке, свитой из светящихся белых нитей, стояло яйцо пирамидальной формы — широкое у основания и остроконечное на вершине. Матовая оболочка яйца была зеленовато-бурой, в коричневую крапинку, из-за камуфляжного окраса яйцо выглядело неказистым и, будь оно более традиционного вида, могло бы принадлежать милой певчей птичке…  вот только птенчик собирался вылупиться метрового роста.

У гнезда находилось пятеро. Рядом с Харлином стоял крупный мужчина, даже в полумраке было видно, какое у него красное обветренное лицо. Одет краснолицый был как лесник, я уже видела подобную форму на посетителях таверны Дэна. Он взглянул на меня без особой приязни, и я расшифровала его хмурый взгляд так: он, понимаешь, пять лет ждал дракона для своих ребят, а тут заявился отвлекающий, понимаешь, фактор в лице посторонней девицы. Похоже, такая подробность, что во время представления Кайлеан продолжал держать меня за руку, тоже его не порадовала — посторонняя девица к тому же пудрила мозги его соратнику.

Краснолицый был представлен мне как капитан лесной гвардии Павор Сикора. Ещё тут присутствовали куратор яйца Маэс Тумпс, стержнёвщик яйца Уэллс Кром и драконьеро Бэзил Куорти, на шейную жилу которого я взглянула с невольным интересом.

— Всё готово, — доложил мастер Тумпс. — Ну что, начинаем?

Неожиданно они разместились вокруг яйца на равных расстояниях друг от друга, оставив для Кайлеана место на вершине пентаграммы…  я почувствовала, как моё сердце проваливается куда-то вниз и стиснула зубы, наверное, так, что гримаса была заметна окружающим.

Кайлеан шагнул было к своему месту, но потом сказал:

— Минуту. Я сейчас.

Он отвёл меня метров на пять назад, взял за плечи, повернул спиной к гнезду и тихо произнёс:

— Я буду стоять на вершине, потому что там должен находиться представитель рода. Мы настраиваем каждого новорожденного дракона на подчинение крови Карагиллейнов. Это будет обычная рабочая процедура.

— Обычная рабочая пентаграмма…  — глухо сказала я. — Почему ты раньше не сказал?

— Потому что тебе надо через это пройти. Ты — магически одарённая, тебе нельзя всю жизнь трястись при виде пентаграммного ритуала.

Я молча уставилась в темноту за его плечом, потом сказала:

— Я не трясусь. И у нас нет таких ритуалов.

— А у нас есть, — жёстко произнёс он. — И ты трясёшься. — Потом голос его смягчился. — Данимира, эта пентаграмма дарит жизнь, а не отнимает её. Не обращай внимания на то, что вокруг, на яйцо смотри. Там будет на что посмотреть.

Сделав несколько глубоких вдохов я сказала:

— Тебя ждут. Иди уже. А то твой капитан Сикора в моей спине сейчас дыру просверлит. Дай человеку дракона, а со мной всё будет в порядке.

Кайлеан повеселел, отвёл меня назад к гнезду и занял своё место.

Ритуал начался.

Вначале, когда зазвучало дружное бормотание — читалось заклинание, и вокруг гнезда один за другим начали загораться огоньки, так похожие на те самые чёрные свечи, я вновь почувствовала приступ паники. Очень хотелось выбежать из пещеры на открытое пространство, тем более, я была уверена, что благодаря красной нити пройду сквозь защитный полог. Но Кайлеан глядел на меня, не отрывая взгляда, я сообразила, что здорово отвлекаю его, а это могло повредить дракончику.

Я сосредоточилась на гнезде с яйцом. Зелёный камень-постамент начал медленно вращаться, но сам лотос оставался на месте. Зато его золотые лепестки удлинились и с отчётливым потрескиванием сгибались и разгибались, как живые. Постепенно лепестки, которые уже более походили на щупальца осьминога, поднялись вверх и облепили яйцо полностью скрыв его поверхность.

Бормотание стихло.

В наступившей тишине было слышно только потрескивание, будто действительно сминали фольгу. Треск становился всё громче, золотая оболочка разгладилась, зарозовела, затем накалилась докрасна (мне в лицо дохнуло жаром), потом потемнела, почернела и осыпалась белым светящимся пеплом на постамент. Стало темнее и тише, теперь и потрескивания не было слышно.

Маги стояли неподвижно в полумраке и явно чего-то ждали. Я нервно проглотила слюну и мне показалось, что все это услышали.

Наконец с яйцом стали происходить метаморфозы. Его бурая крапчатая скорлупа посветлела и истончилась так, что начала просвечивать. Вначале я заметила только смутную тень внутри, затем проявился продолговатый силуэт с большой головой. Силуэт производил какие-то замедленные движения. Вскоре оболочка стала совсем зелёной и прозрачной, отчего яйцо стало напоминать бутыль алхимика с диковиной внутри. Я вытянула шею, чтобы получше разглядеть дракончика, стоявшего внутри яйца на задних лапах, но тут оболочка лопнула, жидкость из неё хлынула во все стороны.

Огни пентаграммы погасли.

На мгновение стало совсем темно, но тут же раздался щелчок пальцами, по стенам загорелись факелы, в их колеблющемся свете я, наконец, увидала новорожденного дракона. Можно было даже не сомневаться — для его сотворения использовалась ДНК тираннозавра.

Он был маленький — меньше метра, мокрый, пузатенький и кривоногий. Чересчур большая голова дракончика, казалось, сейчас перевесит и он кувыркнётся с постамента. Но кривые лапки и толстый хвост твёрдо упирались в камень и взгляд, которым он обвёл присутствующих, не производил впечатления испуганного.

— Тххх-а-а-а-а…  — пообещал нам всем новорожденный с постамента, продемонстрировав пасть и кинжальные зубки.

Кайлеан приблизился к дракончику и протянул к нему руку. Тот предостерегающе клацнул и снова зашипел.

— Но-но, — сказал Кайлеан, — своих не узнаёшь?

При звуке его голоса дракончик как-то встрепенулся и по-собачьи склонил голову набок. Кайлеан дал ему время подумать, а следом поднёс руку совсем близко. Дракончик замер, а затем игриво боднул Кайлеанову ладонь.

— Тот-то же, — довольно усмехнулся Кайлеан, — а то шипеть вздумал. — Он подхватил дракончика под мышки и поднял над собой. — Отличный мальчишка, через месяц его уже так не поднимешь! Как же его назвать-то?

Сцена живо напомнила мне фрагмент из «Короля-льва» и я воскликнула:

— Симба!

Все обернулись и посмотрели на меня. Я пожала плечами и сказала:

— Просто имя хорошее. Королевское.

Все снова повернулись к Кайлеану.

— Ваше Высочество!.. — с плохо скрываемым возмущением произнёс Павор Сикора.

Кайлеан аккуратно опустил дракончика на пол.

— Предлагайте свои варианты. Вы знаете, драконья сущность сама изберёт себе имя.

— Грозный! — Капитан лесной стражи призывно похлопал себя по ноге. — Грозный, сюда, ко мне, мой мальчик! Грозный, ко мне!

Услыхав призыв, дракончик вытянул шею, опять смешно повернул голову набок…  но не сдвинулся с места.

— Анцелиус…  — раздумчиво произнёс мастер Тумпс и пояснил для нас: — Легендарный дракон древности, личный дракон Его Величества Георгиана Первого…  Анцелиус, сюда!

— Лютый! — перебивая мастера Тумпса, повысил голос Павор Сикора. — Ко мне, Лютый!

Дракончик остался равнодушен к древним именам из прошлого, Лютым он тоже, видимо, себя не чувствовал..

— Смарагдин, — предложил мастер Кром. — Изумруд на эльфийском.

И эльфийское имя не прельстило дракончика. Он, правда, переступил с ноги на ногу, но по-прежнему оставался возле Кайлеана.

— Свирепый! — предпринял очередную попытку капитан Сикора. Впрочем, его призыв был снова проигнорирован.

— У меня с фантазией плохо, — подал голос драконьеро Бэзил. — Воздерживаюсь.

Дракончик сделал шажок вперёд.

Красное лицо капитана Сикоры изменилось и даже, кажется, позеленело. Наверное, он вообразил, что сейчас заполучит дракона по имени Воздерживаюсь. Я мигом представила, как капитан носится по лесу с криками «Воздерживаюсь, где ты, мальчик мой? Воздерживаюсь!», и хихикнула про себя. Затем присела на корточки, протянула руки к дракончику и проворковала:

— Симба…  Симба…  Иди, иди ко мне, маленький…  Симба…

Кайлеан было предостерегающе качнулся, но остановился, только глядел напряжённо. Зато дракончик оживился, приподнял хвостик и нетвёрдо, вперевалочку поковылял ко мне на крепеньких задних ножках. Он дошёл, положил переднюю лапу мне на колено (если учитывать длину когтей, то лапа была размером побольше человеческой ладони), и, поворачивая голову сбоку набок, начал золотистыми змеиными глазами разглядывать моё лицо.

Да, у меня была часть Карагиллейновской пентаграммы, и не всё было честным в этом голосовании. Но я беззаботно решила, что жизнь вообще штука несправедливая, а Симба — имя хорошее и не помешает дракону вырасти грозою лесных тварей.

— А кто у нас такой хорошенький, а кто у нас такой глазастенький…  — приговаривала я, поглаживая дракончика вдоль гребня. Поймав немигающий взгляд Павора Сикоры, я поправилась: — А кто у нас такой ужасненький! Кто такой свирепенький, такой кошмарненький! — Потом всё-таки наклонилась к треугольному, еле заметному ушку и тихонько, чтобы не травмировать чувства капитана, нежно прошептала: — Ми-ми-ми!..

Симба в ответ ткнулся носом в мою щёку и подставил холку для почесушек.

Я провела в пещере-инкубаторе длительное время. Вначале была проведена церемония именования дракона. Кайлеан велел мне возложить руку на голову Симбы и произнести длинную ритуальную речь, начинавшуюся со слов «сим нарекаю тебя Симба на веки веков и да устрашатся враги имени твоего». Было забавно, но когда я положила руку на голову дракончика, то увидала, что даже его массивная мордочка непостижимым образом приняла торжественное выражение, потому провела ритуал со всей отпущенной мне серьёзностью и даже почувствовала прилив гордости. Теперь я мать драконов! Ну, почти, — не всех драконов, а только одного, и не мать, а крёстная мать, но всё равно было чем гордиться.

Кайлеан после ритуала расслабился и сообщил, что теперь за меня не волнуется — церемония связала нас с дракончиком невидимыми узами, Симба меня никогда не тронет.

— И другие наши драконы будут знать, что ты своя.

— Драконет?

— По-другому…  Они просто будут знать…  виртуально чуять…  На всякий случай, имей в виду, драконы ни разу не люди и, не смотря на происхождение, очень далеко отошли от животных. Они — особые магические создания, никогда нельзя до конца быть уверенным, что там у них на уме. Чем моложе дракон, тем он опаснее, в силу своей неопытности и силу соизмерять не умеет, и ситуацию неправильно просчитать может. Все, кто имеет дело с драконами, подвергаются обязательным охранным магическим процедурам — для безопасности. Я хотел тебя через это провести, но получилось ещё лучше, дракон тебя добровольно признал.

Я загадочно промолчала и потрепала Симбу по холке.

Потом в пещере начали появляться разнообразные люди, все они жаждали познакомиться с дракончиком, я вежливо отступила в сторону. Однако Симба издал вопль протеста и двинулся за мной как привязанный, пришлось оставаться рядом.

Новоприбывшие тщательно изучали стати Симбы, поздравляли мастеров, принимавших участие в его создании, жали руку капитану Сикоре и дружно уверяли, что «зверюга вырастет что надо». Попутно все, стараясь делать это не слишком заметно, изучали и мои стати. Следом они взглядывали на Кайлеана, затем снова на меня и, в общем, ошибочный ход их мыслей был совершенно очевиден. Но я решила считать происходящее тренингом перед балом, там мне предстояло нечто подобное, только в гораздо больших масштабах. Однако я уже давно постановила для самой себя — никакое массовое заблуждение на тему моих отношений с младшим принцем Эрмитании не испортит мне удовольствия ни от драконятника, ни от королевского бала. Поэтому, изгнав даже тень смущения, я лишь безмятежно улыбалась окружающим. В конце концов, время неизбежно всё расставит по своим местам.

Смотрины продолжались долго, наконец Симба начал разевать пасть и раздражённо говорить «Тххх-а-а-а-а…» каждому, кто к нему приближался. Одного самого настырного исследователя он даже попытался цапнуть. Драконьеро Бэзил объявил, что дракон устал и велел посторонним покинуть инкубатор; я отметила, что послушались его моментально, ушли все, кроме Бэзила.

— Сейчас закукливаться будем, — сказал Кайлеан, глядя вслед покидающим пещеру.

Я воззрилась на него с немым вопросом.

— Переведём Симбу в состояние покоя, иначе он свалится от истощения. Мы пока не добились полной стабилизации физического состояния. Работаем над этим, но пока часть времени драконы проводят в состоянии стазиса. Это как сон для человека, только люди в период сна форму существования не меняют, а драконам приходится. Видела, как радужный вылетал? Это он из энергетической формы в физическую возвращался.

Тем временем Симба уселся рядом, опершись на хвост, шумно вздохнул и привалился к моему бедру.

Я погладила дракончика по голове, он снова вздохнул и прикрыл глаза.

— Бедный детёныш, устал, маленький…  Хочешь сказать, Симба превратится…  в искру?

— В сгусток энергии высокой степени концентрации. Во что-то вроде шара, состоящего из магической плазмы. Сейчас Бэзил настроится и закуклит его.

— Симба превратится в шаровую молнию?

— Близко к тому. Но у нас всё под контролем, не так опасно. В особых перчатках закукленную форму руками можно брать. Видишь? — Он кивнул на Бэзила, который как раз натягивал чёрные перчатки, заклёпками и прорезями напоминающие байкерские. — Однако вне драконятника неподконтрольный плазменный шар способен натворить дел. Могу рассказать тебе давнюю историю. В одном из южных княжеств переселяли драконов на новое место. Везли по железной дороге. До сих пор непонятно, диверсия это была или трагическая случайность, но состав сошёл с рельсов и отправился под откос. Так вот, драконов, разумеется, везли в закукленном состоянии, десятки плазменных шаров разлетелись в разные стороны. Часть драконов, к сожалению, погибла, часть со временем удалось изловить, а вот отдельные особи улетели так далеко, что достигли границ измерения. Как энергетические сущности, не имеющие физического тела, они беспрепятственно прошли все кордоны и оказались на вашей стороне, в Империи. Тогдашние имперские власти разрешения на отлов не дали.

— Глупо…  — признала я.

— Глупо, — подтвердил Кайлеан. — Даже самый вменяемый дракон в закукленном состоянии соображает плохо, он в такой момент вроде лунатика, а подсознание его к людям влечёт…  Дракону хочется в физическую форму вернуться, он смутно помнит, что человек может ему помочь, вот и тянет его…  Тут и магу нелегко придётся, а про простолюдинов и говорить нечего. Особенно, если это ваши простолюдины. Наши-то хоть могут понять что к чему, а ваши вообще ничего не соображают. В общем, скверная вышла история, были жертвы…  Свидетелям память корректировали, подстраивали под версию явления шаровой молнии. Если вообще оставалось кому память подправлять. Где-то на востоке…  может, кстати, и в твоей стране…  произошёл один из самых прискорбных случаев. Закукленный дракон из тех, из беглых, в гористой безлюдной местности наткнулся на группу людей…  э-э-э…  кажется, они называются «туристы»…  такие, знаешь, добровольные бродяги…

— Знаю. И что дальше?

— Один из туристов оказался неинициированным магом. Дракон его магию почуял, да и сунулся в палатку, тот человек неосознанно, не отдавая себе отчёта, начал взаимодействие — неудачно, конечно. Частично раскукленный дракон застрял в пограничном состоянии, заистерил, попытался применить боевую магию…  в конце концов и дракон развоплотился, и люди погибли…  Власти пытались замять дело, но даже толком объяснения придумать не смогли. Идиотская история, которая никогда бы не произошла в Конфедерации. Неинициированный маг — большую чушь сложно представить.

Я пропустила критику родного измерения мимо ушей, поскольку меня осенила внезапная догадка.

— А как та местность называлось?

— Не помню. Эту историю мне отец в детстве рассказывал. Когда я дракона из драконятника украл…  в смысле, повёл на прогулку.

Я продолжала выпытывать:

— Ну, вспомни! Россия? Урал? Перевал Дятлова?

— Может быть, — рассеянно сказал Кайлеан. — Россия, скорей всего. Или Китай. Это же почти одно и тоже — где-то рядом? Перевалы там, безусловно, были. Всё, Бэзил настроился, давай отойдём.

С трудом выкинув из головы тайну перевала Дятлова и детские шалости Его Высочества, я стала наблюдать за драконьеро и его действиями, сильно смахивающими на шаманское камлание. Не обошлось без эксцесса — перед самой кульминацией Симба очнулся, издал душераздирающий вопль, полный отчаяния и тоски. Дракончик протянул ко мне когтистые лапки…  я тоже потянулась к нему, полная решимости схватить в охапку и прижать к груди, но Кайлеан придержал меня за талию:

— Данимира, не дури! Некоторые дети не хотят ложиться спать, только и всего.

Тут фигурку дракончика окутал зеленоватый туман, произошла вспышка — и всё закончилось, в воздухе перед нами завис маленький зелёный светящийся шарик. Драконьеро ловко подхватил его руками в чёрных перчатках и отнёс в нишу, выдолбленную в стене, где опустил на подстилку из светящихся нитей.

Кайлеан насмешливо продолжил, по-прежнему удерживая меня:

— А Симба быстро сообразил, кто у нас тут слабое звено. Хитрый дракон получился, надо будет донести до Сикоры, пусть бдит.

Я сердито высвободилась из рук Кайлеана.

— Бесчувственный вы, Кайлеан Георгиевич! Он же звал меня, тянул свои лапки, бедняжечка!

Кайлеан Георгиевич опечалился.

— Как несправедлив этот мир, Данимира Андреевна…  когда я тяну к вам свои лапки, меня вы почему-то не жалеете и не называете бедняжечкой!

— Наверное, это потому, что вы, Кайлеан Георгиевич, кто угодно, только не бедняжечка, — подумав, объяснила я и пожаловалась: — И вообще, мне, может, эта картина теперь сниться будет — Симба лапки тянет, маленький такой, пузатенький, криволапенький…  милый такой!

Кайлеан склонил голову и задумчиво осмотрел свои ноги.

— Ноги уже не скривить, — с сожалением констатировал он, — рост тоже не уменьшить. Могу отрастить пузо. Ты будешь тогда называть меня милым? Милым бедняжечкой?

Я вспомнила недавнюю ночь и полуголого Кайлеана на пороге спальни — с безупречным торсом и кубиками на животе. Больше всего мне хотелось вскричать: «Да ты с ума сошёл, такую красоту портить?!». Но я опустила ресницы и загадочно улыбнулась, отметив мимолётно, что этот приём очень удобен, когда нельзя озвучить истинные мысли.

Кайлеан долго смотрел на меня, ожидая ответа, потом с некоторой заминкой произнёс:

— Помнишь, я говорил о подарке, который не совсем подарок?..

У него был такой странный тон, что я встревожилась:

— Слушай…  ты же не хочешь подарить мне…  э-э-э…  дракона?

— Тебе нельзя дарить дракона, — с сожалением сказал Кайлеан…  я перевела дух. — Жестокости в тебе мало, Данимира. Любой дракон подомнёт тебя в пять секунд. Симба, нескольких часов от роду, и тот тебя раскусил. С драконами нельзя быть мягкой, это может плохо закончится.

— Ну и ладно, — вздохнула я с изрядным облегчением. — Уж что выросло, то выросло. Поздно мне другой становиться.

— Пойдём. Ты должна кое-что увидеть. — Он взял меня за руку и повёл из пещеры-инкубатора.

На ходу я оглянулась, чтобы бросить прощальный взгляд на бедную маленькую одинокую искорку, покоившуюся среди полумрака в светящемся гнёздышке. Рядом с гнездом стоял драконьеро Бэзил, и я поняла, что он стал свидетелем нашего с Кайлеаном непринуждённого общения — мы ведь совсем позабыли о его присутствии. А теперь на его лице обнаруживались следы характерного умиления. Будто он смотрел вслед отъезжающей машине, к заднему бамперу которой прикреплены табличка «Just married» и консервные банки на верёвках. А, неважно. Я дёрнула плечом и пошла за Кайлеаном.

Идти пришлось недалеко. Место, куда меня привели, тоже находилось на нижнем ярусе. Пещера казалась совсем маленькой, быть может потому что яйцо, лежавшее в магическом гнезде, было небольшим, чуть ли не в два раза в два меньше Симбиного, и его свечения хватало лишь на ближний круг. Выглядело яйцо просто — беленькое, гладенькое…  лежало себе на подстилке, свитой из каких-то веточек-прутиков…  но при виде него моё сердце забилось чаще.

— Кто там? — спросила я внезапно охрипшим голосом. — Дракон? — Я опустилась на колени рядом с гнездом и положила обе руки на тёплую скорлупу. По контрасту с поверхностью мои пальцы темнели, будто я была чернокожей, и красная нить на запястье тоже казалась чёрной.

Кайлеан опустился рядом.

— Не знаю.

— Почему?.. — Я боялась на него взглянуть.

Он помолчал, подбирая слова, потом заговорил, и речь его полилась для меня райской музыкой.

— Это ловушка для Снежинки. Тело, которое зреет в яйце, пока аморфное, — просто некое неопределённое существо. Когда душа Снежинки будет уловлена и помещена в яйцо, она сама изберет форму и существо станет сущностью. Может быть, на свет появится кошка…  а может — птица…  твоя Снежинка отважна, может, вылупится маленький белый пушистый дракон. Душа не сможет противиться истине, всё будет так, как и должно быть.

— Маленький белый пушистый дракон…  — прошептала я. — Снежинка…  не представляю…

— Не загадывай, предсказать невозможно. К тому же, надо ещё найти и призвать её душу.

— Когда это можно будет сделать?

Он ответил с заминкой:

— Сначала надо дать телу развиться и окрепнуть, чтобы было куда поместить душу. Не меньше полугода.

Я закусила губу. В своём воображении я встречалась со Снежинкой уже завтра.

— А потом понадобится ещё какое-то время, пока будет формироваться физический облик. В общем, примерно год.

— Так долго…  Через год мне надо будет возвращаться сюда…  — поняла я вдруг, но сразу осмыслить эту перспективу не получилось, потому что Кайлеан заговорил торопливо:

— Я не могу ускорить этот процесс. Я и так выложился. Никак. Честно, не могу…  — После паузы он сказал: — И я знаю, что это никакой не подарок. Это моё второе королевское слово. Но я никогда — никогда! — не никому не показываю незавершённые дела и не делюсь невыполненными обещаниями. Только сейчас…  только тебе…  Понимаешь?

— Понимаю. Это называется доверие. Ты подарил мне доверие. И надежду. Она мне была так нужна! Мой лучший подарок на день рождения. Спасибо, я всё поняла правильно.

Я потянулась и поцеловала его в щёку.

Он повернулся, ответил поцелуем в губы — коротким и осторожным, затем отстранился.

Лицо Кайлеана было слабо освещено, но я увидела главное — в его глазах не было красный огней. Сейчас передо мной был не демон…  просто парень…  и я впервые подумала о наших чувствах не как о сумасшествии или притяжении разъединённой пентаграммы, а как о чём-то настоящем, что встречается раз в жизни и что ни в коем случае нельзя потерять.

Это был мой день рожденья, и в этот день я ясно ощутила, что действительно стала старше.

10

Остаток дня рождения мы провели в Башне. Вечер оказался таким по-домашнему мирным, что, учитывая грядущий бал, приходило на ум выражение «затишье перед бурей». Кайлеан Георгиевич изъявил желание продолжить знакомство с кухней моей страны; немного поразмыслив, я выставила на стол чугунок с горячей картошкой, исходившей паром, глубокую тарелку с пышными румяными котлетами и окружила всё это мисочками с хрустящей квашеной капустой, солёными грибочками-огурчиками и черемшой.

— Интересно, — сказал Кайлеан Георгиевич, оглядев яства, — и лаконично.

Я фыркнула и добавила тарелку с бело-розовым квадратом «селёдки под шубой».

— На сегодня достаточно. А вообще наша кухня, Ваше Высочество, велика и могуча. У нас ещё много чего интересного есть…  э-э-э…  шашлык, форшмак, каймак, бешбармак…  и так далее. Не говоря уж о таком старинном русско-народном ритуальном кушанье как салат «оливье». Но пузо будете отращивать без моей помощи.

Кайлеан воздал должное всему, а тарелку из-под «шубы» ему, по-моему, хотелось вылизать, однако воспитание не позволило. Потом он рассказывал мне о драконах, а я сидела напротив, подперев щёку, и слушала, очарованная сказочной действительностью этого мира.

В последующие дни мы виделись урывками, но скучать не приходилось. По утрам, перед тем как отправиться по делам, Кайлеан переносил меня в библиотеку, где препоручал Ариэлю Аттиусу, или в мастерскую Себастьяна Лампля. Маэстро Лампль доставал кристалл с хроникой какого-нибудь бала, включал его и я бродила среди разряженных фигур, подмечая детали, изучая манеры. Несколько раз Кайлеан отводил меня в драконятник. Там я виделась с Симбой, подраставшим прямо на глазах, и обязательно заходила в маленькую тёмную пещерку, где на подстилке из веточек белело небольшое яйцо. Я присаживалась возле яйца на низкую скамеечку, гладила тёплую шелковистую скорлупу и подолгу разговаривала с тем, кто находился внутри. По словам Кайлеана выходило, что некому там меня слушать, но я всё равно рассказывала неведомому существу о Снежинке, о том, какая она чудесная, — милая, добрая, храбрая…  и красивая. Своего фамильяра я приняла бы в любом виде, даже в облике пятнистой ядовитой жабы, но по правде говоря, очень хотелось, чтоб вернулась прежняя белоснежная кошечка с вечно удивлёнными оранжевыми глазами.

Время летело, бал стремительно приближался.

За день до бала случилось происшествие, лишний раз подчеркнувшее, как много я не понимаю в происходящем. В тот вечер я как всегда ожидала Кайлеана в гостиной, чтобы накормить его ужином, это стало нашей маленькой традицией. В сущности, при наличии волшебного холодильника любой мог за секунды организовать себе самую роскошную трапезу на свете, но я-то знала, что Кайлеану нравится получать ужин из моих рук. По крайней мере, я отметила, что обещанные повара так и не появились в нашей Башне и мы по-прежнему были вдвоём.

Кайлеан возвращался усталым и замкнутым, а я подсовывала ему всякие интересные вкусности и начинала щебетать что-нибудь беспечное, стараясь шутливыми речами развеять его пасмурность. Через какое-то время напряжение покидало Кайлеана, он оттаивал и расслаблялся.

Обычно он приходил поздно, но в этот вечер уж как-то слишком задержался. Дело шло к ночи, я продолжала бродить по гостиной в одиночестве. Когда внизу в городе часы на ратуше пробили полночь, я собралась подняться к себе наверх, но тут послышался отдалённый шум, вскоре дверь лифта открылась и в комнату ввалился Кайлеан…  но в каком виде! Он ухватился за дверь и застыл, опустив голову, дыша тяжело и, видимо, не имея сил оторваться от опоры. Волосы удлинились, чёрные змееподобные дреды почти доставали до пола, и когда он поднял голову, я с трудом удержалась от вскрика. Потемневшее искажённое лицо напоминало морду Чудовища, в глазах плескалось мутное пламя…  он колдовал недавно и колдовал отчаянно, до полного истощения. Я бросилась к нему, чтобы помочь, но Кайлеан резко взмахнул рукой, между нами по ковру пролегла полоса магического огня. Хиленькая полоса, надо сказать, которую я легко смогла бы перепрыгнуть, — на большее у него просто не хватило сил.

— Уйди!.. — хрипло рявкнул он и, шатаясь, направился в спальню. Я шла за ним с другой стороны огня, Кайлеан повернулся и вновь прохрипел: — Прочь поди!.. живо!..

Он добрался до спальни и скрылся, захлопнув за собой дверь. Я посидела немного в гостиной на диване, потом на цыпочках подошла к спальне и осторожно заглянула. Было необходимо убедиться, что всё в порядке, случаи гибели магов от истощения всё же иногда случались, хотя и очень редко.

Кайлеан одетый лежал поперёк кровати и было понятно, что рухнул он на постель как срубленное дерево.

Я зашла в спальню и приблизилась.

Звериный облик уже начал исчезать, лунный свет падал на бледное лицо, обращённое к потолку, — неподвижное, напоминающее маску мертвеца. Но грудь равномерно, хоть и еле заметно, поднималась и опускалась. Послушав и убедившись, что ритм дыхания ровный, я пришла к выводу, что опасности нет, и уже собралась было пойти к себе, как вдруг заметила кое-что странное. Одна рука Кайлеана была бессильно откинута в сторону, почти свисая с кровати, и на рукаве я увидала словно бы белого светящегося червяка. Присев рядом с кроватью, я рассмотрела странную находку. Это был обрывок силовой нити, прилипший к ткани рубашки. Магическую энергию, обычно невидимую и неосязаемую, можно овеществить, если обладать достаточно мощным потенциалом и знанием боевой магии. Вот эту овеществлённую энергию я и видела сейчас. Мортен и его ведьмы при нападении пользовались похожими нитями, чтобы обездвижить свою жертву, но до овеществления дело не дошло — их было пятеро против одной, да и не являлась я таким уж сильным противником. А тут…  толстая нить виднелась отчётливо и даже не просвечивала — концентрация энергии зашкаливала…  немудрено, что Кайлеан оказался в таком плачевном состоянии…  Он с кем-то дрался? С кем?

Я вновь взглянула на Кайлеана и вздрогнула: его голова была повёрнута, глаза открыты и взгляд устремлён на меня. Некоторое время мы молча смотрели друг на друга, потом я подцепила пальцем силовую нить, показала и спросила:

— Для кого это было?

Он долго молчал, потом разомкнул сухие запёкшиеся губы и выговорил:

— Для друга.

Наверное, если бы я не глядела прямо в его глаза, я бы попалась. Но я глядела, и, увидев, как чернильная темнота заливает глазницы, вскочила и метнулась прочь от кровати. Со звуком, напоминающим рычание, он рывком приподнялся и успел ухватиться за оборку на юбке. Я рванулась, раздался треск. Оторванная оборка осталась в сжатом кулаке Кайлеана, на юбке образовалась дыра. Вновь зарычав, он прижал скомканные кружева к лицу и по-звериному шумно втянул ноздрями мой запах.

«Вон отсюда!..», — услыхала я сдавленный рык сквозь смятое кружево и на этот раз послушалась беспрекословно. По правде говоря, я даже не смогла повернуться к кровати спиной и добралась до двери, отступая мелкими шажками.

Очутившись на своём этаже, я нервно зашагала туда-сюда вдоль панорамного окна. Сна не было ни в одном глазу. Дрю и Лем молча наблюдали за моей беготнёй, первой не выдержала Дрю:

— Что случилось? И что у вас с платьем?

Расправив юбку и обозрев прореху, я пояснила:

— У Кайлеана магическое истощение.

— А платье причём тут?

— Он чуть было не восстановился за мой счёт.

Они смотрели на меня непонимающе, и я вспомнила, что Дрю и Лемуэль не маги.

— Я ведьма-девственница. Для истощённого мага — просто подарок судьбы. За полчаса можно восстановиться на сто процентов.

— И как? — спросила Дрю.

— А-а-а…  понятно…  — закивал Лем.

Дрю посмотрела на Лема, потом протянула:

— А-а-а…  в этом, что ли, смысле?

— Что ли в этом, — подтвердила я. — Он меня прогонял, но я подошла слишком близко к кровати, и Кайлеан меня чуть не схватил.

Лем спросил задумчиво:

— А супостат, стало быть, тебя гнал?

— Гнал…

— А ты, значит, Данимира Андреевна, ведьма-девственница, таки потащилась к его кровати?

— Потащилась…  но надо же было убедиться, что всё будет в порядке…

Лем стукнул себя по ноге и с чувством заявил:

— Вот правду всё же говорят — все бабы…  — Тут он запнулся, а мы с Дрю ожидали окончания фразы, прищурясь, будто глядели в невидимый прицел. Лем оценил наш прищур и закончил: — Легкомысленные очень.

Я раздула ноздри, но была вынуждена признать:

— Твоя правда, Лем, я действительно…  экхм…  очень легкомысленная. Вот потому спать сегодня ночью я не буду, а просто прилягу подремать. В одежде. А вы, пожалуйста, побудьте рядом, если что — подадите сигнал тревоги. Не знаю, правда, чем это поможет…  если что…  Наверное, я просто боюсь оставаться одна.

— Думаете, он придёт…  восстанавливаться? — догадалась Дрю.

— Не знаю. Надеюсь, что нет. Но на всякий случай побудьте со мной.

Дрю с Лемом переглянулись, потом Лем достал из кармана потрёпанную колоду и веером перекинул её из одной руки в другую.

— Ну что, перекинемся в картишки?

Не снимая испорченного платья, я улеглась на кровать и свернулась калачиком, Дрю с Лемом подлетели и опустили на меня плед — как два ангела-хранителя. Потом ангелы устроились у меня в ногах и принялись азартно шлёпать призрачными картами, попутно яростным шёпотом препираясь на тему прошлой игры, в которой, как я поняла, жульничали все, но никто не хотел признаваться. Впрочем, мне было не до них. От тревожных мыслей я даже задремать не могла, хоть и лежала с закрытыми глазами — всё прислушивалась, не раздаются ли в ночи шаги командора, и гадала, кому предназначались овеществлённые нити силы. Он сказал «для друга»…  что он имел в виду?.. Дикая мысль пришла мне в голову: а вдруг Кайлеан знал Мортена раньше и даже дружил с ним?.. Нет, такого быть просто не может…  он бы сказал…  или может?..

Меня так истерзали фантастические и ничем неподтверждённые догадки, что тело начала сотрясать нервная дрожь…  потом я ощутила тонкий аромат, который постепенно становился отчётливей, и услыхала, как Дрю пробормотала: «Ого…», а Лем присвистнул и воскликнул: «Тысяча чертей!»

Я перестала дрожать, раскрыла глаза и села.

Пахли розы, которые вились по стене над кроватью. Цветущие ветви шевелились, новые побеги вырастали на старых стеблях, оплетая кровать цветущей колючей завесой, распускались новые бутоны и листья. Через некоторое время мы оказались в закрытом и защищённом пространстве, как будто моя кровать была замком спящей красавицы…  Сгустился сумрак, запах усилился и сон начал неудержимо захватывать сознание.

— Что это значит? — спросила Дрю.

Опустившись обратно, я обняла подушку и сонно улыбнулась в темноту.

— Это значит, что я легкомысленная, а он — сумасшедший.

— Почему?

— Первую же восстановленную энергию потратил на меня…  отбой тревоги…

— Уверены?

— Разбудите меня рано…  — произнёс мой заплетающийся язык, — пока принц не сбежал…

Я вдохнула запах цветущих роз, но их аромат внезапно обернулся запахом полыни — я оказалась в чёрной степи, сидящей на тёплой земле. Степь вокруг была исчерчена тускло светящимися красными линиями, а рядом лежал Чудовище, его голова покоилась на моих коленях. Но вместо того, чтобы задать тысячу вопросов, я гладила его звериную морду и бормотала тысячу ласковых слов, и словно бы от моего лепета красные линии вокруг разгорались всё ярче…

Проснувшись поутру, я обнаружила, что розы вновь скромно вьются по стене. Потом я вспомнила свой сон и впала в состояние крайней досады, хоть и чувствовала себя неплохо. Да, было прекрасно повидаться, но говорить должен был Чудовище, вместо того всю ночь говорила я, не задав ему ни единого вопроса…  эх, подумать только, упустить такую возможность! Впрочем, у меня всегда имелось ощущение, что в чёрной степи кто-то искусно мною управляет…  то, что там происходило, не могло зародиться в моём мозгу.

Утренние процедуры я совершила в ускоренном темпе, чтобы застать Кайлеана дома, и еле успела. Мы встретились у дверей лифта. Кайлеан был в полном облачении и явно собрался улизнуть пораньше. Он уставился на меня напряжённо, я тоже окинула его пытливым взглядом. Что ж…  выглядел он неплохо, хотя был бледнее обычного…  Мои ночные труды не прошли даром. Судя по всему, этой ночью я вновь помогла восстановиться его пентаграмме…  и он опять не имел об этом ни малейшего понятия.

— Ты завтракал? — напористо спросила я и, не дожидаясь ответа, констатировала: — Не завтракал. Пойдём, — я увлекла его обратно.

— Мне надо идти, — вяло сопротивлялся он, но всё же позволил усадить себя за стол.

Завтракали мы в полном молчании. Я, признаться, ожидала если не извинений (тут я понимала сложность ситуации), то хотя бы каких-либо комментариев по поводу вчерашнего инцидента, но Кайлеан упорно не поднимал глаз от тарелки, должно быть обнаружил там новый, неизвестный науке вид омлета.

Наконец настало время для кофе. По давней традиции, сложившейся ещё в «кармане бога», именно сейчас можно было обсуждать любые вопросы.

Судя по пристальному вниманию, тёмно-коричневая жидкость в чашке Кайлеана тоже принадлежала к неопознанным объектам.

— С кем ты вчера дрался? — требовательно спросила я после первого же глотка.

Ответил он скупо:

— Я не дрался. — И снова замолчал, созерцая чашку.

— Тогда что же вчера случилось?

Он наконец поднял глаза и глядел на меня с каким-то неопределённым выражением.

— Не сейчас. Завтра бал, я расскажу тебе всё в ближайшие дни.

Кайлеан Георгиевич был в своём репертуаре. Я почувствовала, что внутри поднимается волна возмущения, но титаническим усилием воли подавила её и только спросила:

— Надеюсь, ты помнишь, что обещал передать весточку от родителей?

Он повторил:

— В ближайшие дни после бала.

— Всё-таки это странная привязка, — высказала я мысль вслух.

— Послушай, Данимира. Завтра бал. Не думай ни о чём, повеселись и получи удовольствие. А всё остальное оставь на потом. Всему своё время.

Как-то он это произнёс — «всему своё время» — таким странным тоном…  моё сердце вдруг сжалось от дурного предчувствия…  Я хотела было возразить, но он вдруг произнёс несвойственным ему просительным тоном:

— Пожалуйста…  прошу…  сделай, как я говорю…  выкинь из головы всё, кроме завтрашнего события. Сделай это.

— Из-за твоих недомолвок я скоро начну опасаться твоего бала, — сказала я в сердцах. — Скажи, откуда это ощущение грядущих пакостей?

Он отвёл глаза в сторону.

— Ты не приготовил мне какого-нибудь странного сюрприза на балу?

Мне казалось, что я попала в точку. Но он вдруг явно расслабился и с готовностью ответил:

— Нет-нет, только радость, только наслаждение!

И я сдалась. Поскольку отчётливо увидела, что это именно тот случай, когда следует «расслабиться и получить удовольствие». Прошибить стену под названием «Его Высочество лучше знает, что надо Дане Шергиной» мне оказалось не под силу.

— Ладно. Но после…  готовьтесь дать мне полный отчёт, Кайлеан Георгиевич.

— Договорились. — Кайлеан проиллюстрировал своё согласие несколько кривоватой полуулыбкой.

Одним махом он осушил свою чашку и встал из-за стола. Я тоже встала и положила руку на его предплечье.

— Спасибо за розы, — сказала я.

Он пробормотал: «Прости за вчерашнее», быстро погладил мою ладонь и стремительно ретировался в лифт.

— Р-р-р-р! — сказала я закрывшейся двери. — Скользкий, скользкий Кайлеан Георгиевич!

* * *

Наконец наступило утро того самого дня; взошло солнце и лихорадка зажглась в моей крови. Время «Ч» неумолимо приближалось.

Платье обещали доставить за несколько часов до бала, вместе с ним должна была явиться некая Элломиана, призванная придать моей внешности соответствующий блеск. Маэстро Лампль кроличьей головой поручился перед Его Высочеством за вкус и мастерство своей протеже. В томительном ожидании я слонялась по Башне — от зеркала к зеркалу — и поминутно меняла суждение о предстоящем событии. То я ужасалась беспечности, с которой согласилась предстать перед всем королевским двором в качестве спутницы принца, то вдруг чувство строптивого авантюризма наполняло мою душу, как газ наполняет смятую оболочку воздушного шара. Тогда дух мой взмывал высоко и с высоты птичьего полёта я твердила в сотый раз: «Этот вечер — для меня и Кайлеана. А люди пусть думают что хотят».

К обеду вернулся Кайлеан, покинувший Башню чуть ли не на рассвете, он усадил меня за стол и заставил что-то съесть.

Я жевала, не ощущая вкуса.

— Всё-таки нервничаешь?

Я ответила классической формулировкой:

— Я не трус, но я боюсь.

— Ты будешь со мной, — сказал он просто, будто это обстоятельство отодвигало все другие в сторону. — И потом, — оживился он, — скоро доставят твои вещи. Когда преобразишься, тогда и почувствуешь себя готовой. Уж я-то знаю — можно сказать, завсегдатай, посещал балы с младенчества.

— Подгузник со стразами и вышитые пелёнки?

— Я не возражал…  говорят. Очевидно, тогда я был записным франтом.

Меня вдруг осенило, что до сих пор я не поинтересовалась одним существенным обстоятельством.

— Ну-у-у…  пожалуй, с тех пор ты уже слегка подрос и не влезешь в старые пелёнки…  В чём же ты будешь сегодня? — От любопытства я даже подалась вперёд.

— Смокинг, — буднично сказал Кайлеан. — Чёрный. Брюки чёрные, рубашка белая…  Ты разочарована?

— Смокинг, оно, конечно, хорошо. — Я откинулась назад. — Но как-то…  при всём уважении…  смокинг — это же просто чёрный пиджак…

— Просто чёрный пиджак? А портной обещал, что это будет произведение искусства. Вот и верь после этого людям…  Хм-м…  но чего ты ожидала?

— Чего-нибудь такого…  экзотического…  вроде шкуры за плечами. Или клетчатой юбки с белыми гольфами и музыкальным бурдюком наперевес.

— Юбка и гольфы? — Кайлеан усмехнулся. — О, как я ошибся…  Тебе можно доверить дракона, с жестокостью у тебя всё в порядке.

Я смерила его задумчивым взглядом.

— Пожалуй, я разрешила бы оставить пиджак…  Пиджак с юбкой, очень миленько смотрится, видела в каком-то фильме. Так у тебя нет в роду шотландцев?

— Гиллейн — ирландская фамилия. Потом, конечно, намешалось всего, в моих жилах течёт этнический коктейль, но в основе династии Карагиллейнов лежит брак ирландца и француженки.

— Минуточку! Предок ирландец! Тогда твой смокинг должен быть зелёным. В петлице клевер с четырьмя лепестками. И зелёный цилиндр как у лепрекона.

Кайлеан демонстративно поёжился:

— Пожалуй, теперь я доверил бы тебе целый драконятник…  маленький, правда.

— Почему это маленький? Обрати внимание, на сцене вновь появляются белые гольфы — к зелёным башмакам с пряжками.

— Ха! Представь…  я медленно, медленно натягиваю белый гольф…  и начинаю горько плакать. Тут ты меня сразу жалеешь и соглашаешься на обычный костюм со смокингом. Всё просто.

Я надулась.

— Не факт. Вовсе не такая я уж мягкосердечная.

— Такая, такая…

В том же духе мы перебрасывались словами ещё долго, однако затем наша шутливая пикировка была прервана — лицо у Кайлеана вдруг сделалось отрешённое, он сообщил, что сейчас прибудет мой бальный наряд.

..Элломиана оказалась энергичной красоткой лет двадцати пяти, её наружность показалась мне смутно знакомой. Лишь присмотревшись, я вдруг вспомнила лица трёх девушек в мастерской маэстро Лампля, уловила фамильное сходство и поняла, что это одна из дочерей маэстро, судя по возрасту, скорей всего старшая. В присутствии Элломианы Лампль всё встало на свои места — она решительно тряхнула каштановыми волосами, объявила Его Высочеству, что время не ждёт, и немедленно утащила меня наверх, где на кресле уже высилась груда таинственных коробок.

Я быстро огляделась. Дрю была одна, Лемюэль должен был прятаться под ванной. Вчера мы с Дрю решили, что шкаф — недостаточно надёжное убежище в момент подготовки к балу, мало ли что и кому может понадобиться.

— Итак, приступим! — Элломиана усадила меня перед зеркалом, распустила мои волосы, потом подхватила их, подняла наверх, потом опустила, взвесила…  — Укоротить не хотите? Кардинально?

Я поморгала.

— Э-э-э…  Я сейчас не готова принять взвешенное решение…  что-то голова не работает…  знаете, я вдруг начала волноваться…  раньше — нет, а сейчас — да…

— Ну разумеется! — вскричала Элломиана. — Так и должно быть! Ещё не хватало, чтобы вы шли на королевский бал ничуточки не волнуясь! Не меньше тысячи балов должно пройти, прежде чем вы сможете заявиться на бал с холодным сердцем. Но тогда уже и ходить не имеет смысла, лучше посидеть дома у камина с чашечкой какао.

Её слова возымели прямо противоположное действие. Волнение, получив одобрение извне, немедленно улеглось и затаилось.

— Впрочем, поступайте так, как считаете нужным, — отважно сказала я.

Элломиана в зеркале хмурилась.

— Нет, — пробормотала она, — пожалуй, я погорячилась…  Вам очень пойдёт короткая стрижка, такая, знаете, с максимально открытым затылком, чтобы продемонстрировать потрясающую шею и божественную линию плеч… и ведь платье подходящее…  ах, если бы вы принадлежали сами себе, мы бы славно поэкспериментировали…  но, боюсь, меня испепелят на месте. Мужчины вечно умудряются создать фетиш из женской внешности и яростно противятся изменениям…  как это мешает творить! — закончила с чувством настоящая дочь своего отца.

Конечно, меня не могли не порадовать лестные высказывания о «потрясающей шее» и «божественной линии плеч» (хотя мелькнуло подозрение, что лесть — такой же рабочий инструмент стилиста, как кисть и палетка с тенями). Но в то же время в речи Элломианы содержался недвусмысленный намёк на то, что меня считают собственностью младшего принца, который вправе решать, стричься мне или нет. Допустим, я и сама иногда замечала соответствующие признаки, но досадно было обнаружить, что окружающие в том ничуть не сомневаются. Я открыла рот, чтобы сказать всё, что я думаю по этому поводу, потом снова закрыла. Молчание — золото, как учит народная мудрость, и я решила последовать этому совету. После бала я получу известия от родных, они тоже узнают, где я. Если Кайлеан будет по-прежнему тянуть резину, отец сам придёт и заберёт меня домой, даже если всё адское измерение встанет на его пути. Вот так, а люди снова пусть думают, что хотят.

— Милочка, поди сюда, — небрежно поманила Элломиана Дрю.

Дрю подлетела, на её лице было написано скептическое: «Кто-кто милочка?»

— Простолюдинка? — Элломиана так же скептически оглядела Дрю. — Надеюсь, тебе хватит сообразительности. — Она пояснила: — Его Высочество отказал моим ассистентам в допуске на территорию Башни, но предложил воспользоваться помощью вашей прислуги. Это привидение действительно может удерживать материальные предметы?

— Да, это правда.

— Тогда на, держи. — Элломиана сунула Дрю потёртый матерчатый несессер. — Будешь подавать что скажу, и уж постарайся, милочка, не напутай. Сейчас будешь шпильки подавать, по одной.

Я отчётливо видела, как Дрю раздирают противоречивые чувства. С одной стороны, ей страсть как хотелось нахамить магине и, возможно, даже запустить в неё несессером, с другой стороны, дело касалось моего благополучия.

Дрю выбрала мою сторону.

— Слушаюсь, мадам, — безразличным тоном произнесла она.

— Спасибо, — произнесла я одними губами, благодарно взглянув на Дрю, и она чуть заметно мне подмигнула.

Элломиана приступила к работе, разделяя волосы на волосы на пряди и подкалывая их по непонятной мне пока системе…  что-то в её движениях вдруг навеяло воспоминание: маленькая горбунья в чёрном платье втыкает зачарованные шпильки в мою причёску, а я, наивная, с благоговением наблюдаю за её действиями…  я скривилась так, что Элломиана остановилась.

— Что? Неужели больно? — изумилась она.

— Нет…  просто…  неприятные воспоминания. — Повинуясь некоему наитию, я спросила: — Вы случайно не знакомы с такой мадам Трюмо?

Элломиана заулыбалась.

— Мадам Трюмо? Она же преподавала у нас в «Кукушке»! То есть, в Королевском училище моды имени Коко Шанель. Между нами говоря, странноватая дама была, но преподаватель от бога, мне её уроки очень помогли. Но девчонки из нашей группы говорили, что она, вроде бы, не то заболела, не то ушла на пенсию, в общем, уволилась и уехала к себе на родину. Жаль, у неё был безупречный вкус. А вы с ней встречались? Надо же как тесен мир!

— Да, — сказала я глухо, — мир тесен. Продолжайте, мне ничуть не больно. А откуда родом мадам Трюмо?

Элломиана замешкалась, но сказала:

— Из Аннмории…  ну, вы знаете, наверное…  это оттуда принц Кайлеан возвращался, когда пропал.

— Конечно, знаю, — солгала я.

Вот как. Он ездил свататься в Аннморию. Маленькая деталь, о которой принц предпочёл промолчать.

Лицо Элломианы стало виноватым.

— Вы же понимаете, что для принца это ничего не значило. Королева Илгалея всё же в матери ему годится и вообще, говорят, она — синий чулок, из своего подземелья не вылезает, алхимичит ночи напролёт. Какому мужчине учёная жена нужна…  — Она передёрнула плечиком. — Аннмория богатая страна. Но думаю, Его Высочество ездил на смотрины из-за голубых драконов.

— Почему из-за голубых драконов?

Элломиана удивилась:

— Так вы не знаете? — Она начала кусать губы и перестала укладывать мои волосы. — Зря я тут разболталась…

— Но ведь уже сказали. Так что там с голубыми драконами?

— Ну, у Эрмитании нет голубых драконов. А в Аннмории — есть.

Настал мой черёд удивляться.

— Но я же видела голубых драконов в драконятнике!

— Вы видели, наверное, молодых синих, у них шкура бледнее. С возрастом синие драконы темнеют, до глубокого кобальта. А те, что называются голубыми — они другие, скорее серебристые, лишь с голубовато-дымчатым отливом.

Я продолжала недоумённо смотреть на Элломиану и та пояснила:

— Голубыми драконами называют морских драконов. Они очень редкие.

— А-а-а…  Вот, значит, как…  Выход к морю…

— У Эрмитании его нет.

— А Его Высочеству, значит, за державу обидно?

Элломиана с гримаской пожала плечами:

— Мужчины…  Власть и политика — их любимые игры…  и есть ещё любимые игрушки…

— Вроде драконов?

— Да. — Она спохватилась и сказала: — Вам, наверное, неприятно было слышать про королеву Илгалею…  но то сватовство дело прошлое, принц ведь отверг брачный договор, и драконы не помогли, тут нечего волноваться!

— Никто и не волнуется. Что ж, Илгалея такая страшная? — спросила я, в упор глядя на отражение Элломианы. Мне было интересно посмотреть на её реакцию, а вот её ответ меня не очень интересовал, я и так начала догадываться — вголове разрозненные кусочки паззла шевелились как живые и начали сползаться друг к другу, образовывая более-менее понятную картину. На самом деле, только страус, сунувший голову в песок, не догадался бы раньше. Но я и была тем страусом. Каждому хочется думать, что его любят за красивые глаза и бессмертную душу, а вовсе не за нефтяные скважины и подобное.

Как и предполагалось, Элломиана занервничала:

— Да нет…  ничего подобного…  не страшная…  очень даже наоборот…  — Потом она взмолилась: — Давайте сменим тему, иначе меня ждёт двойное наказание — сперва меня испепелит принц Кайлеан, а потом папа оторвёт голову или что там от неё к тому времени останется.

— Вам не велено обсуждать мою внешность…  э-э-э…  не в профессиональном ключе? — Я обвела пальцем вокруг своего лица.

Элломиана проводила глазами мой палец и тревожно забормотала:

— Надо ещё маникюр успеть сделать…  а я так и не решила насчёт лака…  мне вообще не велено обсуждать что-либо кроме профессиональных вопросов, но я привыкла разговаривать с клиентами, это часть настроя…  Я художник в конце концов, не маляр какой-нибудь! Мне надо не только увидеть, надо прочувствовать ауру объекта! Что же выбрать, что же выбрать? «Серебряный рассвет» или «Вечернюю розу»…  а, может, взять «Ночную росу»? Покажите руки!

Если бы Элломиана не была дочерью Себастьяна Лампля, я, пожалуй, решила бы, что она наводит тень на плетень, прикидываясь существом не от мира сего. Но в её речи так явственно слышались интонации маэстро, что в искренности сомневаться не приходилось.

Разумеется, я могла бы, что называется, «дожать» Элломиану. И она выложила бы мне всё. Но мне стало её жаль. И себя жаль. И приподнятого, праздничного расположения духа жаль — ведь от таких выяснений настроение могло испортиться кардинально. А вот кого не было жалко совсем, так это одного скользкого типа, который, похоже, воображал меня кем-то вроде потерянной принцессы сказочной страны Аннмории, основываясь на некоем случайном сходстве. Или не случайном. Выходит, красные уголья разгорались в его глазах не от нежных чувств, а от предвкушения «сбычи мечт»? Он смотрел на меня, а видел выход к морю и серебряные тела, мелькающие среди волн? Что ж…  мечта не хуже других.

Я вытянула руки, растопырив пальцы.

Пальцы чуть-чуть подрагивали.

Да, маникюр был необходим.

Не то, чтобы я воображала, что у нас с Кайлеаном впереди большое светлое будущее…  всё равно наши пути вскоре должны были навсегда разойтись… но раньше я могла надеяться хотя бы на светлые воспоминания.

— Элломиана, пожалуйста, продолжайте. И не волнуйтесь, о нашем разговоре никто не узнает. Тем более, что вы и не сказали ничего такого…  особенного.

Ясное дело, я намеревалась изловить Его Меркантильное Высочество, припереть к стенке и не выпускать, пока он не изложит все свои бредовые идеи насчёт моего родства с кем-то там царственным. Затем расставить все точки над «i» и на этом завершить наши странные отношения. Которые, впрочем, уже можно считать завершёнными.

Но это после бала.

Всё будет после бала — и объяснение с принцем, и расплата за запретную любовь…  ведь в моём сердце ничего не изменилось — Кайлеан Каррагилейн продолжал находиться там как ни в чём ни бывало — со всеми своими королевскими амбициями, трезвой расчётливостью и взглядом, устремлённым в морские дали.

А пока я подниму выше голову и никому не позволю испортить сегодняшний вечер, единственный в жизни.

Элломиана оторвалась от созерцания моих ногтей и благодарно улыбнулась:

— Вы можете называть меня Эллой, меня все так зовут. Наверное, я всё же выберу «Зимнюю бабочку».

— В таком случае я буду как все, Элла, — улыбнулась я в ответ. — «Зимняя бабочка»…  очень подходящее название.

Улыбаться, улыбаться, улыбаться…

Её руки задвигались с удвоенной скоростью, с помощью магических заклинаний пряди разглаживались и превращались в сияющий золотой шёлк. Элла разделила мои волосы на прямой пробор и теперь два золотых крыла обрамляли лицо; на затылке же кудри были оставлены и уложены в удлинённый пышный узел, ниспадающий с макушки, покрытый почти незаметной, лишь чуть мерцающей сеткой. В качестве завершающего штриха был добавлен тоненький серебряный ободок, покрытый бриллиантовой крошкой и удлинённые серёжки в виде капель.

Когда причёска была готова, наступил черёд макияжа. На признание, что я, вообще-то, никогда не пользуюсь косметикой, Элла осуждающе отметила, что гордиться здесь абсолютно нечем, но обещала пощадить мою неопытность и не делать из меня женщину-вамп.

Бояться действительно оказалось нечего: магическая пудра выглядела прозрачной, но полностью скрыла веснушки, искусно нанесённые тени сделали глаза ярче и выразительнее, губы с нанесённой помадой бледно-розового цвета теперь можно было смело охарактеризовать известной цитатой — «к поцелуям зовущие»…

Я повертелась перед зеркалом и сказала:

— Восхитительно! А теперь — платье?

Элла кивнула и велела Дрю достать из коробок туфли, чулки и бельё. Потом они с Дрю деликатно прогулялись за поворот, пока я переодевалась.

Туфли поначалу меня смутили. Спору нет, они были прекрасны — изящные, сшитые из серебристой полупрозрачной узорчатой парчи, но хрустальные каблуки выглядели чересчур высокими, а я ведь собиралась натанцеваться вдоволь. Я позвала Эллу, она заверила, что эти туфли сработал лучший маг-башмачник в Эрмитании, про которого говорили, что в его обуви можно танцевать неделю, ни разу не споткнувшись и ничуть не уставая. Пройдясь по комнате вдоль зеркальных шкафов, я убедилась в её правоте — чувствовала я себя превосходно. И кроме того, ноги в чулках и туфлях на высоких каблуках выглядели совсем по-другому…  я снова повертелась перед зеркалом. Да, это были ноги не девочки, но женщины. Именно так я себя чувствовала — женщиной с прошлым. У меня много чего было в этой жизни…  меня предавали те, кого я любила…  и я предавала тех, кто любил меня…  и путь мой был усеян пеплом несбывшихся надежд…  Вот так я себя чувствовала.

— А теперь закройте глаза и поднимите руки вверх, — скомандовала Элла.

Я починилась и почувствовала, как мягкая прохладная ткань принимает тело в свои объятия. Чьи-то пальцы пробежали по моей спине, закрывая магическую молнию, потом ещё что-то поправили.

— Вау! — произнёс голос Дрю. — Принцесса! Настоящая!

«Нет, не принцесса! Королевна!» — хмыкнула я про себя.

Спустя томительные секунды Элла сказала:

— Всё, можно смотреть.

Надо отметить, что сама Элла была одета с таким вкусом, что я, человек не так чтобы сильно завистливый, увидев её, испытала самую настоящую зависть к умению непринуждённо сочетать цвета и детали. Причём сейчас, находясь с закрытыми глазами, я совершенно не могла вспомнить, что конкретно на ней надето…  что-то артистически-небрежное, даже в цыганском стиле, но в приглушённых тонах — сиреневых, бежевых, винных, изумрудных…  множество тонких оттенков, которые мне бы и в голову не пришло совмещать, по крайней мере в таком количестве. Мне захотелось, чтобы творение отца Элломианы напоминало её изысканный наряд…  я с любопытством и предвкушением открыла глаза.

… Я была безупречна и я сияла…  другое определение трудно было бы подобрать. Сияла светлая ткань, расшитая искорками как струями дождя, сияли уложенные золотые волосы, светилось идеальное лицо — с огромными глазами, тонкими бровями, нежным ртом…  Стоявшая позади красотка Элла вдруг показалась грубоватой, приземистой, и одетой в старые бурые тряпки…  и всё это не смотря на то, что со второго взгляда стало ясно, что моё платье, в сущности, очень простое. Вверху оно напоминало облегающую маечку с короткими рукавчиками, струящаяся юбка в мелкую складку-плиссе расширялась где-то от середины бёдер, и подол состоял уже из нескольких кисейных слоёв. Главную скрипку в наряде играла ткань — чувствовалось, что простое с виду платье сшито из чего-то необыкновенного и, наверное, безумно дорогого. И кстати, маэстро выполнил мои пожелания насчёт удобства, платье сидело как влитое, я чувствовала себя в нём свободно и выглядела прекрасно, вот только…

Ещё я казалась очень юной, по-девичьи чистой…  казалось, это светится моя невинность…  Я не знала, как к этому отнестись.

Мои размышления прервала самокритичная Элла:

— Я по сравнению с вами выгляжу просто коровой под седлом! Папа опять выдал на гора шедевр. Сложная простота — это его конёк. Эх, мне такое не дано…  люблю я накрутить всякого…

— Замечательное платье! — поддержала я её и снова замолчала, разглядывая себя в зеркало.

— Вас что-то смущает?

Сказочным свинством было с моей стороны критиковать такую прекрасную работу. И маэстро Лампль, и Элломиана постарались на славу. Но я всё же попыталась объяснить.

— Понимаете, Элла…  платье замечательное…  причёска замечательная… . Всё чудесно. Но я не чувствую себя такой идеальной! Я не невинная овечка и не нарисованная принцесса из детской книжки. Во всяком случае, не хочу такою быть. Я живой человек и мне свойственно…  всякое разное. Вы же говорили, что изучаете ауру клиента…  Вы должны понять…  что-то сейчас не так…  — от безнадёжности попытки я умолкла.

Элла принялась меня разглядывать, и по её напряжённому взгляду я поняла, что она вновь считывает мою ауру.

— Вообще-то понимаю. Вы гораздо сложнее…

— Да! — обрадовалась я. — Да! Я сложнее! Не слишком, но сложнее!

— Но папа увидел вас такой, — она показала на зеркало.

— С тех пор прошёл миллиард лет. Я тогдашняя была бы в восторге от образа принцессы. А сейчас у меня настроение совсем другое.

Элла раздумывала.

— Хотите выглядеть по-другому?.. Предупреждаю, волосы будут вполовину короче, если не больше, на целые сутки и вернутся к прежнему состоянию не раньше.

— Да! Хочу!

— Ладно…  — медленно сказала Элла. — Рискну. Художник я или где…  Была у меня одна задумка…  Но учтите, если вам не понравится, времени на переделку в прежний образ уже не останется. И сэкономим на маникюре. Он будет, уж простите, тоже магическим, на приличный настоящий времени уже не остаётся.

— Да-да-да, я на всё согласна! Волков бояться — на бал не ходить. Платье снимать?

— Ну нет, нового наряда я вам предоставить не смогу. Модернизируем этот. — Она закатила глаза к потолку и с нервным смешком сказала: — Папа меня убьёт.

— Не убьёт. Он тоже художник.

— Вот именно поэтому и убьёт. Художники — страшные люди, когда дело касается их творений.

— Он вас любит. Вы тоже его творение и, смею надеяться, родная дочь ему всё же дороже чужих тряпок.

— Я иногда в этом сомневаюсь, — задумчиво проговорила Элла. — Но это ничего, я такая же. Он меня простит, если я сделаю лучше. Вы не представляете, что значит быть дочерью Себастьяна Лампля в мире моды…  Меня никто всерьёз не воспринимает…  Рискну.

— С ума сошли, — осуждающе буркнула Дрю, отлетев в сторону, — не надо, красиво же! Очень красиво!

— Красота не приносит мне счастья, Дрю, — равнодушно сказала я. — И ничей мир она не спасёт. — Я опустилась на стул перед зеркалом. — Элла, смелее. Машу кашей не испортишь…  или как там…

Заклинание разглаживания было снято, как и бриллиантовый ободок. Магически укороченные волосы вновь завились, но не скучным равномерным завитком, а прихотливыми, не повторяющимися изгибами, — словно струи золотистого сигаретного дыма хаотично клубились, поднимаясь вверх. Вообще всё выглядело так, как будто взрыв на макаронной фабрике благодаря непостижимой игре случая породил гармонию и своеобразную упорядоченность. И даже обилие прядей, якобы выбившихся из причёски, работало на эту гармонию, наверное благодаря тому, что хаос всё-таки имел чёткую определённую форму и ни один изгиб не был случаен.

— Мне нравится! — сказала я, когда Элла отступила, разглядывая своё удивительное воздушное творение. — Очень нравится! Очень-очень! — Я повертела головой, причёска упруго колыхнулась, но внешний вид сохранила. — Держится!

— Двадцать четыре часа гарантирую. Но подождите, ещё не всё. Тут макияж нужен совсем другой. Будем делать вам «смоки айс».

— «Смоки айс»?! — взвизгнула Дрю, вытаращившись. — Леди Данимире?

— «Смоки айс»? — заинтересованно спросила я. — Что-то слышала, но не помню. А что это?

— Закрывайте глаза, — скомандовала Элла.

Я подчинилась, а когда вновь увидала себя в зеркале, то долго не могла наглядеться на преображение. Так долго, что Элла занервничала и заговорила осторожно:

— Может показаться слишком ярким, но так надо. Сейчас мы платье немного подкорректируем и станет лучше. Пойдёмте к большому зеркалу.

Мы подошли к зеркальному шкафу и там со словами «как хорошо, что я знаю папину магию» Элломиана Лампль взялась за оба рукава моего бального наряда и каким-то непростым движением оторвала их напрочь.

— Мы все умрём, — прокомментировала Дрю с потолка, подхватив, видимо, это выражение от Леммюэля Пэна. — Ещё до начала бала.

— Весьма вероятно, — отозвалась Элла, наклонилась и таким же непростым движением убрала примерно треть длины платья. — Подай-ка, милочка, несессер.

Она достала катушку прозрачных ниток с воткнутой в неё иглой и моток тесьмы.

— Стойте смирно, все инструменты и материалы у меня зачарованные. А не то уколю иголкой — будете потом бантик хирургическим путём удалять, прирастёт намертво.

Моток Элла покатала в руках, поднесла к лицу, что-то пошептала ему как живому и бросила на пол, удерживая тесьму за один конец. Моток развернулся и оказался полосой великолепной длинной сверкающей бахромы.

Преображение продолжилось.

Дрю подала небольшие ножнички, Элла разделила бахрому на отрезки и приладила к проймам. Теперь рукава стали длиннее, но как только я приподнимала руку, бахрома соскальзывала и рука обнажалась до плеча. Потом такую же процедуру она проделала с подолом — он вновь удлинился, но щиколотки остались открытыми. Вырез спереди стал не таким целомудренным, вырез сзади увеличился ещё больше. На туфли были добавлены застёжки, на шее появилась длинная жемчужная нить, небрежно завязанная узлом где-то в районе пупка.

— О! Двадцатые годы? «Великий Гэтсби» и всё такое? — Я вдруг поняла, что мне это напоминает.

— Не совсем. Мешковатости маловато. Талия, опять же, не там, совсем не там. Но эклектика — наше всё, цитаты присутствуют, — рассеянно отвечала Элла, обходя меня кругом. — Я же диплом защищала по этой теме. «Сравнительный анализ эстетики Империи и Конфедерации в период первой половины прошлого столетия». Или что-то такое же длинное. Название забыла сразу же после защиты. Стойте смирно, надо кое-что проверить.

Она отобрала у Дрю свой несессер, порылась в его недрах и извлекла деревянную палочку с гранёным хрустальным шариком на конце. Один взмах — и по моему сияющему серебристо-белому платью снизу вверх пробежала цветовая волна, придавая ему оттенок расплавленной бронзы.

— Волшебная палочка?

— Спектральный преобразователь. Нет, так слишком темно. — Элла взмахом палочки вернула платью прежний вид, а затем придала ткани и бахроме чуть видимый золотистый оттенок, жемчуга приобрели оттенок слоновой кости. Она полюбовалась на дело рук своих и сказала: — Надевайте это и будем делать маникюр. — С этими словами она достала из несессера нечто и кинула мне.

У меня в руках оказалась кружевная эластичная повязка с золочёной розеткой в виде расплющенного цветка мака. Я растянула её на пальцах, повертела и в недоумении сказала:

— Тугая…  А я причёску не испорчу?

— Это же на ногу, — вмешалась Дрю. — Подвязка для чулка.

— Да чулки вроде неплохо держатся…  а почему одна?

— Это для настроения, — пояснила Элла, — другого смысла в одинокой подвязке для чулка нет.

— Да? А-а-а…  логично!

Я натянула подвязку и тщательно осмотрела ногу. Потом опустила подол и так же придирчиво осмотрела себя целиком. Но придраться было не к чему. Вот теперь всё было как надо. Прихотливо вьющиеся золотые кудри, чёрная пушистая щётка ресниц, затеняющая глаза с тёмно-серой подводкой, и матовая красная помада сделали меня старше и вдребезги разбили предыдущий образ юной непорочной девы, ожидающей рыцаря, чтобы вручить ему полцарства в придачу. Шарада, штучка? Да. Тёмная лошадка, тихий омут, неудачница Лилит? Скорей всего. Любительница фокстротов, подружка гангстера? Очень может быть — цитаты присутствуют! Прекрасная принцесса, выход к морю прилагается? Нет, не дождётесь.

— Я живая! — радостно сказала я, вертясь перед зеркалом. — Я настоящая! Давайте же сделаем мне маникюр — красный лак, правда? — и можно спускаться к Его Высочеству.

И тут я увидела как сползают улыбки с лиц Дрю и Эллы.

— Я вообще только шпильки подавала…  но устала…  пожалуй, пойду под ванну…  полежу, отдохну немножечко…  — сказала Дрю и исчезла.

— Что-то я тоже чувствую себя утомлённой…  А как там у вас под ванной — много места? — задумчиво произнесла Элла.

Вздёрнув подбородок, я произнесла:

— Спокойствие, только спокойствие. Его Высочеству понравится. Я знаю, что и как надо сказать.

Дрю высунулась из двери ванной и сказала:

— Конечно, понравится, классно выглядите. Принц у нас не слепой, однако. Только вначале он всех вскипятит и испарит за самодеятельность, а уж только потом ему понравится.

Я отмахнулась.

— Бросьте, ничего ни с кем не случится. Элла, а вы-то на бал идёте?

— Да, у нас же и папа и мама на королевской службе. Мы всегда получаем приглашение на всю семью. Но Его Высочество принц Кайлеан велел по окончании сборов вернуться вместе с вами, чтобы отчитаться о проделанной работе. И мне, знаете ли, неспокойно. Его Высочество ожидает одобренный им лично вариант.

— Это он здорово придумал, — восхитилась я, — перед балом каждой девушке просто необходимо отчитаться о проделанной работе — посадила ли семь розовых кустов, отделила ли зёрна от плевел, познала ли самое себя…  Ступайте к себе, собирайтесь и отправляйтесь на бал, там увидимся. А с Его Высочеством я как-нибудь разберусь.

Элла помедлила в замешательстве, потом взбодрилась и зашептала что-то, помахав волшебной палочкой, то есть, спектральным преобразователем. Мои ногти удлинились и приобрели роскошный и смелый красный цвет. Я полюбовалась ими (это были ногти независимого и решительного человека!) и произнесла:

— Вы сделали мой бал, Элла. Никогда не выглядела лучше. Благодарю за всё. А теперь ступайте и не беспокойтесь.

Фигура Эллы начала таять, затем вновь сгустилась.

— Кольцо, кольцо наденьте! Которое с большой овальной камеей из оникса. Оно в сафьяновой шкатулке, вон там, — она указала на стол, — И духи там же! Они вам подойдут! — Её силуэт начал бледнеть…  и опять проявился. Элла торопливо забормотала: — Косметическая магия, даже щадящая, всё равно вредит, надо будет потом ванночки для ногтей поделать, витаминизированные. И магическое укорачивание тоже не на пользу волосам, маски питательные лучше всего с маслом окки или с экстрактом…

— Да идите уже, Элла! — воскликнула я. — До бала совсем ничего осталось…

Когда Элла поборола свою деятельную натуру и исчезла окончательно, я надела кольцо, нанесла на кожу несколько капель духов. У них оказался лёгкий, но сложный аромат, и мне понравилось.

Теперь я была готова.

Дрю с освобождённым Леммуэлем выпорхнули из ванной комнаты, закружили вокруг меня с напутствиями:

— Удачи! Удачи, леди Данимира! Счастливо повеселиться, — щебетала Дрю.

— Шикарно выглядишь, Данимира Андреевна, — сказал Лем, — считай, супостат у тебя в кармане. Мне даже немного жаль парня — ни одного шанса у него. Веселись, Андреевна, и да хранят тебя боги!

— Ага. И да пребудет со мной сила. Пока-пока, ребята. Вернусь под утро, не скучайте тут без меня. — Я помахала им, шагнула в лифт и нажала на кнопку второго этажа.

… Нужная фраза была заготовлена заранее, чтобы произнести её с порога, но вместо того я, раскрыв рот, уставилась на фигуру в плаще и короне, стоящую ко мне спиной. Потом я произнесла совсем другое:

— Это не смокинг.

Кайлеан повернулся и долго разглядывал меня с неопределённым выражением лица.

— Это не то платье, — наконец ответил он в тон.

Мне всегда думалось, что все люди равны, но, как оказалось, человеком в короне манипулировать сложнее.

Во всяком случае поначалу, с непривычки.

Взяв себя в руки, я опустила ресницы, потом вновь вскинула глаза, чуть коснулась волос, улыбнулась и бесхитростно спросила:

— Тебе же нравится?

Да, Кайлеан Георгиевич являлся личностью демонической, с изрядными перекосами в характере от непомерной магической мощи и чересчур высокого социального статуса…  а так же, по моему убеждению, его сильно портил общенародный трепет перед вышеописанным сочетанием благ, дарованных судьбой. Но было в его натуре что-то такое, что позволяло надеяться, — некое глубинное джентльменство не позволит Его Высочеству ответить отрицательно на подобный вопрос.

Он начал двигаться, обходя меня сбоку, я поворачивалась к нему, как цветок поворачивается к солнцу.

Он разглядывал меня, я — его.

Не было никакого смокинга, а были чёрный кожаный камзол поверх тёмно-серой шёлковой рубахи, перетянутый широким ремнём с массивной квадратной пряжкой, узкие тёмно-серые брюки, заправленные в высокие чёрные сапоги, и плащ, скреплённый серебрянной фибулой, — длинный плащ до самого пола, цвета мокрого асфальта, но с изнанки будто полыхало пламя.

И, разумеется, корона — серебряный обруч с зубцами в виде наконечников копий.

Треклятая корона, без которой всё было бы так просто.

— У тебя плащ с кровавым подбоем, — сказала я.

— Символизирует стихию, — ответил он со вздохом, — подземный огонь. У меня такая же стихия, как у предков, чьё имя я ношу, — Кайлеана Первого и Кайлеана Второго. Эта одежда — точная копия их парадной одежды, включая цвета. Традиция, прах её побери. Я пять лет боролся за право не напяливать это по торжественным дням, а носить нормальную современную одежду! И вот, когда я добился своего…

Такое возмущение, такая трагическая нотка прозвучали в этих словах, что я засмеялась.

— Тогда появилась я и забраковала твой смокинг…  бедный, бедный…  бедняжечка…  — Я подошла и провела рукой по ремню, пересекавшему грудь, — ножны с каким-то оружием висели у него на боку. — Ну прости, я не знала, что это больной вопрос. Что это за кожа?

— Мой первый василиск. Выгляжу персонажем из комикса, — проворчал Кайлеан. — Но ты же хотела чего-то экзотического.

— Прекрасно выглядишь, — возразила я. — Только в сапогах и плаще стал в два раза больше. Просто человек-гора. Ты так и не ответил. Тебе нравится, как я выгляжу?

Он снова напрягся.

— Нравится. Может быть, даже слишком. Но иди сюда, — он взял меня за локоть и увлёк к зеркалу. — Видишь?

Я понимала, что он хотел сказать. Сейчас рядом с ним — таким всем из себя монументальным, в плаще и короне — должна была находиться благородная принцесса. А стояла легкомысленная особа с воздушными кудрями, сверкая бахромой словно певичка из кабаре.

— Вижу. Мы не подходим друг другу. Но ведь это было ясно с самого начала, не так ли? Так стоит ли притворяться парой?

Чуткий Кайлеан Георгиевич сразу же уловил подтекст и немедленно сдал назад.

— И всё же мы вместе. Не смотря ни на что.

— Да, вместе не смотря ни на что. Хотя бы на этот вечер. И не надо злиться…  нельзя контролировать всё на свете. Особенно женские наряды. Надорвётесь.

По лицу Кайлеана пробежала тень. Видно было, как сильно ему хочется контролировать всё на свете.

— И всё равно платье должно было быть другим.

При виде такого упрямства я вдруг ощутила, что мне всё равно, что там у кое-кого на голове — корона или кепка, пора было пускать в ход тяжёлую артиллерию. Я на несколько секунд приподняла подол и вытянула ногу, продемонстрировав всемирному контролёру подвязку с золотым маком.

— Ну как можно было одеть это с тем платьем, сам посуди?! Пришлось поменять имидж.

Адекватным ответом на это бредовое заявление мог быть только такой же бред. Но Кайлеан Георгиевич не был искушён в искусстве театра абсурда. Он только молча вытаращился на меня и явно не находил подходящих слов. Зато его глаза с загоревшимися углями сказали обо всём.

— Данимира, — через какое-то время хрипло вымолвил Кайлеан, — если ты ещё раз так сделаешь, ни на какой бал мы не пойдём. А пойдём мы во-он туда, — он указал в сторону спальни, — и я точно знаю, что не пожалею о замене. Ты, кстати, тоже.

Тут сердце моё ёкнуло. Я попятилась и послала ему стоп-сигнал, дунув на воображаемую спичку.

— По-моему, это бал в твою честь. Как ты себе представляешь…

— Я очень хорошо себе всё представляю, — зловеще зашипел Кайлеан. — А вот ты, видимо, нет. Немедленно иди сюда, бери меня за руку и отправляемся на бал сейчас же. Пока я не передумал.

— Я боюсь. Я к тебе подойду, а ты вообразишь бог знает что…

— Боится она! А платье задирать не боялась!

Он всё ещё порыкивал, но огни в зрачках пригасил. Я осмелела.

— И пообещай, что не будешь пилить Элломиану.

— Хорошо, вопрос закрыт, обещаю. Иди сюда.

Достигнув желаемого результата, я нежно улыбнулась Кайлеану, порхнула к нему и взяла под руку.

— И вовсе незачем было так кричать и топать ногами. Сказал бы сразу, что я чудесно выгляжу. Впрочем, я тебя прощаю. Это у тебя нервное, от осознания моей красоты.

Он покосился мрачно и веселья не разделил. Через секунду мы перенеслись под открытое небо, в тёмный вечерний сад, в начало длинной аллеи, по обеим сторонам которой на равномерном расстоянии друг от друга стояли котлы с пылающей в них смолой. Двойная череда огней уходила, казалось, к горизонту, туда, где высилась чёрная громада замка Карагиллейнов.

11

— Мы пойдём на бал отсюда? — Я поёжилась, глядя вдаль. — Может, вызовем тыкву?

Кайлеан оставался серьёзным.

— Это Аллея королей, мистический путь. Его надо пройти, так принято. Не бойся, расстояние здесь величина незначительная. Думай о чём-нибудь важном, не суетном…  это тоже часть ритуала.

Думать о чём-нибудь важном в бальном платье и одинокой подвязке для чулка? Когда у тебя не просто глаза, а «смоки айс», и на губах голливудская помада «алый атлас»? Я украдкой провела пальцами по очертаниям цветка на бедре…  Предложение показалось мне трудновыполнимым. Нелёгкая всё-таки жизнь у этих Карагиллейнов…  ритуалы, тайны, мистические пути к танцполу…  Лично меня вполне бы удовлетворил скромный выход из лимузина и двухминутное шествие по красной дорожке. Да что там! На королевский бал я была согласна попасть даже через тот задний хозяйственный двор, который уже видела раньше.

Я вновь посмотрела вдаль.

Далеко впереди — прямо над замком — переливалось скопление радужных водоворотов, образовывая в тёмном небе обширную световую прогалину. Надо полагать, ради празднества были задействованы нешуточные магические резервы.

— Ну что ж…  веди меня, Вергилий.

… Мелкий гравий отчётливо хрустел под ногами, будто мы шли по обычной парковой аллее, будто и не пылали по обочинам злые адские огни. Но в неверном свете деревья и кусты по сторонам казались стенами, за которыми притаились фантастические ночные твари — в глубине зарослей загадочно шелестело.

Вначале я действительно старалась думать о несуетном, трудно представить что-либо менее суетное, чем великолепные Дантовы строки: «Земную жизнь пройдя до половины, я очутился в сумрачном лесу». Вскоре (поскольку половина земной жизни, по правде говоря, казалась мне чем-то весьма отдалённым) мысли плавно переместились в другую область, тоже важную, но, как я догадывалась, более суетную.

… Он сказал, что я не пожалею, глядя на дверь спальни. Таким уверенным тоном. Ещё бы! Бассейн с лавой раньше был пересохшим. Очевидно, на балу будет немало тех, кто вселил в Его Высочество такую уверенность. Скорей всего, это будут кареглазые брюнетки или шатенки…  королева, вроде бы, намекала, что я не во вкусе её сына. Все они, конечно же, вне зависимости от цвета волос, окажутся сёстрами Золушки — глупыми, заносчивыми, вульгарными…  в глубине души я знала, что это неправда., но думать так было приятно. Кайлеан был солью Эрмитанской земли, он мог выбирать лучших из лучших. Мне внезапно вспомнилась Ксюша, Ксения Михайловская. Роскошная, бесконечно уверенная в себе красавица…  опытная и раскованная в постельных утехах…  Вероятно, именно такие девушки во вкусе Кайлеана. А я…  окажись мы там, за дверью, на которую он смотрел столь жадно…  что я смогла бы ему дать, кроме кратковременного всплеска энергии, своей потерянной девственности? Тут мои мысли приняли ещё более суетный оборот. Интересно, его пентаграмма жжётся? Если погладить по голой груди, прочертить пальцем по красным линиям?..

Я вдруг стала остро ощущать своим плечом литое плечо Кайлеана.

… А татуировка «Драконы навсегда»? Можно ли почувствовать что-то особенное, если прикоснуться к его голой…

Тут Кайлеан с недоумённым видом потёр грудь, потом завёл руку назад и потёр поясницу. И посмотрел на меня.

— О чём ты сейчас думаешь, Данимира? — с неясным подозрением спросил он.

— Земную жизнь пройдя до половины, я очутился в сумрачном лесу! — отрапортовала я, глядя честными глазами. — Утратив правый путь во тьме долины! Каков он был, о, как произнесу! Тот дикий лес, дремучий и грозящий! Чей давний ужас в памяти несу!..

— Стоп-стоп-стоп! — Кайлеан поднял руки. — Э-э-э…  я, конечно, просил быть посерьёзней, но не настолько. Про ужасы, пожалуй, не стоит. Вообще, что-то твоя поэзия на меня странно действует…  — И он снова рассеянно потёр поясницу. — У меня от неё мурашки в странных местах.

— Ничего удивительного, поэзия на всех странно действует, — охотно пустилась я в объяснения. — Кроме тех, на кого она вообще не действует. — Я собралась развить эту глубокую мысль ещё глубже, чтобы избавиться от суетного настроения. — Хотя, может быть, на этих последних поэзия может подействовать сильнее всего, вот потому они так сопротивляются её силе…

Тут я потеряла нить рассуждений, потому что гравий заволокло белесым туманом, ног коснулся холод, а слева возникли круглые пьедесталы, чередовавшиеся с котлами со смолой. На пьедесталах высились статуи мужчин и женщин в коронах. Все они, безусловно, были изваяны из камня, однако отсветы пламени рисовали на их лицах подобие жизни…  возможно, в буквальном смысле, потому что при нашем приближении статуи медленно, с затруднением, но всё же повернули головы, обратив слепые глазницы в нашу сторону.

— Они нас видят или не видят? — спросила я шепотом.

— Считается, что видят, — так же приглушённо ответил Кайлеан.

— А зачем?

— Затем, — доходчиво объяснил Кайлеан Георгиевич и накрыл мою руку своей. — Ни о чём не волнуйся, просто будь самой собой. Мы просто пройдём мимо. Так надо. Это очень просто.

Чем сильнее он нажимал на слово «просто», тем больше я уверялась, что всё совсем наоборот. Наша прогулка перед лицом бдительных предков подозрительно смахивала на смотрины. Что он творит? Я почувствовала острый приступ жалости. После бала Кайлеану предстояло пережить грандиозный разбор полётов и полный пересмотр жизненных планов. Если Его Высочество вознамерился провернуть авантюру, то есть, полагаясь на некое мнимое сходство, оттяпать у соседней королевы её владения, то моей помощи в этом сомнительном предприятии ему не видать. Но всё это будет после, а пока я, памятуя, что кошкам дозволено глядеть на королей, с любопытством взирала на венценосных Карагиллейнов, которых Кайлеан поочерёдно называл по имени.

Одна статуя заставила меня остановиться. Впечатление было таким, будто Кайлеан раздвоился. Только его двойник повзрослел лет на десять и переместился на постамент, где и окаменел, выставив перед собой меч и возложив руки в перчатках до локтя на эфес.

— Как на тебя похож…  — пробормотала я.

— Это Кайлеан Первый. Наверное, самая значительная фигура в истории Эрмитании. Именно в годы его правления Эрмитания возвысилась над другими королевствами и стала крупнейшим по территории государством.

В его словах прозвучало не только почтение, но и почитание. Кайлеану Третьему явно льстило сходство со знаменитым тёзкой.

— Дай-ка угадаю. Наверное, он выгодно женился?

— Кайлеан Первый был мудрым политиком и доблестным воином, — поучительно сказал Кайлеан. — Меч видишь?

По холодному надменному лицу статуи скользили кровавые блики, огромный меч, на который опирались руки в перчатках, был выставлен вперёд несколько демонстративно. Наверное, и его потомок, что стоял рядом, станет таким же чересчур важным, когда получит свой выход к морю и заматереет.

— Меч вижу. Но женился-то он на принцессе с приданым в виде соседнего королевства, а?

Подбородок Кайлеана Георгиевича пошёл вверх.

— И что с того? Да, королева Этель в девичестве была принцессой соседнего королевства. — Он указал на соседнюю женскую статую — представительную, бесстрастно взирающую сверху вниз.

— М-м-м…  Так я и думала.

— Что ты этим хочешь сказать?

— Ничего не хочу сказать. Танцевать хочу. Так мы идём?

Умел ли Кайлеан Первый первым посмеяться над собой, смог ли полюбить свою Этель или он больше жизни возлюбил свой меч? Вряд ли Кайлеана Третьего волновали эти подробности. Я потянула Кайлеана дальше, оглядываясь и невольно ожидая, что за спиной раздадутся громовые раскаты: «Брось эту суетную финтифлюшку, правнук мой!» Возможно, знаменитый король уже ознакомился с моим богатым внутренним миром, в котором я с упоением представляла его потомка голым.

Однако король безмолвствовал, хоть и повернул голову нам вслед.

Вскоре я остановилась вновь. Этот предок был длинноволос и изрядно бородат, в его бороде чудилась кривая ухмылка, которая иногда появлялась и у Кайлеана. Во всяком случае, сходство опять бросалось в глаза. Примерно таким же заросшим Кайлеан был, когда я впервые увидала его в человеческом обличии. Корона на бородаче сидела несколько косо, а к его ноге уютно привалился небольшой изящный дракон, напоминающий дракощейку какого-то старинного образца — от ящера тут было гораздо больше; вместо шерсти была чешуя, узкий язык, дурашливо свешенный из пасти, раздваивался.

— О, кажется, я догадываюсь! Это ведь Кайлеан Второй? Тот, кто начал создавать драконов?

— Правильно. Тоже значимая фигура в истории Эрмитании. Рядом — королева Беатрис.

Хрупкая Беатрис, королева Кайлеана Второго, прижимала к груди что-то округлое, завёрнутое в ткань. Вытянув шею, я разглядела большеглазую головёнку — в руках королева держала половинку драконьей скорлупы, из которой выглядывал новорожденный.

Я улыбнулась. На какой бы основе не возник этот королевский брак, похоже, он оказался удачным. Интересно, кто из прадедов-тёзок Кайлеану ближе: Первый, стратег и завоеватель, или Второй, демиург драконьего племени? Приставать к Кайлеану с выяснением я не стала — всё же, вопрос являлся не слишком тактичным, наподобие сакраментального «кого ты больше любишь, маму или папу». Вообще я решила больше не муссировать неприятную тему выгодной женитьбы…  пока она не коснулась меня напрямую. Пусть Кайлеан повеселится, отдохнёт от своих таинственных забот…  пусть наберётся сил, они Его Высочеству ой как понадобятся. И мне, наверное, тоже. Нет, я не стала задавать неудобных вопросов, вместо этого приподнялась на цыпочки и шепнула Кайлеану на ухо «Они симпатичные!».

Кайлеан просветлел и повлёк меня дальше. У последней статуи я опять оглянулась назад. Облачная пелена поднималась вверх, скрывая сначала фигуры и следом каменные лица, повёрнутые в наши стороны. Вскоре и мы сами оказались полностью в тумане, затем во тьме. Не успела я сказать, что мне холодно, как тьма рассеялась.

Теперь мы стояли на вершине широчайшей лестницы из слепящего белого мрамора, по которой предстояло спуститься вниз, в бесконечное бальное пространство, в полумрак, наполненный игрой света и тени, расчерченный тысячью косых цветных лучей. Стен не было — вместо них уходили вдаль сквозные аркады, и не было крыши, только неспешная, но неустанная магическая небесная круговерть, а внизу стояли люди — множество людей, зал был полон. Одни располагались группами, другие перемещались между сообществами, и никто даже не посмотрел в нашу сторону.

Цветной дым мягкими струями стекал вниз по ступеням, приглашая следовать за собой.

— Лестница тоже магическая?

— Здесь всё пространство магическое. Создано специально для бала. Нервничаешь?

— А ты?

Он хмыкнул.

— С чего бы?

— Я помню, ты с детства бороздил эти воды. Но без меня. А теперь со мной. Скажут…

Кайлеан прервал с весёлым изумлением:

— Да кто посмеет мне что-то сказать?

— Например, родители, — предположила я, — они, в отличие от почивших предков, не каменные.

— Боишься моих родителей?

— Нет.

Я отвернулась и опустила голову. Он чувствовал, конечно же, но не понимал. Я знала, что его родители будут не в восторге, но определённо собиралась в удобный момент намекнуть, что вовсе не претендую на почётное место рядом с их сыном. Меня беспокоило совсем другое. В бочке янтарного праздничного мёда таилась не просто ложка дёгтя. Возможно, это была ложка цианистого калия. Где-то там, в толпе находился Мерлин, который (как я надеялась и страшилась) может разъяснить мою участь.

… Вот сейчас Кайлеан строит планы, я строю планы, нас обоих волнует суетное…  а завтра я превращусь в чёрного мохнатого паука и…  и — всё.

Хотя некоторые люди любят пауков…  буду жить у Кайлеана в коробочке…  перед сном он будет выпускать меня поползать, может быть, даже положит на грудь…  а вот интересно, если я буду пауком, я смогу почувствовать — жжётся ли его пентаграмма?..

— Опять думаешь стихами? — осведомился Кайлеан и потёр грудь.

— Ты пауков любишь?

Он моргнул, затем осторожно ответил:

— Не знаю. Никогда так не ставил вопрос. А что такое с пауками?

— Пока ничего, — вздохнула я, потом взмолилась: — Пойдём скорее! Хочу танцевать и пить ледяное шампанское, и знакомиться с интересными людьми, и пить шампанское, и снова танцевать и пить шампанское! И ни о чём не думать.

— Пойдём. — Мы начали спускаться. — Я тоже хотел бы ни о чём не думать. Но раз ты собираешься снова и снова пить шампанское, мне придётся быть начеку.

— Тебя послушать, так я горькая пьяница!

— Как раз наоборот.

— Ладно, — признала я. — Возможно, тут твоя страсть всё контролировать пригодится.

Он задрал бровь.

— Страсть всё контролировать? Я просто заботливый.

— О, нет, — я засмеялась, — контроль — это ваша страсть, Кайлеан Георгиевич.

— Ничего подобного, — энергично возразил он. — Я, если хотите знать, Данимира Андреевна, ужасный…  э-э-э…  раздолбай. Но чертовски заботливый раздолбай.

— Боюсь вас разочаровать, Кайлеан Георгиевич, скорее истукана с острова Пасхи можно назвать раздолбаем, чем вас.

— Обидные слова говорите, Данимира Андреевна!

Мы спускались по лестнице, с удовольствием перебрасываясь фразами, будто отбивая шарик в партии пинг-понга, пока где-то на середине спуска те, кто были внизу, не начали оборачиваться в нашу сторону. По толпе пробежало волнение, и люди стали расступаться, образовывая свободное пространство перед лестницей.

Я перестала улыбаться, заметив:

— Кажется, мы вошли в зону видимости. Нам случайно не надо принять соответствующее выражение?

— Соответствующее?

— Ну, такое, знаешь…  пафосное…

Я попыталась изобразить пафосное выражение лица, но через секунду не выдержала и снова засмеялась. Кайлеан тоже фыркнул. Потом мы всё-таки замолчали, но, подозреваю, явились народу абсолютно не пафосными.

Кайлеан уверенно продвигался вперёд, толпа кланялась и послушно расступалась, а возникший коридор вёл прямиком к тронному возвышению.

Зазвучала музыка, что-то прекрасное и торжественное, в классическом духе, но прежде я никогда не слышала этой мелодии. Мелькнула мысль — хорошо, хоть не марш Мендельсона, от Кайлеана Георгиевича, рвущегося к цели, можно было ожидать чего угодно.

Зал был велик. Пока мы шли, я встречалась с множеством озадаченных взглядов. Кого-кого это притащил наш добрый принц, из дальних странствий возвратясь? — наверняка задавались вопросом подданные Эрмитанского королевства. Да, такая вот я, неподходящая, мысленно отвечала я им, но всё же ваш принц в меня немножечко влюблён. Знаю, в свои планы он влюблён гораздо больше, однако и мне нашёлся уголок в его сердце…  возможно, ма-ахонький такой уголок, размером с коробочку для паука…  но всё же…  но всё же…

Неоднократно я натыкалась на хмурые девичьи взгляды. Спокойно, Даня, это у них инстинктивное, утешала я себя. Каждой хотелось бы прогуляться под ручку с сыном короля, и не надо воображать, что зал битком набит бывшими Кайлеана. Вообще казалось, что у мужской части общества моя персона встретила больше одобрения, тут озадаченность быстро сменялась на оценивающий интерес.

Ближе к тронному подиуму стали попадаться знакомые лица. Здесь был и Ариэль Аттиус, с маленьким эльфом мы обменялись дружелюбными кивками; заметила я так же маэстро Лампля, окружённого цветником из юных дочерей. Некоторых людей я не знала по имени, но видела в драконятнике или в библиотеке, некоторых знала по таверне Дэниала. Лесники в зелёных мундирах салютовали нам, в ответ я не сдерживала радостную улыбку.

В общем и целом, можно было предположить, что проход сквозь строй удался. Спина всё время оставалась прямой, на окружающий мир я глядела без страха и даже ни разу не споткнулась. Оставалось только не ударить в грязь лицом перед королевской семьёй, и тогда обязательную программу можно было бы счесть выполненной. По мере приближения к тронному возвышению я становилась всё безмятежнее — у меня это обычно означало, что участок мозга, отвечающий за естественное человеческое смущение, решил, что он «в домике» и полностью изолировался от действительности.

Все, кто находились на подиуме, были мне известны, хотя наследного принца и его семью до этого момента я видела только в голографических хрониках. Ещё тогда я отметила, что внешностью Леар пошёл, очевидно, в мать, королеву Линор. Он был светлоглаз, не слишком высок, худощав, по его плечам рассыпались длинные пепельные волосы. Впрочем, фамильный орлиный взгляд и орлиный же нос крючком в наличии имелись. Рядом с Леаром стояли его жена Арабелла (несколько бесцветная блондинка, будто её подбирали в масть Леару) и принц Лоннеан, его старший сын, мальчик лет десяти.

Мне показалось, что семья наследника не рада моему присутствию рядом с Кайлеаном. В их взглядах мне почудился холодок. Даже мальчик глядел на меня исподлобья. Впрочем, возможно он стеснялся незнакомого человека.

Химериан встретил моё появление высоко взметнувшимися бровями, «карманный оракул» королевы Луссия не только приподняла бровки, но и округлила ротик в виде буквы «о». Не знаю, что их так поразило. Да, я выглядела не так, как в первую встречу, но они не могли ожидать, что я заявлюсь на бал в банном полотенце.

Георгиан Второй и Елена, напротив, бесстрастно следили, как мы поднимаемся по ступеням. Ни тени эмоций. Наверное, подобное бесстрастие являлось отработанной годами профессиональной привычкой. Я ожидала официального представления, но Кайлеан подвёл меня к родителям, поставил перед ними и, по-свойски придерживая за плечи, непринуждённо произнёс:

— Это Данимира, я вам рассказывал. Данимира, это мои родители, впрочем, ты знаешь. Хима и Лусс ты тоже уже видела. — Он взглянул в сторону старшего брата. — Леар, Бэлла, Лонни, это Данимира. Не дуйтесь, она славная.

Такая непринуждённость удручала. С подобной лёгкостью можно представлять человека, которого собираются ввести в семью. А проделать это можно было только одним способом — провернув некую геополитическую комбинацию со мной в качестве главной марионетки.

— Ваше Величество, — я склонила голову перед Георгианом Вторым. — Ваше Величество, — я поклонилась Елене. — Цепь событий, приведшую меня в Эрмитанию, нельзя назвать счастливой, но я благодарна судьбе за встречу с вашей прекрасной страной. Яркие воспоминания об Эрмитании я сохраню на всю оставшуюся жизнь.

Вот так. Надеюсь, я ясно обозначила свои планы на будущее.

Король и королева несколько вопрошающе посмотрели на сына.

— Воспитанная, правда? — одобрительно сказал Кайлеан.

— Добро пожаловать на бал, леди Данимира, — ровным мелодичным голосом произнесла Елена. — Рады видеть вас. — После паузы тем же ровным голосом она добавила: — Рады вдвойне, поскольку наш сын настаивает на том, что своим возвращением обязан вам и только вам.

— Однако все утверждения Кайла крайне туманны, — тут же вступил король и вперил в меня пронзительный взгляд. — Поэтому с окончательными выводами повременим. Надеемся, леди Данимира, услышать от вас подробности.

Начинается, подумала я и напряглась. И тут же почувствовала, как Кайлеан ободряюще сжал мои плечи.

— Чего вам ещё надо? Я же рассказывал — я был слюнявым идиотом с рогами…  — Он стоял позади меня, но я знала, что его рот сейчас кривится. — Данимира сумела полюбить мохнатого недоумка.

Я невольно заулыбалась воспоминаниям.

— Это было нетрудно. Его Высочество…  э-э-э…  в том своём болезненном состоянии действительно был очень мил.

— Ну? Теперь вы видите, какая она? Рогатый кретин был очень мил, и точка. Особое отношение Данимиры пробудило во мне разум, другого объяснения нет.

Судя по выражению лица Георгиана Второго, он предполагал, что другое объяснение существует.

Я поспешила пояснить:

— У Его Высочества весьма оригинальная версия произошедшего…  но не уверена, что истинная причина улучшения состояния принца нам известна.

Король продолжал сверлить меня взглядом.

— Всё же мне хотелось бы услышать более подробный отчёт и самому составить мнение. Например, завтра вечером за ужином.

— Ты приглашаешь Данимиру на подробный отчёт? — усмехнулся Кайлеан.

Смутить его отца было трудно.

— Если угодно, так. Никогда не думал, что скажу это в отношении тебя, но ты слишком легкомысленно относишься ко всему, что случилось.

— О, нет. Легкомысленно? Никогда. Просто по-другому. Там, где ты ставишь минус, я ставлю плюс.

— И всё же, сын, советую вначале разобраться в происходящем…  прежде чем принимать поспешные решения.

Я снова напряглась. Какие такие «поспешные решения»?

— Я разобрался! — рыкнул у меня над ухом Кайлеан. — И это только моё дело. И бал в мою честь. И вечер — мой. Поэтому я забираю Данимиру, мы идём танцевать и пить шампанское. Ещё увидимся. — Он повернул меня спиной к родителям и потянул прочь.

Мне его резкость показалась излишней. Я успела задержаться и проговорить с извиняющейся улыбкой:

— Простите принца за горячность…  право, мне иногда кажется, что мохнатым он был милее.

Георгиан Второй приобрёл прежнюю бесстрастность, но я увидела, как Елена предостерегающе дотронулась до него. Она всё-таки улыбнулась мне в ответ, улыбка была какой-то бледной и вымученной. Я вдруг вспомнила, что и отец Кайлеана однажды привёз очаровавшую его безродную чужестранку, закончилось это катастрофой.

Мне стало совестно, что доставляю королевской чете столько беспокойства, поэтому я напомнила себе, что это временные трудности. Вскоре моё пребывание в Эрмитании подойдёт к концу, и всё встанет на свои места. А бал, между прочим, подойдёт к концу быстрее всего, поэтому надо насладиться каждой минутой.

И где же Мерлин?

Я завертела головой.

— Не бойся, завтра я тебя прикрою, — сказал Кайлеан, тем временем увлекая меня подальше от тронного подиума. По пути он расстегнул свой тяжёлый плащ и, не глядя, скинул на руки человеку в ливрее. Праздничная толпа расступалась перед ним как ледовое поле перед ледоколом.

— В каком смысле?

— Ну, разумеется отец вознамерился залезть тебе в голову. Скорей всего, не сам, специалиста пригласит. Но мой щит сильнее, ничего не выйдет.

— Спасибо, — сказала я с искренней благодарностью. — Мне не нравится, когда копаются в моих мыслях.

— Я помню. Завтра будет обычный ужин.

— Ага. Обычный ужин с королевской четой.

Кайлеан остановился, выведя меня в центр зала.

— Будь самой собой и ты окажешься с королями на равных.

Вокруг образовалось солидное пустое пространство и что-то никто не торопился вставать в танцевальную позицию рядом с нами.

— Вот как? Первый танец — ваш и только ваш, Кайлеан Георгиевич? — сказала я, смеясь. — Традиция или вы просто жадина?

— Наш, — сказал Кайлеан, разворачивая меня к себе. — Первый танец — наш, Данимира. И пусть остальной мир исчезнет.

Господи, как же мне надоело уворачиваться от чувств и твердить о скором отъезде, напоминать себе о невозможности совместного будущего и о прочих тоскливых нерадостных вещах!

— Да, — сказала я, глядя в тёмно-серые глаза напротив, — пусть будет так. Только наш. — И положила руку ему на плечо.

Он сложил пальцы замысловатой щепотью и щёлкнул у нас над головами. Прозвучали первые звуки вальго. Нежные, протяжные, проникающие в сердце, они нахлынули одновременно со всех сторон и музыка окружила нас, окутала, затопила как море. Окружающее померкло, публика исчезла, остался лишь серебристый освещённый круг, звёздное небо над головой и невозможный, скрытный, упрямый, любимый человек рядом…

Натура Кайлеана давала себя знать во всём — он вёл мягко, но уверенно, повелевая нашими движениями единолично. Лишь иногда он вдруг ослаблял контроль, будто проверял, верно ли я его понимаю. Убедившись, что моё тело послушно исполняет его волю, Кайлеан вновь захватывал и повелевал…  и на его лицо легла печать умиротворения — я наконец-то стала его собственностью. Моё лицо, наверное, имело сходное выражение, потому что происходящее между нами нравилось мне так, что голова кружилась от наслаждения…  пусть это был всего лишь танец…  хотя бы так…

Когда прозвучал последний аккорд, Кайлеан не сразу выпустил меня из объятия.

— Данимира, — сказал он глуховатым голосом, — ты изумительна. Теперь ты понимаешь, что у нас всё должно быть хорошо?

Ах, как мне бы этого хотелось!

— «Должно быть» не всегда означает «будет», — печально отвечала я. — А где магистр Мерлин? Его не было рядом с троном.

Очарование разом развеялось. Вернулось прежнее освещение, мы вновь оказались в центре бального зала. Подданные по-прежнему стояли поодаль и почтительно ожидали, когда Его Высочество закончит выяснять отношения. Интересно, видели ли они наш танец?

— Зачем тебе Мерлин? — помрачнев, спросил Кайлеан и отпустил меня.

У нас возникли разногласия по вопросу богословия, мелькнуло в голове. Насчёт одного места из блаженного Августина. Желаю продолжить познавательную дискуссию.

— Так, просто спросила. Я ж не очень многих здесь знаю, а Мерлина знаю. Он, вроде, особа, весьма приближённая к трону?

— Считается первым придворным магом.

— А ты его любимый ученик, так почему его нет?

Кайлеан помолчал, покусывая губу, потом сказал:

— Он обещал присутствовать, значит, будет. Пойдём.

— Куда?

— Шампанское пить.

Он направил меня к аркаде, провёл сквозь неё, затем мы прошли вдоль с десяток метров и снова нырнули под арку. Но в прежний зал мы не вернулись, а оказались в совершенно другой обстановке. Этот зал был похож на гигантскую крытую оранжерею — повсюду буйная зелень, цветение и стеклянная крыша, расчерченная переплётом.

Какая-то птица, громко хлопая крыльями, перелетела с дерева на дерево и затихла.

Здесь никого не было, кроме нас.

— А как это? — удивилась я.

— Я же тебе говорил — здесь особое бальное пространство, создаётся по принципу магического лабиринта. Лучше не ходи в одиночку, заблудишься. Если такое случится, оставайся на месте и позови меня вслух или на анималингве. Я тебя услышу.

Кайлеан усадил меня в плетёное кресло, под разлапистые листья какого-то тропического растения. Тут же возник слуга с подносом, он ловко открыл бутылку, разлил искрящуюся жидкость по бокалам и удалился, не медля. Кайлеан сел в соседнее кресло и, покручивая в пальцах свой бокал, заговорил раздумчиво:

— По правде говоря, Мерлин — персона такого уровня, что «придворный маг» — должность чисто номинальная. Никакой он не придворный, он сам по себе. Если Мерлину взбредёт в голову, он покинет Эрмитанию в ту же секунду и никто его не остановит. По какой-то причине двадцать лет назад он отозвался на призыв отца и согласился меня учить. Но «любимый ученик»? Вряд ли. Скорей всего, ему показалось, что я смогу его развлечь. У него, видишь ли, проблема с развлечениями, как у любого человека, живущего лишнюю тысячу лет. А мысль о том, что у Мерлина есть привязанности, всегда вызывала у меня сомнения.

— Жёстко ты про своего учителя, — прокомментировала я его откровения.

Кайлеан пожал плечами.

— Да нет, я не критикую. Мерлину я обязан многим. Но он такой, какой есть, и лучше не заблуждаться. — Отпив из бокала, он продолжил. — Привязанности Мерлина под вопросом, однако чувство симпатии ему знакомо. Надеюсь, что я и ты это чувство у него вызываем. Но только надеюсь. Данимира, не играй в игры с Мерлином…  потому что игрушкой в этой игре будешь ты.

— Упаси бог, — искренне отозвалась я. — На самом деле речь идёт о маленькой консультации.

— Ага. Значит, признаёшь, что интересовалась Мерлином не просто так?

— Признаю. Но консультация пустяковая. Маленькая женская тайна. Малипусенькая.

— Маленькая женская тайна, для которой требуется консультация тысячелетнего мага? Меня не хочешь спросить?

— Может, и спрошу. Потом.

— Ладно, — неожиданно покладисто согласился Кайлеан. — Потом так потом. У тебя шампанское выдыхается. Пей и идём танцевать.

Подслушивать будет, поняла я.

Из оранжереи мы вернулись в тронный зал. Дорога туда пролегала через другие залы — такие же роскошные, но размером поменьше, и от этого, наверное, поуютнее. Оформлены они были в разных стилях и музыка звучала разная, кое-где очень даже современная. Везде вдоль стен были расставлены столы и имелись небольшие буфеты, где страждущие могли утолить голод и жажду. Некоторые уже страждали и утоляли во всю.

— Тебе нравится? Можем потом вернуться, — сказал Кайлеан. — Мне говорили, тут где-то должен быть настоящий ночной клуб, копия знаменитого нью-йоркского «Съело». Пойдём туда танцевать. А сейчас надо побыть какое-то время в главном зале. Это наша обязанность как хозяев бала.

— Можем вернуться, — согласилась я. — Но вообще мне всё нравится. Тронный зал — он, конечно, величественный до ужаса и масштабов совершенно нечеловеческих, но что-то в этом есть. Что-то по-настоящему королевское и сказочное. А в ночном клубе я и дома могу побывать. Не в Оленегорске, само собой, и не в Нью-Йорке, но в Петербурге или в Москве…  или в Нижнем…  можно найти приличные места. У меня подружка в Мурманске учится, она писала, что у них там недавно открыли новый двухэтажный клуб на пять танцполов, в гости звала. Наверное, съезжу как-нибудь на каникулах…

Я нарочито беззаботно щебетала о студенческом будущем, чтобы кое-кто уяснил мою позицию на сей счёт. А то меня уже в хозяйки бала записали. Искоса я поглядывала на Кайлеана, но он оставался благожелательно невозмутим. Как-то чересчур невозмутим. А слушают ли меня вообще? — задалась я вопросом и уже хотела было потребовать от Кайлеана повторить мои последние слова, но тут внимание отвлекла шумная толпа девиц. Девушки сгрудились возле одного стола в углу и что-то яростно обсуждали, кавалеров возле них не наблюдалось. По эмоциональному подъёму сцена сильно напоминала картину Репина «Запорожцы пишут письмо турецкому султану».

— Что за собрание? — удивилась я. — С одеждой у них что-то странное…  и волосы…

— А, адептки, — небрежно сказал Кайлеан, взглянув на стол в углу. — Собираются припадать к королевским стопам. Коллективную кляузу сочиняют.

— Зачем?

— На Хима жаловаться будут, само собой.

— Что на этот раз?

— Ну, что-нибудь всегда найдётся. Хим сказал, за время моего отсутствия в Академии сложилась новая традиция. На весеннем или летнем балу адептки припадают к ногам короля-батюшки и жалуются на своего ректора. В этом году что-то там связано с предсказанием Лусс…  — Кайлеан еле сдержал зевоту. — Ерунда какая-то…

— Напротив, очень интересно, — оживилась я. — Что за предсказание?

— Ну, вроде как Лусс однажды предсказала, что некто из королевской семьи — имени она не назвала — однажды женится на подавальщице из трактира. Всем известно, что предсказания Луссии Ленорман сбываются. Пару лет назад адептки создали клуб «Милые подавальщицы» — обязательным условием является подработка в трактирах. Надеются, что предсказание сбудется.

— А что Хим?

— Не поддержал. Приглашения на клубные встречи игнорирует, трактиры посещает крайне избирательно — только те, где в обслуге нет подопечных. Словом, шансов никому не даёт. В общем, все старания напрасны. Девушки считают, что так нечестно.

Я озадачилась.

— А как же они собираются озвучить королю свои требования? Нечестно, что принц ни на ком из них не женится? Звучит как-то не убедительно.

Кайлеан усмехнулся.

— Разведка донесла, что лидирует грамотный тезис «Ректор должен участвовать в общественной жизни вверенного ему учебного заведения». А ректор уклоняется. Стало быть, не исполняет служебные обязанности.

— Действительно, безобразие какое! Тут попахивает выговором с занесением! — развеселилась я. — Однако, какая охота идёт! Слушай, давно хотела спросить, как твой брат вообще в ректоры угодил?

— Хим требовал от отца, чтоб тот ему какое-нибудь серьёзное дело поручил. Фамильное честолюбие и всё такое. Думал, ему доверят провинцию какую-нибудь. А отец ему Академию предложил. На пробу. Сказал, что если Химериан с этим справится, то потом справится с чем угодно. Хим поначалу с изменившимся лицом к пруду бежал — топиться. Но потом взял себя в руки, отступать было уже поздно.

— О-о-о… Фамильное честолюбие…  страшная штука…  — многозначительно сказала я. — Далеко может завести.

— Куда ж Карагиллейнам без него, — отозвался Кайлеан безмятежно.

… Небо над тронным залом изогнулось в форме купола, звёздные водовороты причудливо освещали затемнённое пространство, придавая ему вид гигантской фантастической пещеры с самоцветами. Здесь по-прежнему было многолюдно. Звучала музыка, в центре зала двигались в ритме танца десятки пар. Остальная публика разбилась на группы — кружки по интересам, так сказать. Основным интересом, похоже, являлась королевская семья, — близ тронного подиума образовалась приличная толпа.

Признаться, я полагала, что первым делом нам предстоит вновь общаться с кайлеановыми родственниками, поэтому подсобралась и привела дух в боевую готовность. Этот экзамен нужно было сдать любой ценой. Однако едва мы вошли, к нам с приветствиями устремились молодые люди в мундирах лесников. Кайлеан остановился и вскоре у нас образовался свой кружок. Друзья Кайлеана глядели на меня ласково, осыпали комплиментами…  оказавшись в лучах дружеского внимания, я ли не мурлыкала вслух.

Мне удалось запомнить как зовут каждого из представленных, это пригодилось, когда посыпались приглашения потанцевать: после танца я благодарила каждого, называя кавалера по имени.

Кайлеан Георгиевич держался молодцом — танцы с другими дозволял, громы и молнии не метал, никого не испепелял, хотя каждый раз, когда меня уводили прочь, со стороны Его Высочества приходила ощутимая эмоциональная волна в стиле «они забрали мою прелес-с-сть!».

— Отважные люди твои друзья, — посмеиваясь, сказала я, когда меня в очередной раз вернули Кайлеану. — Ничто их не пугает. Даже ты.

— Вряд ли можно испугать того, кто каждый день сталкивается с опасностью.

— Неужели в лесу водится кто-то опасней тебя? — продолжала веселиться я.

— Таких немного, — надменно сказал Кайлеан Георгиевич. — Но обитатели леса берут количеством.

— А ты, стало быть, качеством?

— Разумеется, — ещё надменнее отвечал он. — Ну, хватит баловства. Надеюсь, ты насладилась всеобщим вниманием, но с этого момента будешь танцевать только со мной.

— С радостью, — согласилась я. Потом взглянула поверх его плеча и увидала, что толпа за спиной Кайлеана переместилась, образовав прямой просвет. На том конце просвета у колонны стоял магистр Мерлин и смотрел прямо на меня. Он приподнял бокал в знак приветствия, моё сердце ёкнуло, я пролепетала:

— Погоди…  Я…  я сейчас…

Кайлеан обернулся.

Я опередила его на секунду, быстро пробормотав:

— Не ходи за мной. Скоро вернусь. — И спешно отошла, чтоб избежать препирательств.

Кайлеан сверлил мою спину мрачным взглядом, а магистр поджидал с таким видом, будто у нас определённо назначено свидание. Когда я подошла, Мерлин выхватил из воздуха бокал шампанского и протянул со словами:

— Рад видеть вас, Данимира Андреевна.

Я поблагодарила в некотором замешательстве — в голове уже немножко шумело, а разговор предстоял непростой. В то же время отказываться было неудобно — вдруг Мерлин, которому придётся пить в одиночестве, подумает, что я его не уважаю. Бокал я приняла, но решила пригубить из него чисто символически.

— Тоже рада видеть вас, магистр, — я широко улыбнулась, надеясь, что именно такую улыбку называют «ослепительной». — Тем более, мы встретились по такому прекрасному поводу — бал в честь благополучного возвращения домой вашего воспитанника.

Сегодня магистр был облачён во фрачную пару, но не перестал походить на знаменитого поэта. Только в нашу первую встречу домашний вид Мерлина навевал мысль о том, что не стоит выходить из комнаты, а теперь он будто бы приготовился получать Нобелевскую премию.

— Поговаривают, это событие не могло бы состояться без вашей помощи. — Голубые глаза за стёклами очков прищурились.

— Пустое, дорогой магистр, — с интонациями светской львицы произнесла я. — Его Высочество справился с выпавшими на его долю испытаниями с честью и самостоятельно. Не сомневаюсь, ваши уроки стали в том неоценимым подспорьем.

Магистр неопределённо хмыкнул.

— Ну да, ну да…  Кайл — способный мальчуган…

Наступило молчание, плавно перерастающее в неловкое молчание. Надо было приступать к делу, но я не знала с чего начать.

Я откашлялась.

— Чудесная погода стоит. Хорошо, что дождя нет…  Э-э-э…  Ну, в смысле, зал без крыши…  и всё такое…

— Как же без крыши…  никак нельзя без крыши…  Крыша есть, просто не такая, к какой все привыкли. А погода…  да, чудесная…

— А у нас тоже на праздники облака разгоняют…

— Неужели? С помощью магии? — Мерлин был серьёзен, но казалось, светская беседа о погоде его забавляет.

— С помощью химии. С самолёта что-то сеют…  кажется…

Как же я не любила просить у незнакомцев! Как там у классика? «Сами предложат и сами всё дадут»? Если бы. Тут скорее подходила другая фраза, не менее знаменитая, — «никто не даст нам избавленья»…  и что-то там про «своею собственной рукой»…  Мозолистой рукой…  или не мозолистой, нормальной рукой?..

— О чём задумались, Данимира Андреевна?

Я решилась и выпалила:

— О жизни, дорогой магистр! Неловко обращаться с просьбой в такой праздничной обстановке…  вам, наверное, развлекаться хочется, а я тут со своими проблемами…  но по некоторым причинам прошу уделить мне внимание именно сейчас. Мне нужна консультация по одному жизненно важному вопросу.

Магистр удивился.

— Вы хотите поговорить со мной о жизни? А не боитесь, Данимира Андреевна, что у нас могут оказаться разные представления об этом предмете?

— Ничего, я буду иметь это в виду.

— Что ж…  Излагайте.

— Вначале…  могу ли я рассчитывать, что этот разговор останется между нами?

— Безусловно.

— Э-э-э…  я имею в виду — совсем между нами…  — Приблизив губы к его уху я многозначительно пробормотала: — Кругом полным-полно способных мальчуганов.

Всё-таки Мерлин действительно был великим волшебником. Он не щёлкал пальцами и вообще обошёлся без пассов и прочих телодвижений. Но действительность вокруг начала меняться. Исчез бальный зал, исчезли аркады и звёздные водовороты. Я очутилась на вершине пологого холма, вокруг простирались пасторальные поля, вдали паслись белые овечки. Полуденное небо было невинно-голубым, солнышко мягко пригревало и веял лёгкий ветерок. Колонна, возле которой мы стояли, преобразилась в огромное дерево со светлой, седого оттенка корой. Судя по листьям, это был ясень, очень старый ясень. Между толстыми корнями струился ручей, в листве промелькнул и исчез какой-то рыжий зверёк. Наверное, белка.

Где-то за горизонтом прокатились глухие раскаты грома…  а может, это было чьё-то гневное рычание…  Кого-то лишили информации.

Сам Мерлин, кстати, тоже исчез. Вместо него появился огромный змей толщиною в три бревна, свившийся кольцом вокруг ясеня.

Я почувствовала настоятельную необходимость опереться рукой о дерево.

Кора была гладкая, шелковистая.

Текучим движением тело змея переместилось и теперь массивная треугольная голова явилась прямо передо мной.

Наверное, тут стоило упасть в глубокий обморок — змей я всегда боялась, но на плоской морде пресмыкающегося красовались знакомые очки в золотой оправе — на этой голове они казались игрушечными. Сюрреалистическая деталь не дала инстинктивному страху перерасти в полновесную панику. Это Мерлин, сказала я себе. Ему скучно, он развлекается как может.

Змей потянулся хвостом к ветвям, затем преподнёс мне золотисто-жёлтый плод, обвитый кончиком хвоста.

— Яблочко?

Символизм этой ситуации мне не понравился. Я наивно похлопала глазами и яблочко не взяла.

— Какое ж с ясеня яблочко?

— Ваша правда, Данимира Андреевна, — усмехнулся змей и вместо яблока возникла белая роза — с нежными лепестками в капельках росы.

Я подумала, но никаких тёмных историй про розу с ясеня не припомнила, поэтому подношение приняла и воткнула цветок в причёску, заложив его за ухо.

— Присядем? — предложил Мерлин.

Оглядевшись, я не увидела ничего похожего на сиденье. Никто и не подумал наколдовать табуреточку по-быстрому.

— Земля здесь тёплая, — сообщил змей.

— Надеюсь, что не только земля тёплая, но и трава не пачкается, — с намёком сказала я и села, прислонившись спиной к стволу ясеня. Потом поставила свой бокал на землю, расстегнула ремешки, скинула туфли и вытянула ноги. Это было прекрасно и земля действительно была тёплой. Знакомое ощущение посетило меня: почудилось, будто я в чёрной степи и впереди у меня километры порванных нитей…

Чешуйчатое бревно шевельнулось и змей вдруг с удовлетворённым вздохом уложил свою тяжеленную голову мне на колени.

Раздался шипящий выдох:

— Хорош-ш-о-о-о…

Я содрогнулась, но поняла, что надо терпеть.

— Снимите с меня очки — ужасно надоели — и рассказывайте.

— Я решила к вам обратиться, потому что вы — лучший. Вы — легенда, — начала я с неприкрытой лести. — Про вас даже книжки пишут.

— Видел я эти книжки, — скучным голосом отозвался змей. — Если писателю нужен могучий маг — так сразу вынь да подай ему Мерлина. Мерлин то, Мерлин сё…  Абсолютно всуе. Ничего своего придумать не могут, ленивцы.

— Сейчас просто постмодернизм в моде, — сказала я. — Не расстраивайтесь, это издержки славы. Про вас обычно хорошее пишут.

Змей приподнял голову, глянул на меня одним глазом и хмыкнул.

— Ну-с, так что там у вас?

Печально вздохнув, я повинилась:

— Нарушение магической клятвы.

— Ай-яй-яй, Данимира Андреевна, как же так? Неужто вы не знали, что даром такое не проходит? Расплата может настигнуть в самый неожиданный момент…  и, поверьте моему опыту, этот момент всегда неподходящий.

Я опять печально вздохнула.

— Даже толком не уверена, существует ли тот, кому я дала клятву. Но мне ответили…  кажется. Во всяком случае, то, о чём я просила, исполнилось.

Я рассказала о том, как глупо попалась в ловушку ковена, о нападении и побеге, о смертельном страхе, овладевшем мной, и об опрометчивом обещании на Тучковом мосту.

— Может, это была галлюцинация на нервной почве? — с робкой надеждой предположила я. — Может, и не было под мостом пришельца из другого измерения? И вообще никого нет?

— Даже если под мостом никого не было, то теперь есть. Пламенная клятва вполне способна породить нечто…  назовём это существо Кредитором. Но вы уверены, что нарушили слово?

— Уверена.

Набрав побольше воздуха, я приготовилась признаться Мерлину, что вопреки обещанию полюбила его ученика, принца Кайлеана, но змей произнёс небрежно:

— Впрочем, тут всё элементарно. Пусть кто-нибудь другой отдаст то, что вы получили на мосту, и долг будет аннулирован, клятва утратит силу. Да, имейте в виду, имеется обязательное условие — всё должно произойти на том же самом месте, где прозвучали слова обещания. Но такая сообразительная девушка как вы легко справится с этим пустяком. Видите, ваша проблема решается просто, не благодарите.

Я уставилась на плоскую чешуйчатую макушку сизого цвета. А что я получила на мосту?

— А что я получила на мосту?.. — повторила я вслух. — Погодите…  но ведь…  Жизнь?.. Вы имеете в виду, что кто-то должен отдать за меня свою жизнь?

— Логично же. Зуб за зуб, око за око, баш на баш, шило на мыло, чижа на ежа…

Внезапно я поймала себя на желании опрокинуть бокал с шампанским на голову знатока лингвистики, чтобы он замолчал.

— Магистр!.. — резко оборвала я синонимическое излияние.

— Дорогой магистр.

— Что? Ах, да, конечно…  дорогой магистр, это абсолютно неприемлемое решение.

— Отчего ж? — удивился он. — Оно самое рациональное, следовательно, лучшее. Ну, хорошо, вот вам ещё один способ, старинный и очень надёжный: когда родится ваш первенец…

— Исключено. Первенца даже не упоминайте, — отрезала я. (Никакого первенца даже не предвиделось, но я уже была готова защищать его как тигрица.)

— Тогда отдайте Кредитору то, что появилось у вас дома, но о чём вы ещё не знаете. Тут надо соблюсти порядок — сначала обговариваете сделку, потом узнаёте, что должны отдать.

Я подумала, нахмурилась и воскликнула:

— О, нет! Ладно, если папа машину новую купил или мама холодильник поменяла. А если я вернусь домой и, скажем, обнаружу там счастливо нашедшуюся тётю из Саратова? Или братика или сестричку? У меня родители ещё молодые, всё может быть. Тем более, в сказках обычно новорожденный и есть то самое неизвестное. Согласна плести рубашки из крапивы в полночь на кладбище, или складывать слово «вечность» из льдин, готова ступать каждый день как по лезвию бритвы…  или онеметь навсегда в конце концов…  но искупление должно касаться только меня. Иначе оно бессмысленно.

— На вас не угодишь, Данимира Андреевна, — пробурчал змей. — Я предлагаю простые элегантные решения, а вы капризничаете.

— Потому что ваши решения…  они какие-то…  нечеловеческие…

— Но это естественно. Давно уже не чувствую себя человеком.

Змеиная голова убралась с моих колен, длинное тело скользнуло и свилось в кольцо. Гигантский змей возвышался надо мной, он покачивался, то заслоняя, то открывая солнце.

Я приложила руку козырьком к бровям, защищая глаза.

— Неправда. Не наговаривайте на себя. Конечно, живёте вы давно, наверняка многое приелось, однако вы не ушли жить-поживать в какую-нибудь нору рядом с какими-нибудь жужелицами. С жужелицами вам не интересно, вас люди занимают. Магистр, миленький, ну вспомните ещё какой-нибудь способ снять мою вину!

— «Миленький магистр»…  о, Митра…

Зловещее пресмыкающееся осыпалось сверкающей пылью и исчезло, Мерлин вернул себе облик импозантного пожилого джентльмена во фрачной паре. Он положил руки на пояс, наклонился пару раз влево, потом вправо, повращал головой, разминая шею, потом ворчливо сказал:

— Ну вот, теперь позвоночник в норме. Я, знаете ли, уже не юноша, змеиную форму принимаю не ради забавы. Впрочем, вам пока не понять. Кстати, о юношах…  Кайлу вы признались?

Я надела туфли, застегнула ремешки, встала и протянула Мерлину его очки. Никому я не признавалась, да и вам тоже имени не называла, промелькнуло у меня в голове. Конечно, догадаться нетрудно, но вообще-то над некоторыми обстоятельствами нашей с Кайлеаном истории я порой размышляла в недоумении.

— А как это так получилось, что ваша помощница Мелисса оказалась в нужном месте в нужный момент?

— Кстати, — Мерлин, сощурясь, смотрел вдаль, будто подсчитывал овечек, пасшихся вдали, — крапива на кладбище у вас ещё будет. Запомните, её надо рвать голыми руками. Только тогда ваши усилия увенчаются успехом.

Он сбил меня с толку.

— Какая крапива? На каком кладбище?

— Всему своё время, Данимира Андреевна, всему своё время…  Касаемо вашего положения…  мог бы предложить ещё с десяток способов…  но они вам тоже не понравятся. Ступайте-ка на Тучков мост и договаривайтесь сами. Никому бы не посоветовал, но что-то мне подсказывает, что у вас может получиться. Почешете Кредитора за ушком, назовёте «миленьким», — тут Мерлин отчётливо хихикнул: — Воображаю эту картину…  глядишь — и простится ваша вина…

— Вы что-то знаете, — осенило меня. — Мелисса оказалась в том дворе не просто так!

— Всё, что происходит, происходит не просто так, — подмигнул Мерлин. — А как же иначе? Это и есть главный закон жизни, о которой вы хотели поговорить.

Небо над лугами потемнело, пейзаж подёрнулся рябью, трава под ногами сменилась мрамором. Я вновь оказалась в бальном зале. Меня окружали незнакомые люди, Мерлин исчез.

Сейчас найду Кайлеана и спрошу наконец, не считает ли он странным счастливое возникновение Мелиссы у «кармана бога», подумала я, но не успела сделать ни шагу, как от колонны отделилась тёмная тень.

— Добрый вечер, Светлейшая, — вкрадчиво произнёс голос Химериана.

На нём был длинный чёрный камзол из парчи с искрой, на груди пенилось чёрное кружевное жабо, заколотое у горловины чёрным бриллиантом в оправе из платины. Он поднял руку, чтобы отвести от лица смоляную прядь волос — на длинных смуглых пальцах сверкнули перстни. Любой выглядел бы в этом чёрном сверкании опереточным персонажем, только не Химериан. Князем тьмы он выглядел, Люцифером, падшим ангелом.

Несчастные адептки, посочувствовала я. Их ректору следует ходить с бумажным пакетом на голове…  хотя и это, скорей всего, не помогло бы, Химериан излучал притягательность от макушки до пяток. Это чувствовала даже я, влюблённая в его брата. Уж не была ли мать Химериана суккубом?

Оглянувшись по сторонам, я нигде не увидела Кайлеана и вообще ни одного знакомого лица. Причём никто даже не посмотрел в мою сторону, скорей всего, Химериан наложил на нас отвод глаз. Я предполагала, для чего это было сделано: братец Хим собирался заложить братца Кайла, и не желал, чтобы ему мешали.

Иуда он, а не Люцифер.

Я улыбнулась и произнесла беззаботно:

— Добрый вечер, Ваше Высочество. Погода стоит хорошая, да?

— Н-нда…  неплохая…  — с некоторой заминкой ответил Химериан. Наверное, воображал, что я тут же ринусь допрашивать его насчёт «Светлейшей».

— А у нас на праздники тоже облака разгоняют. С самолёта, при помощи химии.

Он глядел на меня с любопытством, я продолжала светски улыбаться:

— Химия — это такая магия, в которой как нигде используются фундаментальные принципы мироздания. Чрезвычайно распространёна в моём родном измерении.

— Я знаю, что такое химия.

— А самолёт — это такая железная птица, которая…

— Я летал на самолёте…  Светлейшая.

— Да? И как вам? — проявила я живой интерес. — Иногда страшновато бывает, особенно при взлёте или посадке, не правда ли?

Он не ответил.

Ладно. Всё равно сеанса с разоблачениями не избежать. Пусть Химериан меня подготовит.

— Я так понимаю, самолёты — не ваша страсть. Желаете просветить меня насчёт титула «Светлейшая»? Ну что ж, излагайте, я вся внимание. Только не долго, мы с Кайлеаном…  с Его Высочеством принцем Кайлеаном хотели потанцевать.

— Я лучше покажу. — Он протянул мне руку.

И тут я дала слабину. Конечно, надо было без колебаний принять приглашение, показав, что сам чёрт мне не брат. Но я помедлила, показав, что не так уж уверена в себе.

Химериан проявил наблюдательность и, усмехаясь, сказал:

— Смелее, леди Данимира…  верну вас в целости и сохранности. — И прибавил с той же усмешкой на красиво очерченных губах. — Даже если вам не захочется возвращаться.

Он перенёс меня в Карагиллейновскую библиотеку, в хранилище, где мне ещё не доводилось бывать. От щелчка Химериана зажёгся свет, он отразился в стеклянных полках, на которых покоились сотни видеокристаллов.

— Здесь хранятся официальные хроники за последние годы. Визиты, приёмы, тому подобное. Хочу показать кое-что…  трёхлетней давности.

Сердце моё заныло. Я догадывалась, что предстоит увидеть.

… Кристалл ожил, скромное библиотечное помещение преобразилось в богато украшенный зал. Одну его сторону занимала широкая беломраморная лестница, похожая на ту, по которой мы пришли на бал, тронный подиум как обычно разместился у противоположной стены. Я сразу увидела возле трона Кайлеана и двинулась в ту сторону как зачарованная.

Химериан шёл следом.

… Три года назад Кайлеан был другим. Кристалл запечатлел совсем молодого человека, он мог бы быть студентом. Я вдруг поняла, что Кайлеану, возможно, меньше лет, чем я полагала. Наверное, меня вводили в заблуждение уверенные манеры, сила, желание принимать решение за других…  а это было просто королевское воспитание? На его лице было странное для светского раута выражение — эдакая мрачная решимость посетителя зубоврачебного кабинета. Не хочется, но надо. Мне захотелось погладить его по щеке, чтобы согнать эту мрачность…  я знала, что проекцию потрогать нельзя, но всё равно протянула руку…

— Не туда смотрите, — резко сказал Химериан.

В его голосе проскользнуло раздражение. Я обернулась, он кивнул в сторону лестницы.

Верх лестницы скрывался в темноте, и теперь из этой темноты выступила сияющая женская фигура в белом. Она спускалась и тьма следовала за ней как плащ, клубилась, пытаясь вновь укутать, но сияние, исходившее от женщины, не давало тьме приблизиться.

— Понимаете, почему «Светлейшая»? Лестница королей выявляет атрибуты рода. Способность разгонять магическую тьму присуща только тем, в ком течёт королевская кровь Аннмории. Только они имеют право на титул Светлейших.

— Это Илгалея? — спросила я, глядя как моя мать…  нет, нет, кто-то, выглядевший как моя мать…  в лучистом ореоле света неторопливо спускается в зал.

— Да. Её первый визит в Эрмитанию. Последние двадцать лет Аннмория — изолированная страна. Илгалея, при всей красоте, порядочный социопат. Вашему принцу удалось сделать невозможное — выманить улитку из её раковины. Ну так что, узнаёте?

Я сделала усилие и ровным голосом произнесла:

— Может быть. Но при чём здесь я? Признаю, мы с Илгалеей похожи. Но ведь всем известно, что где-то по свету гуляют наши двойники.

— Вы не похожи на двойников. Вы похожи на мать и дочь. Официально у королевы Аннмории нет детей, однако во время её визита в Эрмитанию по приказанию моего отца главный придворный чтец аур изучил ауру Илгалеи. Вон он стоит, — Химериан кивнул на неприметного мужчину средних лет, выглядывающего из-за колонны неподалёку. Тот, наморщив лоб, то и дело кидал на Илгалею сосредоточенные взгляды и, что-то бормоча, чёркал в блокноте. — Так вот, чтец обнаружил едва различимый знак, указывающий на то, что потомок у неё всё-таки имеется. Знак стёртый, скорей всего потому что дитя было отлучено от матери сразу же после рождения, но он есть. Возможно, потеря ребёнка стала причиной нелюдимости королевы.

— Уверяю вас, здесь имеет место быть всеобщее заблуждение. Это просто случайное сходство. Игра случая.

Химериан засмеялся.

— Тогда вам нужно увидеть ещё кое-что. — Он сделал шаг к стеллажу. — Хорошо, что запись уже здесь.

— Подождите.

… Илгалея прошла совсем близко.

Знакомые зелёные глаза…  взгляд настороженный, нервно сжатые губы…

Я впилась в её лицо взглядом и через секунду незаметно перевела дух. Нет, это совершенно точно была не мама. Я не могла объяснить свою уверенность, но знала: эта женщина — копия моей матери, но не она. Я посмотрела, как Илгалея поднимается на подиум, как обменивается любезностями с Георгианом и Еленой…  когда она подошла к Кайлеану, он, бесстрастно улыбнувшись, склонился и поцеловал ей руку. Я отвернулась. Не могла я смотреть, как Кайлеан на полном серьёзе собирался жениться на выходе к морю, вдвое старше него.

— Хватит! Ненавижу эти игры престолов. Давайте дальше. Какие гадости у вас ещё припасены?

Я не поворачивалась к подиуму, пока одна призрачная картина не сменилась другой. Но она оказалась ещё поразительней.

Это была сегодняшняя запись!

… Мы с Кайлеаном, смеясь и переговариваясь, шествовали по лестнице королей, спускаясь в бальный зал. У Кайлеана под ногами мрамор трескался и обугливался, и подземное пламя вырывалось из каменных трещин. А я…  мрак сгустился с моей стороны, но я испускала сияние не хуже Илгалеи и тьма не смела ко мне приближаться.

— Но ведь ничего это не было! — вырвалось у меня. — Мы просто шли — спускались по обычной, нормальной лестнице! Ступени не трескались! Огня не было! И я не светилась как собака Баскервилей!

— Атрибуты рода наблюдаются только со стороны. Лестница королей создана для подтверждения родства с правящими домами. И мой брат провёл вас по этой лестнице на виду у всех. Ваше происхождение — доказанный факт, смиритесь… Светлейшая.

Я долго молчала, наблюдая за нашим шествием. Не замечала, что так часто улыбаюсь…  наверное, кажусь окружающим дурочкой.

— А Карагиллейны?

— Мы меняем дороги, по которым идём.

Да уж. Там, где прошёл Кайлеан, живого места не осталось.

— Мы могли прийти на бал другим путём?

— Конечно.

— Он провёл меня по Аллее предков…  или как там…  по аллее со статуями…  это что-то значит?

— Даже так? Кайл не только собрался на вас жениться. Он собрался сделать это срочно. По Аллее королей проводят невест или женихов, когда дело уже решённое.

— Это мы ещё посмотрим, — сказала я сквозь зубы. — Но ведь у Аннмории уже есть королева. Королева по происхождению, она ведь тоже прошла по лестнице.

— Её можно заменить. Если есть кем.

— Заменить? Каким же образом?

— Способов много. Откупные. Шантаж. Война.

Я уставилась на Химериана.

— Война? Кайлеан может развязать войну ради трона?

— От вашего имени, разумеется. Потому что Совет Конфедерации не вмешивается в конфликты крови. Считается, что это частное династическое дело. Вы — главный козырь Кайлеана в борьбе за собственное королевство. А вы думали, он клюнул на ваши ясные глазки и стройные ножки? Не спорю, глазки и ножки хороши. Но они лишь будут приятным бонусом к трону.

Не знаю, как мне удалось остаться спокойной.

— Неправда. Кайлеан не будет удерживать меня силой. Он обещал, что как только будет готов переход в моё измерение, он поможет мне вернуться домой. Буквально через пару месяцев. И скоро мои родители будут знать, где я. Кайлеан послал человека, чтобы рассказать маме и папе, где я сейчас.

Химериан смотрел на меня, насмешливо приподняв брови.

— Послал своего человека? Не проще было бы связаться с ними по Интернету? Или вы из сельской глуши?

— Да, я из сельской глуши. Но у нас есть Интернет. Это у вас нет.

Его брови приподнялись ещё выше.

— Как же нет, когда Кайл сам изобрёл интернетник? — Встретив мой непонимающий взгляд, он помахал в воздухе, изображая нечто раскидистое. — Ну, такая антенна для связи между мирами, подключает к вашему Интернету.

Это был удар под дых и тут же последовал другой.

— И он сказал, что переход надо готовить месяцами? Это с его-то возможностями? Леди Данимира, вас могли отправить домой на следующий же день после прибытия в Эрмитанию. И тогда же, разумеется, вы могли связаться с родителями. Разве Кайл не показывал свой офис в подвале Башни? Там установлен самый мощный интернетник во всём королевстве. Да и, пожалуй, во всей Конфедерации.

После долгого молчания я спросила:

— Зачем вы мне это рассказали? Вам какой прок?

— Да просто жалко стало, — сказал Химериан и фальшивая нота прозвучала так отчётливо, что все почившие музыканты мира, должно быть, перевернулись в гробу. — Он обманщик, а вы глаз с него не сводите. Я помогу вам добраться до дома. Но нужно начинать действовать прямо сейчас, завтра может быть уже поздно. Доказательства вашего происхождения видели все, у Кайла развязаны руки. Вот что я предлагаю: мы возвращаемся на бал, там я оставлю вас ненадолго: надо будет объяснить отцу причину моего ухода…  не истинную причину, но что-то приемлемое. Затем мы покинем дворец.

— Кайлеан, наверное, уже беспокоится, — бесцветным голосом сказала я.

— Нет. Я применил одно средство…  праздничную полночь ведь так приятно продлить…

Он протянул руку, она показалась мне горячей, потому что собственные пальцы были ледяными.

Мы перенеслись обратно на бал.

Химериан усадил меня в помещении, больше похожем на обычное кафе, — столы, разделённые перегородками, барная стойка с обилием разноцветных бутылок позади, небольшая эстрада с оркестриком, певица интимно мурлыкала в микрофон «Девушку с Ипанемы».

— Только не уходите никуда, иначе заблудитесь. Без навыков здесь не сориентироваться.

Я послушно кивнула.

Жестом он подозвал официантку.

— Закажите себе что-нибудь.

— Мороженое, — автоматически сказала я. — Какое-нибудь. Всё равно какое.

— И не беспокойтесь, искать вас не станут. Сейчас никто в замке не ощущает времени. Это не продлится долго, но я успею.

Он ушёл.

Я с трудом дождалась, пока вернётся официантка. Когда она поставила передо мной высокую вазочку с разноцветными шариками, я вскочила и схватила её за руку.

— Где тут кухня?

Она только хлопала глазами.

— Отведи меня на кухню, — повелительным голосом приказала я. — Прямо сейчас. Немедленно.

Я совершенно не ориентировалась в бальном лабиринте, но кухонные помещения по логике должны располагаться неподалёку от заднего хозяйственного двора. Там находился единственный выход из замка, который я знала. Оттуда я смогу добраться до Башни и узнать наконец правду.

12

… Официантка всё-таки сообразила, что я не шучу, но двинулась в сторону кухни замедленно, то и дело поглядывая на меня, будто желая убедиться, что происходящее ей не снится. Глаза у неё были какие-то нехорошие, мутные. Мне вдруг пришло в голову, что такая заторможенность — следствие заклинания, наложенного Химерианом. Похоже, чары не только влияли на чувство времени, но и затуманивали рассудок.

— Пойдём быстрее…  — взмолилась я, но тут официантка и вовсе остановилась. Она наморщила лоб, пытаясь собраться с мыслями.

— А зачем нам на кухню?

Её попытки логически осмыслить происходящее надо было пресечь на корню…  и вообще следовало форсировать события.

— Пожар! — выкрикнула я бедной девушке прямо в ухо. — Беги на кухню! Там вода!

Она подпрыгнула и помчалась как вспугнутая лань, на своих каблуках я едва за ней поспевала.

В таком темпе мы быстро добрались до кухни. Едва мы ворвались туда, официантка схватила ближайшую кастрюлю и ринулась к мойке набирать воду. Повара один за другим бросали работу и таращились на нас с неадекватным выражением лиц. Они тоже попали под чары.

Наученная горьким опытом, я не стала задавать вопросы и объявила громогласно:

— Прибыл королевский деликатес — килька в томате! Ведите на задний двор, должна проследить лично! И поживее, килька завянет!

Перспектива увядания королевской кильки встревожила всех. Повара загомонили и затыкали пальцами в сторону дальней двери. Я бросилась туда, толпа в белых колпаках последовала за мной.

Не представляю, сколько времени занял бы спуск по серпантину в бальных туфлях и что от них осталось бы в конце пути, но на моё счастье у дверей замка стоял фургон, обычный старенький фордик-минивэн. Шофёр выгружал из фургона коробки, на которых было оттиснуто изображение бананов. Растолкав всех, к коробкам направился крупный упитанный мужчина с седыми закрученными усами — по виду типичный главный повар. Наверное, шеф желал первым узреть новый деликатес. Он рывком оторвал картонную крышку и уставился на бананы.

— Килька завяла! — вскричала я. — Смотрите, как пожелтела! — По толпе прокатилось волнение, послышались сдавленные рыдания. — Сейчас же за новой партией! — Подскочив к шофёру, я приказала: — В город, срочно, вопрос жизни и смерти!

Коробка выпала из его рук, кивнув, он послушно сел за руль, я запрыгнула в кабину. И вот уже наш фордик катил по серпантину вниз.

Возможно, садиться в машину, которой управлял зачарованный водитель, было не слишком благоразумно, но выбирать не приходилось. Я открыла окно и выглянула наружу. Когда в строю деревьев появлялись просветы, можно было разглядеть тёмный длинный силуэт на фоне полуночного неба — Башня Кайлеана возвышалась над Эрминаром. Там я вскоре узнаю свою судьбу, потому что если Химериан говорил правду, участь моя окажется незавидной.

Не прошло и пяти минут, как мы благополучно спустились вниз, но у подножия дорога повернула в сторону от Башни.

— Стойте! Мне не туда!

Шофёр остановил машину, однако на все призывы доставить меня к Башне, испуганно тряс головой и мычал что-то невразумительное. Боже мой, простой народ его боится, с горечью подумала я про Кайлеана и поняла, что дальше мне предстоит идти пешком.

Я прикинула расстояние — оно казалось не таким уж большим, медлить я не стала — времени было в обрез. Крикнув «Спасибо!», я спрыгнула на землю. Ожерелье зацепилось за ручку двери и нити порвались, шарики со стуком посыпались на землю. Это был настоящий жемчуг, очень красивый, но что было горевать — вскоре я могла потерять гораздо больше. Сорвав с шеи остатки ожерелья, я побежала обратно к развилке, где, как я помнила, находился спуск в город.

Когда мы с Кайлеаном гуляли по городу, он рассказывал, что старые кварталы населяют в основном маги, причём большинство семей происходит от отцов-основателей Эрминара. Здесь проживала элита. Неудивительно, что улицы были пусты, местные жители веселились на балу.

Возможно сейчас, находясь под чарами, они веселились вдвойне…

… Я спешила по мостовой, поглядывая на Башню, и в пустынной тишине звук шагов звучал чётко, как щелчки кастаньет. Иногда мне начинало казаться, что кто-то бежит рядом, но я понимала, что это просто стук каблуков отражается от стен. В ту нашу единственную прогулку я восхищалась живописными улочками, их прихотливыми изгибами, поворотами, внезапными спусками и подъёмами. Отсутствие логики в планировке города меня приятно забавляло. Тогда сходство незнакомого города с лабиринтом мне даже понравилось. Теперь же, вынужденно сворачивая в сторону от цели, я в отчаяньи восклицала вслух: «Нет, ну кто ж так строит-то?!».

В очередной раз свернув и пробежав по ступеням вниз, затем поднявшись наверх и ещё раз повернув, я выскочила из-за угла, взглянула вдаль и обмерла: Башня исчезла, со стороны горной гряды шла пелена тумана.

Я взглянула на небо — его заволокло низкими чернильными тучами.

Магического зарева над замком больше не было. Вокруг потемнело настолько, что если бы не фонари, улицы объяла бы кромешная тьма.

Мне показалось, что и фонари светят тусклее.

Что-то ненормальное было в этом внезапном ненастье…

Это Кайлеан, почему-то решила я. Он что-то почуял и пытается сбросить магические путы.

Или Химериан обнаружил, что я сбежала.

Мне вдруг припомнился побег из Малого переулка и страшные глаза Мортена, шарящие по закоулкам Петроградской стороны…  в панике я заметалась и побежала в ту сторону, где, как мне казалось, находилась Башня. Направление я потеряла сразу же, но продолжала нестись сломя голову. И, как назло, никого, чтобы спросить дорогу!

Я выскочила на освещённое место и, наконец, увидела человека.

Он стоял в центре перекрёстка — темнокожий старик с седой курчавой бородкой, в гавайке с пальмами и в шортах-бермудах, в потрёпанной соломенной шляпе, надвинутой на глаза; у его ног сидел тощий пёс, похожий на шакала. Старик попыхивал трубкой и опирался на трость. Трость была самодельной, потому что по большому счёту это был просто сук дерева, кривой и плохо ошкуренный.

Вид у него был какой-то…  нездешний, пляжно-тропический, но это был первый человек, у которого можно было спросить дорогу.

Я бросилась к нему и, запыхавшись, сказала:

— Здравствуйте, дедушка! Не подскажете случайно, в какой стороне Башня принца Кайлеана?

Старик сдвинул шляпу. Белки его глаз были испещрены красноватыми прожилками, но мутным этот взгляд было никак не назвать. Он вынул изо рта трубку и произнёс:

— Что дашь мне за путь, кошечка?

Раньше я бы, не задумываясь, ответила — «Всё, что угодно», но теперь…  я отпрянула и развела руками:

— У меня ничего нет.

— Дай мне что-нибудь, чтобы я порадовал сердце Эрзули.

Эрзули? Я скосила глаза на собаку, та равнодушно изучала камни мостовой и на имя никак не среагировала.

Старик подметил мой взгляд и сердито сказал:

— Жене моей, Эрзули, дай что-нибудь!

Я машинально поднесла руку к шее. Ожерелье порвалось…  Подвязка с маком? К чему старушке Эрзули одинокая подвязка для чулка? Кольцо? Оно не моё, дорогую вещь надо вернуть в королевскую сокровищницу, нам чужого не надо. Платье или туфли? Бред. Я впала в замешательство и вдруг вспомнила. Я спешно вынула из волос розу Мерлина. Она была всё так же хороша и ничуть не увяла. Даже капли росы нетронутые блестели на её лепестках.

— Вот, возьмите эту розу. Думаю, она не увянет никогда — её сотворил великий волшебник.

Старик прикрыл веки, вдохнул аромат и опустил розу в плетёную торбу на боку. С довольным видом он прокомментировал презент так:

— Я отдам прекрасный цветок прекрасной Эрзули, и она подарит мне свою любовь. Эрзули будет ласкать и нежить меня до утра, и горы в эту ночь будут сотрясаться, и моря выйдут из берегов…

Однако…  я приподняла брови. Завидная уверенность.

— Вы только не надорвитесь, дедушка, — осторожно предупредила я. — В вашем возрасте напрягаться вредно. А теперь…  не подскажете ли, как пройти к Башне принца Кайлеана?

Странный дедок хохотнул, принялся шарить в своей торбе и вытащил оттуда теннисный мяч. Войлок, изрядно замусоленный, был уже не жёлтым, а серым.

— Поиграешь с моей собакой? — спросил он, протягивая мяч.

Пёс встрепенулся. Я посмотрела на него с отчаяньем, он на меня с надеждой.

— Конечно, — кротко сказала я и протянула руку за мячом. — Только недолго. Извините, я тороплюсь. Очень.

Старик ловко убрал мяч:

— Другой лапкой, кошечка.

Он хотел, чтобы я взяла мяч рукой, на которой была повязана красная нить?

Я быстро поменяла руку и на этот раз получила мяч.

Собака вскочила с места и нерешительно вильнула хвостом.

— Кидай, — сказал старик.

— Куда?

— Куда сердце подскажет.

Моё разбитое сердце молчало, поэтому я просто бросила мячик перед собой, пёс бросился вслед. Мяч докатился до угла дома и остановился, но когда собака приблизилась и попыталась схватить его, проворно укатил за угол.

— Следуй за ними, — сказал старик, и я бросилась вдогонку.

Туман застилал мостовую, но катившийся мяч рассекал дымчатую пелену как корабль рассекает воды. Собака с азартом суетилась рядом, пытаясь ухватить беглеца за бочок, я спешила следом. Нарушая законы гравитации, мяч бодро прыгал вверх по ступеням и, не изменяя скорости, скатывался вниз. Вообще, двигался он на редкость целеустремлённо…  пока собака наконец не поймала мяч — прямо у каменной ограды, которая опоясывала подножие Башни.

Туман растаял, будто не бывало. Небо прояснилось, выглянули звёзды и луна засияла необыкновенно ярко.

Ни одно окно в Башне не светилось и это меня обрадовало — Кайлеана там не было.

Я оглянулась, но ни собаки, ни мяча не увидела.

Что-то смутно шевельнулось в памяти. Старик на перекрёстке, чью жену зовут Эрзули…

Папа Легба? Привратник, хозяин дорог, открывающий пути?

— Спасибо! — громко произнесла я в пустоту и двинулась вдоль ограды.

Вскоре обнаружились кованые ворота, обмотанные толстой ржавой цепью, цепь запирал здоровенный амбарный замок, тоже ржавый. За решёткой буйствовала непроходимая чаща из засохших деревьев и кустов, она надёжно преграждала доступ внутрь. Голые острые сучья сплетались в непреодолимую преграду, их обвивали побеги с шипами. Очевидно, нога человека не ступала тут лет сто.

Схватившись за прутья решётки, я стала трясти её, смутно надеясь на красную нить. У меня не было времени искать другой вход, да и что-то подсказывало — нет никакого другого входа. В гости к Его Высочеству пешком никто не ходит. Внезапно цепи ожили, заскользили по решётке как змеи и упали к моим ногам.

Я ухватилась за прутья и потянула на себя.

Нехотя, с душераздирающим скрипом, тяжёлая створка ворот приоткрылась.

Вначале в образовавшуюся щель я просунула руку с нитью — на пробу. Сучья и ветви зашуршали, стремительно расплетаясь и образовывая пустое пространство. Тогда я протиснулась сама и смело направилась прямиком в чащу, продолжая держать руку перед собой. Ни один страшный шип не коснулся моей кожи, совершенно невредимая я добралась до входной двери и вошла в Башню.

Здесь, на первом этаже, мне ещё не приходилось бывать, но дверь лифта оказалась прямо перед входом. Осматриваться я не стала, без раздумий вызвала лифт и спустилась в подвал.

Там было темно. Подражая Кайлеану, я щёлкнула пальцами над головой, и для верности подкрепила традиционной магической формулой:

— Да будет свет!

Свет действительно появился — тускловатый и неуверенно подрагивающий, впрочем, для моих целей этого было достаточно.

Я бросилась к двери офиса. Но не успела открыть заветную дверь, как услыхала протяжный стон. Стон, полный боли и муки, доносился откуда-то сбоку. Мурашки пробежали по спине, я застыла на месте.

Стон повторился.

Вытянув шею, на цыпочках я пошла на этот звук. Он доносился из-за неприметной деревянной двери неподалёку от офиса. Замирая от жуткого предчувствия, я толкнула дверь и она отворилась.

… Всё помещение было пронизано энергетической паутиной. Светящиеся нити крепились к полу, стенам, потолку. Сходились они в центре, где в воздухе висел, прочно опутанный ими, распятый человек. Вот что довело Кайлеана до магического истощения за день до бала! Я-то думала, он выплеснул энергию где-то…  в лесу, может быть…  сражаясь со зловредными тварями…  а он потратил её всю тут, в подвале нашего дома, запеленав несчастного так прочно, что он не мог двинуть ни рукой, ни ногой…  И в то время как я вертелась перед зеркалом в бальном наряде, здесь мучился, может быть, погибал человек?

Голова пленника была опущена на грудь, спутанные рыжевато-каштановые волосы закрывали лицо. Должно быть, от страха мой рассудок пошатнулся, потому что на какую-то долю секунды я вообразила, что это отец…  потом, что это — Мортен. Но тут он поднял голову, уставился на меня большими карими глазами, и я поняла, что рыжеватый оттенок волос ввёл меня в заблуждение, — ничего общего ни с отцом, ни с Мортеном. Этого человека я раньше никогда не видела.

Он был молод, но очень измучен, его лицо показалось мне симпатичным и добрым.

— Принцесса Кайла…  — прохрипел незнакомец и вдруг слабо улыбнулся. — Красивая…

Я осознала как нелепо выгляжу — в сверкающем бальном платье, с волосами, взбитыми в летящее облако…

— Я сейчас…  я позову кого-нибудь на помощь…  — забормотала я растерянно. — Я не позволю ему вас мучить…  Господи, я даже представить не могла…  Держитесь, я помогу вам. Кто вы, как вас зовут?

Незнакомец перестал улыбаться и вслушивался в мой лепет — как мне показалось — с каким-то недоумением.

— Я Макс…  — успел сказать он, перед тем как снова впасть в забытьё.

Я не разбиралась в колдовстве такого уровня. Я только видела, что энергетическая конструкция напоминает сейд, магию, которой владела моя мать, и понимала, что нельзя самой рвать энергетическую паутину, пронизывающую тело несчастного, это могло его убить. Кто же такой Макс и за что Кайлеан так поступил с ним? И кого я могла позвать на помощь в моём положении?

— Я вернусь, — пообещала я узнику, хотя он не мог меня слышать, и бросилась вон из камеры.

… Интерьер офиса был лаконичен — пара стульев, пара стеллажей с папками и книгами, расположенных на противоположных стенах, большой рабочий стол, стоявший по диагонали в углу, в другом углу холодильник. Впрочем, даже если бы тут хранились музейные редкости, я не обратила бы на них внимания, потому что сразу увидела пресловутый интернетник.

Странная антенна с разветвлениями раскинулась над рабочим столом Кайлеана. Её основание вырастало прямо из корпуса моноблока и сооружение действительно, как и описывал Хим, напоминало не то оленьи рога, не то экзотическое деревце.

Я села за стол и включила компьютер. Подбирать пароль не потребовалось — защита была основана на биометрии и система сразу опознала меня как свою красная нить сработала и в этот раз.

Кайлеан пользовался неизвестной почтовой программой, но все «почтовики» несложны.

Я торопливо вбила адрес отца; путаясь в латинице, набрала короткое сообщение.

Всё-таки заменила «папочка, спаси меня» на «папа, забери меня отсюда».

Трижды отправила письмо отцу и трижды маме.

Для верности надо было отправить сообщения через социальные сети. Вдруг мама зайдёт на какую-нибудь из своих страниц раньше, чем в почту. Чем скорее родители увидят мои послания, тем больше у меня шансов выпутаться из этой истории.

С трудом вспомнив пароль, я залогинилась в «Контакте» и быстро просмотрела сообщения с недоумёнными вопросами по поводу моего отсутствия.

Сообщений от мамы не было. Вообще ни одного.

Я насторожилась.

Тогда я зашла на мамину страницу в «Контакте» и увидала такое, от чего волосы зашевелились у меня на голове.

«Последний раз Лара была в сети…»

И дата.

Последний раз мама посещала свою страницу в день, предшествующий моему дню рождения. Тому самому дню рождения.

Мамы не было в сети больше года!

Может быть, она забыла пароль, забросила эту страницу, завела новую?

В других сетях дата последнего посещения стояла та же.

Может, мама занялась моими поисками и потеряла интерес к виртуальной общественной жизни?

Я торопливо нашла сайт, посвящённый сейду. Мама вела там семинар, консультируя менее опытных коллег-ведьм, и относилась к этой деятельности очень ответственно, считая её своей миссией. Её ученицами были, в основном, ведьмы из провинции, из маленьких городков и сёл, из отдалённых уголков нашей страны. Мама опекала тех, кто не имел возможности ездить на очные семинары, и никак не могла их бросить безо всякого объяснения.

Но и здесь она отсутствовала больше года, исчезнув без видимых причин.

Сама не зная зачем, я нажала на звёздочку «избранного» и приоткрыла рот: последними в списке были все мамины страницы. Кайлеан собирал информацию о моей матери и давным-давно был осведомлён о её подозрительном отсутствии в Сети.

Я таращилась на экран компьютера и мысли мои разбегались как испуганные зайцы.

Что-то случилось.

Я вдруг вспомнила кривую ухмылку Мортена, когда я грозила ему местью отца. «Это вряд ли», — сказал он, будто что-то знал.

Что мне теперь делать, я не знала, и, когда в офис ворвался Кайлеан, продолжала сидеть за столом в полной прострации. С какой-то отстранённостью я отметила его вид: глаза горят, лицо искажено гневом, на висках вздулись тёмные вены, будто в его жилах текла чёрная кровь. И корону он где-то оставил.

Кайлеан накренился, упершись в столешницу кулаками, и прорычал:

— Как ты сюда попала?

Некоторое время я сидела неподвижно, потом очнулась, вскочила и тоже подалась вперёд.

— Нет, это я тебя спрашиваю, — зашипела я, поворачивая к нему монитор с маминой страницей. — Это что такое?

— Как ты вошла в систему? — продолжал рычать он.

Стыдно признаваться, но дальше я принялась кричать:

— Я-то отвечу — как! Но ты мне вначале скажи — это что такое? — Я трясущимся пальцем указывала то на монитор, то на антенну. — Это что такое?! Интернетник? Интернетник?! Он у тебя не просто есть! Ты! Его! Изобрёл!

— Зачем ты с бала удрала?

— Мамины страницы у тебя в «Избранном»! А сам говорил, что Интернета нет!

— Кто тебе помог?

— Кто угодно мне помог, только не ты. Ты только врал, врал, врал! Немедленно отправляй меня домой! Немедленно! Не хочу здесь больше оставаться! И тебя больше видеть не хочу!

Кайлеан внезапно замолчал и отодвинулся. Его желваки так и ходили туда-сюда, ноздри раздувались. Было видно, как он пытается обуздать эмоции. Красные угли в его глазах то вспыхивали, то гасли.

— Сядь! — Он взял стул и сел по другую сторону стола. — И успокойся.

— Не надо мне указывать, — огрызнулась я и села, демонстративно сложив руки на груди.

Мы тяжело дышали и молча буравили друг друга мрачными взглядами.

— Ты в очередной раз удивила меня, Данимира, — произнёс наконец уже ровным голосом Кайлеан. Его сжатая в кулак ладонь разжалась, по столу рассыпался жемчуг из моего порванного ожерелья.

— По части умения удивлять ты вне конкуренции. Впереди планеты всей. — Я стала собирать жемчужины по одной и аккуратно складывать в органайзер. — Ну что, Кайлеан Георгиевич…  карты на стол? Информация в обмен на информацию.

Он вновь смерил меня долгим взглядом, явно что-то обдумывая.

— Там нет места, — холодно сказала я.

— Где?

— На моих ушах. Ты же прикидываешь, не поместится ли там ещё немного лапши? Нет, не поместится.

Он шевельнул плечом.

— Лапша, уши…  не понимаю…  — Он встал, прошёл к небольшому холодильнику в угу, достал оттуда бутылку с водой и стакан. Налил в стакан воды и поставил передо мной. Потом вздохнул, как-то скривился и нехотя сказал: — Хорошо, что ты хочешь узнать?

— Что с моими родителями? — выпалила я. — С ними всё в порядке?

— Вероятней всего — нет, не в порядке.

Моё сердце ухнуло вниз.

— С чего ты так решил?

— С того, что я отправил человека на твою родину, в посёлок, где ты живёшь. Ему надо было просто покрутиться вокруг, понаблюдать, оценить обстановку, заметить какие-нибудь отклонения в магическом фоне…  в общем, предоставить данные, по которым я смог бы определить степень опасности, угрожающей тебе. Мой человек исчез. Он больше не выходит на связь.

— Он мог исчезнуть по другим причинам. Видишь ли…  я живу в другом Оленегорске…  не в том, который на карте…  у нас чужак не может покрутиться просто так.

— Твой отец — Шергин Андрей Сергеевич, директор Оленегорского Опытного завода, приписанного к Имперскому Министерству обороны. Завод расположен в закрытой зоне магического Гольфстрима. Это учитывалось. И тот человек был первым из трёх. В твоём Оленегорске, Данимира, сгинуло трое моих людей.

— Я хочу домой.

Кайлеан вперил в меня тяжёлый взгляд.

— А ты понимаешь, что, возможно, тебе некуда возвращаться?

— Я всё равно хочу домой. Мне надо узнать, что там происходит. Теперь…  что с моим происхождением? Насколько понимаю, дело в моей матери?

Он задумался, потом поднялся.

— Пойдём. Тебе надо кое-что услышать.

И тут я вспомнила.

— Стой! За что ты пытаешь того парня?

Он изумился:

— Кого я пытаю?

— Не ври мне, я его видела! Здесь, рядом, подвешенного, всего в паутине!

Недоумение в его глазах сменилось пониманием. Горьким пониманием.

— А-а-а…  так я у тебя пыточных дел мастер…  вот как…

— Да уж не ангел с крыльями. — И мстительно добавила: — Ради своих целей ты на что угодно пойдёшь.

Он хмуро бросил:

— Идём. — И вышел, не оборачиваясь.

Я последовала за ним, что ещё оставалось…

Идти было недалеко. Кайлеан привёл меня как раз к двери той камеры, где висел распятый человек по имени Макс.

Он кивнул на дверь и сказал:

— Показывай, как ты это делаешь.

Надоели враньё, недомолвки и увёртки. Я шагнула и без лишних слов приложила руку с нитью к чёрному камню, врезанному в дерево.

Дверь послушно отворилась.

По расширившимся на мгновение глазам Кайлеана я поняла, что лёгкость, с которой я преодолела его защиту, произвела впечатление. Но неужели он думал, что я продемонстрирую виртуозные пассы и изощренные заклинания?

Когда мы вошли, узник приподнял голову, его взгляд не сразу, но сфокусировался на Кайлеане и улыбка вновь появилась на измождённом лице.

— Кайл, дружище, — хрипло проговорил Макс, — ты вовремя. Ещё немного — и я чокнусь в твоём треклятом гамаке. Дай хоть чуть-чуть постоять на твёрдом полу.

— Максик, — с ласковой насмешливостью отвечал Кайлеан, — да ведь ты родился чокнутым, так что мой треклятый гамак тебе не повредит. Впрочем, хочешь познать прелести жизни простолюдина — давай, вперёд, заземляйся.

Облегчение хлынуло в мою душу: он не мучил этого человека, тут было что-то другое. Наверное, я не была создана для больших страстей, потому что чувство облегчения смешалось с тревогой за судьбу родителей, эмоции перепутались и слёзы вдруг покатились по щекам.

Я отвернулась.

— Эй, твоя девушка плачет? — спросил Макс.

— Что случилось? — встревожился Кайлеан. — Данимира, что с тобой?

— Ты не мучитель…  — сдавленно пробормотала я.

Кайлеан моргнул.

— Ты плачешь, потому что я не мучитель? А тебе хотелось, чтоб я им был?

— Нет. Я радуюсь тому, что ты обычный обманщик. Врун проклятый…  но не садист.

— И на том спасибо…  — пробормотал он и пальцами стер мои слёзы, затем повернулся к паутине и принялся менять её рисунок. Какие-то нити он подтянул, какие-то ослабил, в результате его манипуляций Макс смог принять сидячее положение.

— Вот оно, счастье-то…  — сообщил порозовевший Макс. Он потянулся, скрестил ноги на восточный манер и теперь напоминал статую Будды, парящую в воздухе в ореоле силовых линий. — Никогда не думал, что так обрадуюсь возможности просто посидеть.

— Данимира, позволь представить тебе моего лучшего друга Максимилиана Иниго. Наша дружба началась наилучшим образом — с детской драки…  Представляешь, кто-то осмелился полезть на меня с кулаками…  вообрази моё изумление — обычно все в обморок падали, стоило лишь бровью повести. Разумеется, был впечатлён. Решил, что эдакая безбашенность дорогого стоит…  и не ошибся. Не мог познакомить вас раньше — Макс отправился на разведку в Аннморию в день моего возвращения. Надо было найти объяснение твоему необыкновенному сходству с правительницей Илгалеей. Нужные сведения он добыл…  даже сверх того…  однако Илгалея рьяно оберегает свой секрет. Перед самым возвращением на Макса напали, ему удалось вырваться, но вернулся он в состоянии полного магического истощения. Уровень истощения приближался к критическому, Максу грозило навеки остаться простолюдином.

— Участь хуже смерти, — подал голос Макс.

Я так не считала, но предпочла промолчать.

— Пришлось создать такой вот восстанавливающий кокон, на него ушла вся моя энергия. Нам повезло, когда-то мы с Максом связали наши энергии и благодаря этому я смогу его вылечить. Сам был на грани, правда, восстановился удивительно быстро. Надеюсь, в скором времени и Макс поправится.

— Ты послал лучшего друга на такое опасное дело?

Кайлеан переглянулся с Максом. На их физиономиях появилось одинаковое снисходительное выражение.

— Дань, мы — мужчины. Угроза — не повод сидеть дома. Надо будет, и на опасное дело отправлюсь я сам. Тебе лучше привыкнуть к этой мысли заранее.

Да, он был прав. Да, мужчины есть мужчины. Но опять у него был этот собственнический командирский тон. «Даня должна привыкнуть к тому, Даня должна смириться с этим…» Похоже, Кайлеан Георгиевич воображал, что уже прощён, и дело в шляпе: соседнее королевство у него в кармане, а я сижу у окошка в короне и кружевном пеньюаре и поджидаю его с опасного дела.

Тем временем Кайлеан продолжал:

— Послушай Макса, ему есть что рассказать. Твой выход, герой.

Макс завозился, устраиваясь поудобнее, откашлялся и начал задушевным голосом:

— Давным-давно, в одной далёкой галактике…

Я распахнула глаза и приоткрыла рот.

— Шутка, — довольно ухмыльнулся Макс. — Ладно, не в далёкой галактике, а в некотором отдалённом королевстве, и не так что бы давным-давно. Лет двадцать назад. Но всё по порядку. Прибыл я, значит, в Гелсинору…

— В столицу Аннмории, — подсказал мне на ухо Кайлеан.

— …  и отправился в турне по местным трактирам. Легенда у меня была такая: будто бы я — сотрудник «Волшебного семечка»…

— Реальная эрмитанская фирма, солидная, очень известная, — снова пояснил Кайлеан, — специализируется на семейной магии. Последняя надежда бездетных пар. С их руководством я договорился, в случае проверки они бы всё подтвердили.

— Да, «Волшебное семечко» знает вся Конфедерация. Фирма старинная, но шагает в ногу с прогрессом, потому меня отрядили для сбора, так сказать, сырья для новых заклинаний. Меня интересовали семейные предания и прочий фольклор. Не гнушался я и слухами, побасенками, анекдотами, а сомневающимся отвечал: когда б вы знали из какого сора можно создать новое заклинание! Я исправно угощал собутыльников, за какие-то сведения щедро платил…  словом, эль и байки лились рекой…  а что, когда ещё погуляешь за казённый счёт?.. — Макс подмигнул Кайлеану. — Через какое-то время разговор плавно и ненавязчиво сворачивал на королеву Илгалею. А что, родни у прекрасной Илгалеи совсем нет? Не-а, отвечают мне, совсем нет, одна-одинёшенька наша Светлейшая. И наследника нет? Нет, говорят, и тоже от слова «совсем». А чего ж тогда, говорю, славные аннморийцы, ваша королева нашего принца турнула? Чем он ей не угодил? И молод, и пригож, и магически одарён, и королевскому делу сызмальства обучен…  ну и пару-тройку наследников трону обеспечил бы играючи…  — Тут Макс запнулся, потом, усмехнувшись, произнёс: — У Данимиры выражение лица такое стало…  мне продолжать?

— Какое? — с интересом спросил Кайлеан, приподнимая моё лицо за подбородок и поворачивая к себе.

— Будто она лимон съела, — пояснил Макс.

Я строптиво дёрнула головой.

— Нормально у меня всё с лицом. Просто я очень внимательно слушаю. Последнее слово было «играючи». Про то, как Его Высочество играючи завалил бы Аннморию наследниками. — Я скрипнула зубами.

— Макс. Рассказывай дальше. — Кайлеан понизил голос: — И без «играючи» всяких.

— Так вот. Да-да, помним-помним, говорят славные аннморийцы, было дело. Несколько лет назад приезжал свататься соседский мальчонка…  простите, Ваше Высочество, из песни слов не выкинешь, я как фольклорист-профессионал не могу себе этого позволить…  Так вот, говорят, все уж думали — дело на мази, породнимся с Эрмитанией, но что-то не срослось. И вовсе не факт, что это наша вашего турнула, может, всё наоборот — ваш нашу, уж больно мальчонка смурной был. А больше, говорят, мы его и не видели, впрочем, королева наша красавица и ещё в самом соку, нечего нам насчёт наследников волноваться, всё распрекрасно в нашей Аннмории и за это надо бы ещё выпить. Выпили. Но дальше как я не бился, с какой бы стороны не заходил, все твердили, что дела превосходны, а наследник ещё будет, торопиться некуда и беспокоиться не о чём. Будто я стучался в глухую стену без дверей. Такое поголовное благодушие показалось мне странным. Всегда находится желчный скептик, идущий поперёк течения. Кто-то же должен был высказаться в том смысле, что королева уже не юная девушка, а часики-то тикают…  Но такого не нашлось. И, наверное, от отчаянья, пришёл мне в голову вопрос — возможно ли охмурить всех жителей скопом…  целую страну? Сказки, скажете вы? Я и сам думал, что сказки. Но всё же решил осторожно проверить общий магический фон…

Кайлеан буркнул:

— Видимо, недостаточно осторожно.

Макс отмахнулся.

— Не, я в последний день напортачил…  а тогда ещё нет. Шарил я, шарил и в конце концов обнаружил это — тоненькую, искусно сплетённую сеть забвения, раскинутую над всей страной. Славная такая сеточка, кто-то аккуратно развесил её над всей Аннморией и закамуфлировал под атмосферную дымку. Если специально не искать, то и не заметишь никогда. По правде говоря, такой искусной работы я никогда не видал…

— Да, я и сам ничего такого не почувствовал, когда был здесь с…  э-э-э…  визитом…  — подтвердил Кайлеан.

— Должно быть, в присутствии прекрасной королевы задача скорейшего производства наследников — играючи! — занимала все мысли Вашего Высочества…  — сочувственным голосом предположила я. — Где уж тут заметить…

Кайлеан Георгиевич сделал вид, что ничего не услышал, Макс сдавленно хмыкнул и продолжил.

— Толком изучить заклинание не получилось — по всей сетке были развешены сторожевые колокольчики.

— Сторожевые колокольчики?

— Такие маленькие дополнительные заклинания, реагирующие на чужую магию. Только тронь — и хозяин заклинания мигом примчится узнать, кто это тут такой глазастый. Однако было ясно, что чары наложены пятнадцать-двадцать лет назад и что их воздействие строго направленное. В противном случае местные жители давно превратились бы в стадо беспамятных идиотов. Но люди были вполне нормальны…  пока речь не заходила о королевских семейных делах. Это было уже что-то…  Следом припомнился мне один рассказ…  Прозвучал он в самом начале моего пребывания в столице Аннмории и тогда я не придал ему особого значения, поскольку копал в другом направлении. Но запомнил, ибо память разведчика — бездонный колодец…

— Если он бездонный, то что туда упало, то пропало, — заметил Кайлеан.

— Это была поэтическая метафора! Не сбивай меня. В общем, сидел я за столом в окружении новых друзей и зашла у нас речь о наследственности. И один малый — в изрядном подпитии — упомянул о странной черте своего рода. В этой семье магов примерно раз в сто лет случалась аномалия — рождалась девочка, полностью лишённая магических способностей. Но к простолюдинам такого ребёнка тоже причислить было нельзя, потому как увечье частично компенсировалось полным иммунитетом к любому виду волшебства. Именно такой особенностью обладала прабабка рассказчика, и поныне проживающая в Гелсиноре, в доме своего правнука.

Кайлеан вдруг взял меня за руку, я не стала вырываться. По всей вероятности сейчас должна была начаться самая важная часть повествования Макса.

— Пораскинул я мозгами да и разыскал того парня. И поведал ему о страстном желании пообщаться с его уникальной прабабкой. Дескать, вижу в её лице кладезь преданий старины глубокой. И весь горю в предвкушении нашей скорой встречи. И плачу наличными. Тот сперва отнекивался — я так понял, про бездарную бабулю он сболтнул по пьяной лавочке. Но я энергично потряс перед носом нашего козлика капустой и он повёлся…  Как выяснилось, престарелую леди Аврору держали на чердаке — семья позаботилась, чтобы магический мир позабыл о её существовании. Нет, ничего не хочу сказать, чердак сухой, тёплый и чистый…  мебель, клозет, все дела…  даже прялку ей там поставили для любимого хобби — вязания из собственноручно спрядённой пряжи…  но лестница, ведущая на чердак, была так узка и крута, что покинуть своё жилище хрупкая леди уже не могла. Мне такая скрытность оказалась на руку. Знай королева о существовании человека, которому невозможно запорошить мозги магией…  кто знает, на что бы она пошла…  Через час нашей занимательной беседы я знал, о чём Илгалея заставила позабыть всю Аннморию.

Я бессознательно сжала пальцы Кайлеана и сказала:

— Близнецы? Илгалея — моя тётя?

— Нет, вы подумайте! — возмутился Макс, — Я тут распинаюсь целый час, а ты уже всё рассказал Данимире?

— Угу…  как же, расскажет он…  Просто я видела Илгалею — довольно близко, в хронике. Она определённо не моя мать. Но сходство поразительное, издали и правда можно ошибиться. Кем же она ещё может быть? Но каким образом мама, принцесса Адского королевства, стала библиотекарем в Тихой Империи? Леди Аврора рассказала про это?

— О, это занятная история и произошла она как раз двадцать лет назад. Жили-были две сестры, две принцессы, Илария и Илгалея…

Макс пояснил, что рассказ будет весьма подробным, потому что историю, случившуюся двадцать лет назад, леди Аврора узнала от своей старинной подруги, дочь которой в ту пору служила во дворце старшей горничной. Как известно, слуги знают всё, особенно старшие слуги: информация стекается к ним отовсюду — от десятков, а то и сотен незаметных свидетелей.

Поначалу повествование Макса воспринималось мною отстранённо, будто под сводами Башни звучал пересказ какого-то фильма или книги. Я никак не могла осознать тот факт, что речь идёт о ближайшей родне. Даже когда Макс упомянул, что принцессы лишились родителей в юном возрасте, я, обычно сентиментальная сверх меры, ничего не почувствовала. А ведь получалось, что король Джонас и королева Темпл были моими дедушкой и бабушкой! Как выяснилось, королевская чета увлекалась рискованными магическими опытами, в подземелье Гелсинорского замка располагалась великолепно оборудованная алхимическая лаборатория. Одной тёмной ненастной ночью по подземелью прокатился глухой рёв и замок содрогнулся. Наутро перепуганные слуги обнаружили на закопченной стене лаборатории светлые силуэты убегающих мужчины и женщины, а короля с королевой больше никто никогда не видел.

До совершеннолетия принцесс регентство взвалил на себя первый советник короля, граф Ганнелон. Он проявил себя достойным человеком, став рачительным хозяином для чужого добра. Ганнелон трудился как муравей на благо королевства, однако педагогика не была его коньком. Осиротевшие пятнадцатилетние девочки-близняшки внезапно обрели чрезмерную свободу…  по мнению многих не пошедшую им на пользу.

Потерю родителей сёстры переживали по-разному. Принцесса Илгалея, и раньше отличавшаяся замкнутостью и склонностью к учёным занятиям в уединении, стала всё больше и больше времени проводить в лаборатории родителей, а принцесса Илария постепенно превращалась в настоящую дикарку. Её любимым занятием стала бешеная скачка на отцовском чёрном жеребце Неверморе, гигантском и свирепом. Принцесса проносилась по окрестностям как вихрь, распугивая крестьян и вытаптывая их посевы.

Отстранение наконец покинуло меня. На окраине моего посёлка всегда паслось несколько смирных рабочих лошадок, ребятне позволялось иногда на них кататься, и я могла пустить лошадь в галоп, не свалившись при этом в придорожную канаву…  но мама? Изящная, интеллигентная, сдержанная? Она никогда не выказывала склонности к лошадям и скачкам…  тем более, к скачкам по чужим огородам…

— Кхм! У принцесс имена похожие. Здесь нет никакой путаницы? Илария носилась на жеребце? Илария вытаптывала посевы?

— Он ничего не напутал, — шепнул мне на ухо Кайлеан, — дослушай до конца.

… Когда сёстрам было по семнадцать, произошло событие, при других обстоятельствах не оставившее яркого следа в истории королевства. В горах поймали шпиона из Тихой Империи. Он крутился вокруг рудников, где добывались ценные и редкие минералы, используемые в производстве магического оружия. Подобные залежи на территории всей Конфедерации можно было перечесть по пальцам, поэтому добыча и продажа сырья из этих рудников являлась монополией короны. На территории Тихой Империи такие залежи и вовсе отсутствовали, поэтому интерес изначального измерения к аннморийским горам был закономерен.

В самом деле, он восторгался не только выходом к морю, но ценными залежами, с горечью вспомнила я, искоса взглянув на Кайлеана. Да в меня просто невозможно не влюбиться — при таком-то приданом…

… Шпиона — молодого мага — поймали с поличным — при нём обнаружили геологические образцы. При аресте он отбивался так умело и так отчаянно, что королевская стража окрестила его «рыжим дьяволом».

Я вздрогнула. Кайлеан пожал мои пальцы, как бы говоря: «Держитесь, ценные залежи! Я с вами!»

— Папа не шпион. Папа — геолог и инженер, — с достоинством сказала я. — Если он там оказался, то это ещё ничего не значит. Может, это случайность.

Кайлеан улыбнулся, будто моя наивность его умилила, но ничего не сказал, и Макс продолжил.

… Только благодаря численному преимуществу стражники всё же скрутили чужака и препроводили в камеру с заговорёнными стенами. Спец-темницу для чересчур одарённых и посему особо опасных преступников устроили в отдалённом уголке замковых подземелий, она славилась тем, что из неё ещё никто не убегал. Там «рыжий дьявол» должен был ожидать решения своей участи, потому что граф Ганнелон на тот момент отсутствовал — вёл переговоры в отдалённых королевствах, с которыми собирался заключить выгодное торговое соглашение. О происшествии на рудниках случайно услышала принцесса Илария, которая, не долго размышляя, велела отрубить мерзкому шпиону его мерзкую голову. Чтоб впредь неповадно было. Чтоб каждое измерение знало — Аннмория умеет охранять свои интересы.

Тут я подумала, что, пожалуй, следует тихонечко положить нижнюю челюсть на пол, да так там и оставить, поскольку поднимать её раз за разом, пока длится рассказ Макса, похоже, нет никакого смысла. Мама туманно упоминала о том, что у них с папой были какие-то сложности…  Ну, в общем, да, не поспоришь…  когда девушка для начала велит отрубить парню голову, такие отношения действительно нельзя назвать простыми.

Если бы маминой сестре не вздумалось учинить допрос, вероятно, я никогда бы не появилась на свет. Но по прихоти судьбы Илгалея в то время как раз увлеклась экспериментами с редкими камнями из собственных рудников. Она предположила, что раз пришелец из другого измерения интересовался этими минералами, он может обладать какими-то полезными знаниями, и поспешила в темницу, пока голова шпиона ещё оставалась у него на плечах.

Свидетелей этой встречи не было, никому не известно, что произошло между принцессой и «рыжим дьяволом». Но, как по большому секрету рассказал одной симпатичной горничной один общительный стражник, в камеру принцесса Илгалея вошла с надменным и холодным видом, а вышла оттуда — спустя длительное время — будто бы озадаченной и с полуулыбкой на лице…  и тут же отменила приказ сестры.

А затем стала ежедневно наведываться в темницу и подолгу оставаться наедине с пленником.

Внимательные слуги отметили перемену в поведении юной госпожи. Учёные занятия были заброшены, реторты и пробирки покрылись пылью. Илгалея, слывшая до сих пор настоящим «синим чулком», вдруг заказала целую гору нарядов и перед посещением темницы стала пользоваться услугами придворного куафёра. Взгляд её приобрёл мечтательно-рассеянное выражение, на губах часто появлялась лёгкая улыбка.

Принцесса Илария перемены в сестре не заметила, поскольку предпочитала находиться вне стен замка, возвращаясь лишь для сна и еды. Про имперского шпиона она беспечно позабыла сразу же, как только отдала жестокое приказание. И вспомнила лишь тогда, когда кто-то из придворной челяди нашептал ей, что сестра ежедневно посещает королевскую темницу, где приговорённый шпион пребывает в добром здравии и даже в относительном комфорте.

Илария вспыхнула как спичка и отправилась в темницу, чтобы убедиться в правдивости сведений. Опять же, никому не известно, что там произошло. В камеру принцесса вошла с высоко вздёрнутым подбородком и выпяченной нижней губой, раздражённо постукивая свёрнутым хлыстом по бедру, вышла с ещё более высокомерным видом…  держа в руке хлыст со сломанной пополам рукоятью.

Повторный приказ о казни не был отдан.

Спустя несколько дней Илария вновь появилась в темнице…  затем пришла ещё раз…  и ещё…  и вскоре стала навещать молодого узника не реже своей сестры…  но в другое время. Чёрный Невермор отныне томился в стойле, изводя конюхов злобным нравом.

Тут Макс прервался и они с Кайлеаном почему-то вопросительно уставились на меня.

Я повела плечом и пробормотала:

— Папа обаятельный. У него харизма. Могучая очень.

— Насчёт могучей харизмы верю, — сказал Макс. — Потому что перед самым возвращением регента Илгалее стало известно о…  э-э-э…  изменении ауры сестры. — Он многозначительно посмотрел на меня.

— Имеется в виду…  э-э-э…  одно характерное изменение, — поддакнул Кайлеан.

За кого они меня принимают? Я фыркнула и вернула им многозначительный взгляд.

— Я понимаю, не маленькая. А аура Илгалеи?

— Осталась прежней.

Что бы там не происходило, у папы не было серьёзных отношений с принцессой Илгалеей. У меня отлегло от сердца — не хотелось бы узнать, что отец беззастенчиво воспользовался вниманием обеих близняшек.

Любопытство Илгалеи разгоралось. Она даже не догадывалась, кто стал первым возлюбленным Иларии, хотя та обычно секретов от сестры не держала. А ведь в королевских семьях Конфедерации бытовало устойчивое поверье, что девственная кровь является своего рода подношением судьбе и служит основой успешного правления царственной четы, поэтому девушки из королевского рода редко вступали в связь до брака. Если Илария переступила через свои принципы и через традицию, значит её чувства и впрямь глубоки…

Кто же тот счастливчик, ради которого принцесса Аннмории пожертвовала столь многим?..

… И вот, однажды ночью Илгалея не смогла заснуть, её мысли всё время возвращались к тайному роману сестры. Тогда она встала, накинула халат и отправилась в покои Иларии, намереваясь вызвать ту на откровенность. Но Иларии там не было и её нетронутая кровать пустовала. Подстрекаемая любопытством, Илгалея принялась расспрашивать личную горничную сестры. Маленькая простолюдинка отвечала уклончиво и при этом нервничала так сильно, что принцесса заподозрила неладное и вопреки правилам хорошего тона прибегнула к магическому воздействию на волю чужой служанки.

Открывшаяся правда ошеломила принцессу. Она спустилась в подземелье и застала сестру в камере рыжего узника. Одежда и волосы обоих были в подозрительном беспорядке, дыхание сбито…  догадаться, чем они только что занимались, было не сложно.

Разразился ужасный скандал. Впрочем, «ужасный скандал» — слабое обозначение для выяснения отношений двух магинь из королевского рода. Принцесса Илария сохранила больше благоразумия, ей удалось выманить бушевавшую Илгалею во двор. Возможно, только благодаря этому замок уцелел. Илгалея метала в Иларию заклятия, выкрикивая «Что он в тебе нашёл?», «Я такая же, но умнее!», «Ты нужна ему для одного, с тобой и поговорить не о чём!»…  и прочие слова, что неизменно рождаются в уязвлённом женском сердце.

Илария отбивалась молча.

— А папа? — невольно воскликнула я. — Что он делал в это время?

— Он не мог покинуть пределы своей камеры, — ответил Кайлеан. — Чары же остались, а Илария отбивала нападение, ей было не до того.

… Гремел гром, сверкали молнии, башенные шпили скрылись за тёмными тучами. Откуда ни возьмись налетела стая чёрных птиц, они метались над полем боя, издавая пронзительные крики. Две тоненькие светловолосые девушки, похожие как две капли воды, швыряли друг в друга огненные шары, энергетические сюрикены, метали зелёные лучевые стрелы. Обитатели замка в ужасе следили за смертельным фейерверком, украдкой выглядывая из-за портьер…  Битва длилась несколько часов, потом одна фигурка вдруг медленно осела на землю.

Илгалея вложила в свою магию слишком много сил, слишком много чувств…

Илария тоже сразу опустила руки.

Чёрные птицы куда-то подевались, грохот стих и сменился шумом дождя — набухшие тучи разразились ливнем. Илгалея сидела на земле и плакала. Дождевые струи лились по её лицу, смешиваясь со слезами. Илария медленно и осторожно приблизилась, присела рядом на корточки и попыталась обнять сестру, но та отбросила её руку.

Спустя время Иларии всё же удалось поднять Илгалею и увести под крышу. Однако едва они вошли под своды замка, Илгалея снова высвободилась и спокойным будничным голосом сообщила, что имперского лазутчика следует казнить немедленно, не дожидаясь возвращения Ганнелона.

Один из лакеев, притаившийся за колонной и ставший свидетелем этой сцены, рассказывал потом, что вид принцессы Илгалеи был страшен — с длинных волос стекала вода, халат превратился в мокрую грязную тряпку, а лицо походило на маску мертвеца. Она выговаривала слова замедленно, неестественно спокойным голосом.

— Ты была права, надо было сразу казнить его, — сказала принцесса. — Прости, что помешала тогда. Теперь я прослежу, чтоб всё случилось быстро.

Следует отметить, что замедленность речи Илгалеи Макс передал превосходно, поскольку и его язык начал заплетаться.

И вот на этой драматической ноте он вовсе замолчал, глядя куда-то мимо нас.

— О-о-о, Максик, пора тебе баиньки, — безапелляционно произнёс Кайлеан.

— Я ещё не всё, — с усилием пробормотал Макс. — Не надо…

— Надо, Максик, надо, — сказал Кайлеан и после паузы, во время которой Макс мотал головой и вяло бормотал «Не-не-не…», коротко и отчётливо произнёс: — Веретено.

Бедняга вздрогнул, поднял левую руку и, растерянно глядя на неё, сказал:

— Я палец уколол…

Он обмяк и повалился навзничь, но силовая паутина удержала тело от падения на пол. Кайлеан опять произвёл с нитями некие манипуляции, в результате которых его друг вновь принял вид распятого.

— Без этого никак нельзя? — жалобно спросила я. — Страшно ведь смотреть…  Он нас слышит или он спит?

— Слышит, хотя вряд ли понимает отчётливо. В двух словах не объяснить, но быстрее всего восстановление идёт в состоянии полусна-полуяви, именно в таком положении. Нам лучше уйти, чтоб не тревожить Макса. Пойдём в офис, там я доскажу тебе остальное.

Мы вышли и я спросила:

— Что за история с веретеном?

— А, тут просто. Макс вернулся в скверном виде, можно сказать, в бредовом состоянии. Передал все нужные сведения, но продолжал говорить и говорить, приводя ненужные подробности, истощая последние остатки силы. Такое случается, когда человек слишком долго бережёт важную информацию, не имея возможности её передать. Проще говоря, Макса заклинило. Мне нужно было срочно вводить его в транс кодовым словом, а он как раз по третьему кругу принялся хрипеть о том, как помогая леди Авроре с её прялкой, случайно укололся веретеном. Вот я и взял за основу это слово, сделав его кодовым, оно ничуть не хуже других.

Мы остановились у закрытой двери офиса, и Кайлеан вновь сделал приглашающий жест. Он не терял надежды самостоятельно дойти до причин моего вольного обращения с его замками. Но как он не сверлил взглядом мою ладонь, разгадка ему не давалась.

Войдя внутрь, я первым делом бросилась к компьютеру и проверила, нет ли ответа на мои отчаянные призывы к родителям.

Ответа не было.

Я села, сумрачно уставившись в пол. Как мог он держать меня в неведении, прекрасно зная, что с родителями что-то случилось! Что произошло там, в моём мире? Вопросы метались в сознании…  усилием воли я отодвинула их в сторону. Вначале надо было разобраться с событиями двадцатилетней давности.

— Что было дальше?

Кайлеан пододвинул стул и сел напротив.

— Как понимаешь, казнь «рыжего дьявола» не состоялась, причина лежит на поверхности. Всё просто. Твоя мать выкупила жизнь твоего отца у сестры. Ей было чем заплатить. За его освобождение она отдала Илгалее самое ценное, что у неё было, и твои родители покинули наше измерение.

Я подняла на него глаза.

— Мама отдала самое ценное?.. И что же это?

Он смотрел на меня пристально и серьёзно. Меня посетило крайне неприятное предчувствие, что всё ещё хуже, чем мне представлялось.

Наконец он произнёс:

— Трон.

Я продолжала мрачно глядеть исподлобья.

— Данимира, твоя мать — старшая. Будучи принцессами, сёстры были равны, но после совершеннолетия королевой стала бы Илария. Она истинная королева Аннмории по праву рождения. Ты — законная дочь старшей дочери, потомок главной линии. У тебя больше прав на корону Аннмории, чем у Илгалеи.

— Они близнецы! Какая разница?

— Для Лестницы королей разница есть. Если на Лестнице одновременно окажутся обе сестры, сияние твоей матери будет ярче. Если ты пойдёшь рядом с тёткой, ты тоже засияешь сильней. Подделать право первородства невозможно. А давнее коронационное испытание Илгалея прошла успешно, потому что на тот момент в нашем измерении соперниц у неё не было. Иначе Лестница доказала бы, что существует некто, у кого больше прав на трон.

— Как?

Кайлеан пожал плечами.

— Думаю, её свечение стало бы прерывистым или слишком тусклым. Лестница никогда не ошибается, в её создании принимали участие сильнейшие маги со всей Конфедерации. Сейчас в нашем измерении находишься ты. Илгалее не стоит и близко подходить к Лестнице Королей.

С отчаянной надеждой я возразила:

— Но папа — не принц, не граф какой-нибудь, не маркиз…  Разве это не имеет значения?

— Имело бы, если б он был бездарным простолюдином. Но твой отец — сильный маг, этого достаточно. А все эти титулы…  так, условности…  розочки на торте. Главное — магическая сила, она у твоего отца есть.

Да, дурные предчувствия оправдались. Я была о-о-очень большим шансом для безземельного младшего принца…  вернее, приложением к большому шансу…  Может быть, приятным приложением, но это уже не имело значения…  Он с самого начала сделал ставку на моё происхождение. И до большего у нас не дошло, потому что дело было в дурацком поверье…  а я-то думала, что он бережёт меня, потому что…  впрочем, какая разница, что я там думала.

Мои горькие размышления прервал голос Кайлеана:

— Теперь о Мортене.

… Ах, да, Мортен…  Кем бы не был Мортен, он не спасёт меня от права первородства. Впрочем, он не сын моего отца, хоть тут повезло.

Безразлично — скорее машинально — я спросила:

— Ну, кто он? Сын Илгалеи, мой кузен? Устранял конкурентку на всякий пожарный?

— Понять, кто он, было нелегко. Макс не смог найти ответ на этот вопрос, впрочем, такого поручения я ему не давал. Это дело моего уровня. Я тщательно изучил книгу Бертольда Бромбса…  Помнишь книгу с наглым призраком-обжорой? Его ещё развеселило, что мы не знаем, какого призрака проводил Мортен в Библиотеку Карагиллейнов…  Именно его веселье натолкнуло меня на одну мысль. Чтобы подтвердить гипотезу, я лично и тайно посетил Аннморию, чтобы поговорить с главным королевским магом. С бывшим главным магом.

Я криво усмехнулась.

— Старичок продал секрет своей королевы принцу другого королевства? Что, обиделся на маленькую пенсию?

Я уж думала, ничто не выведет меня из состояния скорби по утраченным иллюзиям, но Кайлеан ответил так, что мой рот вновь приоткрылся.

— Он не на пенсии. Он умер. Я поднял его из могилы и допросил. Живой он бы мне не ответил. — Кайлеан придвинул стул ещё ближе и взял мои руки в свои. Просто мания у него была какая-то — постоянно до меня дотрагиваться…  — Данимира, твой отец тоже заплатил Илгалее.

Я похолодела. Мортен всё-таки сын моего отца?

— Ночь?! — вырвалось у меня. — Илгалея потребовала ночь с моим отцом?

Кайлеан отрицательно покачал головой.

— Насколько я понимаю, твоя мать на это бы не согласилась. До того она защищалась, любя сестру и признавая вину, после подобного требования её чувства могли измениться. Своё она бы защищала до конца. Да и кто знает, пошёл бы на это твой отец?

— Не пошёл бы.

— Илгалея поступила хитрее…  хотя с моей точки зрения это была хитрость сумасшедшей. Она потребовала не ночь, — всего несколько минут, но наедине и в своих покоях. Якобы, чтоб попрощаться. У неё был сообщник, честолюбивый придворный маг. Илгалея пообещала за помощь должность Верховного мага и, надо сказать, впоследствии сдержала обещание, — как раз этого сообщника я и поднимал недавно на Гелсинорском кладбище. За короткое время, отпущенное на прощанье, они сумели затуманить разум твоего отца и наполнить его кровью Чашу Крови. Он сам об этом не помнил, и твоя мать об этом не узнала — крошечную ранку сразу заживили. Чаша Крови — мистический артефакт аннморийских королей. Из крови двух человек, помещённой в Чашу, можно создать призрак-зародыш, не отличимый от новорожденного младенца. Извлечённый из чаши призрак даже может расти и развиваться как настоящий младенец. Но это будет лишь временная иллюзия, которая всё равно развеется спустя какое-то время.

— О, боже…  — проговорила я шёпотом, понимая, к чему ведёт Кайлеан.

— Илгалея сотворила Мортена из своей крови и крови твоего отца, и, видимо, нашла какой-то способ поддерживать в нём иллюзорное подобие жизни. Подозреваю, это весьма преступный способ, поскольку Макс в своём отчёте упоминал, что в народе ходит слушок о систематически исчезающих в королевских подземельях людях. Помнишь, как называлась книга Бромбса?

— «Жизнь нежити»…

— Вот именно. Призраком, которого впускал и выпускал Мортен, был он сам. Над ним постоянно висит угроза развоплощения. А в книге Бромбса есть раздел, где собраны описания и схемы разнообразных ритуалов, которые — по утверждению автора — могут помочь призраку обрести настоящую жизнь навсегда. Большинство этих ритуалов основаны на магии родственной крови. Кроме Илгалеи, твоих родителей и тебя, у Мортена больше «родственников» нет. По версии «Жизни нежити» ты подходишь больше всего, потому что ближе к Мортену по возрасту и по статусу — вы с ним дети одного и того же человека. Только ты настоящая, а Мортен…  так…  ничто…  Данимира, это «ничто» отчаянно хочет стать человеком. Тебе угрожает смертельная опасность.

Я хлопала глазами, пытаясь осмыслить слова Кайлеана, но он не дал мне опомниться.

— Из этого всего следует, что ты не должна покидать Эрмитанию. Здесь тебе будет надёжней всего, — чрезвычайно деловым тоном продолжил Кайлеан, — когда ты выйдешь за меня замуж, вся мощь клана Карагиллейнов станет тебе защитой.

Я стиснула зубы.

Он даже не потрудился облечь своё предложение в приемлемую форму, полагая меня достаточно запуганной.

Тысяча противоречивых мыслей и чувств смешались и слились в одно короткое слово. Я встала и сказала:

— Нет.

13

Кайлеан будто бы немного удивился. Он долго молчал, потом тоже встал и осведомился:

— В каком смысле «нет»?

— В глобальном. Я не пойду за тебя замуж и не останусь в Эрмитании. Рудники и выход к морю придётся поискать в другом месте. Верни меня домой, у меня с родителями беда.

Он снова долго молчал, видимо, подбирал верные слова, чтобы максимально точно передать свои мысли на этот счёт…  и он их подобрал.

— Ты вздорная и глупая девчонка, и я не позволю тебе угробить себя по собственной глупости.

Судя по двойному упоминанию о моих невысоких умственных способностях, Кайлеан был вне себя. Раньше он не позволял себе подобного тона…  впрочем, должно быть, раньше он не знал отказов. Он сам говорил, что все в обморок падали, стоило ему бровью повести.

Я понимала, насколько он выбит из колеи непривычным отношением к его пожеланиям, но всё равно разозлилась тоже.

Что ж, раз наши отношения перешли на ту ступень, где люди начинают мериться уровнем IQ, пришла пора Кайлеану Георгиевичу узнать правду о красной нити у меня на запястье. Пусть осознает, что его тяга ко мне искусственного происхождения…  и пусть не воображает, что знает всё на свете.

Но не успела я высказать язвительные мысли вслух, как вдруг увидала, как Кайлеан поставил ладони с растопыренными пальцами перед собой. В пространстве, ограниченном ладонями, постепенно сгущалась лиловая дымка.

Он перестал смотреть мне в глаза и в этом мне почудилось недоброе.

— Что ты делаешь?

— Что должен. — Сдвинув брови, Кайлеан продолжал формировать из дымки шар. — Здесь ты будешь в безопасности. Мне лучше знать.

Я вдруг ясно увидела, что через несколько мгновений превращусь в безвольную куклу. Послушно пойду под венец, послушно заменю на троне Аннмории тётку, послушно проведу первую брачную ночь и все последующие ночи. Буду исправно рожать Его Высочеству…  уже Величеству…  наследников…  и всю жизнь проведу в сладком сиреневом сиропе, не помня своей истинной натуры. А Кайлеан, убедив себя, что действовал во благо, в глубине души будет осознавать неправедность своих поступков. Нечистая совесть не даст ему покоя и, возможно, от душевного разлада он станет для своих подданных гораздо более жестоким правителем, чем королева Илгалея.

— Знаешь, почему я не приняла помощь со стороны? — Мой голос зазвенел от напряжения. — Знаешь, почему могла уйти, но не ушла? — Движения его рук немного замедлились — он слушал, но по-прежнему не поднимал глаз. — Потому что мне важно понять, кто ты на самом деле и чего стоят твои слова. Все эти поцелуи…  приступы страсти…  кипящая лава…  всё это чепуха…  розочки на торте, как ты говоришь. — Лиловая дымка перестала темнеть, Кайлеан замер. — Помнится тогда, в библиотеке, когда все были покорны твоей воле, ты уверял, что меня это не коснётся…  а теперь…  посмотри на себя! Вот он, момент истины, и я рада, что знаю правду…  пусть даже это последняя правда в моей сознательной жизни!

Он не шевельнулся, и я продолжила — уже другим тоном.

— Послушай…  Мы ведь помогали друг другу — там, в «кармане бога»…  и кажется, даже дружили…  я ничего не забыла. Ты вытащил меня сначала из тела кошки, потом из той ловушки, куда мы оба угодили…  Я, быть может, сделала для тебя меньше, но тоже помогала как могла…  Мы были близки, как могут быть близки две одинокие души…  Скажи, куда всё ушло? Всё сожрала жажда власти?

Кайлеан уставился на меня потемневшими, почти чёрными глазами и не двигался. Я прямо видела две крошечные фигурки на его плечах. Красная фигурка на левом плече приплясывала, размахивая трезубцем, и советовала: «Возьми её, возьми, возьми, заполучи любой ценой, тебе же так хочется эту игрушку! Поступай так, как ты привык!» А фигурка в белом…  я просто верила в её существование.

Наконец, он отмер и, издав нечленораздельное рычание, запустил лиловым шаром в меня…  запустил вкось — шар прошёл мимо и разбился о стену позади. Потом он бомбардировал несчастную стену ещё и ещё, при этом рычал и ругался как последний сапожник…  как древнеегипетский последний сапожник. Сгустки опасной материи проносились в миллиметре от моей головы, но ни один не задел.

Когда поток ругательств и лиловой дряни иссяк, Кайлеан прошагал туда-сюда по офису, рухнул на стул и указал на стул напротив:

— Данимира, сядь.

Я села, сложив руки на коленях. Поджилки у меня всё ещё тряслись, но гроза, похоже, миновала.

Мы помолчали, глядя друг на друга.

— Спасибо, — тихо произнесла я, — за то, что не лишил меня свободы.

Он ещё помолчал, потом как-то безнадёжно махнул рукой:

— Пройденный этап.

Пока я осмысливала его признание, Кайлеан заговорил. Плотину прорвало, ночь невероятных откровений ещё не закончилась.

— Один раз уже пробовал. Тогда, на той убогой кухне. Помнишь, мы поссорились из-за Чудовища?

Я смогла только кивнуть.

— Тогда я прикоснулся к тебе…  и вдруг…  велел поцеловать меня. Мне захотелось, чтобы ты сделала это сама…  первая. Ты, конечно же, подчинилась…  но не волнуйся, долго это не продлилось. Потому что тебя я так и не получил. Что-то ушло…  что-то важное, необходимое…  меня целовала не ты, а механическая кукла. Я никогда не отступаю от своих решений, а тут…  отступил. Хотя хотел подчинить тебя сразу, как только увидел в человеческом обличье.

— Почему?

— А ты как думаешь? Здоровому взрослому мужчине, запертому в тюремной камере, судьба вдруг посылает такой подарок — красивую девушку… к тому же голую…  к тому же, так похожую на ту, что я винил в своих бедах…  к своим врагам я жалости не знаю. Мне, знаешь ли, было бы весьма удобно иметь в распоряжении послушную и готовую на всё барышню. Это значительно скрасило бы моё заключение. Ты лежала передо мной такая беззащитная, такая соблазнительная…  Стоило мне захотеть, и ты никогда не пришла бы в себя и никогда ничего не узнала. Впрочем, я хотел. О, ещё как хотел! Все три дня, пока ты была в беспамятстве, я боролся с собой…

— И что же тебя остановило? — чувствуя, как кривится рот, спросила я.

— Удивительно…  но сварливая старушонка, ехидная Данимира Андреевна спасла тебя. Вначале она меня раздражала, потом казалась забавной…  и в конце концов я признал в ней личность. Что за девчонка смогла изобразить такой персонаж и обвести меня вокруг пальца, думал я. Мне стало любопытно…  и я тебя не тронул. А потом…  Потом ты открыла свои удивительные глаза, сказала «Привет», улыбнулась…  и что-то со мной произошло…

Он замолчал, вспоминая с болезненной гримасой.

— Поэтому ты начал шипеть и отчитывать меня как нашкодившую кошку?

Плотина продолжала низвергаться.

— Я был зол. Ты просто улыбнулась, а я будто начал падать с большой высоты и всё никак не мог упасть. Я чуть не рехнулся в этом «кармане бога»! Мы могли выбраться оттуда гораздо быстрее, но у меня половина восстановленной энергии уходила на подавление желания. Я сто раз воображал, как славно будет метнуть лиловый шар и стащить наконец с тебя эти чёртовы клетчатые брючки в обтяжку, в которых ты искушала меня ежедневно…

— Я и не думала…  — пролепетала я.

— Конечно, не думала. Ты играла в свои невинные девчонские игры…  а я терпел. Только один раз чуть не сорвался, тогда на кухне. Но остановился, потому что захотел чего-то настоящего…  того, что происходит между обычными людьми…  об этом я ведь только слышал, но сам никогда не испытывал. Желание настоящего подобно стальному канату удерживало меня на краю. Мучило, но удерживало. Ты получила надо мною необъяснимую власть…

Он смотрел на меня глазами больной собаки…  больного волка, не понимающего, что с ним происходит…

Пора, поняла я, набрала побольше воздуха и мрачно сказала:

— Объяснимую.

Он сразу же перестал походить на больного волка и приобрёл вид очень даже здорового настороженного хищника. Но всё равно дальше оттягивать момент объяснения было нельзя.

— Я виновата перед тобой и должна просить прощения. Давно надо было рассказать, но я боялась.

— А теперь не боишься?

— И теперь побаиваюсь, — призналась я. — Но верю, что ты сильный. Сильный не обижает тех, кто слабее его.

Он криво усмехнулся.

— С некоторых пор не уверен, что ты слабее.

Я положила на стол руку, потянула за кончик красной нити и шепнула: «Ступай…». Нить помедлила, как бы давая мне время передумать, затем соскользнула с запястья. Как только контакт с кожей был прерван, часть пентаграммы перестала притворяться невинной шерстяной ниточкой. Она засветилась огненно и на стол улеглась в виде замысловатой руны.

Кайлеан уставился на огненный вензель.

— Вот твой стальной канат, — сказала я. — Это часть твоей пентаграммы. Возвращаю. Тебя мучила привязанность ко мне? Больше не будет. Всё закончилось.

Он перевёл взгляд на меня, в его зрачках тлели угли.

— Откуда это у тебя? — спросил он глухим голосом.

— Ты сам мне дал, когда я починила твою пентаграмму.

— Когда ты — что?..

Я вздохнула.

— Я умею чинить твою пентаграмму. Не знаю почему. Всегда умела, с первого дня знакомства. Ещё когда кошкой была. Своим выздоровлением ты действительно обязан мне. Но всё произошло не так, как кажется. Не само собой. Твоя пентаграмма оказалась разорванной в клочья, я несколько месяцев связывала обрывки в единое целое. Во сне.

Я рассказала ему про чёрную степь, про то, как ночами бродила босиком по её тёплой сухой земле, отыскивая красные нити среди ковыля…

— В ту ночь, когда всё было почти готово, я собиралась соединить последний обрывок с восстановленным узором, но в сон пришёл Чудовище, твоё второе «я», и не дал мне этого сделать. Последнюю нить он повязал мне на запястье. Пентаграмма всё равно заработала, но без одного фрагмента. На утро появился ты…  очнувшийся, в здравом уме…  такой, какой есть. Теперь понимаешь? Замки в Башне принимали меня за свою — они видели часть твоей пентаграммы.

— Чудовище…  то есть я…  — он поправился с заметным усилием, видно было, что Кайлеану нелегко даётся отождествление с «рогатым недоумком». — Я как-то объяснил свои действия?

— Нет. Ты только сказал, что тебе — тебе нынешнему — эту нить отдавать нельзя ни в коем случае. Дал ясно понять, что это опасно.

Он помолчал, потом усмехнулся:

— А ты всё-таки отдала…  непослушная Данимира…  Почему?

— Потому что я тоже хочу настоящего. Мне не нужна искусственная привязка. — Я облизала губы и с запинкой добавила: — Твоя тяга…  и всё такое…  из-за нити на моём запястье. Прости, что не отдала её раньше.

— Нить тут не причём, — резко сказал Кайлеан. — Ничего не изменилось.

Надо было проявить терпение, сказать, что стоит подождать результата, что прошло слишком мало времени…  может быть, что-то надо было сделать с этой блудной нитью…  провести какой-то ритуал воссоединения…  но я вдруг с кривой улыбкой сказала:

— Рудники и выход к морю остались?

Я увидела как сузились его глаза, а ноздри гневно раздулись.

— Ты поэтому мне отказала? — Его голос стал ещё холоднее.

— Кайлеан…  пойми…  у меня ведь нет королевства, что бы тебе там не казалось. Я не стану бороться с Илгалеей за власть. Насколько понимаю, мама заключила с сестрой что-то вроде договора отречения, и я не стану встревать в это дело. А ты — будущий король и никем другим быть не сможешь.

— Это единственная причина твоего отказа?

Я испугалась, что сейчас он снова решит, что через эту причину можно легко перешагнуть, и заговорила торопливо и сумбурно:

— Мне жаль тётю…  кажется, её жизнь сложилась не очень хорошо…  Вся эта история с призрачным сыном…  Тогда Илгалее было меньше, чем мне сейчас…  и рядом никого не оказалось. Близких друзей, похоже, не было, с сестрой конфликт интересов, родители умерли… опекун, и тот был в отъезде. Никого, чтобы утешить, остановить, не дать совершить ошибку. Мне кажется, ей поговорить было не с кем. Того типа, что ей помогал, заботила только должность Верховного Мага. Он хладнокровно помог несовершеннолетней девочке в состоянии аффекта совершить фатальную ошибку. А потом, быть может, существование Мортена отбросило тень на всю тётину жизнь и не позволило построить новые отношения…

— Да уж, подозреваю, Мортен — не та ошибка, которую можно просто взять и зачеркнуть. Но Илгалея сама выбрала свой путь — породила призрачного ублюдка, пустышку вместо наследника. Бледный след на её ауре вовсе не был стёрт, он просто не мог проявиться отчётливо, потому что Мортен не человек.

— Он не пустышка. И не «ничто». Ты его не видел. Да он живее всех живых…  И так же, как все, не хочет умирать.

Кайлеан высоко задрал брови.

— Ты его оправдываешь? Напоминаю — он тебя сожрать намеревался. И ему это почти удалось.

— Не оправдываю. Он жуткий. Но…  — Я не знала, как выразить свои ощущения, поэтому просто повторила: — Мортен… не «ничто». Мортен живой.

— Лучше бы он на самом деле был живой, — хмуро возразил Кайлеан. — Или мёртвый, что было бы просто превосходно. Однако технически он никогда не жил и никогда не умирал. И в то же время рождён от слияния крови…  Я не до конца понимаю свойства его сущности, меня это…  м-м-м…  беспокоит. Мортен опасен, его будет сложно уничтожить. Но ничего, я это сделаю. А теперь…  поведай-ка мне, Данимира, кто мутил воду на балу? Кто наговорил тебе такого, что ты помчалась в Башню?

Я мысленно заметалась. Уйти в глухую «несознанку»? Или рассказать? А как же Пустошь Братской Любви? Но если Химериан собирался пойти против брата, не причинит ли он вреда ему в дальнейшем? Сказать или не сказать?..

Но тут Кайлеан, наклоняясь ближе и заглядывая мне в глаза, предположил:

— Это Арабелла?

Я поморгала от неожиданности:

— Кто?!

— Тогда Леар?

Я снова похлопала глазами:

— Твой старший брат? Но почему?

Кайлеан изучил моё недоумённое лицо и нахмурился:

— Кто тогда?

Скажу, решила я. Хим, конечно, открыл мне глаза на происходящее, но ни за что не поверю, что он это сделал из любви к ближнему. Ну, набьёт Кайлеан Химу физиономию…  ну и пусть. На пользу пойдёт.

— Всё, что мне рассказали, я хотела бы услышать от тебя. Но правду мне открыл Химериан. И пожалуйста, помни, что он твой брат.

Кайлеан изумился ещё больше моего.

— Химериан?! Нет, он не мог.

— Очень даже смог.

— Да нет, у Химериана случаются мелкие…  э-э-э…  закидоны, но вообще он нормальный мужик.

— Не знаю, мелкий это закидон или крупный, но твой нормальный мужик сдал тебя со всеми потрохами. И предложил сбежать с ним прямо с бала. Обещал помочь добраться до дома.

Кайлеан задумался, потом отрицательно покачал головой.

— Нет, Хим не мог.

— Что значит «не мог», если это он и был? Я его своими глазами видела. Как тебя сейчас.

Кайлеан поморщился:

— Почерк не его. Топорная работа. Там временная магия была задействована…  она всё-таки требует высшего уровня, а состряпано было так, что половина простолюдинов из обслуги чуть рассудка не лишилась. Хим — высший маг, а для нас без причины простолюдину навредить…  как бы тебе объяснить…  всё равно что калеку обидеть. Захоти Хим навредить — поизящнее всё обставил бы…  Не похоже на него…  а нацепить чужую личину не сложно…  особенно если не опасаешься казни за подделку личности…

— В смысле?

Кайлеан снова поморщился, тема была ему явно неприятна.

— Леар…  Слабоват он по части магии…  уровень у него средний…  Белла тоже не блещет. Если б не её Ирселон…

— Что за Ирселон?

— Родное королевство Арабеллы. Ныне одна из провинций Эрмитании.

— Оу! Что же там, в этом Ирселоне? Выхода к морю явно не было…  теряюсь в догадках!

Кайлеан проигнорировал мой сарказм и продолжил задумчиво:

— Заклинание в замке было выполнено вроде как в ирселонской манере…  и как будто плели его сразу два мага…  И к простолюдинам у Бэлы с Леаром отношение…  попроще…

— Но зачем это Леару? Он же первый в очереди на престол и когда-нибудь получит всё.

— Отец как-то произнёс вслух, что предпочёл бы видеть на престоле Эрмитании меня. И потом ещё не один раз произнёс. Чисто теоретически, разумеется, и в приватных беседах, но приватность в замке вещь относительная. Леар воспринял теории отца негативно. Он у нас немного параноик…  впрочем, как и любой из Карагиллейнов. У нас, видишь ли, сложные семейные взаимоотношения.

— Вижу. Сложные взаимоотношения? Это ещё мягко сказано. Но тогда Леару выгодней совершить красивый старинный обряд — засунуть меня в спальный мешок и вручить тебе вместе с соседней Аннморией. А Химериан…  или кто там…  стремился разлучить нас.

— Я слишком силён. Леар предпочёл бы видеть меня без каких-либо владений. Так что не думаю, что ты попала бы домой, согласившись уйти с бала. И не думай на Хима. Мы с ним порыкиваем друг на друга, но не враждуем всерьёз.

Я обдумала новую информацию и сказала:

— Ну, раз так…  Ты уверен, что в «карман бога» тебя именно Илгалея отправила?

Он взглянул на меня остро и сказал:

— Я всегда держу в уме альтернативные версии. Рано или поздно я разберусь со всем. — Он вдруг снова взял мои руки в свои. — Мы отвлеклись от главной темы. Ты не ответила мне.

— Это ты про что?

— Это я про то. Даня, почему ты сказала «нет»?

Я скосила глаза — огненный вензель продолжал пылать на столе.

Действительно, будто бы ничего не изменилось. Ему по-прежнему хотелось ко мне прикасаться, а мне — чувствовать его прикосновения. Может, и правда, нить не причём…  и королевство не причём?

Робкая надежда шевельнулась в моей душе и тут же я поняла, как устала. Это была самая длинная ночь в моей жизни. Наверное, уже светало. Было чувство, что скелеты, вывалившиеся изо всех шкафов, погребли меня под собой. Сил выяснять отношения не было, поэтому я пробормотала:

— Пока не выясню, что с родителями, ни о чём думать не могу…  потом.

Он оживился:

— «Потом» — это же не «нет»?

— Да, это не «нет». Но это твёрдое «потом». Верни меня домой.

— Мы можем отложить официальное торжество, — вкрадчиво промурлыкал он. — Свадьба будет скромной и быстрой.

Я вздохнула и сказала:

— Кайлеан! Попробуй взглянуть с такой стороны: родители невесты — уже не чужие люди. Какая свадьба — а вдруг твоя тёща в фашистском плену?!

Он уставился на меня глазами мадагаскарского лемура.

По-моему, мысль о том, что у него будет тёща, потрясла Кайлеана Георгиевича сильнее всех откровений этой ночи. Он даже как-то притих…  должно быть, глубоко задумался о коварных превратностях судьбы, подстерегающих адского демона на жизненном пути. Потом очнулся:

— Ты устала, ступай к себе. Я ещё побуду здесь.

— Ты ведь отпустишь меня домой?

Кайлеан сжал губы, потом сказал:

— Ступай. Я извещу тебя о своём решении.

Я поплелась к выходу, но вынуждена была остановиться — дверь не подчинилась.

Я оглянулась.

— Дверь. Она теперь не открывается.

Он сидел, непривычно сгорбившись, глядя на обрывок своей пентаграммы и, казалось, ничего не слышал. Эго Кайлеана изменяло свою суть и процесс был болезненным.

— Что это за знак? — спросила я, чтобы вывести его из оцепенения.

Кайлеан ещё немного посидел в задумчивости, потом положил руку на стол, красная нить скользнула к хозяину.

Он встал, подошёл и протянул открытую ладонь. Нить уютно свернулась на ней, вновь изобразив тот же знак.

— Это адвинт, древний рунический язык программирования пентаграмм. И это руна «сердце»…  Чудовище…  то есть я…  отдал тебе своё сердце.

Внутри у меня всё сжалось.

— Это же не приворот? Ты же не поэтому…

Он покачал головой:

— Всё свершилось раньше. Чудовище просто констатировал факт. Я называл его глупцом…  а глуп был именно я. Дай мне свою руку, Данимира.

Я поняла и возразила:

— Не надо. Мы оба хотим настоящего.

— Когда я рядом с тобой, всё настоящее…  всё обретает смысл. Остальное неважно.

Если это было не объяснение в любви, то я не знала, как ещё можно воспринять его слова. В непреодолимом порыве я прильнула к нему и потянулась губами, привстав на цыпочки…  он тут же мне ответил.

… Всё было по-прежнему, ничего не изменилось. Нас по-прежнему тянуло друг к другу как магнитом, и мистическая связь была тут не причём. И никакие сокровища в мире не могли породить такие чувства. Несколько раз мы размыкали губы, но только для того, чтобы глотнуть воздуха.

Первым отпрянул Кайлеан.

— Данимира, иди спать. Иначе моё «сейчас» окажется сильнее твоего «потом».

Кто знает, почему он не терял голову, когда её была готова потерять я. Может быть, всё ещё лелеял надежду на совместное царствование…

— Иди, — снова сказал Кайлеан. — Только сперва дай мне руку.

Я положила руку ему на грудь и, пока он возвращал на моё запястье нить, сбивчиво и пылко произнесла:

— Всё так сложно и так запутано, и порою кажется безнадёжным…  и я не хочу ни с кем воевать…  но хочу быть с тобой! Придумай же что-нибудь!

— Что-нибудь? — он приподнял брови.

— Что-нибудь, чтобы мне не пришлось терзаться угрызениями совести до конца дней. Придумай для нас…  альтернативный финал.

Он помолчал, потом толчком отворил дверь.

— Постарайся выспаться. Завтра будет трудный день.

Я с испугом и надеждой повторяла в уме его слова. Завтра будет трудный день? Что он имел в виду?

* * *

Ответ на этот вопрос я получила поздним утром, когда меня разбудила Дрю, зависшая над постелью.

— Просыпайтесь, леди Данимира, Его Высочество ожидает внизу.

Сквозь задёрнутые шторы бесцеремонно пробивалось солнце и озаряло комнату жизнерадостным разноцветным сиянием.

Я медленно приходила в себя, смутно вспоминая вчерашнее — бал, мой сумасшедший побег, открытия и признания…  возвращение на рассвете, падение замертво в кровать, изгнание любопытствующего Лемуэля Пена в ванную комнату, суету и причитания Дрю, которая почти силой заставила меня подняться и переодеться в ночную сорочку.

Сев в постели, я жалобным голосом простонала:

— Дрю, Лем, всё ужасно, я — принцесса!

— Никто и не сомневался, — отозвался Лем, парящий рядом с Дрю. — И ты, Андреевна, уже рассказала нам как ужасно быть принцессой — раз двадцать перед тем как заснуть…

— … И ещё десять раз во сне, — подхватила Дрю. — И сейчас всё станет ещё ужаснее. Его Высочество прислал вам очередной наряд, а, может, и драгоценности к нему. Прямо даже не знаю, как вы переживёте такую напасть. Лем, слетай-ка за поворот, леди Данимира одеваться будет.

На одеяло упала голубая коробка, перевязанная серебристой лентой.

— Потом посмотрю, — апатично сказала я и отодвинула коробку.

— Его Высочество велел это обязательно надеть и передал, что если вам не понравится, он будет рад.

Я медленно повторила слова Дрю в уме, призадумалась, потом переспросила:

— Он будет рад, если мне понравится?

— Не-е, — Дрю энергично помотала головой. — Так и сказал — будет рад, если не понравится.

В недоумении я вскрыла коробку, заглянула внутрь…  моё сердце забилось чаще. Я извлекла из коробки чёрные джинсы, такую же куртку, серую хлопковую майку с принтом, изображающим Лондонский мост, и чёрную бейсболку с большим козырьком. На дне коробки обнаружилась упаковка с носками, завёрнутые в тонкую бумагу «конверсы» со звёздочками, солнцезащитные очки в футляре и небольшая сумка из серой замши на длинном ремне.

— Ой, Дрюшечка…  — дрожащим голосом сказала я, прижимая к груди джинсы. — Ой…  Мне нравится, очень нравится! Мне кажется, я знаю, что это означает…

Дрю подлетела и двумя пальчиками приподняла футболку.

— Чудно. У нас такое только простые люди носят. Порядочная принцесса на такое не позарится.

— Я непорядочная принцесса! — радостно сообщила я, залезая в узкие джинсы. — И я очень даже зарюсь! Потому что принцесса я только формально, по происхождению. А воспитание моё самое что ни на есть рабоче-крестьянское!

Дрю скептически фыркнула, я поправилась:

— Ну, ладно, приврала, на самом деле инженерно-библиотечное…

Лем высунулся из-за угла и пояснил:

— Манеры у тебя, Андреевна, не инженерные. И осанка не библиотечная. Ходишь, будто корона на голове…  такое не скроешь, это в крови. А скоро корона будет настоящая.

Ничто не могло изгнать надежду из моего сердца.

— Насчёт «скоро» — это ещё бабушка надвое сказала, — ответила я, зашнуровывая кеды. Потом я с удовольствием попрыгала на ковре, проверяя гибкость подошв. — Надеюсь, в ближайшее время я домой отправлюсь. У меня там очень важные дела — поважнее короны.

— Дитё вы ещё, леди Данимира, — снисходительно произнесла Дрю, будто она была по крайней мере вдвое старше меня. — Не вам тут решать.

Я встала перед зеркалом, надела очки, низко опустила козырёк бейсболки и осталась довольна — лица было толком не разглядеть.

— Посмотрим.

Швырнув кепку с очками на кровать, я поспешила к лифту.

* * *

Кайлеан ждал меня, стоя на балконе. Слепящее солнце заливало его фигуру и вначале я увидала только стройный тёмный силуэт. Услышав шум закрывающейся двери лифта, он обернулся и шагнул в комнату. Я с восторгом обнаружила, что Кайлеан тоже одет по-походному — джинсы, футболка, кроссовки…  всё чёрное. Солнцезащитные очки-авиаторы скрывали его глаза, губы были плотно сжаты, отчего невозмутимое лицо в обрамлении тёмных прядей казалось жёстким и холодным.

Но я всё равно просияла:

— Доброе утро, а может, и день! — Наверное, мою улыбку можно было увидеть со спины. — Во всём чёрном ты похож на Князя Тьмы. А я — на твою верную приспешницу. Простые россияне будут оборачиваться вслед и креститься.

Он снял очки и выражение его лица смягчилось.

— Это только для перехода. В Мадриде у меня дом, там, если хочешь, переоденемся.

Моя улыбка медленно испарилась.

— В Мадриде?! Мы что, отправляемся в Мадрид? Но почему туда? Мне домой надо!

— Сначала туда. Если войдём в твой мир через имперский портал, то после соблюдения ряда формальностей сможем передвигаться вполне легально. Я уже говорил, у нас при императорском дворе что-то вроде дипломатической миссии. Не вполне официально, но мы представляем всю Конфедерацию, и с присутствием Эрмитании мирятся — нынешний император относительно лоялен. Законность будем соблюдать до определённых пределов, разумеется. Никто не одобрит посещение принцем Эрмитании закрытой магической зоны на Кольском полуострове, но для начала российскую туристическую визу для посещения Москвы и Санкт-Петербурга нам выдадут.

— Мне? В Россию? Туристическую визу? И зачем нам Москва?

— Возвратишься на родину под чужим именем, чтобы ни у кого не возникло лишних вопросов. В Петербурге вернёшь свою личность и на Север отправишься уже как Данимира Шергина.

Он прошёл к письменному столу, что-то достал из ящика. Потом вернулся и положил на стол, накрытый к завтраку, две книжицы.

Сверху лежал российский внутренний паспорт с золотым двуглавым орлом. Я взяла его в руки. Удивительно, Кайлеан точно запомнил всё, что как бы невзначай выспрашивал у меня в «кармане бога». Данные были указаны правильно — ФИО, дата рождения, регистрация в Малом переулке, даже моя физиономия демонстрировала естественную для паспортных фотографий напряжённость — широко распахнутыми глазами я преданно таращилась в объектив.

— Здорово, прямо как настоящий, — похвалила я неведомых умельцев.

— Распишись. — Он выложил на стол перьевую ручку, отодвинул стул и усадил меня.

Я взяла ручку, но прежде как бы ненароком пролистала страницы до заголовка «семейное положение» — она была чистая. После этого я поставила свою подпись.

На обложке второго паспорта был вытиснен золотой герб в виде щита с короной наверху…  опять моргая, я глядела на слова «Malta» и «Passaport».

— Это государство из тех, что официально торгуют гражданством, — пояснил Кайлеан, — его можно получить за инвестиции в экономику страны. Клан Карагиллейнов сделал очень большие инвестиции в экономику Мальты. Давно сделал. Один из предков был мальтийским рыцарем…  долгая история, потом расскажу. Словом, в вашем мире я — мальтиец. Поскольку мы будем путешествовать вместе, логично было оформить и тебе такие же документы. Ну и потом это англоязычная страна, удобно…  чего не могу сказать о тамошнем левостороннем движении.

Я открыла паспорт.

— Мы будем путешествовать как молодожёны, — быстро сказал Кайлеан. — Так удобнее.

Моргать я уже устала, поэтому молча уставилась в паспорт.

Dani Karagilleyn — значилось рядом с моей фотографией.

— Свадебное путешествие, — сказал Кайлеан. — Ни у кого не возникнет вопросов за каким чёртом двух мальтийцев понесло в холодную, дикую…  ну, в смысле, экзотическую страну.

— … И путёвку в Сибирь…  — задумчиво произнесла я, потом спросила: — Это же фальшивый паспорт?

Он передёрнул плечом.

— Смотря что считать фальшивкой. Формально — нет. Бумага настоящая, печати тоже, и с биометрией проблем не будет. Недавно инвестиции Карагиллейнов в экономику Мальты стали ещё больше.

— Но имя не моё.

— Что значит имя? Роза пахнет розой, хоть розой назови её, хоть нет, — с небрежной полуулыбкой процитировал подкованный Кайлеан Георгиевич.

Я не поддалась на шекспировское обаяние.

— Сам-то ты как считаешь? Фальшивый или нет? Если имя не то?

Он посопел, похмурился, но признал:

— Фальшивый. Пока.

— Мне достаточно того, что ты это понимаешь, — кротко сказала я, взяла ручку и поставила подпись. — Только скажи, Москву ты упомянул просто так? Зачем нам в столицу? Ты, может, на карту не посмотрел? Это же крюк. Нам нужна «Мурманка», трасса Р-21. Петрозаводск, Кондопога, Костомукша, Кандалакша, Ковдор… и так далее.

— Кондопога, Костомукша, Кандалакша? Это ты сейчас заклинала кого-то или просто ругалась?

— Это Карелия, моя малая родина! — с гордостью сказала я. — Для меня эти названия звучат как музыка. Так что там с дорогой?

— Сначала позавтракай. — Он переместил ближе несколько тарелок и заговорил вновь только после того как убедился, что я что-то проглотила. Разлив кофе по чашкам, Кайлеан продолжил: — Ксения Михайловская из ковена Мортена…  думаю, она не просто так появилась в твоей жизни. Её отец — Игорь Михайловский, крупный московский чиновник. По некоторым сведениям, он активно искал возможность влиться в оружейный бизнес. Даже сделал попытку договориться с твоим отцом за спиной у хозяина завода. Уникальное магическое оружие, уходящее налево, — это большие деньги и большие возможности в теневой политике.

— И что папа?

— После этой беседы Михайловский назвал твоего отца «собакой на сене»…  и ещё несколькими более грубыми эпитетами.

— Папа послал его куда подальше?

— Судя по всему — да. Но покровителя твоего отца, Владислава Ладыженского, больше нет. Его частный «Боинг» исчез с радаров над Тихим океаном, и произошло это примерно тогда же, когда ковен совершил на тебя нападение. Теперь Оленегорским Опытным официально владеет другой человек…  вероятней всего, подставное лицо. Есть информация, что бенефициарным — тайным — владельцем завода является именно Михайловский. Он не указан в правоустанавливающих документах, но является фактическим собственником всех активов.

— А папа? — пролепетала я.

— На заводе произошла смена руководства. Больше никаких сведений, кроме тех, что производство работает и государственные заказы выполняются в срок. То есть, внимания к себе завод не привлекает. А вот что на самом деле происходит в твоём Оленегорске…  об этом можно узнать только на месте. Не забывай, там пропало трое моих людей. Уверен, сейчас часть отгружаемой продукции не фигурирует в официальной отчётности. Перед тем, как отправиться в Оленегорск, я планирую посетить Москву, навести справки и заручиться кое-какой поддержкой, она нам не помешает. Поэтому мне нужен официальный статус. Атака на тебя, твою семью и завод произошла в единый промежуток времени. Более чем уверен, это звенья одной цепи.

Я поставила чашку с кофе, потому что у меня затряслась рука.

— Мои родители…  они живы?

Кайлеан устремил на меня пристальный взгляд.

— Я пытался уберечь тебя от лишних волнений, поэтому и предпочитал держать в неведении. Но ты предпочла спокойствию правду. Помни об этом.

Я сглотнула слюну, отогнала надвигающиеся слёзы и кивнула.

— Правда такова, что нынешнему хозяину завода Михайловскому живыми твои родители не нужны. Они лишние свидетели его махинаций. Так что в большей степени их жизнь зависит от того, экспериментирует ли Мортен с родственной ему кровью. — Он скривил губы и добавил: — Надеюсь, экспериментирует.

Наверное, я позеленела.

— Он что…  выкачивает из папы с мамой кровь?

— Не знаю. Но пусть лучше так. Тогда он будет вынужден поддерживать в них жизнь.

Нерешительно я сказала:

— Однажды я слыхала…  папа заговорил на себя кое-какие механизмы в оружейном цеху. По производственной надобности. Они могут по этой причине держать его в Оленегорске?

Глаза Кайлеана хищно вспыхнули.

— Было б славно. Твой посёлок расположен в петле магического Гольфстрима. Фон там мощный и очень неровный, в период возмущений я, пожалуй, смогу использовать свои силы в полном объёме. Никто ничего не поймёт. Примут за спонтанный выброс энергии.

Залпом допив кофе, я сказала:

— Я готова. Только мне надо попрощаться с Дрю, с Лемом…

— С кем, с кем? — переспросил Кайлеан.

— С паучком в ванной. Милый такой, я его Лемом назвала. Ещё перенеси меня, пожалуйста, в драконятник, к Снежкиному яйцу. Я там быстро. Слушай, а как же Макс?

— С Максом всё будет в порядке. Сегодня на рассвете я смог перевести его в Лесной госпиталь, там знают как справляться с такими травмами.

Помолчав, я нерешительно спросила:

— А твои родители?.. Им, наверное, не понравилось, что ты вновь покидаешь дом…  и так скоро…  Они злятся на меня?

Он посмотрел на меня долгим взглядом, потом сказал, тщательно подбирая слова:

— Они поняли, что ты изменишь мою судьбу, и ещё не вполне освоились с этой мыслью.

— Мне очень жаль. Я не нарочно. К тому же, ещё ничего неизвестно. Может, всё останется так, как было…

— Не останется. — Он встал. — Собирайся и двигаемся в путь.

* * *

Прощание с Эрмитанией происходило в режиме форс-мажора, хотя вначале дело застопорилось из-за того, что Кайлеан хотел вернуть Дрю в камеру к остальным привидениям, а я воспротивилась.

— Пожалуйста, позволь Дрю здесь остаться!

— Хозяйское добро охранять! — Дрю вытянулась по стойке «смирно».

И паучку под ванной скучать не давать, добавила я про себя.

Кайлеан отмахнулся.

— Башня и так будет под защитой, никто сюда не проберётся.

— А цветы поливать кто будет? — с большой тревогой вопросила Дрю.

— Какие ещё цветы?

— Эти! — Дрю указала на плети роз, вьющиеся по стене. — Засохнут ведь! Леди Данимира этого не переживёт.

— Не переживу, — подтвердила я. — Тоже засохну.

Кайлеан повёл бровью:

— Магические розы засыхают по другой причине.

Но я подкинула новый повод оставить Дрю наверху:

— А пыль?! Помнишь, мы вернулись, а всё в пыли! Пылищу кто убирать будет — Пушкин?

— Кто этот Пушкин? — раздражённо осведомился Кайлеан.

— Знаменитый русский поэт, классик. Безвременно погиб на дуэли в девятнадцатом веке.

Кайлеан на короткое время задумался, потом как-то зловеще ухмыльнулся:

— А где он похоронен? В России?

— А-а-э-э…  ну да…  На Псковщине…  недалеко от Петербурга…  относительно, конечно, недалеко…  а что?

— Если твой Пушкин уже погиб…  хлопотно, конечно, но, пожалуй, я смогу это организовать. Будет пыль вытирать и цветы поливать. Заедем по пути.

— Ой, нет! — поспешно сказала я. — Это просто глупое присловье! Лучше оставь Дрю здесь. И знаешь…  не жалко Дрю, пожалей остальных привидений, тех, кто внизу!

— Хм-м…  действительно…  какие-то нервные они были последний раз…  — признал Кайлеан, возведя очи горе. Потом зажмурился и потряс головой.

Я поняла, что в его воображении завела хоровод разудалая компания злюк, дрюк, крюк и прочих хрюк.

Уж нее знаю, какой довод подействовал сильней — цветы, пыль или моё воззвание к гуманизму, но Дрю была дарована относительная свобода — она получила разрешение остаться в моих покоях.

… В воздушном драконятнике я взобралась на небольшую приставную лестницу, чтобы чмокнуть Симбу в макушку — малыш рос как на дрожжах. Я велела ему быть хорошим мальчиком, расти здоровеньким, свирепеньким и слушаться воспитателей, в особенности капитана Сикору. Потом я обнимала и гладила Снежкино яйцо и горячо обещала вернуться.

Покидала пещеру я чуть ли не задом наперёд — всё время оглядывалась. Яйцо, белеющее в темноте, как всегда напомнило мне об одинокой душе Снежинки, неприкаянно витающей в пространстве…  всё-таки я не выдержала и несколько раз хлюпнула носом.

Когда мы вышли из пещеры, Кайлеан подвёл меня к краю площадки, велел для надёжности перекинуть ремень сумки поперёк груди и надеть тёмные очки.

— Уже?.. Мы что, отправимся отсюда? — Я осторожно заглянула за перила. Внизу клубился туман, земли не было видно.

— Высота, — Кайлеан тоже надел очки. — Физическая величина преобразовывается в магическую и сокращает путь. Впрочем, дорога до Мадрида знакомая. На этот раз доберёмся не в пример быстрее.

— Мне опять молчать всё время?

— Нет, не обязательно. Можешь говорить.

Внезапная догадка осенила меня. Я приподняла козырёк бейсболки и выразительно взглянула на него поверх очков.

— Мне и в первый раз не обязательно было молчать?

— Я же не знал, как ты поведёшь себя в минуты опасности.

— А теперь?

— А теперь я знаю, что ты умница и сама сообразишь, когда можно говорить, когда нельзя. Только всё равно, не обращайся ко мне слишком часто. Представь, что мы едем по горному серпантину и я за рулём.

Образ был выразительным и доходчивым.

— Тогда я лучше помолчу.

— Как хочешь. — Его голос прозвучал глухо и отстранённо.

Готовится к переходу, поняла я.

Не глядя, он нашарил мою руку.

— Готова?

В ответ я пожала его пальцы.

Кайлеан не стал считать до трёх. Он резко произвел несколько пассов, железные перила вдруг раскалились и начали крючиться, будто сухая трава истлевала от жара. Искорёженные прутья отодвигались, через несколько секунд в ограждении образовался свободный проход и туда Кайлеан увлёк меня решительно и бесповоротно.

Часть третья

1

Мы снова падали…

Сперва в мягкой серой сумеречности, затем сверкнул луч, рапирой пронзивший толстый ватный слой. Блеснул и исчез, но вскоре вновь промелькнул…  один, другой, третий…  Окружающий туман забликовал, заискрился, проблески сливались в широкие полосы, закручивались по кругу, образовывая зеркальный светящийся колодец. В зеркалах показывались и исчезали, возносясь, призрачные земли — измерения, которые мы пересекали ускоренным магическим манером. Горы сменялись долинами, дворцы восставали на месте руин, а небоскрёбы поглощали джунгли…  иногда не наземные, а подводные. Я с любопытством взирала на эти картины, сменявшиеся, впрочем, слишком быстро, чтобы успеть запомнить детали. Только иногда казалось, что ощутился мимолётный аромат незнакомых цветов. Потом стены колодца засветились так интенсивно, что если б не защитные очки, глазам стало бы больно.

В какой-то момент пришлось опустить веки и единственной связью с реальностью стало соприкосновение с рукой Кайлеана. «Подобно стальному канату» — вспомнила я его слова и сжала пальцы посильнее, он пожал в ответ. Глаза я открыла только тогда, когда прозвучало:

— Готовься, приземляемся.

Как следует готовиться к приземлению после падения — по ощущениям — с высоты многих километров, я не знала, но на всякий случай решительно сдвинула брови истиснула зубы. Но пассаран, танки грязи не боятся и всё такое. В сущности, было ясно, что никто не разобьётся, но сердце всё равно ушло в пятки.

Как выяснилось, не приземления стоило опасаться. Падение вдруг замедлилось, а следом мы и вовсе зависли в центре колодца — две мушки в янтаре.

— Ш-ш-шес-с-сему! — прошипел сквозь зубы Кайлеан. Чувствовалось, что он пытается вырвать нас из недвижимости, но ничего не выходило. — Следовало ожидать! Данимира, держись за меня крепко и ни в коем случае не отпускай, но освободи мне руки…

Я послушно вцепилась в полу его куртки и собиралась спросить в чём дело, но тут увидала сама: в сверкающей стене обозначился чёрный разрез, его края начали выворачиваться, обнажая потустороннюю тьму. Кайлеан метнул в том направлении несколько огненных шаров, но они угасли на подходе, и сквозь разрез всё равно полезло нечто чёрное, огромное…  Вначале выпросталось гигантское крыло с заострёнными маховыми перьями, следом клювастая птичья голова…  Голова склонилась набок, в круглых глазах-тарелках отразился блеск и клюв блеснул полированной сталью…

— Кто это? — воскликнула я.

— Ворон неудачи, — сквозь зубы отвечал Кайлеан. — Голем, враг путешествующих сквозь миры. Кто-то его создал и послал вдогонку. Перебирайся за спину и держись, сейчас начнётся…

Я передвинулась как он велел…  и вовремя. Ворон наконец прорвался на эту сторону и, хлопая крыльями, взмыл вверх, его распростёртый силуэт раскинулся над нами зловещим облаком.

Что ж ты вьёшься надо мною, над моею головой…  в мозгу сами собой, речитативом, не распевно зазвучали слова и оборвались — чудовищная птица ринулась в нападение.

Я тихонько взвизгнула, не удержалась, уж очень страшен показался вид стремительно несущейся на нас чёрной твари.

— За спиной держись! — рявкнул Кайлеан, хотя я и так там была, и метнул в агрессора огненный шар.

Шар разбился, пламя растеклось по чёрным перьям. Ворон с отвратительным звуком, похожим на скрежещущее завывание бензокосилки, взмыл вверх и там энергично встряхнулся. Огонь скатился с чёрного оперения — будто — вода и угас.

Раз за разом ворон атаковал нас, Кайлеан откидывал его, яростно выкрикивая заклинания, то испуская струи пламени из центра ладоней, то посылая воздушную волну, но проклятая птица не оставляла попыток. Глядя на стальной клюв и острые как бритва перья, можно было догадаться — достигни ворон своей цели, то, что с нами произойдёт, трудно будет назвать простой неудачей. Словно в подтверждение моих мыслей при очередном сближении острые концы перьев пропороли рукав Кайлеановой куртки и ткань потемнела от крови.

— Не дождёшься, — забормотала я вслух подобно заправскому рэперу, — не дождёшься, ты добычи не дождёшься…  чёрный ворон, я не твой, не твой, не твой!

Ворон вдруг разинул клюв…  нет, не клюв, пасть — багрово-красную, зубастую по-щучьи, и издал дикий скрежещущий вопль — одна бензокосилка наткнулась на другую…  И в эту развёрстую пасть Кайлеан тут же загнал светящийся зелёным шар. Птица сделала глотательное движение и тоже засветилась зелёным изнутри, а потом чёрные перья и чёрная плоть ссыпались прахом с костей и на нас ринулся птичий скелет.

— Обними меня! — прохрипел Кайлеан, и сам успел извернуться и обхватить меня, прежде чем то, что осталось от ворона, налетело, ударило и всё завертелось…

Я чувствовала себя стёклышком в калейдоскопической трубке, которую трясёт не в меру энергичный малыш. Если бы не объятия, скорей всего нас унесло бы прочь друг от друга сумасшедшим вихрем и раскидало бы по разным мирам, но мы вцепились друг в друга, став единым целым, и никакая магия не смогла нас разъединить. Потом был удар, и беспамятство, а когда я очнулась, то обнаружила, что по выражению провидицы Луссии возлежу на груди сына кесарева, который продолжает крепко прижимать меня к себе.

Я приподняла голову и встретилась взглядом с Кайлеаном. Некоторое время мы смотрели друг другу в глаза, потом я спросила:

— Ты как? — И осторожно провела пальцами по исцарапанной щеке, спутанным волосам…

Голос его звучал глухо, но он улыбался, глядя мне в глаза:

— Превосходно.

Руки, обнимающие меня, были неподвижны, но сердце ускорило ритм.

— Вот и сбылось пророчество Луссии, — сказала я, лишь бы что-то сказать.

— Нет, — он покачал головой, — ещё не сбылось. Всё будет совсем по-другому, гораздо лучше…

Его многообещающая мечтательная улыбка смутила меня ещё сильней; я принялась осматриваться по сторонам.

… Обшарпанные жёлтые стены, мутные слепые окна, асфальт в дождевых лужах…  взгляд упёрся в подозрительно знакомые зелёные мусорные контейнеры в углу двора-колодца. Не веря происходящему, я повернула голову и увидала железные ворота.

Лабиринт опять привёл меня в ту же точку.

— Это никакой не Мадрид! — проговорила я в изумлении и поойкивая (всё тело ныло) покинула грудь кесареву.

Кайлеан приподнялся на локтях, огляделся, и — тоже покряхтывая — сел.

— Хатшепсутов ворон…  убить не убил, но напакостил капитально…  — Он с гримасой согнул ногу. — Сейчас, подожди…  приду в себя и соображу куда нас закинуло…

— Нечего тут соображать, я знаю где мы. Мы в Петербурге, рядом с «карманом бога». Ну, в смысле, именно отсюда я попала в «карман»…  Видишь, след на воротах — во-он там, в углу справа? — На нижнем листе жести виднелся след от изгиба. — Это Мелиса открыла лазейку, чтобы я к тебе прошла, потом вернула всё на место.

Кайлеан взглянул на ворота.

— Вот как?.. — неопределённо отозвался он и встал. — Могло быть хуже.

Его заметно шатнуло.

Я вскочила и поддержала Кайлеана, только теперь сообразив, в каком он виде — рваная куртка в тёмных пятнах, джинсы тоже не в лучшем виде, одна кроссовка «просит каши»…  и сумки не было. И тут же поняла — и моя сумка исчезла тоже…  Медленно я осознавала — я и принц Эрмитании Кайлеан Третий находились в центре Петербурга — без документов, без копейки денег, — нищие, грязные и оборванные как бомжи…  Кайлеан к тому же был ранен и вымотан нападением ворона, его состояние оставляло желать лучшего; к тому же, насколько я понимала, ему нельзя было пользоваться магией в нашем мире.

— Придётся поменять план действий, — растерянно сказала я.

Он горько усмехнулся:

— Да уж…  полёт в бизнес-классе отменяется.

— Хорошо хоть лето. Тепло и погода неплохая…

Кайлеан взглянул наверх.

— Тучи, — сказал он. — Наверное, дождь будет.

Я тоже взглянула на жемчужно-серые тучки.

— Нет, это так, просто. Здесь так почти всегда, дождя не будет. Слушай, надо хоть как-то привести себя в порядок. Иначе будем привлекать к себе внимание. Так недолго и в каталажку загреметь…  нам же это не надо?

— Каталажка крайне нежелательна. Если полиция что-то заподозрит и меня опознают, случится большой скандал. У Эрмитании будут неприятности.

— Здесь недалеко река…  грязь смоем, я тебя осмотрю…  можешь идти?

— М-могу, — ответил Кайлеан, сделал несколько шагов и снова пошатнулся. Я заметила, что он хромает, подскочила и подставила плечо.

— Обопрись на меня и пойдём. Здесь всё равно делать нечего.

Мы поковыляли к выходу.

Под одной из арок нам встретилась женщина с большим пакетом, из которого торчали перья зелёного лука. Она уступила дорогу, отпрянув к стене, и смерила нас выразительным взглядом. По выражению, появившемуся на её лице, можно было понять, какое впечатление мы производим на порядочных людей, — загульная парочка, не знающая удержу в развлечениях и резво катящаяся вниз по наклонной.

Подбородок принца Эрмитании надменно пошёл вверх. Кайлеан Георгиевич заметил и оценил взгляд встречной.

— Нам бы только до реки дойти…  там я что-нибудь придумаю, — забормотала я, увлекая Кайлеана за собой. — Перед выходом на улицу наброшу на нас вуали — так…  вообще…  попробую придать общую благообразность. Не знаю, правда, насколько меня хватит — никогда ничего не делала с чужой внешностью, да и свою толком не меняла — только кудряшки выпрямляла, да и всё…  честно говоря, никогда не думала, что это мне когда-нибудь понадобится…

Кайлеан, казалось, совсем меня не слушал и о чём-то усиленно размышлял, потом спросил:

— Твоя квартира где-то рядом?

Я затормозила, наткнувшись на невидимое препятствие.

— О нет-нет-нет…  Туда мы не пойдём…  Я не могу…

— Возможно там найдутся документы и деньги. Подозреваю, шанс небольшой, но его надо использовать.

— Всё равно не могу, — резко сказала я. — Просто не могу и всё. И деньги там вряд ли остались. — Я вспомнила Ангелину и её расстройство по поводу того, что я умираю прежде чем сообщила пин-коды от кредитных карточек. Наверное, она выгребла всё, до чего смогла дотянуться…

— Я схожу, осмотрюсь, и если всё в порядке — вернусь и пойдём туда вместе. — Он потянул меня вперёд.

Я упёрлась как осёл на горной дороге.

— Что там может быть в порядке? — Я постаралась совладать со страхом, но истерические нотки всё равно прорвались. — Вся комната в крови? Может, я ещё на свои косточки полюбуюсь?

От воображаемой картины я мелко затряслась, и Кайлеан привлёк меня к себе.

— Ты была почти ребёнком, но проявила самообладание и ум, — заговорил он, медитативно поглаживая меня по голове. — Теперь ты уже не маленькая девочка, ты справишься, ты многое пережила, набралась опыта и стала ещё сильней…

Я уткнулась ему в грудь и насморочным голосом сказала:

— Не стала. И если я чего-то там набралась, то оно только что вылетело обратно — пробкой! Мне по-прежнему страшно. У меня ноги отказываются идти в ту сторону, не заставляй меня…  — Тут у меня возникла ещё одна мысль, я с ужасом взглянула на Кайлеана. — А вдруг кто-то из ковена там поселился? С них станется! А я не хочу никого из них видеть!

Он поднял моё лицо за подбородок, вгляделся и мягко произнёс:

— Конечно, я пойду один. Ты просто подождёшь меня неподалёку.

Лучше подалёку, подумала я, с трудом пересиливая желание бежать, не останавливаясь, до канадской границы. Чтобы справиться с паникой, пришлось вызвать в памяти образ родителей, нуждающихся в помощи. Я проглотила слюну и сказала:

— Хорошо, идём. Только погоди, вуали сооружу.

С грехом пополам я облагородила нашу внешность, замаскировав ссадины на лице Кайлеана, а также самые крупные пятна и прорехи. Остальное, как я понадеялась, окружающие должны были принять за модные тенденции, усердно пропагандирующие стиль «пятый день ночую под забором». Ещё я попробовала смягчить ощущение неординарности, излучаемое Его Высочеством за версту, наколдовав ему очки от близорукости старомодного фасона. Потом отступила, чтобы оценить плоды своих усилий, и с досадой констатировала:

— Эх, пустое дело. Породу за очками не спрячешь. На тебе этот ужас даже стильно смотрится. Что ж вы, Ваше Высочество такое Высочество, а?..

Возможно, я была предвзята, как все влюблённые, но мне воображалось, что Кайлеан Георгиевич даже в самом ужасном рубище всё равно продемонстрирует миру, что тот лежит у его ног. Девушки будут закидывать его лифчиками и телефончиками, а мужчины в ужасе звонить в полицию, требуя устранить конкурента.

Кайлеан усмехнулся, будто прочтя мои мысли, и вдруг как-то пригнулся, выставив плечи вперёд и подслеповато сощурившись. Куда-то подевалась и королевская осанка, и хищность, и даже рост как будто уменьшился. В одно мгновение он стал похож на обычного городского жителя.

— А так?

— О! Так лучше…  ты что же, применил магию?

— Нет. Просто умею ходить в разведку. Идём?

— Идём. Но считаю своим долгом предупредить, что я в разведку ходить не умею.

Он пожал плечами и произнёс:

— Это ничего, ты же со мной.

Эти простые слова смогли бы утешить любую. Я вздохнула и по кошачьей привычке потёрлась щекой о его плечо:

— Я рада, что я с тобой. Пойдём.

Мы вышли из-под арки и оказались в небольшом проулке. Проулок пустовал — ни людей, ни машин, но слева и справа виднелись более оживлённые улицы. Шеренга оболваненных стрижкой, но уже обросших листвой городских тополей уходила в обе стороны.

Я повертела головой.

— Как ни странно, пока не понимаю, где мы, надо пройти дальше…  — Я напрягла память: — Вроде бы, тогда я прибежала оттуда. — Я кивнула налево. Мы неспешно — из-за хромоты Кайлеана — двинулись в том направлении.

На соседней улице я сразу же сориентировалась. Неподалёку находилась Космическая Академия и Чкаловский скверик, где когда-то…  в прошлой жизни…  я любила посиживать на скамейке, разглядывая настенное панно «История авиации».

И Малый переулок действительно был совсем недалеко, и Тучков мост…  до нужного места мы добрались быстро…  слишком быстро.

Кайлеан оставил меня маяться на углу, а сам направился к моему дому. Я в сильном душевном смятении глядела вслед. Кайлеан, видимо, сбросил маску. У него появилась походка охотника в лесу — мягкая, осторожная…  Будь он действительно в лесу, под ногой не хрустнул бы ни единый сучок…  даже хромота куда-то подевалась.

Совесть вконец загрызла меня. А вдруг там на него нападут? А вдруг он будет нуждаться в подмоге? Через силу я поплелась следом, стараясь не думать о том, что могло поджидать впереди.

Ближе к парадной Кайлеан вдруг начал замедлять ход, а потом и вовсе остановился. Не оборачиваясь, он сделал мне знак остановиться.

Я замерла, глядя как аккуратно он отступал, не поворачиваясь к подъезду спиной и шагая след в след по своему пути.

Наконец он повернулся и быстро дошёл до меня.

— Уходим! — сказал он, схватил за руку и потащил прочь.

— К реке, — сказала я, указав направление. — Что там?

— В твоей квартире никто не живёт. Но вокруг раскинута сторожевая сеть с колокольчиками, такая же как в Аннмории, только локальная. Никого не должна интересовать твоя квартира, но вот если кто-то к ней приблизится сознательно…  хозяин сети сразу же об этом узнает.

— Хозяин сети — Мортен?

— Скорей всего. Всё говорит в пользу этого предположения.

— Тебя не засекли?

Кайлеан помолчал и ответил кратко:

— Надеюсь, нет. Я был осторожен.

* * *

До Невы мы дошли молча. Вернее было бы сказать — доковыляли. Кайлеан совсем охромел, и если вначале я взяла его под руку просто потому, что захотелось пройтись по знакомым улицам в тесной близости (и помечтать об утопическом), то в конце пути я откровенно его поддерживала. В небольшом и немноголюдном Петровском парке, что тянулся полосой вдоль берега Невы, мы спустились по откосу поближе к воде, и там Кайлеан немедленно повалился в траву с еле слышным стоном облегчения.

Сейчас можно было не поддерживать визуальную иллюзию — признаться, я тоже издала вздох облегчения, скинув наши вуали. Хранить одновременно несколько иллюзий оказалось не так-то просто.

В кармане джинсов я нашарила вышитый платочек — маленький сувенир из Эрмитании, захваченный на память в последнюю минуту. Теперь из сувенира платок превратился в предмет первой необходимости. Я намочила его в воде и, неоднократно прополаскивая, бережно смыла кровь и грязь с бледного лица Кайлеана и с рук. Но приподнять его и стащить куртку, чтобы осмотреть остальные раны, мне не удалось.

— Позже, — сквозь зубы сказал Кайлеан, не открывая глаз, и я оставила его в покое.

Захватив платок, я спустилась к реке и немного прошлась по берегу в сторону Тучкова моста.

Потом оглянулась.

Кайлеан лежал недвижим, вытянув ноги, раскинув руки, с закрытыми глазами, но грудь поднималась и опускалась равномерно…  хорошо бы ему поспать хоть немного, подумала я и отошла ещё дальше.

Присев на корточки, я опустила платок в воду и стала его выполаскивать.

— Здравствуйте, — прошептала я. — Это я, кошка…  то есть Данимира Шергина…  это я раньше была чёрной кошкой, которая дала вам клятву…  год назад, помните?

Несколько минут ничего не происходило, но потом…

Мне показалось, или волна, плеснувшая на берег, была чуточку выше остальных волн?

Я снова зашептала:

— Была ночь, и среди туч виднелось лицо мага, который разыскивал кошку…  а вы укрыли эту кошку…  меня то есть…  а я ещё дала вам клятву…  а-а-э-э…  никого не любить…  — Я сделала виноватое лицо и решилась: — Ну, в общем, я её нарушила!

Тут я замолчала, потому что увидала, как неподалёку из зеленовато-коричневой глубины вынырнула рыбка — золотисто-оранжевая, с красиво развевающимися плавниками и хвостом. Она напоминала изящную акварель китайского художника…  ожившую акварель…  я опустила ладонь в воду.

Подавив желание подманить её, сказав «цып-цып-цып», я спросила:

— А это вы, да?

Рыбка подплыла поближе и зависла, неспешно шевеля плавниками. Вокруг неё прямо у меня на глазах образовалась заводь из кувшинок — круглые листики и белоснежные цветы появились из-под воды.

Гармоничность явления меня приободрила. Мог ведь заявиться и крокодил, окружённый пираньями.

— Ладно…  допустим, это вы…  Так вот — по-другому и не могло случиться! Как можно было его не полюбить? Взгляните, он во-о-он там, на траве…  извините, Кайлеан не может подойти…  он вообще принц и этикету обучен…  просто плохо себя чувствует…  но правда он прекрасен?..

В сущности, призыв взглянуть на моего избранника являлся безусловной риторикой и рыбка продолжала безмолвно перебирать плавниками на одном месте, но венчики кувшинок развернулись в сторону Кайлеана и даже будто бы приподнялись на своих стеблях.

Воодушевлённая, я зашептала горячо:

— Я знаю, что он бывает несносен — эгоцентрик, и скрытный ужасно, и манипулятор, и вообще не верит в равенство людей…  и, возможно, в его прошлом есть тёмные пятна, но вот мы только что пережили нападение монстра — и посмотрите — он весь изранен, а на мне ни царапины! Он позаботился о том, чтобы я осталась невредимой. Он вернул мне человеческий облик, вытащил из магической ловушки, а теперь помогает вернуться домой…  Он старается! Я даже горжусь им иногда — столько добрых дел, и это с его-то характером! Так случилось, что сначала я полюбила в нём звериное, а теперь люблю его теперешнего…  по-другому, но так же сильно…  — Я замолчала, рыбка оставалась на месте и тоже молчала. Я неуверенно добавила: — И в любви ведь нет ничего плохого, правда ведь?

Только я собралась развить мысль, что если бы я старушек грабила или сиротские приюты поджигала, то это было бы совсем другое дело, такого плохого человека можно судить безо всякого снисхождения, — но ведь я этого не делаю! — как вдруг услыхала, что Кайлеан зовёт меня.

Обернувшись, я обнаружила, что он уже не лежит пластом, а приподнялся на локте.

Я обрадовалась и повернулась к рыбке и кувшинкам.

— Ещё вернусь и поговорим, — пообещала я. — Просто сейчас мне домой в Оленегорск очень надо. Но вы подумайте. Может, с этой клятвой можно что-нибудь сделать?..

И в тот же миг кувшинки ушли под воду и золотистая искра исчезла в глубине, оставив ощущение, что у меня только что состоялась беседа с галлюцинацией.

— Ты с кем-то говорила? — спросил Кайлеан, когда я подошла к нему.

— С рыбкой. С маленькой такой, симпатичной, — сказала я полуправду, поняв, что обрушивать на Кайлеана очередной неприятный факт из моей короткой, но бурной биографии в данное время не стоит. Он всё ещё был бледен и выглядел не вполне здоровым.

— Как ты любишь разговаривать с животными, — отметил он. — То паучок в ванной, то рыбка…

— Я люблю животных, — сказала я, — сама такой была. Но оставим это. Как ты себя чувствуешь?

— Скверно. Мне надо в подземелье, — вяло сказал он. — Там мне станет лучше. Стихия поможет.

Я поморгала.

— Ну-у-у…  можно, конечно, поискать какой-нибудь подвал…

Он снова упал в траву и забормотал:

— Не подвал. Здесь есть настоящее подземелье. Я чувствую, я знаю. Большие пещеры, туннели…  мне надо туда. Я выдохся, а там моя магия воспрянет. Отведи меня в пещеры…

С тревогой я потрогала его лоб. Бредит?

И вдруг догадалась:

— Ну конечно! Метро! Вот твоё подземелье! Здесь рядом станция метро «Спортивная»!

— Метро? — Кайлеан приоткрыл глаза. — Глубоко?

— По-моему, да. По эскалатору надо долго спускаться. Здесь же река рядом, поезда под рекой идут. Но я всё ещё не осмотрела твои повреждения. У тебя одежда в крови…  особенно рукав…  и с ногой что-то серьёзное…

— Идём. Под землёй мне станет лучше.

— Ты просто спустишься под землю, и тебе это поможет?

— Физиология такая — слишком тесно связана с магией…  расплата за высший уровень. А в подземном метро воздух пропитан магией электричества, у которой много общего с магией огня.

Магия электричества? Как много нам открытий чудных готовит просвещенья дух…  однако, — подивилась я.

— Да, спускаемся в метро. — Кайлеан осторожно приподнялся и сел. — Там я смогу колдовать. Моя магия вплетётся в уже имеющийся узор и будет незаметна имперским наблюдателям.

Зачем колдовать в метро, я понятия не имела, но, видя как бледен Кайлеан, не стала допытываться. Раз для облегчения состояния ему надо было оказаться под землёй, значит так тому и быть.

— Будут ли понимать тебя так же, как меня в твоей стране? — спросила я на всякий случай, помогая ему подняться.

— Обмен был обоюдным, — кивнул Кайлеан. — Твой язык — и мой теперь.

Когда я восстановила и укрепила наши вуали, мы поковыляли к метро.

Перед входом в вестибюль я попросила его собраться и применить все навыки хождения в разведку, чтобы беспрепятственно миновать досмотр у турникетов. Он вяло кивнул, я с тревогой поняла, что даже короткая прогулка истощила его силы…  надо было срочно спускаться под землю.

Я поволокла Кайлеана, как муравей тащит на себе полудохлого жука. На гранитных ступенях он чуть не упал. Я стиснула зубы…  только бы спуститься вниз…

У входа во внутренний вестибюль я прислонила Кайлеана к стене и, нервно улыбаясь, выпросила у проходящих молодых людей два жетона. Парни игриво намекали, что жетоны хорошо бы обменять на телефончик, но я оглянулась на Кайлеана и они тоже посмотрели. Кайлеан стоял, скрестив руки на могучей груди, и сверлил весельчаков многозначительным взглядом исподлобья. Даже прислонённый к стенке Кайлеан Георгиевич смог произвести впечатление — молодые люди поскучнели и сразу же пришли к верному выводу, что мой телефончик не так уж им и нужен, они отдали мне жетоны даром…  то есть, безвозмездно.

Оставалось проскочить кордон перед турникетами. Что-то подсказывало, что тут не обойдётся без неприятностей.

Дурные предчувствия не замедлили оправдаться — перед турникетами нам наперерез двинулся полицейский.

Это был пузатый пожилой дядечка с лицом простоватым и, вроде, добродушным…  и он был магом. Не слишком сильным, но моя маскировка его не обманула.

— В таком виде не пущу! — сказал он, неприязненно глядя на Кайлеана. — Девушка! Уводите своего дружка, пока я его не отправил куда следует. Пускай проспится вначале.

— Ну, пожалуйста…

— Да и вас за нарушение можно привлечь — нечего людям глаза запорашивать. Скажите спасибо, что у меня дочка такая же, жалко мне вас, дурёх…  Ай-яй-яй! Такая славная девчушка и связалась с драчливым пропойцей…  Слушай, девочка…  бросай ты этого типа, пока жизнь себе не испортила…

Он принял Кайлеана за пьяного.

— Дядечка! — Я приложила руки к груди. — Пожалуйста, дядечка! Коля хороший! Коля и не пьёт совсем…  — От отчаянья на меня снизошло вдохновение. — К нему просто друг армейский приехал — Серёга из Перми! Они вообще за пивом вышли вчера…  в Купчино…  а утром — вдруг здесь, на Петроградке…  Коля в отпуске, Серёга из Перми в отпуске…  а так они и не пьют вовсе!

Полицейский смерил взглядом Кайлеана:

— Где служил, Николай?

Я напряглась, опасаясь, что болезный Кайлеан Георгиевич ответит в духе «когда я на почте служил лесником»…  или «в Иностранном Легионе», но он подсобрался, выпрямился и хрипло произнёс:

— Десант.

— А-а-а…  ВДВ…  — решил дядька. — Не сезон вам ещё в фонтанах купаться…  Где ж ты, десантура, надрался-то так?

— В Купчино начали…  — обтекаемо ответил Кайлеан.

— А порезал тебя кто?

— Мы с Серёгой отбились, — махнул рукой Кайлеан. — А потом снова выпили…  за победу. Отметили.

— Отметили они…  — проворчал дядька и уже с интересом спросил: — А Серёгу куда дел?

Кайлеан покачнулся и загадочно приложил палец к губам.

— Серёга? Серёга где надо. Познакомился…  с одной…  — Он начертил в воздухе нечто гитарообразное. — Но это не моя тайна. До Перми не дойдёт. Пермь должна спать спокойно.

— Вот, видите? А Коля ни с кем знакомиться не стал! Он хороший! Мне очень-очень надо его до дома довезти! А я выскочила, чтоб его забрать…  и без кошелька…  испугалась очень…  только жетончики в кармане…  и у Коли денег на такси уже нет. А нам домой надо! Пожа-а-алуйста!

Полицейский ещё раз смерил взглядом Кайлеана и вздохнул:

— Ладно, проходите…  дочка у меня такая же…  дурёха…

— Спасибо! Спасибо! — я расцвела и поскорей увлекла за собой Кайлеана, пока страж порядка не передумал.

На эскалаторе Кайлеан обмяк было и навалился на поручень, но внизу он уже выпрямился. Выйдя на перрон, он остановился посередине, расправил плечи и глубоко задышал.

— Хорошо-о-о…  — с мучительным удовлетворением наконец выдохнул он он.

— Давай спустимся на вторую платформу, — обрадовалась я и потянула Кайлеана к следующему эскалатору. — Там ещё глубже!

Внизу я усадила его на скамью под ярким мозаичным панно, воспевающим радости спорта.

Кайлеан глядел перед собой отрешённо…  я сидела рядышком и помалкивала.

С шумом приходили и уходили поезда, платформа то наполнялась народом, то становилась безлюдной…

Через какое-то время я отметила, что его лицо наконец приобретает здоровый оттенок.

— Тебе лучше?

Он скривился и неопределённо пошевелил пальцами.

— Удовлетворительно. Пока сойдёт…  Это собиратели милостыни? — вдруг заинтересовался Кайлеан, указав на двоих, вышедших из вагона прибывшего поезда.

Я пригляделась.

Мальчишки в мешковатых штанах, с причёсками из заплетенных косичек — может быть, моложе меня, увешанные бусами, фенечками и прочими атрибутами богемной жизни. Они остановились у колонны неподалёку и бренчали мелочью, выгребая её из кепки. Поскольку у одного в руках была гитара, а у другого — сдвоенные экзотические барабанчики-бонги, я предположила:

— Да, наверное. Но эти не нищие…  Так просто, по вагонам ходят, играют что-нибудь…  на пиво набирают…  лето…

— А что у вас говорят, когда…  на пиво набирают?

Я пожала плечами:

— Ничего не говорят. Музыку играют…  «спасибо» иногда говорят. А те, кто без музыки, как-то так изъясняются: «Люди добрые, сами мы не местные, памажите, кто сколько может» и повторяют — «кто сколько может, кто сколько может» и это дикое «памажите»…  Но «сами не местные» — это мафия. Мафия нищих. Все знают, но иногда подают — попрошаек жалко. Грустная, в общем-то, тема…  — Я спохватилась: — А что? Ты же не хочешь…

— «Кто сколько может?» Хм-м-м…  Великолепно! — Кайлеан хищно осклабился, порадовавшись неизвестно чему. — Идём!

Он повлёк меня к музыкантам; те опасливо покосились на приближавшегося Кайлеана, засуетились и подхватили рюкзачки, явно намереваясь смыться.

— Стоять. — Кайлеан оказался у них на пути и, подняв руку, пощёлкал пальцами. — Имена!

— Юраш…  — как-то вдруг обмякнув и перестав беспокоиться, сказал гитарист.

— Ярик, — безучастно представился барабанщик.

Глаза обоих были пугающе пусты, они не отрывали взглядов от лица Кайлеана.

— За мной.

Кайлеан потянул меня к поезду, прибывавшему на станцию, Юраш и Ярик двинулись за ним как приклеенные. Я упиралась и бормотала.

— Ты их зачаровал? Это невинные люди, они тут не при чём! А это им не повредит? С ними же потом всё будет в порядке?

— Смотря как себя поведут, — холодно сказал Кайлеан. — Домой хочешь? — (Я насупилась, но кивнула.) — Тогда принимай всё, как есть.

— Мне никто не подаст, я не умею побираться…  У меня не получится!

Он глянул высокомерно, в зрачках я уловила отблески огня.

— Естественно, не умеешь. Это буду делать я.

В полном смятении я позволила увлечь себя в вагон.

Двери закрылись, поезд тронулся в сторону «Адмиралтейской».

Как только мы оказались в туннеле, Кайлеан сотворил пас и лампы в вагоне погасли. Через секунду освещение появилось вновь, но теперь свет стал багрово-тусклым и весьма зловещим…  Вагон будто застыл в безвременьи, и пассажиры застыли, повернув головы в сторону нашей компании. Я поёжилась. Как-то чересчур преданно все уставились на Его Высочество. Чем-то ситуация ужасно напоминала сцену допроса в королевской библиотеке.

Внешность Кайлеана как обычно при использовании им магии обрела оттенок монументальности — он будто увеличился в размерах, на голове обнаружилась широкополая шляпа с высокой тульей, волосы удлинились и заструились по плечам, за спиной затрепетал чёрный плащ — неосязаемый сгусток тьмы.

Кайлеан приказал музыкантам:

— Играйте.

Тотчас мерно, в гипнотическом ритме застучали барабанчики, Юраш тихо перебирал струны своей гитары и под его пальцами зарождалась странная нездешняя музыка — колокольчики на ветру, арфа Эола…

— Люди добрые! Сами мы не местные! — голосом Дарта Вейдера провозгласил Кайлеан. — Памажите наличными, кто сколько может! Кто сколько может! Наличными! Кто сколько может!

Он снял шляпу и сунул её мне.

— Собирай.

Я, слегка ошалевшая от «памажите» из уст принца Эрмитании, автоматически кивнула.

Кайлеан медленно двинулся по вагону, я за ним, наш маленький оркестрик позади.

В красном полумраке пассажиры слегка заторможено, но послушно шарили по сумкам и карманам, доставая купюры. Подавали практически все, шляпа наполнялась. Несколько человек с виноватым видом кинули одну мелочь, а один мужчина — хорошо одетый, с интересным породистым лицом, — вдруг прижал портфель к животу и фальцетом выкрикнул:

— Никому ничего не дам! Понаехали тут! У меня деточки, две родные кровиночки, — и то ни копейки алиментов от меня не получают!

— Кто. Сколько. Может, — с нажимом повторил понаехавший принц, нависнув над жадиной.

— Мерзавцы…  какие же вы мерзавцы…  ненавижу…  ненавижу-у-у…  — подвывал мужчина под стук барабанов. Слёзы текли по его благородной физиономии, когда он опустошал свой увесистый бумажник.

Руки были заняты шляпой, я локтём тронула Кайлеана, привлекая внимание.

— Может, не надо, ну его, скареда? Ты только посмотри, как его крючит…  пусть лучше детям своим деньги отдаст.

— «Кто сколько может» — это сейчас не просто слова. Формула достаточно ёмкая, я легко вплёл в неё нужное заклинание. Все отдадут только то, что действительно могут пожертвовать, необходимого не лишатся, не волнуйся. А этот, кстати, всё равно добровольно никому ничего не отдаст. Если нажать посильнее — может и скончаться…  от избытка чувств.

— Тогда оставь, — скривилась я, — пусть живёт, если может так жить.

Мы двинулись дальше.

— Кто сколько может! — продолжал заклинать публику Кайлеан под барабанный ритм.

Я по-прежнему ощущала неловкость. Народные деньги в шляпе были не последними, но всё равно чужими…  Я заставила себя помнить о том, что мама и папа нуждаются в помощи, и запретила себе думать о моральной стороне нашего мероприятия по отъёму денег у населения. Надо было добраться до дома. Однако при виде пассажирки, совершающей странные телодвижения, я заново почувствовала себя не в своей тарелке. Пожилая женщина с гладко зачёсанными седыми волосами то вынимала из кошелька одинокую купюру, то вытряхивала мелочь на ладонь и пересчитывала её, то ссыпала обратно, то пыталась снять с себя застиранную вязаную кофточку, то озабоченно копалась в сумке, извлекая какие-то мелочи — потрёпанную записную книжку, рекламные буклеты, карандаш, ручку…

Я опять потыкала локтём Кайлеана.

— Что с ней? — встревожено кивнула я на суетящуюся пассажирку.

— Не может подать. Вообще ничего. Но очень хочет помочь. Характер такой.

Я вдруг вспомнила, как уверяла речное божество, что не граблю старушек, и мне стало так стыдно, как не было никогда в жизни. Я выхватила из шляпы несколько бумажек и вложила их в сумку бедняги.

— Возьмите себе! У нас ещё есть! — с чувством сказала я.

Женщина просветлела. Она быстро достала из сумки то, что я ей дала, и торжественно опустила обратно в шляпу, глянув вокруг горделиво. Я всё-таки вынула часть купюр и опять положила в её сумку. Через мгновение деньги снова перекочевали в шляпу.

Пассажирка сияла, я хмурилась.

— Не возьмёт, не старайся, — обронил исподволь наблюдавший за этой сценой Кайлеан.

Перестав настаивать, я двинулась за ним. Дальнейший сбор подаяний прошёл гладко, не считая досадного эпизода, когда одна девушка — русоволосая, хорошенькая, но слишком, на мой вкус, активно раскрашенная, в шортиках, вдруг вытянула длинную загорелую ногу и поставила её перед Кайлеаном, преградив ему дорогу.

— Привет, — сказала нахалка, копаясь в сумочке. — Познакомимся? Меня Кристина зовут, а тебя?

Судя по тому, что она вела себя менее скованно, чем остальные пассажиры, Кристина была не лишена магических способностей. Наверное, заклинание Кайлеана действовало на неё слабее.

Кайлеан ничего не ответил, но и дисциплинарных мер предпринимать не стал. Просто стоял с непроницаемым лицом и ждал, когда магичка найдёт лишние средства.

Лишние средства всё не находились, а нога всё не убиралась…  моё терпение лопнуло.

— Кайлеан Георгиевич, вы идите себе, не задерживайтесь, — посоветовала я голосом ласковым, но слегка вибрирующим. — У нас работы непочатый край. Я здесь сама разберусь.

Краешек его губ приподнялся…  это наглое нарушение субординации, видите ли, забавляло Его Высочество!

Он двинулся дальше, легко перешагнув через препятствие.

— Кто сколько может…  кто сколько может…  — зазвучали слова заклинания.

— Ах, какой…  — мечтательно сказала девица, глядя вслед Кайлеану. — А задница-то какая…  М-м-м…  Нет, такого мужика упускать просто грех! — И она стала приподниматься.

Я преградила ей дорогу.

— «Ах-какой» занят, — сквозь зубы произнесла я. — В смысле, делом занят. Недосуг ему. Руки прочь. И ноги.

Ничуть не обидевшись, Кристина опустилась на место и покладисто сказала:

— Ладно, занят так занят…  Слушай, и где только такие водятся? — Она наконец опустила в шляпу свою лепту.

— Если скажу, ты не поверишь, — ответила я и пошла дальше, бдительно оглядываясь. Но магичка уже сидела смирно, только продолжала мечтательно улыбаться, глядя перед собой.

Когда мы дошли до конца вагона, шляпа наполнилась доверху.

Поезд начал тормозить — приближалась станция.

— Оставайтесь в вагоне, за мной не ходить, — велел Кайлеан музыкантам. — Когда двери закроются, вы всё забудете, выйдете на следующей остановке и пойдёте пиво своё пить.

— Ребятам надо тоже денег дать, — вполголоса сказала я. — А то они насобирали там копейки какие-то, а мы вон сколько! Они же нам помогли, помоги и ты им. Пожалуйста!

— Я дам им больше, чем «на пиво», — сказал вдруг Кайлеан. — Рукава засучите.

Юраш и Ярик послушно закатали рукава и я вздрогнула, увидев дорожки из точек на их венах.

— Отныне только пиво, — сказал Кайлеан, несильно толкнув каждого в лоб. — Рукава спустите. — Он высокомерно поглядел на меня и добавил: — А их денежные проблемы — не моя забота.

— А-а-а…  о, господи…  спасибо…  — пробормотала я за Юраша и Ярика, которые, очнувшись, растерянно переглядывались между собой. Они явно не понимали, как оказались здесь и что с ними произошло.

Как только поезд вышел из туннеля, красноватый свет в вагоне сменился на обычный, облик Кайлеана стал прежним, и пассажиры задвигались в обычном ритме.

Двери открылись, Кайлеан вышел на платформу, я медлила.

— Данимира, идём, что с тобой?

Перед самым отправлением я козой проскакала к той женщине, что так хотела помочь нам, и всё-таки всунула ей в руки несколько крупных купюр.

— Потратить только на себя — это приказ! — выпалила я, копируя кайлеановские интонации, и успела выскочить из вагона, когда двери уже начали закрываться.

2

— Мы Рокфеллеры. — Я заглянула в шляпу. — Во всяком случае, по сравнению с нашим бедственным положением по прибытии сюда.

Кайлеан тоже посмотрел и с прохладцей уронил:

— Разве что по сравнению.

— Вообще-то считается, что если у человека есть еда, одежда и крыша над головой, он богаче, чем ему кажется, — поучительно сказала я. — Сейчас переоденемся в чистое, поедим, и жизнь заиграет новыми красками. А там и как добраться придумаем. Может, в Интернете пристроимся попутчиками в машину — хотя бы до Петрозаводска…  я, правда, сама так никогда не ездила, но надеюсь, паспорта в таком случае никто не спрашивает.

— Сперва поедим, потом переоденемся, — с голодным блеском в глазах уточнил Кайлеан Георгиевич.

— В таком виде нам только чебуреки из ларька продадут. Боюсь, я не смогу долго поддерживать иллюзию на другом человеке.

— Что есть «чебуреки из ларька»?

— Это лотерея, Ваше Высочество. Где ставкой может оказаться если не жизнь, то здоровье.

— Готов рискнуть.

Я вздохнула.

— Ах, какая выпечка в «Кофейном раю», там, где я работала…  Как бы нас там накормили! А ведь Роберт Ашотович, хозяин, вряд ли случайно назвал меня «Светлейшей»…  может, надо было сразу идти туда…  но боюсь, ловчая сеть раскинута и там. Мортен ведь приходил в кафе, и кто знает, не взял ли он позднее Роберта Ашотовича в оборот?.. Господи, мне теперь везде мерещатся засады и обман…  неужели так будет всегда?

Кайлеан пожал плечами:

— Теперь ты видишь жизнь такой, какая она есть, без прикрас.

— Жизнь в розовом цвете нравилась мне больше, — печально улыбнулась я.

— Никто не может оставаться ребёнком вечно.

— Знаю. Впрочем, за утрату иллюзий я получила кое-что не менее ценное…

Кайлеан приподнял брови:

— Что же именно?

— Встречу с тобой.

Мне хотелось отблагодарить Кайлеана, за то, что он сейчас со мной, и самое малое, что я могла ему дать, это подтверждение — не смотря на противодействие судьбы, он сумел занять особое место в моём сердце…

… Он ответил длинным взглядом и, протянув руку, поправил выбившуюся прядь моих волос и провёл пальцами по моей щеке. На его лице вдруг проступила какая-то светлая растерянность, как у человека, который получил хорошее известие, но ещё не в силах в него поверить…  куда-то спешили люди, толпа обтекала нас справа и слева, а мы всё стояли молча и глядели друг на друга, пока какая-то хмурая женщина с тележкой на колёсах не прошла между нами, бесцеремонно растолкав и разлучив. Очарование момента прошло, а Кайлеан вдруг снял нечто невидимое с моего рукава, в два прыжка догнал женщину — теперь я увидала, что это ведьма — и припечатал ладонь к её плечу. Ведьма гневно обернулась, но тут же её глаза расширились, она приложила руку к губам и неуклюже побежала прочь, волоча за собой тележку.

— Позавидовала, — коротко объяснил Кайлеан, вернувшись. Его лицо приобрело прежнее жёсткое выражение. — Вернул ей сглаз. — Он деловито продолжил: — А насчёт твоего Роберта Ашотовича…  полагаю, нам стоит навестить его. Скорей всего, он — конфедерат, по каким-то причинам эмигрировавший в другое измерение. Жаль, я был не в форме и сразу про него не вспомнил. Можно было бы обойтись без всего этого цирка…  — он махнул рукой в сторону стоящих у перрона вагонов.

— Роберт Ашотович…  э-э-э…  практичный, знаешь ли…  Деньги у нас всё равно уже есть, может, ну его?

— Пойду я, ты подождёшь неподалёку.

— Практичный — это значит «прижимистый». И очень себе на уме. Не факт, что он захочет иметь с тобой дело.

Кайлеан скупо усмехнулся:

— Посмотрим. Если он догадывался, кто ты такая, тем более догадается кто я.

— Но раз на квартире установлена сторожевая сеть, значит, и возле моей бывшей работы тоже?

— Какое-то сигнальное устройство возможно установлено, но настроено оно, вероятнее всего, только на тебя. Кафе, в отличие от квартиры, — публичное место, где появляется множество посторонних людей. Настраивать сеть на всех не имеет смысла, колокольчики будут трезвонить каждые пять минут. Полагаю, как обычный посетитель я пройду беспрепятственно.

— Тогда нам надо вернуться обратно, пошли, вон наш поезд прибывает.

* * *

… По дороге к «Кофейному раю» нам попался маленький сетевой магазин, где Кайлеан Георгиевич с кислым видом обозрел ассортимент, указательным пальцем перебрал вешалки и всё-таки с моей подачи соизволил переодеться в нечто, отдалённо напоминавшее его прежнюю одежду.

— Вот теперь, Ваше Высочество, вы влились в коллектив, — одобрила я, когда мы вышли на улицу. — Как истинный россиянин — с головы до ног в изделиях китайской швейной промышленности. — Я взяла Кайлеана под руку и повела его в сторону «Кофейного рая».

— Бывало и хуже, — коротко ответил он.

— Ну-ка, ну-ка? — Избавившись от отягощающей необходимости облагораживать чужой облик, я ощутила лёгкость, будто скинула с плеч тяжёлый рюкзак.

Развеселившись, я потребовала от Кайлеана рассказать, когда это ему «бывало хуже». В ответ он преподнёс занимательную историю о своём визите в отдалённое южное княжество, где население происходило от итальянцев, вознамерившихся возродить угасшую славу Древнего Рима. Соответственно роль парадно-выходного одеяния выполнял трёхметровый кусок ткани, который следовало обернуть вокруг тела в виде тоги. Любая мужская особь, появившаяся на торжественном приёме в чём-то брюкоподобном, без снисхождений причислялась к слабакам, а король послал своего младшего сына с целью заключения союза, в том числе и военного.

Я с улыбкой внимала повести о драматических взаимоотношениях юного Кайлеана Георгиевича с трёхметровой простынёй, как вдруг заметила на одном из домов небольшую потемневшую от времени табличку. Она располагалась у входа под арку и на ней я с изумлением прочла нечто знакомое.

— Ой! — воскликнула я, остановилась и перечитала еле различимую надпись вслух: — «Алексей Абрикосов. Свадьбы и ню»!

Стрелка на табличке указывала на железную дверь, утопленную в стене. Наверное в старину в подворотне находилась дворницкая, а теперь тут устроена фотостудия.

— Давай зайдём, — взмолилась я. — Какая удача, что мы при деньгах!

— При деньгах?.. — рассеянно переспросил Кайлеан, уставившись на табличку с неопределённым выражением лица. Казалось, он перечитывает её снова и снова. Я тоже взглянула, осознала вероятный ход его мыслей и, смешавшись, заговорила быстро:

— Он снимал меня когда-то давно, во время прогулки по городу. Ну, Лёха Абрикосов, — помнишь, я тебе рассказывала? Раз уж мы рядом, я хотела бы выкупить свои фотографии…  просто на память о том времени…  и о своих розовых очках. Представляешь, я тогда даже в институте ещё не училась…  какой чудесный август был…  только потом поняла…  Вдруг эти снимки у него сохранились, есть же шанс?

— Это он бросил тебя в трактире? — холодно спросил Кайлеан.

— Ну, было дело. Но мне от него ничего не надо, кроме снимков. Давай зайдём, спросим? Раз уж мы всё равно здесь. Это быстро: да — да, нет — нет…  Если что, найдётся же у него лишняя флешка, снимки перекинуть минутное дело. Или пусть на почту мне пошлёт, так даже быстрей будет.

Он пожал плечами:

— Если хочешь…

Я позвонила в звонок.

Долго никто не открывал, наконец послышался детский визг, перемежаемый чьими-то уговорами, и дверь отворилась. Пахнуло капустным запахом — видимо, здесь была не только студия, но и жильё.

На пороге стояла изящная бледная блондиночка с коротким хвостиком, прижимающая к себе такого же белокурого карапуза. Как только ребёнок перестал верещать и с живым любопытством уставился на незнакомцев, стало ясно, что мы попали по адресу — женщина держала на руках точную копию Лёхи Абрикосова.

— Здравствуйте, мы к Алексею, — сказала я, — по поводу фотографий. Приобрести хотим.

Блондинка в молчании переводила взгляд с меня на Кайлеана и обратно. Сцена затянулась и по сердцу вдруг пробежала тень тревоги. Почему-то вдруг вспомнились полустёртые буквы на табличке…  будто они уже не имели значения…

— Лёши нет, — сказала наконец хозяйка приятным хрипловатым голосом.

— Мы спешим. Может, вы сможете помочь…  — начала я нетерпеливо, но она вдруг расширила глаза и ожила, удивлённо проговорив:

— Это же ты!.. Это тебя он снимал тогда!..

— Э-э-э…  Да, Алексей снимал меня…  мы, собственно, по этому поводу…

— Что там произошло?

— Где? — хлопнув ресницами, спросила я.

— Во время съёмки! — с отчаяньем воскликнула блондинка.

— А что-то произошло?.. — пробормотала я, ничего не понимая. На мой взгляд, единственное, что произошло выдающегося, так это то, что её муж…  или сердечный друг…  в общем, её Абрикосов решительно бросил меня в кафе, заставив расплачиваться по счёту.

— Я вижу, многое нужно прояснить, — вмешался Кайлеан. — Так мы зайдём?

Хозяйка переместила увесистого малыша на другую руку, с напряжением изучила нашу внешность и разрешила:

— Заходите.

Из небольшого «предбанника» мы попали в такую же небольшую квадратную комнату, где у одной стены сгрудились штативы с аппаратурой, а затем в кухню, напротив, больше похожую на коридор. Стол был занят пакетами с овощами, лежала газета с очистками. На плите бурно кипел суп и блондинка мимоходом уменьшила газ.

— Садитесь, — сказала она, устроив малыша на детском стульчике, потом сдвинула пакеты, свернула и выбросила газету с очистками и махнула тряпкой по табуретам. — Меня Юля зовут.

— Меня Даня, а это…  — Я на секунду запнулась, потому что в голову пришло замечательное «Колян Георгиевич». — Это Коля…  Николай…  — Я послала Кайлеану предупредительный взгляд.

Помедлив, Юля всё же предложила:

— Чай, кофе?.. Только кофе у меня растворимый…  и сахара немного…  и чай не очень…

— Нам всё равно какой чай, и без сахара, пожалуйста, — сказала я поспешно, сообразив, что финансы в этом доме громко распевают романсы. — Но где Алексей?.. — После паузы я спросила: — С ним что-то случилось?

Она опять посмотрела на меня странно, налила в чайник воды, щёлкнула кнопкой, достала чашки и разложила пакетики с чаем.

— Лёша умер. Давно, когда я ещё беременная ходила. Сразу же после ваших съёмок. Позвонил, взбудораженный такой, сказал, что нашёл девочку с большим модельным будущим, сказал, что поймал удачу за хвост…  переслал фотографии и исчез. А потом…

— Как «умер»? — в ошеломлении спросила я. — Он же был абсолютно здоров! В смысле бодр, весел…  скакал, снимал и всё такое…

— Его нашли во дворах…  — Юля назвала адрес и я вздрогнула — это случилось по соседству с тем кафе, где я тщетно ожидала возвращения Лёхи Абрикосова. — Умер по необъяснимым причинам. Внезапная остановка дыхания. Его будто задушили, а следов на теле не осталось. Но рядом нашли разбитую камеру…  вдребезги разбитую, словно по ней камнем молотили…  Это был мой подарок ко дню его рождения, я полгода копила, чтобы маг наложил заклинание на объектив…  Лёша не знал. Я же магичка, а он из обычных людей…  Он и так талантлив был, без всякой магии, но я хотела помочь…  и вот…  так нелепо ушёл…  и так непонятно…

Лёха Абрикосов, весёлый маленький фотограф, вовсе не бросал меня…  ему просто не дали вернуться.

— Может, кто-то из твоей компании что-то знает? Они почти на каждом снимке, значит, всё время рядом были, могли заметить что-то странное, что бы объяснило случившееся.

— Из какой ещё компании?.. — цепенея, спросила я.

— Ну, парень с тобой был, светловолосый, эффектный такой, длинноволосый, и девушка…  итальянского типа, как мадонна…

Мартин и Ксения? Теперь замолчала я, переваривая услышанное.

— Эти снимки сохранились? — спокойно спросил Кайлеан.

— Конечно! Это же память о Лёше, его последняя работа!

Она вскочила и выбежала из кухни, но тут же вернулась с ноутбуком.

Мальчик оживился при виде компьютера, Юля пообещала:

— Лёшка, сейчас дяде с тётей картинки покажу, и потом мультики свои посмотришь. Подожди немного.

Маленький Лёша Абрикосов не согласился с отсрочкой и громко захныкал. Чтобы успокоить ребёнка, Юля взяла его на руки и кивнула на оживший ноутбук.

— Там на рабочем столе папка, «АА» называется. В ней другие папки, ищите с названием «Бэмби».

— «Бэмби»?

— Это Лёша так назвал. Он говорил, что ты напомнила ему оленёнка — на длинных стройных ножках, и такая юная, наивная, светлая, очень трогательная…  действительно…  на фото было похоже…

Я уловила некий скептицизм в её голосе и криво — совершенно в стиле Кайлеана — усмехнулась:

— Кроме ножек от этого мало что осталось, да?

— Кое-что осталось, — уклончиво ответила Юля, покачивая малыша.

Кайлеан развернул ко мне экран.

… Вот она я, семнадцатилетняя, свято верящая в то, что мир будет добр ко мне всегда…  вскинула руки, подняла лицо к небу — улыбка до ушей, видны все тридцать два зуба, а глаза зажмурены…  и Мортен на заднем плане тоже улыбается, скрестив руки на груди, — ни дать ни взять, добрый ангел-хранитель…  за левым плечом.

— О, господи…  — севшим голосом сказала я. — Почему же я его не замечала? Его же невозможно не заметить!

— Отвод глаз, — произнёс Кайлеан. — А камера неживая, к тому же, с наложением магии, её не обмануть.

Он медленно перелистывал картинки: я весёлая, я задумчивая, я снова хохочу…  и везде на моей физиономии ожидание счастья, которое ожидает буквально за поворотом…

— Я думала, вы друзья, — сказала Юля. — Эта парочка, они же везде.

Я искоса бросила взгляд на экран.

… Облокотившись о чугун перил, глупая девчонка свесила кудри вниз и уставилась на оливково-зелёную гладь канала Грибоедова. Дурацкая улыбка, разумеется, присутствовала и здесь — будто я ожидала, что прямо сейчас воды канала разойдутся и на гранитный берег выйдут тридцать три богатыря, и каждый предложит мне руку и своё мужественное сердце.

А в двух шагах позади стояли, обнявшись, Мортен и Ксения. Мортен что-то шептал Ксении на ухо, а она повернула голову в мою сторону и выражение её лица было раздражённым…  я ей активно не нравилась.

— Но я видела эту фотографию, — припомнила я, — на предпросмотре, Лёша мне показывал. Не было там ни Мортена, ни Ксении, я бы запомнила.

— Мортен обладает необычными силами, — признал помрачневший Кайлеан. — Должно быть, его присутствия поблизости хватало, чтобы полностью блокировать адекватное восприятие. Тем не менее, магическая камера зафиксировала истинную реальность.

Юля нахмурилась.

— Мортен — странное имя какое…  Немец, что ли, или швед? Или это кличка? Раз они не ваши друзья…  кто тогда они вообще, эти люди?

— Они маги, убившие вашего мужа, — без обиняков сообщил Кайлеан. — Вероятно, у меня будет возможность воздать им по заслугам.

— Но за что?! — Стон, вырвавшийся из груди Юли, слился с моим. — Лёшка, он же был такой безобидный!

— Он мог помешать, и его убрали. Очевидно, в расчёты Мортена не входило восхождение Данимиры на модный Олимп.

— Я и так не собиралась никуда восходить! Я учиться собиралась!

Кайлеан пожал плечами:

— Мортен этого не знал и решил не рисковать. Ты нужна была ему под рукой.

— Странно, что он так долго меня обхаживал, — горько сказала я. — Их пятеро было. Зазвали бы котёночка в подвале посмотреть — и дело с концом.

— Во-первых, Мортен собирался пойти другим путём…  помнишь каким? И во-вторых…  знаешь, что для тёмного мага особо притягательно? Воспользоваться чужим доверием. У колдовства тогда появляется…  особый привкус…  кружит голову как вино. А высшее наслаждение — предать любящее сердце. Это особое удовольствие. Ты ведь чувствовала что-то к Мортену?

Я вдруг увидала как сузились его глаза и сжались губы, и осознала, насколько нелегко было Кайлеану принимать моё былое увлечение Мортеном.

— Ты сам говорил, что там присутствовал морок!

Юля, внимательно следившая за нашим диалогом, вдруг тревожно обняла Лёшу-младшего и пробормотала:

— Кто вы такие?..

Но мне было не до неё. Мне не понравилось, с каким знанием дела Кайлеан расписывал особый привкус предательства.

— Что-то ты много об этом знаешь.

Кайлеан чуть заметно дёрнул плечом.

— Ты — тёмный маг?

Он надменно приподнял подбородок.

— Я - ученик Мерлина.

— И что это значит?

— Мерлин воспитывает универсалов…  владеющих всем спектром магии.

— Весь спектр магии…  Вот как это теперь называется…

В зрачках Кайлеана вспыхнули красные угли, он рявкнул:

— Не собираюсь оправдываться! Когда мы встретим Мортена, чем больше во мне будет тёмной магии, тем лучше!

Нашу перепалку прервала Юля, которая ещё крепче прижала к себе ребёнка, отступила к стене и жалобно пробормотала:

— Только сына не троньте…

Я опомнилась.

— Простите. Мы не должны были вмешивать вас в свои отношения. Мы уже уходим. Эти фотографии я покупаю, но пусть они пока побудут у вас. Только не показывайте их никому…  это очень опасно.

Я отсчитала деньги и положила их на стол. По моему разумению, заплачено было с лихвой. На деле, снимки оставались здесь на вечное хранение, я не собиралась их забирать. Как говорится, у каждого есть друг, способный испортить фотографию.

Из дома Абрикосовых мы с Кайлеаном вышли, не глядя друг на друга. И шагали молча, пока вдалеке не показалась вывеска «Кофейного рая»». Тут я была вынуждена нарушить молчание.

— Почти на месте. Вон, видишь, круглая вывеска, где крыльцо и навес с коваными завитушками? Мне, наверное, ближе подходить нельзя. Я тебя здесь, в скверике подожду.

Он кивнул и решительно пошёл вперёд, даже не оглянувшись и не сказав ни словечка. Я присела на скамейку и, нахохлившись, смотрела ему вслед.

Злится.

А вдруг что-то произойдёт?

А вдруг он не вернётся?

… И как это у меня получается? Я ведь хотела поддерживать его и всячески выказывать свою благодарность, а потом взяла и нашипела. В который раз я напомнила себе, что будь Кайлеан хоть трижды тёмным магом, не стоило пользоваться его помощью, одновременно пиная за несоответствующий высоким идеалам моральный облик. И кто знает, до какой степени практическими были его знания о сладком вкусе предательства…  Не надо было заводиться, но я автоматически примерила ситуацию на себя и мгновенно потеряла самообладание. От одного только предположения, что со мной снова могут поступить бесчестно, страх выморозил душу.

Ещё меня неприятно задело упоминание об увлечении Мортеном. Мне было стыдно вспоминать, какой я была доверчивой.

Где-то я Кайлеана понимала — сама старалась не задумываться о личной жизни Его Высочества. А когда всё же задумывалась, испытывала море неприятных эмоций…  но, по крайней мере, не высказывалась вслух…  или высказывалась?

Уже на крыльце он всё-таки бросил взгляд в мою сторону, я прочувствованно выдохнула — всё-таки посмотрел! Откинувшись на спинку скамейки, я прикрыла глаза.

Мысли закрутились водоворотом.

… Что ждёт меня в Оленегорске? Где мама с папой? Не может быть, чтобы с ними случилось что-то страшное…  папа умный, он наверняка придумал что-то, чтобы им с мамой не причинили вреда…  Лишь бы нам встретиться, а там всё будет в порядке…  А когда всё будет в порядке, настанет пора расставания с Кайлеаном. Он вернётся в свой мир, я останусь здесь…  когда через год я вернусь за Снежинкой — не встретит ли меня полноправный король вместо младшего принца…  король со своей королевой…  Как я смогу отпустить его, отдать другой?

… И уже не первый раз в моей голове возник вопрос — правда ли, что лучше жалеть о том, что сделала, чем о том, что не сделала? Может, позволить себе короткое счастье, впоследствии заплатив за него сполна? Будет что вспомнить в одинокой старости…  старость моя будет, конечно же, одинокой, потому что…  потому что «никто не сравнится с Матильдой моей» и всё такое…

Из лирического настроя меня вывело звучное напоминание от бабочек в животе, что любовь любовью, а обед желательно получать по расписанию.

Кайлеан отсутствовал около часа и я, устав следить за входом, пропустила момент, когда он покинул кафе.

Бесшумно возникнув рядом, он протянул стакан с горячим кофе и знакомый коричневый бумажный пакет с круглым логотипом «Кофейного рая».

— Пирожки, — сказал Кайлеан и скучным голосом добавил: — Отравленные, разумеется.

Я было с живостью сунулась в пакет, но тут замерла и воззрилась на Кайлеана снизу вверх.

— Из моих же рук…  — Кайлеан Георгиевич пристально созерцал вдали нечто примечательное. — Какими они ещё могут быть…

Сказать, что его голос источал сарказм, значит, ничего не сказать. Сарказм бил фонтаном вверх и, возможно, на данный момент являлся самым высоким фонтаном в Европе.

Я достала пирожок, осмотрела и с удовольствием откусила приличный кусок.

— Ничего-ничего, — бодро произнесла я с набитым ртом. — Пирожок из твоих рук…  м-м-м…  мням-муам…  это так приятно. Приятней может быть только…  моам-муам…  пирожок из рук Мортена…  — Я проглотила, вновь откусила и энергично зажевала. — Я же до сих пор по нему сохну…  по мнению некоторых.

Кайлеан Георгиевич сразу вышел из образа кроткого страдальца и гневно сверкнул очами:

— Некоторые ничего подобного не говорили!

— Прямо не говорили. Но намекали.

— Не намекали.

— Да? А к чему тогда были эти расспросы — чувствовала я что-то к Мортену, не чувствовала?..

Он помолчал, затем нехотя сказал:

— Само вырвалось. Просто представил…

— Богатое воображение, понимаю. У самой такое.

Потом я выпала из дискуссии, воздавая должное пирожкам и кофе. Кайлеан молча сидел рядом, упершись взглядом в двух потёртого вида мужичков, расположившихся напротив. Я жевала, отхлёбывала живительную жидкость и тоже наблюдала за происходящим. На скамье стояла шахматная доска, но в древнюю игру была внесена чисто питерская поправка — как только кто-то из игроков «съедал» фигуру, извлекалась фляга и шахматисты поочерёдно прикладывались к ней.

Прикончив пирожки и допив кофе, я умиротворённо вздохнула, обхватила кайлеанову руку, пристроила голову ему на плечо и пробормотала:

— Они милые, правда? Алкоголики, наверное, но всё равно милые.

Кайлеан Георгиевич покосился и произнёс с оттенком недоумения:

— Так тебя что, просто накормить надо было?

Я загадочно улыбнулась.

— Иногда это срабатывает и с девушками. Ну, что там рассказал Роберт Ашотович?

— Как и предполагалось, твой бывший работодатель — эмигрант из Аннмории. Запирался, конечно, вначале, но я быстро добился откровенности.

— … Немножко надавили харизмой, а, Ваше Высочество?

— Пришлось. Поначалу трактирщик решил со мной в игры играть, но быстро уяснил, что делать этого не стоит. Он сбежал сюда много лет назад по причинам, вдаваться в которые я не стал. Главное, он склонился перед волей Карагиллейна — фамильное сходство существенно упростило дальнейшую беседу.

Кайлеан полез в карман, достал ключи и покачал ими. Брелок с зигзагом «Опеля» и подвеска — деревянная обезьянка, прикрывшая ладошками глаза, — были мне знакомы.

— Роберт Ашотович оторвал от сердца любимое авто? — приподняла брови я. — Представляю себе его скорбь. Но жертва не имела смысла: у нас обоих нет ни прав, ни паспортов. Нельзя так рисковать. Не уверена на сто процентов, что сможем откупиться, если дорожная полиция нас остановит…  мало ли как сложится.

— Машина заговорена от внимания полиции, такие чары обычно накладывают на транспорт спецслужб. Из уклончивого сопения твоего работодателя я узнал, что списанный автомобиль ему продал сотрудник подобной структуры — тем самым существенно уменьшив пропасть между смелыми желаниями и официальным заработком.

— Надо же…  а я-то удивлялась…  Роберт Ашотович знает толк в дорогих вещах, а машина у него невзрачная, старой модели, да ещё и обшарпанная какая-то…  одна радость, что немецкая. Сколько помню, он всё время что-то в ней менял — то тормозные диски, то свечи, то провода…  а кузов, по-моему, просто рассыпался в труху. Вечно он его подмазывал и подкрашивал.

— Трактирщик не преминул сообщить, что за эту обезьянку, — Кайлеан ещё раз покачал связкой, — заплатил столько, будто её выточили из цельного алмаза. Чары, правда, настроены на источник силы, расположенный в центре города. Как подальше отъедем — начнут ослабевать, но к тому времени как развеются окончательно, мы успеем беспрепятственно добраться до нужного места.

— Раз никто не остановит, давай я сяду за руль, а ты отдохнёшь. — Я с готовностью встала.

— Поведу я. — Кайлеан тоже встал. — Ты будешь штурманом. И ещё…  Задавая вопросы, я вынужденно обнаружил свой интерес к Мортену. Как выяснилось, он регулярно заглядывает на твою бывшую работу…  завсегдатай, можно сказать.

— Плюшками балуется? — хмуро спросила я.

Кайлеан поглядел с любопытством и пожал плечами:

— И этим, наверное, тоже. Он сделал «Кофейный рай» своей штаб-квартирой и, похоже, основательно запугал хозяина. Тяжело признавать, но Мортена твой бывший работодатель боится больше, чем меня, и, кстати, на полном серьёзе считает его вампиром. Должно быть, стал свидетелем ритуала, с помощью которого поддерживается подобие жизни в призрачном теле. Я запретил упоминать о своём визите кому-либо вообще, но стереть память Роберта Ашотовича, не раскрыв своего местонахождения, не смогу. Появится Мортен — аннмориец расколется как гнилой орех. А я бы предпочёл до конца оставаться в тени…  У нас появилась ещё одна причина поскорее добраться до области, где у меня будут развязаны руки.

Недалеко во дворах мы нашли притулившийся к какому-то строению гараж, а в нём старенький серый «Опель» Роберта Ашотовича. Через пару часов, миновав утомительные пробки, зачарованная машинка вырвалась на простор автобана и стрелой понеслась на север.

* * *

Большая часть пути опять проходила в молчании. Пока не пригодились даже мои ценные указания — в машине был установлен спутниковый навигатор, проложивший маршрут до того Оленегорска, что вполне официально существовал на карте. Кайлеан сосредоточенно глядел на дорогу, длинные кисти рук лежали на руле почти неподвижно, лишь иногда корректируя едва заметные отклонения от курса. Было ощущение, что он не столько отдался вождению, сколько усиленно о чём-то размышляет. Я не хотела мешать, потому праздных разговоров не затевала.

Лишь однажды Кайлеан, по-прежнему глядя вперёд, вдруг отрешённо произнёс:

— Если со мной что-то случится…  — и замолчал, не продолжив.

Желудок сжался, будто я падала с высоты. Я подождала, но когда он так и не закончил фразу, не стала уверять, что всё будет хорошо. Очень даже может быть, что вместо возвращения в родные пенаты нам предстоит проникновение на вражескую территорию. Включив радио (по салону поплыло что-то задумчиво-восточное — дудук, кажется), я отвернулась и стала смотреть в боковое окно.

По-хорошему стоило бы подремать, но нервы не позволяли.

… Погода была пасмурной, небо — низким. Рахитичные лиственные деревья, тянущиеся из болота, всё чаще сменялись хвойными лесочками, бодро взбегающими на вересковые пригорки. Иногда вместо леса вырастали гранитные скалы, и шоссе петляло, огибая массивы; огромные обкатанные валуны, поросшие мхом, — гости из ледникового периода — в изобилии лежали по обочинам. Пейзаж за окном лучше всяких указателей свидетельствовал о том, что мы въехали на территорию Карелии.

Двигатель урчал мягко и ровно — автомобиль Роберта Ашотовича оказался тигром в овечьей шкуре: он уверенно пожирал километры, выказывая мощь, немыслимую для старой колымаги; однако так же уверенно он пожирал топливо. Должно быть, ненасытность была побочным эффектом наложенных чар. Трижды мы останавливались на заправках с почти пустым баком, пополняли запасы бензина, что-то ели с картонных тарелочек…  распаренные, кирпично-красные сосиски с бледным картофельным пюре из хлопьев…  пили не особо ароматный, но крепкий кофе…  К вечеру мы миновали Петрозаводск, ещё позже пересекли границу Заполярья.

Северные белые ночи уже пошли на убыль, но всё ещё сопротивлялись грядущей тьме. Не смотря на позднее время, мы ехали в каком-то жемчужном полусумраке, отчего всё вокруг казалось нереальным. Машин на трассе поубавилось, лишь встречные тяжеловесы-рефрижераторы с мурманскими номерами продолжали движение на юг.

Беспокойство накатывало волнами, и чем ближе становился Оленегорск, тем выше становились эти волны.

— Ночь, — произнёс Кайлеан, поддержав моё настроение. — Я предпочёл бы не объявляться в посёлке ночью. Лучше утром. Надо остановиться в каком-нибудь мотеле.

— С мотелями здесь напряжёнка, — призналась я. — Последний мы проехали час назад. Помнишь большую стоянку с фурами? Перед поворотом на Оленегорск будет заправка, при ней магазинчик «Двадцать четыре часа», но жилья там нет.

— Переждём до рассвета в машине…  где-нибудь на окраине.

Я наконец сообразила рассказать Кайлеану о гостевом доме, расположенном в лесу, километрах в десяти от шоссе. Дом был выстроен на периферии магической зоны на деньги Завода и предназначался в основном для адаптации гостей, собиравшихся посетить Оленегорский Опытный. Папа объяснял, что особый фон в наших местах требует некоторого привыкания, и упоминал для образности кессонную болезнь, настигавшую водолазов, слишком быстро поднявшихся с большой глубины. Иногда министерскому магу приходилось проводить по нескольку суток у пограничной черты, где влияние магического Гольфстрима уже ощущалось, но пока было слабее, чем в центре.

— Место, где я выросла, оно особенное. Фон специфический. Как думаешь, тебе понадобится адаптация?

Кайлеан пожал плечами:

— Вряд ли. Никогда не замечал за собой особой чувствительности. Но магия магии рознь, оглядеться не помешает…  подстроиться, если что. В любом случае, стоит остановиться на ночь под крышей, тебе надо отдохнуть. Кто знает, что ждёт впереди…  В этом доме кто-то живёт?

— Сторож, по-моему, всегда там. Кому-то же надо за порядком следить, ремонтировать…  зимой котёл топить, чтобы трубы не разорвало, двор от снега чистить. — Я напрягла память. — Когда уезжала в Питер, Филиппыч такой в сторожах был…  Фёдор Филиппович, бывший кладовщик с завода. У него жена жутко сварливая, он как на пенсию вышел, так сразу в сторожа подался, от неё подальше…  папа так говорил…  по-моему, даже сочувствовал. И мама тоже. Кто сейчас — не знаю. А другие редко бывают, командировочные в основном. Хотя в самом доме сауна приличная, баня отдельная с чистым прудом позади…  иногда из поселкового начальства кто-то наезжает.

— Кто бы ни наехал…  — Кайлеан, не выпуская руль, потянулся всем телом — подозрительно предвкушающе потянулся. — В магической зоне я смогу быть очень убедительным.

— Ты только сразу на людей не кидайся, ладно? Иногда дешевле просто наврать что-нибудь. Ехали домой, машина сломалась, решили не рисковать на ночь глядя…  всех устроит. Про тебя скажу, что ты мой друг…  но все конечно будут думать, что ты не просто друг.

— Я не просто друг, — подтвердил Кайлеан Георгиевич.

Эту тему я предпочла опустить.

— Сейчас там, может, и вообще никого нет кроме сторожа. Хорошо бы. Как бы там ни было, о ночлеге договоримся. Заодно ненавязчиво проясним обстановку в посёлке.

Он хмыкнул.

— Ненавязчиво — это как?

— Это значит, мы не станем магичить сходу направо и налево. Я просто пощебечу…  как охотник, спустившийся с гор…  в смысле, как местная девушка, вернувшаяся домой после длительного отсутствия. Логично же, что меня будет интересовать всё-всё-всё?..

— Пощебечи, пощебечи, — как-то неопределённо согласился он. — Но если что-то пойдёт не так, пощебечу я.

* * *

… Зону Кайлеан почувствовал безошибочно. Не успела я сообщить, что совсем скоро предстоит сворачивать с трассы, как Кайлеан подсобрался, вздёрнул подбородок и поводил головой из стороны в сторону, слегка смахивая на легендарного Терминатора, только что прибывшего из печального будущего человечества.

— М-м-м…  — сказал он, полуприкрыв глаза, — приближаемся? Прекрасно…  прекрасно…  Твой отец поступил мудро, поселившись здесь.

— Почему?

— Магия…  впереди много магии…  озеро роскошной магии…  хорошо для принцессы из Аннмории. Хорошо для тебя — по крови ты наполовину наша. И хорошо для меня — никаких ограничений…  наконец-то.

— Тяжело себя сдерживать? — посочувствовала я.

Он дёрнул плечом.

— Да нет, ничего, терпимо…  — Потом помолчал, покосился на меня и сказал: — Честно говоря — отвратительно. Представь, что живёшь со связанными за спиной руками…

— Скоро конец твоим мучениям. Сейчас заправка будет, после неё сверни на первом повороте.

… Лесная дорога была сухой и ровной, но «Опель» в очередной раз начал похрюкивать и двигаться будто рывками. Я взглянула на уровень топлива — бензина оставалось ещё почти полбака, но прожорливый автомобиль решил, что ему маловато будет.

— Надо было заправиться, — Кайлеан ударил по рулю. — Устроимся, вернусь на заправку. Надеюсь, дотянем.

И мы дотянули.

… Добротный двухэтажный дом, обшитый крашенной в зелёный цвет вагонкой, казался необитаемым. Во дворе ни одного автомобиля кроме нашего, глухие тёмные окна и тишина.

Мы выбрались из машины, я бросила взгляд в сторону бревенчатого строения — бани. Света в маленьких окошках тоже не было.

Я подошла к крыльцу, украшенному кадушками с настурцией, поднялась по ступенькам и подёргала за дверную ручку. Вполне предсказуемо дверь не поддалась.

Тогда я позвонила в звонок.

Потом постучала.

Потом поколотила кулаком и попинала ногой.

Никто не отозвался.

— Данимира, отойди, я выбью дверь, — буднично сказал Кайлеан.

— Подожди. Дверь попортишь, сторожа напугаешь. А мне ещё с ним задушевные беседы беседовать…  о политической обстановке в регионе…  Посмотрим с другой стороны, с чёрного хода.

Когда мы обошли дом, я с облегчением увидала, что в окнах кухни на первом этаже мелькает тусклый голубоватый свет — будто там включён телевизор.

— О! Всё-таки кто-то есть! — обрадовалась я и забарабанила в дверь.

Голубоватый свет продолжал мельтешить, мне даже показалось, что я слышу характерные телевизионные звуки…  выстрелы и крики, чередовавшиеся с тревожной музыкой…  но больше ничего не происходило. Моему воображению предстал некий дряхлый дедок с берданкой, храпящий за длинным кухонным столом.

— Дрыхнет, небось, — с досадой сказала я. — Конечно, перед телевизором самый сон. Особенно если боевик идёт.

— Отойди, — снова сказал Кайлеан.

— Может, не надо так резко?

Кайлеан молча взял меня за плечи и отодвинул в сторону. Затем отошёл, примерился, взлетел в воздух и легко прикоснулся обеими ногами к дверному полотну. По крайней мере, так всё выглядело со стороны. Полёт мотылька в лунном свете и всё такое. Только раздавшийся оглушительный треск свидетельствовал о том, что силы были задействованы немалые.

Дверь распахнулась.

— Ого! — воскликнула я, таращась на развороченный косяк. — Ты случаем в Шао-Лине не учился?

— Вольнослушателем, недолго совсем, — безмятежно ответил Кайлеан. — Любопытный был опыт. Пойду первым, держись за спиной.

Он мягким крадущимся шагом двинулся по тёмному коридору туда, где из приоткрытой щели пробивался свет.

… Действительно, небольшой телевизор, подвешенный высоко в углу кухни, работал, и кто-то героический метался на экране. Сторож сидел за столом, заставленным почему-то разнокалиберными кастрюлями, но не спал. Тёмный силуэт, подсвеченный голубым сиянием, с равномерностью маятника раскачивался вперёд-назад…  вперёд-назад…  Шум у входа ничуть его не обеспокоил и своего странного занятия он не прервал. То ли он был болен физически, этот сторож, то ли душевно…

— Э-э-э…  вы нас извините за вторжение…  — я сунулась было к сидящему, но Кайлеан вдруг напрягся, бесцеремонно, как кутёнка, сгрёб меня за шиворот и задвинул обратно себе за спину.

— Даня, стой! — приказал он, протянул вперёд руку с раскрытой ладонью и нараспев заговорил на своём «древнеегипетском».

Тёмная фигура перестала раскачиваться, задёргалась…  потом неуклюже, не с первой попытки поднялась и наконец развернулась…

Я сдавленно охнула.

Растрёпанные сивые волосы обрамляли одутловатое лицо, сквозь седую щетину просвечивали тёмные пятна…  белесые глаза уставились в никуда. Чёрные запёкшиеся губы шевельнулись, и какое-то жалкое сипение вырвалось из горла. Задушевной беседы не выйдет, осознала я. Человек был бесповоротно мёртв.

Кайлеан что-то произнёс и мертвец что-то просипел в ответ.

— Ты его понимаешь? — пискнула я, высунувшись из-за Кайлеанова плеча.

Зомби деревянно поднял руку и указал как мне показалось, прямо на меня.

— Он говорит, что его зовут…  м-м-м…  Теодор…  сын Филиппа…  — отозвался Кайлеан.

— О, господи! — Я пригляделась. — Так ведь это действительно Филиппыч…  Фёдор Филиппович! Спроси, что с ним случилось?

— Он показал, что его убила ты.

— Я?!

— Не ты, конечно. Твоя мать. Или сестра матери.

— Зачем бы это маме делать?.. — пробормотала я. — Она его прекрасно знала. Безобидный дядька…  был…  А Илгалея? Откуда ей быть здесь?

Кайлеан снова заговорил с бедным стариком и внимательно выслушал его сипение.

— Он умер давно и не здесь, а где-то…  среди домов…  очевидно, в самом посёлке. Потом его подняли…  весьма топорно, повредив основы сущности…  — в голосе Кайлеана звучало неодобрение профессионала, — потому толком мы от него ничего не узнаем. Он убежал и вернулся сюда…  инстинктивно…  потому что при жизни ему здесь было хорошо, здесь было его убежище. Но нынешнее существование твоего Филиппыча мучительно. Правильно поднятый мертвец равнодушен к своему положению и послушен хозяину…  а этот смутно ощущает, что с ним происходит неладное, отсюда побег.

— Ужас какой…  Бедный, бедный! Освободи его, пожалуйста, упокой скорее!

— Утром, — твёрдо сказал Кайлеан. — Сейчас он нам ещё пригодится. Настрою его на охранно-сторожевую функцию и выпущу на ночь побродить вокруг дома. Если появятся гости — мы об этом узнаем. — Он помедлил и виновато сказал: — Сейчас устроим тебя, и я отъеду на полчаса, заправлюсь, машина должна быть на ходу. Мало ли что.

— Я останусь одна с Фёдором Филипповичем?! — всполошилась я. — А если он нападёт? Я не отобьюсь, мы в Шао-Линях не обучались!

— Он будет снаружи и не сможет войти внутрь. Ничего не бойся, я быстро. Он будет тебя охранять…  впрочем, скорее символически. Не чувствую ни одного мага поблизости, мы здесь одни.

Кайлеан отошёл от двери, потянув меня за собой, и произнёс короткую, но эффективную древнеегипетскую речь. Зомби скованным шагом направился на выход. Через несколько мгновений раздался шум — открылась и закрылась дверь чёрного хода.

Я выдохнула и расслабила плечи. Присутствие неупокоенного мертвеца было тяжело выносить в принципе, но зрелище знакомого неупокоенного мертвеца заставляло сердце болезненно сжиматься от страха и жалости одновременно…  и это мучило.

— Пойдём на второй этаж. На первом мне будет постоянно казаться, что Фёдор Филиппович заглядывает в окно. К тому же там есть двухкомнатный «люкс». Мы с родителями как-то жили в нём, когда мама глобальный ремонт затеяла. «Люкс» сам понимаешь, одно название, но две комнаты действительно есть. И ванная. Надеюсь, всё работает.

Мы поднялись, в «люкс» Кайлеан зашёл первым, обошёл гостиную, спальню, заглянул на балкон и в санузел, и даже во все шкафы и только после этого позволил зайти мне.

В гостиной я опустилась на диван и произнесла:

— В посёлке происходит что-то страшное…  убийство…  может быть, не одно…  Я боюсь завтрашнего дня.

Кайлеан подошёл, присел рядом на корточки, взял мои руки в свои.

— Я буду рядом. — Он заглянул снизу вверх: — Если понадобится…  жизнь за тебя отдам…  ты ведь знаешь об этом?

Я хлопнула ресницами, но он быстро встал, не дожидаясь ответа, и пошёл к выходу. У двери Кайлеан задержался и сказал:

— Десять минут туда, десять обратно, десять там. Я вернусь через полчаса, даже быстрей, но ты меня не жди. Прими душ, в том шкафу есть постельное бельё. Ложись, тебе надо отдохнуть.

Я встала у окна, проводила взглядом удаляющийся свет фар «Опеля». Хрюкал прожорливый подлец отчётливо. Угнать, что ли, в посёлке нормальную машину? В смысле, одолжить…  Я даже не сомневалась, что в случае необходимости Кайлеан легко…  одолжит…  чужую машину.

Подумав, я подошла к двери и дважды повернула защёлку. Всё равно я не собиралась ложиться до прихода Кайлеана, а так мне будет спокойнее.

Насладиться душем не получилось. Несмотря на запертую дверь, из головы не выходил традиционный сюжет зарубежного триллера — беспечная блондинка плещется в душе, в то время как некто с тесаком в руке подбирается всё ближе и ближе.

И где-то неподалёку бродил неправильно поднятый Фёдор Филиппович…  а вдруг на него не подействуют приказы Кайлеана? Или подействуют как-то неправильно?

Так что освежилась я за три минуты, затем застелила диван в гостиной и кровать в спальне…  забралась на постель, расплела косу и в ожидании Кайлеана принялась расчёсывать волосы. Это было умиротворяющее занятие, не мешавшее думать о важных вещах. Важной вещью было то, как он заглянул мне в глаза и спросил, знаю ли я…  Я поверила ему в тот же момент, как он это сказал…  и ещё я верила, что может случиться так, что кроме этой ночи, у нас больше ничего не будет…  Что же нам делать…  или не делать…

… Какой-то звук внезапно почудился в коридоре…  я резво вскочила и подбежала к окну…  двор был тёмен и пуст…  Кайлеан ещё не вернулся, Фёдора Филипповича тоже не было видно.

Босиком, на цыпочках я подошла к двери в гостиную и прислушалась. Стояла мёртвая тишина, и я, успокоенная, собралась снова забраться на кровать и предаться архиважным раздумьям, но тут звук повторился. Будто кто-то тихонечко постукивал по двери соседнего номера.

Я вообразила мёртвого Фёдора Филипповича, всё-таки поднявшегося на второй этаж и неизвестно зачем постукивающего карандашиком по дверям, и похолодела.

А потом будто бы раздался топот маленьких лапок.

Кто это?

Не Фёдор Филиппович? Мышь?

Мышь, которая стучит перед тем, как войти?

И снова шорох и постукивание…  теперь уже в нашу дверь.

Я почувствовала, как волосы поднимаются дыбом. Примёрзнув к полу, забыв дышать, я стояла на пороге спальни и беспомощно наблюдала, как сама собой в обратную сторону поворачивается закрытая мною защёлка…  как сама по себе приоткрывается дверь…

Щель была совсем небольшой, за ней стояла чернота…  там кто-то был, но я никого не видела.

Потом вновь раздался шорох. Я опустила взгляд и увидала, как из-за дивана, стоявшего у входа, появляется маленькая тёмная фигурка с горящими рубиновыми бусинками вместо глаз…

Он нашёл меня — эрмитажный ушебти Мартина, с копьецом, крепко зажатым в маленькой ручке…  с острым копьём, которым он выкалывал глаза загробным должникам.

3

Рубиновые бусинки вспыхнули ярче. С невнятным восклицанием я грохнула перед собой ментальным щитом, тем самым, которому научил Кайлеан, — скорее инстинктивно, чем осознанно, и застыла на месте.

Как ни странно, это сработало. Ушебти замедлил движение, замер в нерешительности, огоньки в его глазах потускнели. Может быть, кроме обычного запаха, ему нужно было что-то ещё? Ментальный запах, запах мыслей?

Впрочем, размышлять было некогда.

Я чуть отступила…  человечек оставался на месте, хотя и склонил голову набок, будто прислушиваясь.

Ещё шаг назад…  и ещё один…  Мелкими шажками я отступала к кровати, попутно выстраивая между нами все защитные заклинания, которые смогла вспомнить. Ушебти не двигался с места. Робкая надежда затеплилась в моём сердце, ведь продержаться надо было совсем немного, Кайлеан, должно быть, уже в пути…

Я осторожно присела на кровать, плавно забралась на неё с ногами, перебравшись в угол, как можно дальше от края. К животу я прижала подушку, намереваясь отбиваться ею от ушебти…  в конце концов, он же маленький!

Базальтовый человечек постоял, поглядывая по сторонам, наклоняя голову то влево, то вправо…  опустил копьё и вдруг принялся ритмично постукивать им в пол. Именно эти звуки я слышала в коридоре ранее…  негромкие такие…  словно птичка-синичка солнечным зимним днём стучала по оконной раме. Сжавшись в комочек, затаив дыхание, я наблюдала за непонятными действиями ушебти.

Впрочем, непонятными они оставались недолго. Очень скоро обнаружилось, что от тихих постукиваний все выстроенные преграды задрожали и пошли трещинами — магическая вибрация разрушала защиту. Заклинания сыпались как старая штукатурка, вскоре рухнуло всё, кроме Кайлеанова щита. Истончившийся, он всё ещё держался.

Глаза ушебти разгорелись, чёрное недоброе личико обратилось в сторону кровати.

Направление он определил верно.

Тёмная фигурка двинулась в мою сторону, продолжая постукивать копьём об пол.

Я вдруг сообразила, что анималингва способна передаваться на большие расстояния, нежели обычная человеческая речь. Надо было попытаться мысленно призвать Кайлеана, но для этого придётся убрать последний щит…  последний, не считая подушки.

Ушебти приближался, я рискнула и приоткрылась, чтобы послать призыв о помощи…  и ушебти сразу же, без разбега, прямо с места прыгнул ко мне на кровать.

Защита пала.

«Кайлеа-а-ан!» — выкрикнула я на анималингве, а в сторону ушебти вслух выдала бессмысленное «Отстань от меня, дурак!». Взмах подушкой смёл человечка с кровати. Он слетел вниз и прокувыркался до соседней стены, но тут же поднялся, разбежался и прыгнул. Он опять оказался рядом и на этот раз был настороже. Когда я попыталась ударить его, он ловко увернулся и ответным ударом распорол подушку сверху донизу.

Пух и перья взлетели и закружились в воздухе, этот странный снегопад отвлёк меня на долю секунды. Острая игла вдруг вонзилась в ступню — это ушебти подскочил и ткнул копьём и попал, наверное, прямо в нерв — боль была адова. Нога сразу как-то онемела и перестала слушаться, я не могла ею пошевелить. От боли и ужаса я вдруг отчаянно заголосила на анималингве «Мяу-у-у!».

Надо было внятно предупредить Кайлеана об опасности, но меня заклинило странным образом, и вместо нормальных слов выходил только кошачье «Мяу-у-у!».

Он уколол меня опять, на этот раз в голень другой ноги и я замяукала ещё истошней, обнаружив, что обе ноги перестали слушаться. Хлестнув по ушебти зажатой в руке изуродованной подушкой, я отшвырнула человечка от себя. В воздух взвилась новая порция пуха и перьев, чёрная фигурка отлетела на другой конец кровати, но в полёте сделала сальто и приземлилась, даже не упав.

Ушебти отвёл копьё назад, присев для прыжка… Я зажмурилась, закрыв лицо руками, чтобы защитить глаза…

«Мяу! Мяу! Мяу-у-у!..»

По комнате раскатился низкий глухой рык.

Не веря своему счастью, я вскинула голову.

Каменный человечек застыл, не успев прыгнуть. В дверном проёме стоял Кайлеан…  с искажённым потемневшим ликом зверя, глаза уже светились красным не хуже, чем у ушебти, волосы удлинились и шевелились змеями…  не было зрелища прекрасней в мире! Кайлеан выкинул вперёд руку и рыкнул что-то по-древнеегипетски. Ушебти вздрогнул, выпрямился, застыл, потом задёргался, делая нелепые шажки то вперёд, то назад, то вбок. Он замахнулся на меня копьём, снова застыл…

Пух и перья, взлетевшие в воздух, тоже зависли.

Кайлеан, оставаясь на пороге спальни, начал читать заклинания.

Я наконец опомнилась, перестала мяукать…  и заплакала как обычный человек.

На переподчинение ушебти ушло, наверное, не так много времени, как казалось, но каждую минуту я засчитала бы за час. Каждая молекула чёрного базальта была насквозь пропитана верностью Мортену, низкий глухой голос Кайлеана звучал, не умолкая. Заклинания обрушивались на ушебти, не давая ему опомниться, человечка крючило, будто он состоял из плоти и крови и его терзал приступ неведомой лихорадки. В конце концов Кайлеан добился своего — ушебти спрыгнул с кровати, строевым шагом приблизился к нему, пал ниц и протянул копьё в знак покорности.

Кайлеан с надменным видом что-то произнёс и ушебти заговорил, не поднимаясь с пола. Голосок у него был жуткий — тонкий, но какой-то механический, будто его для неузнаваемости пропустили через компьютерную программу. Допрос длился недолго, затем огонь в глазах Кайлеана угас и лицо приобрело нормальный вид. Он наклонился, бестрепетно взял человечка за шею, отнёс к комоду, повернул лицом к стене и оставил так, рявкнув напоследок что-то повелительное. Затем бросился ко мне и сгрёб в охапку.

— Я виноват…  не думал, что так скоро…  прости…  прости…  — бормотал он, сжимая так, что все мои косточки затрещали.

— У меня ноги как ватные! — (Пришлось сделать некоторое усилие, чтобы изгнать мяукающие интонации.) — Он копьём меня колол! И глаза хотел выколоть!

— Ш-шустрый, с-скотина! — сквозь зубы произнёс Кайлеан, ослабил объятия и метнул в ушебти энергетический разряд. Молния ударила в чёрную фигурку и скрючила её. Ушебти упал, свернувшись в позе эмбриона, копьецо отлетело в сторону.

Потревоженный пух пришёл в движение и медленно-медленно поплыл по комнате, будто находился в невесомости.

— Ой-й-й…  — поморщилась я. — Оставь его, он просто слуга. Но я ходить не могу теперь!

— Зло ушебти уже исчезает, потерпи немного. И он не в глаза целился.

— А куда?

— В горло. Его задачей было обездвижить и лишить дара речи. А затем пригласить Мортена…  к десерту.

— Он вызвал Мортена? — Я содрогнулась.

— Не успел, поскольку не выполнил приказ до конца. Но был близок к тому. Прости, я распылил бы его на атомы прямо сейчас, но он нам ещё послужит.

— Больно нужны мне его атомы…  пусть только с комода не слезает!

Кайлеан уткнулся лицом в мои волосы, обнял покрепче, вдохнул несколько раз и заговорил:

— Мортен послал ушебти на поиски сразу, как только понял, что ты ускользнула. Однако след затерялся. Сначала был «карман бога», после мы прошли сквозь многие измерения, как сквозь воды множества рек. И в моём доме ты тоже была в безопасности. Замок Карагиллейнов защищён от посторонних взглядов, его обитателей не так-то легко запеленговать. Поэтому я и хотел удержать тебя в Башне.

— Я не могла остаться…  ну никак не могла…

— Не могла, — согласился он, снова зарываясь лицом в мои волосы, — и я чуть не потерял тебя.

Я ткнулась носом в его щёку. К запаху кожи примешивался слабый полынный аромат, и я вдохнула его с нежностью.

— Не потерял же.

Он помолчал и заговорил твёрже:

— Когда Мортен призовёт ушебти для отчёта, чтобы проверить состояние дел, он обнаружит, что слуга сменил хозяина.

— Их связь сохраняется и сейчас? — с тревогой спросила я.

— Все значимые каналы обрублены, управлять ушебти Мортен больше не сможет. Но тонкая нить их всё же связывает. Оставил для иллюзии, убрать не могу, иначе Мортен почует чужое вмешательство. Полагаю, мы узнаем, когда это произойдёт.

— Каким образом?

— Негодный инструмент принято уничтожать. Ушебти надо держать на виду…  как индикатор. Когда с ним начнёт происходить…  что-то странное, это и будет сигналом, что Мортен обнаружил вмешательство.

Я покосилась на комод. Каменный человечек подобрал своё копьё и неподвижно стоял лицом к стене. Пока целый и невредимый.

— Странно…  — пробормотала я. — Он, конечно, жуткий. И копьём меня колол…  Но всё равно как-то жаль его…

— Как самочувствие? — спросил Кайлеан, проигнорировав жалостливую тему. — Онемение прошло?

Я пошевелила пальцами ног.

— Вроде да, лучше. Надо походить, чтобы понять.

Он какое-то время поразглядывал мои ноги, а потом вдруг длинно провёл ладонью от щиколотки до бедра.

— Что-то чувствуешь?

Я поглядела на его руку, остававшуюся на моём бедре чисто в терапевтических целях, очевидно, подняла голову и честно произнесла внезапно охрипшим голосом:

— Чувствую…

Он напрягся, убрал руку и даже слегка отодвинулся.

— Сейчас ликвидирую беспорядок…  и уйду, — он кивнул в сторону двери.

— Не уходи.

— Не бойся, ушебти я заберу с собой, и спать не буду.

— Я не боюсь. Не уходи.

— Ты хочешь, чтобы я остался? — уточнил Кайлеан, будто я говорила с ним на незнакомом языке.

Всё-то он понял. Но отчего-то медлил. Что там говорила Дрю о желательном целомудрии для царской невесты? Младший сын всё ещё мечтал о собственном троне, и эта мечта оказалась сильней…  всего остального…  Мне стало горько на мгновение, но только на мгновение, — я уже приучила себя к мысли, что с Кайлеаном мне многим придётся поступиться.

— Милый, — сказала я, потянувшись к нему и легонько поцеловав в губы, — у нас очень мало времени. У нас, может, только и будет всего, что эта ночь…  Но вначале мне нужно сказать одну очень важную вещь. Не береги меня…  не выйдет ничего с нашим королевством…  забудь. Тебе ведь не нужна проклятая королева?

Он глядел на меня с непонятным выражением, зрачки расширились так, что глаза казались чёрными. На тёмные спутанные волосы опустились белые пушинки и придали ему неожиданно новогодний вид.

Сердце снова защемило. Неужели мне сейчас предстоит узнать, что Кайлеана интересовала только безупречная принцесса с правом наследования?..

Нет, в это я поверить не могла.

— Я, видишь ли, нарушила магическую клятву. Тогда, на Тучковом мосту, во время побега от ковена…  я взмолилась…  и меня спас кто-то…  кто-то могущественный…  божество, которому я дала клятву. Не знаю, кто это, но клятва была принята.

— Клятву? — отрешённо переспросил Кайлеан.

— Да. Я поклялась не любить больше никогда и никого…

— Зачем?

— Не знаю зачем! Затем, что это очень больно и очень страшно, когда предают и обрекают на смерть! Я клялась искренне!.. А потом встретила тебя…  и случилось то, что случилось. Не сразу…  но это произошло…  и ничего не изменить, милый. Я люблю тебя — вопреки всему…  но удачи твоему королевству не принесу…  Прости…

Он всё сидел неподвижно и рассматривал меня, и я залепетала, не веря, что произношу это вслух:

— У нас не получится с королевством, со свадьбой, с «жили они долго и счастливо»…  я-то точно не буду счастлива без тебя…  но несколько часов до рассвета — они наши…

Он перебил задумчиво, будто и не слышал моих последних слов:

— Тебе рассказывали, как погибла мать Химериана?

— А-э-э…  ну так…  в общих чертах…  — Я опешила от внезапной перемены темы и хлопала ресницами, совершенно не представляя, к чему он клонит. — Твоя мать застала Шайну, читающую заклинание над колыбелью, и стала с ней драться. Ну и победила. А Шайна…  сам знаешь…  пожалуй, всё.

— Это лишь относительная правда. Детали знают всего несколько человек в королевстве…  мать, отец, Мерлин, я. Ещё Химериан…  имеет кое-какое представление. Одно время у Хима с мамой совсем испортились отношения, и отец рассказал…  не всё, но достаточно, чтобы Хим кое-что осознал…

— Что осознал?

Кайлеан криво усмехнулся.

— Например, что его мать (а у неё ведь было очень мало времени) помчалась не к нему, а к чужому ребёнку — с целью прихлопнуть его как муху. Лучше бы Химу обо всём таком не задумываться, но отец обычно идёт к цели напрямик. Впрочем, сейчас не об этом. Тщательно сформированное народное мнение гласит — мать успела отбить атаку Шайны. На деле она опоздала…  к началу представления. Два стражника и нянька были убиты на месте, и мне просто повезло, что в тот момент я находился в колыбели. Королевскую колыбель окружала магическая защита, это спасло меня от физического уничтожения. Не так-то просто убить дитя Карагиллейнов в родовом замке. Обозлённая ведьма метала все проклятия, что приходили ей на ум. Жгучая южная порча сквозь полог всё же просочилась, я схватил порядочную дозу. Хватило бы на дюжину младенцев. Некоторые заклятия удалось уничтожить сразу, от некоторых меня долго лечили, вплоть до совершеннолетия. Согласно одному я должен был стать убогим уродом, волосатым недоумком…  Мерлин расщепил мою сущность и запечатал вторую, звериную половину в глубине первой, основной. Как выяснилось, отвратительная двойственность моей натуры иногда всё же вырывается наружу…

— Вовсе не отвратительная, — вставила я, — не наговаривай.

— Перед отъездом я зашёл к матери попрощаться. В ходе нашего разговора прозвучало, что женитьбу на тебе я считаю делом решённым и бесповоротным, и возражений не потерплю.

— Да? — пискнула я, ощутив, как вопреки здравому смыслу сладко трепыхнулось сердце.

— Да.

— А были возражения?..

Он пожал плечами.

— Были. Разумеется, никому не хочется…  сложностей. — Кайлеан протянул руку и снял несколько пушинок с моих волос. — Ты будто только что вошла со снегопада.

— Но теперь-то ты понимаешь? Твоя мама была абсолютно права. Я тебе не пара. — Я с грустной улыбкой показала ему пёрышко, снятое с его волос.

— Далее мать странно обмолвилась: уж лучше так, чем по-другому. Меня зацепило, я настоял на объяснении. И узнал ещё об одном проклятии, прозвучавшем над колыбелью, и о котором до недавнего времени пребывал в неведении. Родители решили, как выразилась мама, «не портить мальчику личную жизнь». Да и зло считалось обезвреженным. — Он помолчал, затем заговорил: — Мать всегда уверяла, что любовь отца к Шайне была пустой, поскольку зародилась с помощью чар, но Шайна, видимо, считала иначе. Умирая, она пожелала мне повторить её участь. Любимая должна была предать меня, нарушив любовные клятвы, и предательство стало бы причиной моей гибели. Вышло так, что именно это пожелание стало последними словами Шайны.

— Предсмертное проклятие…  его не отменить…

— … Но можно видоизменить. Когда мне исполнилось семь, Мерлин сумел затянуть проклятие в «инверсионный калейдоскоп», чтобы разрушить его структуру.

— «Калейдоскоп»?

— Если коротко, Мерлин создал особое пространство…  м-м-м…  в виде м-м-м…  ветровой трубы…  разбил там проклятье, вращением перемешал осколки, собрал их в другом, нарочито парадоксальном порядке и вернул обезвреженное проклятие обратно, то есть, мне.

Я сдвинула брови, медленно соображая:

— Так оно обезвредилось или нет?

— Суди сама. Мерлин вывернул порчу наизнанку и собрал проклятие так: смерть будет не в конце, а в начале, и не моя, а девушки. Лишь после смерти она нарушит любовную клятву, причём нарушение клятвы повлечёт за собой не гибель, а новую жизнь.

Мой рот, должно быть, напоминал букву «о». Заглавную букву «О».

— Логическая бессмыслица должна была сработать, но когда стало очевидно, что я — прирождённый некромант…  мать признала — они с отцом всё же тревожились…

Я моргнула.

— В смысле, не воспылаешь ли ты пагубной страстью к какому-нибудь изящному скелету…  со всеми вытекающими?

— Что-то вроде того. Технически я мог.

— И потому «лучше так, чем по-другому»?.. Это она про меня…  но ведь…  — Внезапно жуткая мысль явилась во всей полноте. — А я…  я ведь…  я не…  — Слово не выговаривалось.

Он вдруг придвинулся и взял мою голову в свои ладони.

— Не дрожи. Настоящей смерти не было — хотя душа и прогулялась по пограничной полосе. Но скажи, прекрасная Данимира…  почему ты умолчала о нарушенной клятве?

Удивительно, он этого не понимал.

— Потому что я девочка!

— И-и?.. — Кайлеан разглядывал моё лицо, поглаживая скулы большими пальцами.

Я опять объяснила ему как маленькому:

— Девочки не признаются первыми.

Он приблизился и приглушённо проговорил, почти касаясь моих губ:

— Что же ты тогда призналась?

— Ну…  иногда приходится…  когда горит…  вот здесь…  — Я коснулась груди.

— А ты горишь?

— Я вся в огне, мой принц, — пробормотала я, отвечая на прикосновения губ, становившихся всё более требовательными.

— А я схожу от тебя с ума…  уже сошёл…  — Его руки были везде, и я выгибалась от удовольствия, и голова моя кружилась от восторга, и ладони сами по себе скользнули к нему под футболку, прошлись наконец собственнически по гладкой тёплой коже, покрывающей каменные мышцы…  и ощутили тепло пентаграмм, и двинулись ниже…  и тут Кайлеан помотал головой, схватил меня за запястья и остановил.

— С-стой, — безжалостно сказал этот пыточных дел мастер, этот инквизитор. — Подожди. Прямо сейчас я должен дать тебе королевское слово. Третье.

— Не надо, — взмолилась я, тщетно пытаясь освободиться и то ли вернуть его руки туда, где они только что были, то ли самой вернуться к прежнему занятию. — Никакого не надо, ни третьего, ни сто пятьдесят седьмого!

— Третье королевское слово. Надо.

— Да что там с этим словом?!

— Это брак, Данимира.

Я перестала вырываться.

— Брак? Какой брак?

— Который вершится на небесах. Третьим королевским словом я возьму тебя в жёны перед лицом магических сил, и он будет законным для людей и для богов.

— Но королевства-то не будет! — жалобно воскликнула я. — Зачем тебе это?

Он встал и поднял меня, обнял и спросил:

— Ты отказала принцу…  так, может, выйдешь за лесника?

… Хотела ли я выйти за него? Ещё как! Но все тёмные мысли из глубин сознания восстали разом и парализовали мой язык. По свершении брака перед Кайлеаном откроется прямая дорога к трону Аннмории…  устоит ли он перед соблазном — он, честолюбивый, властный, лелеющий мечту о собственном королевстве долгие годы? Действительно ли его остановит мой отказ сражаться за власть с родной кровью, с маминой сестрой? Вряд ли можно будет отыграть обратно. А вдруг обман вновь притаился за углом, поджидая неисправимую доверчивую дурочку? Помнится, мне уже говорили, что Кайлеан всегда получает то, что хочет. Пока выходило так, как он и планировал, — он задумал жениться на принцессе с королевством и уже стоял в полушаге от цели. Вернее, мы так сплелись в объятии, что и полушага-то не осталось…

Но даже если подвоха здесь нет…  как он будет жить, потеряв мечту? Как обычный человек? А получится ли? Пройдут годы, и не подточит ли червь сожаления наши отношения?

Его родители, должно быть, будут меня ненавидеть…  и за дело.

Его товарищи будут знать, что потерял их друг.

Да что там друзья — все будут знать.

Молчание затягивалось, я понимала, что выглядит это скверно.

Кайлеан меня не торопил, даже как-то отстранился…  лишь смотрел, не отрываясь, пристально.

— А как же моё собственное проклятие — нарушенная клятва? — кашлянув, хриплым голосом сказала я. — С ним пока ничего не ясно.

— Неужели ты ещё не догадалась? Ты предназначенная. Предназначенным всё прощается.

Я моргнула. Если взглянуть с такого ракурса…  В магическом сообществе действительно существовало устойчивое представление, что предназначенные и вправду не отвечают за последствия, поскольку ими движут высшие силы. Однако истинно ли это утверждение, я не знала.

— Всё равно надо спросить у того…  который под мостом…

— Спросим.

— Этот порядок событий…  совпадение есть…  но всё может оказаться игрой случая.

— Так же как и тот факт, что я старше тебя на семь лет и девять месяцев.

— Тебе двадцать семь? — оживилась я. — Мне иногда казалось, что больше.

— Почему?

Снова откашлявшись, я с нервным смешком пояснила:

— В жизни не думала, что скажу такое адскому демону, но тебе не кажется, что ты слишком…  э-э-э…  правильный?

Он хмыкнул, ничего не ответив.

— Может, немножко поживём во грехе? — робко предложила я. — Ну, так, для начала.

Кайлеан некоторое время изучал меня задумчиво, будто прикидывал, говорить — не говорить, а потом спросил чрезвычайно мягко:

— Даня…  Ты хорошо запомнила, как Мерлин изменил проклятье Шайны? Чем должно закончиться, помнишь?

— Нарушение клятвы повлечёт за собой не смерть, а новую жизнь…  да, всё сбылось, ты дал мне второй шанс, — я потёрлась о его плечо.

У него вдруг стало другое выражение лица…  какое-то такое особенное…  обнимающие руки притянули ближе, медленно прошлись вверх-вниз по моему телу…  так, что у меня слегка подкосились ноги, а он склонился к моему уху и вкрадчиво прошептал:

— Насчёт новой жизни…  других вариантов нет?..

Я замерла, высоко вскинув брови…  потом вздрогнула. Взглянула на Кайлеана с ужасом, повернулась и посмотрела на окно.

— Высоко, не стоит, — правильно истолковал мой взгляд Кайлеан и тихо засмеялся, стиснув покрепче. — Даня…  Не пугайся так, я чисто гипотетически…  мы же не можем сбрасывать со счетов такую возможность. Тем более, в схеме Мерлина ничто этому не противоречит, а я высший. У нас желания материализуются иногда вопреки рассудку…

— Я не готова, — в отчаянии пробормотала я, уткнувшись в его грудь. — Не думай, я не отказываюсь. Я очень даже хочу. Но вот прямо сейчас…  не готова. Не материализуй, пожалуйста!

Он снова тихо засмеялся.

— Это обычный учёт возможностей. Меня всю жизнь учили просчитывать последствия. — Его голос отвердел. — Даже если вероятность минимальна, я не могу позволить своему первенцу родиться бастардом, слишком многое поставлено на карту.

Всё-таки он продолжал мыслить по-королевски. Я терялась в догадках, инерция ли это или отголоски неведомого плана.

— У лесников не бывает бастардов.

— Лесник леснику рознь, — заметил Кайлеан туманно.

Мы снова замолчали. Ступор, овладевший мной, и не думал отступать. Брак, о котором можно было только мечтать, начал казаться воротами в геенну огненную, где поджидали осуждение окружающих, маленькая копия Кайлеана, с которой мне было не совладать, и большой медный таз, наподобие инопланетной тарелки плавно опускающийся с неба на Смольный институт.

… Драгоценные минуты улетали в никуда. Хотелось свернуться калачиком где-нибудь в осеннем лесу, в норке под вывороченной берёзой и впасть в спячку до весны…  и чтоб ни один лесник не нашёл тайное убежище и не стал требовать ответов на чересчур сложные задачи.

— Не знаю, что сказать, — устало призналась я, глядя в стену за его плечом. — Мысли раздирают меня на части, и я не знаю, как поступить.

Он поднял мой подбородок, заставив взглянуть на себя.

— Всё очень просто, Данимира. Ты веришь мне? Веришь в меня? Реши для себя раз и навсегда, тогда всё станет просто.

Кажется, я даже перестала дышать от напряжения и вдруг моя рука, упиравшаяся в широкую грудь, ощутила бешеную пульсацию — так билось его сердце. В изумлении я вгляделась в спокойное непроницаемое лицо и сказала:

— У тебя сердце колотится!

Он помолчал, чуть дёрнул щекой и буркнул в сторону:

— Как ни странно, оно у меня есть.

… Мама ушла за отцом в неизвестность, оставив позади всё — родину, привычный уклад жизни, трон…  каково было ей, принцессе, оказаться в чужом мире сначала в незнакомом городе, потом в маленьком северном посёлке, изолированном от большого мира…  Никогда она не жаловалась, нашла себе новое занятие, вырастила меня…  и всегда в нашем доме было спокойно и надёжно… прошло немало лет, а мама по-прежнему любит папу, а он её…

Вот и настал мой черёд делать выбор…  история повторялась…  правда, на этот раз колоду стасовали совсем уж причудливо.

Иллюзий не осталось — со Смольным институтом можно попрощаться и маленькая библиотека в маленьком городке меня не дождётся.

Я ещё немного послушала стук его сердца и улыбнулась:

— Я верю тебе, Кайлеан Карагиллейн. Кем ты бы ни стал — лесником или королём, я всегда буду рядом. Ты — моя судьба.

Ответная улыбка медленно проявилась на его лице, сначала нежная, потом торжествующая, почти хищная. Таков уж он был, мужчина, которого я любила…  не плюшевый медвежонок.

— Ты выйдешь за меня?

— Да!

Глухой рокот прокатился по небу, и лиловая зарница на мгновение осветила небо над тёмным лесом. Кайлеан вдруг быстро пригнулся, его губы припали к жилке, бившейся у меня на шее и двинулись вверх. «Я, Кайлеан Карагиллейн Третий…» Шёпот был горячим, как и отрывистые нетерпеливые прикосновения. «Чаша крови Карагиллейнов, ковчег костей Карагиллейнов…» — продолжил он магическую формулу и легонько прихватил зубами мочку моего уха. Я непроизвольно охнула и выгнулась, дивясь скорости, с которой третье королевское слово превращало меня в сливочное мороженое на солнцепёке. «Даю слово Данимире Шергиной…» — его губы скользнули по щеке и встретились с моими…  «Дальше!» — выдохнула я, когда смогла говорить, и со словами «Я всегда буду рядом…» он содрал с себя футболку, отшвырнув её в сторону. «И в радости, и в горе…» — подсказала я, и моя футболка полетела в ту же сторону. «И в радости, и в горе…» — согласился Кайлеан, взялся за ремень своих джинсов и остаток клятвы проговорил в ускоренном темпе, однако мы успели избавиться от остальных одежд прежде, чем прозвучали последние слова о том, что отныне одиночество для нас закончилось и дорога теперь одна на двоих.

На небе вроде бы опять громыхало и вспыхивало, но мы не отвлеклись и многообещающе улыбнулись друг другу.

Наверное, полагалось трепетать в полуобмороке, стыдиться наготы, страшиться грядущего опыта, но я видела только отражение своей красоты во взгляде Кайлеана, в оживлённом свечении его лица…  и я видела, как он красив, и в силе моего желания было столько новизны, что стыд так и не явился, душу наполняла только чистая радость и азарт постижения правил новой игры.

— И это всё теперь моё?.. — мурлыкнула я, с кошачьим любопытством разглядывая своего великолепного мужа.

— Через секунду, — ответил Кайлеан, поднял руку и совершил круговое движение кистью.

Лампа под потолком угасла, но взамен мягко засветились зависшие в воздухе пух и пёрышки. Они качнулись в полумраке и поплыли по спирали, образовывая вокруг нас конус из светящихся узоров, напоминающих созвездия. Исчезла комната в деревенском доме — вокруг вращалась Вселенная. Кайлеан опять создал пространство для концентрации магии, как тогда, в «кармане бога», когда он сотворил необыкновенную ёлку, в которой возродил моё тело.

— Здесь и сейчас время замедлит свой бег…  Мы всё успеем, Данимира…  Не бойся, боли не будет…  я, всё-таки, высший…

— Я не боюсь…  — сказала я отважно и повторила заветное: — Я верю тебе, Кайлеан Карагиллейн.

— А я тебе, Данимира Карагиллейн…

Я расширила глаза, но не смогла обдумать новое имя, потому что он захохотал, обхватил и увлёк за собою вниз…  и мы действительно не упустили ничего. В нужный момент я успела выкрикнуть «Отдаю всё!»…  наверное, главные слова в жизни ведьмы. Кайлеан получил всю мою силу — до последней капли, а мне теперь предстояло долго восстанавливать магию…  но жертвой это не было вовсе. Следом пришёл черёд долгого познания друг друга — Кайлеан управлял мною, щедро открывая новые горизонты, я следовала за ним послушно, и он хрипло бормотал как в бреду: «Отзывчивая…  Какая же ты отзывчивая…»

Мне даже удалось поспать несколько часов. Когда я проснулась, за окном брезжил серенький рассвет, на столе дымились чашки с кофе, Кайлеан — полностью одетый — мастерил бутерброды на разделочной доске.

В углу белела кучка пуха, статуэтка ушебти по-прежнему стояла на комоде.

Моя одежда была аккуратной стопкой сложена на стуле.

Я откинула одеяло, села, обнажённая, и, вскинув руки, потянулась длинно.

Он замер, аккуратно отложил нож в сторону и быстро вышел из комнаты, пробормотав: «С-добрым-утром-одевайся-нам-пора».

Да, с моей стороны это было хулиганством чистой воды…  но этой ночью я познала, до какого безумства могу довести Кайлеана…  и мне так не хотелось расставаться с ощущением будоражащей власти…  потом я вспомнила, куда и зачем мы направляемся…  и будто кто-то щёлкнул выключателем.

Сказка закончилась, пора возвращаться в реальность. Я получила свой кусочек счастья…  но кто знал, что ждёт впереди?

Когда он вернулся, я, тоже одетая, с заплетённой косой, сидела за столом и как примерная девочка раскладывала готовые бутерброды на тарелку.

— Мне понравилось, — сказал Кайлеан, внимательно глядя на меня, — то, что сейчас было. Просто сейчас я не могу…  реагировать.

— Прости. — Я потупилась. — Больше не повторится.

— Повторишь потом. Когда всё закончится. А сейчас…  мне очень надо сосредоточиться. Не сбивай мою настройку. И прошу — там, в поселении, не отходи от меня ни на шаг. Я призвал все защитные чары, какие только знаю, но чем дальше объект охраны, тем сложнее поддерживать щиты.

— Думаешь…  там всё плохо?..

Он ничего не ответил, лишь повторил:

— Будь рядом.

Вообще мне показалось, что мыслями он уже не со мной — вид у него стал хмурым, а взгляд отстранённым. Когда я произнесла что-то в ироническом ключе, он послушно улыбнулся одними губами.

Я уставилась в чашку, свернув разговор.

В молчании мы прикончили бутерброды и быстро собрались. Кайлеан щёлкнул пальцами, подзывая ушебти, и тот немедленно возник у ног нового хозяина.

У порога мы, не сговариваясь, остановились и оглянулись на небрежно застеленную кровать.

Невероятно. Вот к чему привела встреча взъерошенной чёрной кошки и безумца со звериной головой. Я вышла замуж за того самого типа, чей холодный взгляд так не понравился мне в первые дни нашего знакомства…  До сих пор не верилось. Этой ночью произошло чудо из чудес, и никак не удавалось думать иначе.

— Представляешь, у нас уже был свадебный торт, — задумчиво сказала я. — Помнишь наш первый день, когда ты позволил мне пирожное? Там ведь сначала торт появился, гигантский такой, белоснежный…  и на верхушке определённо были мы…  — Я хмыкнула: — Сладкая парочка, у тебя рога, у меня хвост. Я ещё ужасно испугалась, что ты подумаешь, будто это я воображаю бог весть что…  всякие женские глупости…

Кайлеан привлёк меня к себе, поцеловал в макушку, потом всё-таки быстро в губы.

— Это я воображал бог весть что. В основном — мужские глупости. — Он снова поцеловал меня, отстранился и сказал: — Идём. А то мне уже чертовски хочется остаться.

— И мне…  — вздохнула я. — Тоже чертовски.

Он негромко рассмеялся, на этот раз, кажется, искренне, вывел меня в коридор и закрыл дверь.

На крыльце я поёжилась — было довольно прохладно, и туман образовался такой, что забор с воротами обозначался лишь намёком, а за самим забором висела серая пустота.

У машины обнаружился часовой: Фёдор Филиппович деревянно вышагивал вдоль нашего авто — туда и обратно.

— Ты упокоишь его? — с просительными интонациями сказала я.

— Позже. Неправильно его подняли…  затратно выйдет. Не могу распыляться. — Мановением руки Кайлеан отослал беднягу и тот заковылял мимо по направлению к дому.

Когда машина тронулась с места, я выглянула в окно. Фёдор Филиппович стоял на крыльце…  жалкий, безвозвратно мёртвый…  мы были последней надеждой на освобождение, но покидали его, уходили прочь…  через мгновение тёмная фигура, крыльцо и сам дом скрыла пелена.

— Мы вернёмся, — пообещала я тихонько.

… Ехать до посёлка было недолго, но из-за тумана мы ползли минут десять. Я разглядывала ушебти, усаженного Кайлеаном на приборную доску в качестве зловещего сувенира, но думала о родителях. Вероятней всего, они находились в нашем доме — под домашним арестом. Несколько производственных циклов были замкнуты на отце, на его личной магии. Если захватчикам нужно, чтобы завод функционировал, они не могут причинить существенный вред отцу. И, разумеется, неприкосновенность моей матери являлась в таком случае необходимым условием для того, чтобы папа хоть пальцем пошевелил.

На подъезде к посёлку Кайлеан загнал машину в ближайший лесок, и дальше мы пошли пешком.

Низ джинсов сразу намок — роса на высокие травы выпала обильная. Ушебти, следовавший сбоку от дороги, скрылся полностью. Там где он двигался, роса осыпалась, и оставался тёмный след.

К счастью, мой дом располагался на окраине; можно было попасть к нему, пройдя узкой тропинкой вдоль соседских участков. В центре посёлка раскинулся многоэтажный квартал, но многие, вроде нашей семьи, предпочитали жить в собственном доме.

Тишина стояла неимоверная. И угнетающая. Ни петушиного крика, ни лая собак, ни щебета птиц. А ведь обычно в это время те, кто держал домашнюю скотину, просыпался. Но строения выплывали из тумана как покинутые корабли — тёмные силуэты с погашенными огнями. Я вдруг представила своих соседей в состоянии Фёдора Филипповича…  оглянулась, взяла Кайлеана за руку, ощутила пожатие его тёплой сильной ладони…  мне стало спокойнее.

Наконец, потянулся наш участок. Из серой дымки проступили фруктовые деревья — яблони, вишни…  и ни на одной ветке я не увидела плодов. А ведь мама всегда по весне проводила обряд плодородия.

— Год…  неурожайный…  — оглянувшись, произнесла я дрогнувшим голосом.

Кайлеан остановил меня, не говоря ни слова переместил себе за спину и двинулся первым.

Мы подошли к задней калитке…  пелена тумана скрывала дом, стоявший в глубине. Я просунула руку сквозь штакетник, нашарила крючок, скинула его, и мы ступили на участок.

Через мгновение открылся вид…  дома не было. На его месте раскинулось пепелище…  и оно было свежим. Кое-где под обуглившимися балками, наваленными друг на друга, вспыхивало оранжевым, и угли всё ещё потрескивали, и дым уходил в небо…  Только полуразрушенные трубы — печная и каминная торчали в окружении груды кирпичей…

Остановившимся взглядом я таращилась на пепелище, не в силах уразуметь происходящее. Кайлеан обнял меня, притянул и прижал к себе. Наверное, если бы не он, я рухнула бы на землю.

… Справа в тумане послышалось металлическое звяканье. Я встрепенулась и уставилась в ту сторону с иррациональной надеждой, одновременно ощутив, как напряглись руки Кайлеана. Однако он оставался на месте, продолжая прижимать меня к себе.

Снова звякнуло, из тумана выступили сначала две человеческие фигуры, а за ними показалась третья…  что-то высокое и странное. Они приблизились, и я узнала супружескую пару из соседнего дома, с которой наша семья поддерживала тёплые дружеские отношения. Ольга Петровна работала в заводской бухгалтерии, Валерий Егорович — в горячем цеху. А высокое и странное оказалось их бодливой и вредной коровой Ночкой, прозванной так за чёрную масть. На пастбище, что ли, они её вели в такую рань? Впрочем, это было совершенно неважно.

— Ольга Петровна, что произошло? Где мама с папой? Они в больнице? — Я рванулась было к соседям, но Кайлеан удержал меня, тихо сказав: «Не подходи».

— Ах, Данечка! — воскликнула бухгалтерша, всплеснув руками. — Видишь, горе-то у нас какое? Нет больше соседушек наших, сгорели, а ведь ровесники наши с Валериком…  молодые ещё…

— Как…  сгорели?! — Я уже не понимала, стою ли на своих ногах, или только поддержка Кайлеана позволяет мне оставаться в прежнем положении.

— Так и сгорели…  в одночасье…  одни уголёчки остались…  а ведь люди-то какие хорошие были…  Андрей Сергеевич, красавец, ясный сокол наш…  и Ларочка-душечка…

Что-то в этих словах царапнуло слух. Соседи были людьми вполне современными, не старше моих родителей, и отца «ясным соколом» никогда не называли…  да и маму «душечкой» тоже. Но задумываться о лингвистических тонкостях я сейчас была не в состоянии.

— Когда это произошло? — спросил Кайлеан.

— Так уж год как прошёл, — сообщил сосед, спокойно созерцая язычки пламени, вырывающиеся из-под развалин. — Прошлым летом всё и случилось. И пожар, и похороны…

— На Ивана-Купалу горело. Прошлым летом, — согласно кивнула его жена.

— Так ведь вон…  дымится ещё…  — Я в недоумении взглянула на Ольгу Петровну.

— Вижу, что дымится. Чай, не слепая, — отозвалась она. — А только было это прошлым летом. Всем заводом на кладбище проводили…  и Андрея Сергеевича, и Ларочку…  — Тут соседка запнулась, потом, глядя мне прямо в лицо, расстроено продолжила: — И девочку их, Данечку-умничку…  зачем только на каникулы приехала…  всех закопали!

— Что вы такое говорите, Ольга Петровна…  — пробормотала я, всматриваясь в свою очередь в лицо соседки. На зомби она не походила…  но в глазах явно плескалось безумие. Я почувствовала, как робкая надежда шевельнулась в душе. Если соседи под каким-то заклятием, всё, что они тут наговорили, может оказаться ложью.

— А то и говорю! — обиделась вдруг Ольга Петровна. — На кладбище сходи, Данечка…  три могилки в ряд…  ухоженные, не извольте беспокоиться! Цветочки поливаем…

— Всем цехом поливаем, — поддакнул Валерий Егорович. — По очереди, то есть. Ходим и поливаем. Первая смена поливает вечером, вторая — утром.

Я вывернулась и посмотрела на Кайлеана.

— Это же бред, — сказала я тихо. — Они под воздействием?

— Разумеется. Не думаю, что здесь есть кто-то в своём уме. Всё поселение накрыто магической сетью. Фонит тут сильно, вот искажения и сказываются.

— Пусть они бредят…  Но…  я не могу не пойти…  туда…

— Проводите нас на кладбище, — велел Кайлеан соседям. — Вы идёте впереди, животное за вами. Мы пойдём следом.

— Ночка и так прекрасно дорогу знает, — возразила Ольга Петровна. — Она вас и проведёт. А мы пока с кем надо свяжемся, известим…  Мы ведь как ближайшие соседи, обязаны доложить о посторонних…

— Непременно доложите. — Голос Кайлеана был обманчиво мягок. — А кому?

Лицо Ольги Петровны посветлело, глаза поднялись вверх.

— Мальчику…  златокудрому светозарному ангелу…  — залепетала она. — Ему просто надо крикнуть…  и там, на облаках, он услышит…

Валерий Егорович кашлянул.

— Не слушайте её. Чушь разводит. Парнишка приезжал, рыженький такой. Вот ведь счастье Андрюхе привалило! Сам сгорел, дочка сгорела, так тут же пацан, наследник объявился! Так что нам велено о посторонних докладывать. У соседушек наших ведь вещей дорогих много осталось, — он кивнул в сторону пепелища. — Рояль…  этот, как его…  Стейвей…  яйца Фаберже…  стулья гамбсовские…  А мы охраняем. Вдруг кто позарится? Так что сейчас телеграмму-молнию наследничку отобьем…  он обещался появиться сразу…  и все дела.

Никакого рояля у нас никогда не было, равно как Фаберже и Гамбса, о чём я и сообщила Кайлеану. Он кивнул, следом протянул руку к соседям, произвёл движение, будто что-то зашивал и произнёс несколько слов на незнакомом языке. Я с оторопью увидала, что рты соседей действительно зашиты бечевой и кровь стекает по их подбородкам.

— Им больно? — воскликнула я.

Кайлеан пожал плечами.

— Понятия не имею. То, что ты видишь, просто внешнее отражение того факта, что эти люди никому не передадут информацию.

— А как-то по-другому нельзя?

Он опять пожал плечами и произвёл пару пассов. Бечева исчезла…  вместе с губами. Соседские рты заросли кожей за одно мгновение.

— Надеюсь, ни у кого из них нет насморка, — безразлично уронил Кайлеан. — Первый вариант был безопасней. И менее затратный.

Я смотрела на него во все глаза, и он сказал с досадой:

— Данимира, я не злодей. Я берегу энергию. Сейчас её много…  очень много…  благодаря твоему дару. Но может случиться так, что и этого окажется мало. Потому заботиться о каждом встречном я не намерен. На первом месте твоя безопасность, а остальные…  пусть терпят.

— Ты прав, конечно. Просто я не умею мыслить так, как ты.

— Нельзя спасти весь мир.

— Нельзя, — грустно согласилась я. — Но можно тех, кто попадётся по дороге.

Он взглянул как-то странно, затем сказал:

— Идём. Надо торопиться. Времени мало совсем.

Щёлкнув пальцами, Кайлеан погнал вперёд соседей вместе с их Ночкой.

И мы пошли сквозь туман — к могилам моих родителей…  и к моей собственной могиле.

4

Кладбище приближалось. Туман приобрёл зеленоватый оттенок и стал более разреженным, расслоившись внизу на клочья. Неба и верхушек деревьев по-прежнему не было видно, но в образовавшихся просветах показалась странная флора — замшелые стволы светились как гнилушки, чёрные лопухи вымахали с человеческий рост, вьюны с фиолетовыми венчиками свисали с ветвей как змеи…  И пахло как-то странно…  подпорченными фруктами…  сладко, и в то же время с гнильцой…  В голове зазвучали слова разухабистой песни, ненароком запавшей в память: «Эй, ямщик, поворачивай к чёрту, это не наш лес, а чей-то чужой!..» К несчастью, последовать совету рокера я не могла и механически шагала вперёд, сожалея о том, что не могу оказаться на месте в мгновение ока, потому что теперь каждая минута неизвестности методично убивала мои нервные клетки.

Наконец показалась ограда и могильные камни за ней. Корова Ночка, всё время трусившая впереди бодрой, не свойственной коровам походкой, уверенно направилась к воротам. Промелькнула мысль, что коровам не место там, куда мы идём, но тут же затерялась в ворохе других мыслей, более тревожных. Если б не предшествующие признаки, что всё происходящее является мистификацией, я бы, наверное, уже поседела раньше времени.

Наши проводники, уверенно лавируя между могил, между тем вывели к небольшой поляне на отшибе, посреди которой темнели заросли бурьяна. Не имея возможности говорить, соседи многозначительно тыкали в заросли пальцами.

— Слушай, кажется, они наврали, — прерывающимся от волнения голосом сказала я. — Это же не те цветы, которые поливали в две смены? — Я подошла поближе. — Да это вообще просто крапива! Здоровенная, правда…  и растёт как-то странно…  аккуратной продолговатой купиной посреди зелёной лужайки…  Да, это были заросли крапивы, но какой…  Приглядевшись, можно было заметить, как вибрируют толстенные стебли и листья величиной с ладонь, опушённые жгучими волосками. Они словно говорили — не подходи, зажалим до смерти…  Похоже, на эти растения тоже повлияло злое колдовство, разлитое в воздухе.

Кайлеан подошёл и, прищурясь, взглянул на заросли.

— Ну, что, просто крапива? — с надеждой спросила я.

— Встань позади меня.

Щёлкнув пальцами, Кайлеан жестом отогнал от зарослей соседей и Ночку. Затем он сложил руки рупором и выдохнул полосу кипящего пламени, которое прошлось по зарослям как напалм. Стебли, листья почернели и осыпались прахом, обнажив три надгробия.

Ольга Петровна и Валерий Егорович с видом «мы же говорили» переглянулись и радостно изобразили «дай пять», хлопнувшись ладонями.

— О, нет, — простонала я, сунувшись было прочесть, что написано на плитах, но на месте сгоревших растений тут же выросли новые и скрыли из виду могилы.

Кайлеан невнятно ругнулся и вновь выдохнул пламя.

На этот раз крапива восстановилась ещё быстрее…  и, кажется, стала выше и гуще…  но я сконцентрировалась и успела заметить, что на центральном камне высечено «Шергин Андрей Сергеевич» и какие-то цифры внизу…  очевидно, годы жизни.

Я повернулась к Кайлеану.

— Подними отца, — сказала я, задыхаясь от новых, доселе неизведанных чувств. — Ты же некромант из некромантов. Подними. Я хочу знать, кто это сделал.

Кайлеан вначале изучил моё лицо и осторожно спросил:

— Даня…  ты осознаёшь, о чём просишь?

— Подними. И спроси, кто это сделал. Если отец не ответит…  поднимай мать.

Помедлив, Кайлеан обратил взгляд на заросли и застыл. Вначале он просто смотрел, потом его губы искривились, а брови сдвинулись от напряжения. Затем он вдруг расслабился, и его посетило уже знакомое мне выражение отрешённости. Только чуть заметное движение зрачков позволяло понять, что он что-то наблюдает внутренним взором. Наконец, он вернулся в этот мир, ко мне.

— Не могу, крапива мешает, — сказал он задумчиво. — Корни уходят метров на десять вглубь и образуют искажающую сетку. Одно могу сказать точно — с теми, кто в могилах, что-то не так…  Твою кровь не чувствую…  хотя что-то твоё…  присутствует. Но эту траву лучше не трогать.

— Почему?

— Она заговорена на магическое воздействие. Чем больше магии к ней применяют, тем сильней она становится. И вообще никто с даром магии с ней ничего не сделает. — Его глаза вдруг хищно блеснули. — Твои соседи…  Они маги?

Я кивнула.

— Оба маги. У Ольги Петровны вообще редкая специализация, она маг-цифровик. У неё восемь легко превращается в сто сорок семь, и никто не понимает, как ей это удаётся. Вернёмся в посёлок, я знаю, где живут немаги…  с газонокосилкой.

— Время…  Время поджимает…  Я мог бы заставить животное…  — в раздумье пробормотал Кайлеан.

— Корову? Ночку? — нахмурилась я.

— Она же травой питается…  правда, не знаю, на сколько её хватит…  глотку сожжёт…

Я твёрдо намеревалась узнать, что произошло. Но всё же сказала:

— Животное невинно. Ночку мучить не дам.

— Не так уж и невинно, — возразил Кайлеан. — Тоже сторожит. Твоя Ночка ведёт себя прилично только потому, что я сразу взял её под контроль, как и её хозяев, и контролирую до сих пор. На самом деле ей очень хочется устроить корриду — проткнуть рогами и затоптать любого, кто кажется ей подозрительным. Ты, например, ей очень подозрительна…  Возвращаемся в посёлок. Попробуем допросить кого-нибудь. Подумай, кто скорей всего в курсе того, что случилось с твоими родителями…

И тут меня настигло озарение. Перед глазами встали поля с овечками, невинно-голубое небо, шелестящий седой ясень и древние мудрые глаза за стёклами очков…  И вспомнились непонятные слова…  тогда непонятные…  «крапива на кладбище у вас ещё будет. Запомните, её надо рвать голыми руками. Только тогда ваши усилия увенчаются успехом…»

— Это же я! Я — не маг! Во мне сейчас нет ни капли магии!

Кайлеан секунду смотрел на меня, затем молниеносно ухватил моё запястье — как клещами.

— Нет.

— Главное, Мерлин сказал, что тогда мои усилия увенчаются успехом, понимаешь? Увенчаются успехом! Это сам Мерлин предсказал!

— Нет.

— Ты не имеешь никакого права меня удерживать! — Я безуспешно пыталась разжать железные пальцы.

— Уже имею! Забыла? Имею право, как связанный с тобой брачными клятвами.

Я перестала вырываться.

— А я сейчас дам королевское слово. Слово принцессы Аннмории. Что не прощу тебя никогда, если не подпустишь к могилам родителей.

Он отшатнулся и рявкнул:

— Данимира, прекрати! Ты ведёшь себя как ребёнок. Ещё неизвестно, что это за могилы…

— Вот и узнаем. И да, я веду себя как ребёнок. С родителями которого произошло что-то…  неизвестное и страшное.

— Предлагаешь мне стоять и смотреть, как ты рук лишаешься? — зло осведомился Кайлеан.

— Милый…  — сказала я и погладила его по щеке. — Ты ведь будешь любить меня и без рук, правда? — Хватка ослабла, и я по одному разжала его пальцы. — Я сейчас разберусь с этой крапивой, и тогда ты сможешь меня обезболить. С помощью магии. Как сегодня ночью.

— Сравнила, — буркнул он. — Данимира, давай вернёмся в посёлок.

— Ну, сделаешь это не так эротично. И помни — Мерлин предсказал, что всё должно получиться.

Я всегда без колебаний прыгала в холодную воду. И сейчас не стала медлить. Просто подошла, схватила ближайший стебель и дёрнула вверх. Как ни странно, растение поддалось, мне удалось выдернуть его из земли, оборвав корни. В земле образовалась ямка, новый стебель как раньше не вырос. Но появилось ощущение, будто я сунула руку в костёр и продолжаю держать её там. Я повернулась к Кайлеану, помахала выдернутым стеблем и оскалилась в улыбке. Хотелось крикнуть ему, что мне совсем не больно, но боль была такая, что я забыла, как произносятся слова.

Затем я позабыла свою сущность. После полудюжины стеблей боль перестала существовать отдельно от меня. Я и была сама боль. И самой главной задачей стало принуждать постороннее тело рядом выпалывать крапиву. Зачем это надо — я не помнила. Но тело хватало и тянуло, и дёргало вверх, и гора изломанных, убитых стеблей рядом росла…  а потом тот, кто был сильней, оттащил тело от полностью обнажившихся трёх могил и странно знакомый голос сказал:

— Всё-всё-всё…  остановись…  ты сделала это, теперь мой черёд…

И боль не ушла навсегда, но затаилась; я обняла сильного человека, просунув оживающие руки под куртку… и обнаружила, что его футболка мокрая, хоть выжимай, а сам он дрожит…  Кайлеана трясло.

— В следующий раз, Данимира, можешь давать хоть сто королевских слов подряд…  — шипел Кайлеан, — только давать ты будешь их мысленно. Потому что я суну тебе кляп в рот, свяжу и отправлю в безопасное место. А выпущу только тогда, когда блажь уйдёт из твоей головы. И можешь подавиться своими принцесскими словами, я всё равно так и сделаю.

— К-корни…  корни остались…  — клацая зубами, выговорила я. — Обрывались…  никак…

— Всё корни, сдохли без верхушек, успокойся.

— Родители…  Теперь ты их поднимешь?

— На счёт раз.

— Тогда начинай считать. — Я отстранилась.

Кайлеан исподлобья уставился на могилы, и земля вспухла. Надгробия зашатались и отлетели набок. Пласты земли и песка полезли изнутри, и наконец три гроба показались из земли.

— Закрой глаза, — велел Кайлеан и, видимо уже не надеясь на мой здравый смысл, сам закрыл мне глаза ладонью.

А я и не сопротивлялась. Только теперь меня охватил такой ужас, какого я не испытывала даже во время моего жертвоприношения.

Послышался треск — это отлетели крышки гробов.

Я зажмурилась крепче.

После недолгого молчания Кайлеан удовлетворённо произнёс:

— Ага.

И у меня будто камень с души свалился. Такое «ага» никак не могло относиться к папе и маме.

Я осторожно сдвинула ладонь Кайлеана ниже и взглянула.

Среди разваленных груд земли стоймя стояли три гроба, а в них — три фигуры в человеческий рост…  три чучела из набитой джутовой мешковины.

Глаза-пуговицы…  рты, обозначенные мазками алой помады…  и знакомая одежда.

Чучело из среднего гроба — с волосами из спутанной медной проволоки — было облачено в папины джинсы и папин любимый домашний свитер, а на шее болтался расписанный вручную галстук — солнце, синее небо, зеленовато-голубая вода, собор Святого Марка…  Я сама подарила этот галстук папе…  и какие чудесные воспоминания были связаны с полоской яркого шёлка!

… Мне было десять, мама везла для консультации в венецианскую Марчиану одну из латинских рукописей, хранившихся в нашем Спецхране, и решила взять меня с собой. В самолёте пожилая дама, мамина коллега из Москвы, узнавшая, что я первый раз лечу в Венецию, нараспев прочла мне строки: «Золотая голубятня у воды, ласковой и млеюще-зеленой; заметает ветерок соленый черных лодок узкие следы. Сколько нежных, странных лиц в толпе. В каждой лавке яркие игрушки: с книгой лев на вышитой подушке, с книгой лев на мраморном столбе…»

Я была очарована волшебным городом и очень жалела оставшегося дома папу, поэтому, когда увидала в сувенирной лавке широкий яркий галстук, сразу поняла, что привезу папе этот кусочек счастья. Повзрослев, я оценила терпение отца — наверное, с месяц после поездки я каждое утро торжественно повязывала венецианский галстук на его шею и отправляла в таком виде на работу…  и ведь папа носил его…  по крайней мере, вечером он возвращался в том же виде…  А теперь кто-то использовал светлые воспоминания для своих чёрных дел.

Я подошла ближе.

Правое чучело красовалось в одном из маминых летних платьев, длинная выбеленная пряжа разметалась по его плечам…  и мамино ожерелье из лунного камня я сразу узнала…

Левое чучело, надо полагать, символизировало мою персону. Голубые джинсы могли быть чьими угодно, но дизайнерскую белую футболку с чёрным силуэтом танцующей монахини я привезла в питерскую квартиру и носила всё лето перед поступлением.

Стало быть, кто-то забрал её и привёз в Оленегорск…

Джутовое лицо с двумя крупными серебряными пуговицами обрамляли длинные уши какой-то странной шапки, смётанной на живую нитку из кусков светлой нестриженой овчины…  кажется, это был коврик, лежавший на кресле в нашей гостиной…

Исполнение носило печать небрежности…  притом сходство, бесспорно, присутствовало. Чучела слепо таращились на нас. Я скривилась в гримасе — кто-то ходил по нашему дому, по-хозяйски рылся в вещах, брал, всё, что хотел, для своих извращённых идей… тем не менее, я с облегчением осознавала, что могло быть неизмеримо хуже.

— Просто дурацкие куклы…  пусть лучше так…  — сказала я, обернувшись к Кайлеану. — Но к чему всё это?

Он тоже подошёл.

— Наверняка к тому, что на мнимых похоронах присутствовали маги. На тот момент в муляжи вложили мощный заряд магии, позволяющий имитировать реальных людей, а после…  после взошла крапива.

— Это же означает, что папа с мамой живы?

— Произведённые манипуляции указывают на то, что твоих родителей не собирались уничтожать. По крайней мере, на тот момент.

Уточнение болезненно царапнуло меня по сердцу.

— Что нам теперь делать?

Кайлеан как-то злорадно усмехнулся.

— Видишь вон те бурые отметины? На галстуке, и по подолу платья? И на твоей футболке есть пятно, хотя на чёрном незаметно.

Я, придвинувшись, вгляделась.

— Это кровь?!

Он вновь усмехнулся:

— Это большая ошибка того, кто устроил спектакль. Кровь усилила иллюзию…  но засохшая кровь — мёртвая кровь, рабочий инструмент некроманта. Она скажет мне, где искать.

При словах «мёртвая кровь» по лицу Кайлеана внезапно пробежала полуулыбка-полусудорога, и тон был такой…  предвкушающий, что у меня мурашки по спине пробежали, но я строго напомнила себе, что это мой выбор. Бачили очи…  и всё такое.

Дальнейшие слова Кайлеана отвлекли меня от сторонних мыслей.

— Кстати, здесь, — он небрежным кивком указал на чучела, — магия женская.

Я встрепенулась:

— То есть, это не Мортен проделал?

— Не знаю, как насчёт идеи, но исполнитель — женщина. К слову, история твоей подруги, потащившей на крышу телескоп, — возможно, того же авторства.

— С чего ты взял?

Кайлеан в затруднении пошевелил пальцами.

— Ты не поймёшь…  Почерк один. То, как всё обставлено. Такое…  определённое чувство юмора в деталях…

— Чувство юмора?! По-твоему, сбросить человека с крыши — это смешно? Это смешно?! — Я ткнула пальцем в гробы.

— Не кричи. — Он привлёк меня к себе и уткнулся в волосы, потом пробормотал. — Я универсал, Даня. Мне хорошо знакома тёмная сторона…  но я умею отличать её от светлой…  и честное слово, я рад, что ты не понимаешь того, что понимаю я.

— Тяжело любить универсала…  — пожаловалась я, обнимая его тоже.

Его мышцы внезапно напряглись, и он спросил изменившимся голосом:

— А я? Я говорил, что люблю тебя?

Почему-то стало тревожно.

— Нет. Но это ничего, — я потёрлась носом о его плечо. — Можешь обойтись без слов, переживу уж как-нибудь.

— Я люблю тебя, — сказал он, взял меня за плечи и развернул.

Сначала я не поняла. Потом мой взгляд упал на конусовидную кучку чёрного песка, темневшую на траве неподалёку.

Сверху лежало маленькое копьё.

— Ушебти…

— Вот так наказывает Мортен, — произнёс Кайлеан. — Время вышло, Даня. Он знает.

И тут же Ольга Петровна и Валерий Егорович двинулись к нам, раскрыв объятия…  но их пальцы были с когтями как у диких зверей, и длинные клыки выглядывали из перекошенных ртов.

Кайлеан жестом столкнул соседей друг с другом, они крепко стукнулись лбами и упали на землю как подкошенные.

Корова Ночка вдруг захрипела и бросилась в атаку, но была откинута пассом Кайлеана так, что проехалась по траве и в результате грузно осела на зад. Тогда, сидя, она задрала морду к небу и издала страшный звук…  рёв тираннозавра, глас иерихонской трубы, возвещающей о конце света…  Рогатая голова опустилась, томные доселе глаза засветились мутно-жёлтым. Ночка произнесла низким утробным басом:

— Де-е-вочка моя блудная вернулась…  Жди меня, Данечка…  скоро я приду-у за тобой…

Не смотря на запредельный звук, интонации я узнала.

— Придёшь, придёшь, — сквозь зубы проговорил Кайлеан, формируя и перекатывая в ладонях огненный шар, — куда денешься…  — Он запустил в корову файерболом. Пламя объяло шкуру, и я увидала, что плоть как смола стекает с костей. Пылающий скелет сорвался с места и унёсся прочь, а на траве осталась чёрная глянцевая лужа.

Я в оторопи глядела, как лужа подрагивает, пытается приподняться и проползти вперёд, а в ушах звучало: «Я приду-у за тобой»…

— Теперь всё делаем быстро. — С этими словами Кайлеан текучим движением переместился к чучелу отца и взял в руки венецианский галстук. Поднёс его к лицу, прикрыл глаза. Провёл носом вдоль шёлковой ленты снизу вверх, потом обратно, задержался у тёмного пятна, уродовавшего лазурь, прикоснулся к нему губами и затих. Через несколько мгновений он, не открывая глаз, так же текуче переместился к материнскому чучелу и опустился на одно колено. Всё повторилось, только теперь это было проделано с подолом платья.

Затем он резко и широко открыл глаза.

— Они вместе. Это хорошо. Где у вас тут вода?

— Какая вода?

— Много воды в резервуаре круглой формы.

— Колодец? — неуверенно предположила я. — Пруд?

Кайлеан нетерпеливо помотал головой и встал.

— Больше. Много больше.

— Озеро в горах…  круглое…  Больше Имангры здесь ничего нет.

Он уставился на меня, что-то соображая, затем кивнул:

— Подходит. Далеко оно?

— Не то, что бы далеко, но дорога не очень. Туда ведь только отдыхать ездят. И ещё пешком. К самому озеру не подъехать. Часа за два доберёмся, наверное.

— Надо спешить. Если позволишь войти в твой разум, я перенесу нас туда. Сам не смогу — не знаю местности.

Не колеблясь ни секунды, я сказала:

— Сделай это. Я готова.

— Представь берег озера. Место, которое ты знаешь лучше всего. — Кайлеан крепко взял меня за виски, заговорив как-то слишком интимно, на мой взгляд: — И расслабься…  доверься мне…  доверься…  позволь мне войти…  Данимира! — Он отдёрнул руки. — Что это за вкрапления? Только берег озера, ничего больше!

— Оно само! — с досадой воскликнула я. — А зачем ты говоришь такие слова таким голосом? Давай заново…  но лучше уж молчи, не говори ничего.

— Ох, когда всё закончится…  — многообещающе сказал в небо Кайлеан и снова взялся за мои виски, предусмотрительно отодвинувшись подальше.

… Со второго раза мне удалось сосредоточиться. Я лишь моргнула, а мы уже стояли на берегу Имангры, у начала небольшого песчаного пляжика. И здесь в пейзаже произошли изменения — гигантские чёрные папоротники окунали в воду свои траурные перья, хвоя сосен приобрела фиолетовый оттенок и слабо светилась, бледные грибы-мутанты с оборочками на тонких ножках достигали человеческого роста. Туман вблизи стлался лёгкой дымкой, а дальше вставал глухой стеной, скрывая от глаз половину озера и противоположный берег. Стояла мёртвая тишина, хотя обычно воздух наполнялся птичьим гомоном, шелестом ветра в кронах деревьев…  возникло ощущение, что вместо Оленегорска мы переместились в какой-то съёмочный павильон, где всё нереально, всё бутафория…

Кайлеан подошёл к воде, присел на корточки и опустил ладонь на неподвижную водную гладь. Он низко склонился, во что-то вслушиваясь, затем подобрал плоский камень, лежавший на границе воды и песка, размахнулся и ловко запустил его вдаль, заставив прыгать по поверхности так, что невольно захотелось считать «блинчики». Камень с чуть слышным плеском скрылся в тумане, но вскоре тем же манером вернулся обратно и прыгнул в подставленную руку.

Чудеса дрессировки, подумалось мне.

Сжав камень в кулаке, Кайлеан постоял немного и, обернувшись, сказал:

— У озера есть остров.

— Безымянный. Гранитная скала из воды торчит. Со временем нанесло всего, деревья выросли, кустарники, мох…

— Похоже, твои родители на этой скале.

Я расширила глаза и испуганно забормотала:

— Там же нет ничего…  как они там…  а что с ними, ты увидел?

— Под чарами, — ответил Кайлеан коротко и, увидев, что я начала снимать куртку, придержал меня за плечи. — Подожди.

— Я хорошо плаваю, я двести раз до этого острова доплывала!..

— Данимира. — Он продолжал держать меня. — Там сторожевая магия, остынь. Без подготовки туда лучше не соваться.

— Так давай готовиться! — с готовностью воскликнула я. — Что надо делать?

Кайлеан огляделся, направился к толстой коряге с остатками корней и приволок её к моим ногам.

— Садись. Будешь вперёдсмотрящим. — Кайлеан наставил указательный палец в туман.

— Что, просто смотреть вперёд?

— Не просто, а очень внимательно. Я буду занят. Если увидишь впереди что-то…  или кого-то…  дашь знать. Мне нельзя отвлекаться.

Я помолчала, затем настороженно спросила:

— А кого я могу увидеть? Или что?

— Зависит от обстоятельств.

Несмотря на смутное подозрение, что меня заняли делом, чтобы я не мешалась под ногами, я, поелозив по неровностям коряги, пристроилась, выпрямила спину, сложила руки на коленях и с напряжением уставилась вдаль.

Кайлеан поглядел, хмыкнул, вернулся к озеру и — прямо в чём был — зашёл в воду по колено. Он немедля приступил к ворожбе, а я всё-таки наблюдала за его действиями, поглядывая искоса.

Это был вид колдовства, совершенно мне не знакомый, хотя иногда казалось, что у тарабарщины, легко и непринуждённо слетавшей с языка Кайлеана, латинские корни…  с неким цыганско-румынским оттенком. Он часто нагибался и дотрагивался до воды — то кончиками пальцев, то плашмя укладывая ладони на поверхность. Вскоре из-под его рук выскользнула тонкая, будто пылающая огнём полоса, она выросла, набрала длину, расчертила озеро пополам и поднырнула под стену тумана.

Я взволнованно вздохнула. Очень хотелось верить, что родители заметят огненный знак и поймут, что помощь близка.

Вслед за огненной полосой по водной глади заскользила светящаяся ультрамарином цепочка слов, выведенных каллиграфической вязью…  по крайней мере, казалось, что тонкие кружевные отрезки — строчки, состоящие из слов. Вязь так же направилась к туману, но на границе развернулась параллельно берегу и осталась в пределах видимости. Прилетевшая следом белая пунктирная полоса прошила синюю надпись и тоже улетела под полог тумана.

… Колдовство набирало силу. Кайлеан уже не притрагивался к воде, но разноцветные линии — прямые и закрученные серпантином, сплошные и пунктирные, без остановки расчерчивали поверхность озера замысловатой сеткой, а между ними в сложной, но явно существующей системе укладывались непонятные закорючки, схемы, рисунки и несколько раз я даже видела химические формулы.

Однажды я ощутила, что боль от крапивных ожогов возвращается, но Кайлеан, не прекращая колдовать, чуть дёрнул подбородком в мою сторону, и боль немедленно стихла. Всё это время, творя немыслимой сложности ворожбу, он продолжал держать контроль над моим состоянием! В который раз я восхитилась искусством Кайлеана, осознавая, что вышла замуж за высшего мага…  и что всё это время сидела доверчивой букашкой на его всемогущей длани…  да, в сущности, и продолжаю сидеть.

Такой сильный…  но такой милый… и такой красивый…  и…  мой?..

Тут Кайлеан повернулся, с укоризненной улыбкой покачал головой и кивком указал на туман…  он явно уловил исходящие от меня телячьи нежности, и они его отвлекали.

Нельзя было на него смотреть.

— Извини, — пробормотала я и поспешно перевела взгляд на Имангру.

…  Сейчас мы сейчас освободим маму и папу, и я с гордостью представлю им Кайлеана. Может быть, мама даже о нём что-нибудь слышала, раз Эрмитания — самое сильное королевство Конфедерации. Наверное, по ту сторону правящий дом Эрмитании известен всем…  Интересно, что думает мама про Карагиллейнов…

И тут мне показалось, что в ровной белесости вдали появилось некое затемнение.

Я вздрогнула, вытянулась столбиком и вперила напряжённый взгляд в туман.

Вскоре стало очевидно, что мне не померещилось. В центре стены обозначился темнеющий овал, туман по краям овала клубился и вращался. Чем дольше я вглядывалась, тем больше проявляющееся пятно напоминало вход в подпространственный туннель — как это обычно изображают в фантастических фильмах.

— Кайлеан…  — робко позвала я. — Там дыра какая-то появилась…

Кайлеан, склонившийся над водой, приподнял голову.

— Портал открывают, — спокойно сказал он. Потом, прищурясь, вгляделся. — Издалека идут…  кривым путём, сквозь измерения. Хорошо, у нас фора есть. — Знаки полетели из-под его рук с удвоенной скоростью.

Я знала, что не должна была отвлекать, но всё же спросила, сглотнув слюну:

— Это Мортен?

— И не один. С компанией, надо думать.

Мортен и его ковен…  Опять! Опять они возникли на моём пути, и как же мне не хотелось с ними встречаться!.. По правде говоря, я трусила. Самоуверенные, насмешливые, безжалостные лица предстали перед глазами как живые. Сердце начало движение в пятки, усидеть на месте я не могла. Вскочив, я нервно зашагала туда-сюда по берегу, тревожно вглядываясь в открывающийся портал. От напряжения чудились какие-то пятна…  они то появлялись, то пропадали…  и наконец…  вытянутые тени возникли среди клубящегося тумана. Вначале показалось, что это снова подводит зрение. Но спустя некоторое время тени преобразовались в шеренгу нечётких пока человеческих силуэтов.

— Идут, — кусая губы, произнесла я. — Раз…  два…  три…  четыре…  пять…  шесть…  семь…  Их пятеро и ещё кто-то…  Кто?

Кайлеан вышел из воды.

— Скоро узнаем. — И с каким-то мрачным сожалением добавил: — Хотя некоторым подозрениям лучше бы остаться подозрениями.

— Их семеро…  а ты один.

— Не первый раз. И у меня всё готово.

Он наставил руку на озеро, произнёс длинную фразу и поверхность преобразилась. Вода будто затвердела и по цвету стала напоминать тёмно-серый окислившийся свинец. А линии и рисунки утратили разноцветье и заблестели светлым серебром. Имангра стала напоминать огромный металлический поднос, расчерченный и испещрённый рунической филигранью.

— Идём. — Кайлеан потянул меня к озеру.

— Мы пойдём по воде? — изумилась я.

— Не по воде. Это теперь поле для игры.

Поверхность воды действительно затвердела и даже не прогибалась под нашим весом.

— Для игры? — переспросила я, с трудом поспевая. Кайлеан, держа меня за руку, передвигался странным скользящим манером строго по определённым участкам и с каждым шагом продвигался на два.

Он оглянулся в хищном и весёлом оскале, сверкнули белоснежные клыки.

— Для лучшей на свете игры — битвы мага.

Туман по мере нашего приближения отступал назад, а силуэты в открывающемся портале становились всё чётче…  я вглядывалась в них…  но вот наконец туман отступил настолько, что показалась заветная скала.

— Вон там можно забраться, там выступы удобные, как лестница, — заволновалась я.

— К хатшепсуту лестницу, — сказал Кайлеан, обхватил меня за талию, одним летучим прыжком перенёсся на остров и там отпустил. Среди деревьев светилось что-то большое, бледное, непонятное…  я, позабыв всё, бросилась туда.

… Огромный кусок прозрачного льда неровной цилиндрической формы…  и два человека, застывшие в этом льду.

Отец, рванувшийся вперёд в боевом порыве, и мать — оседающая, раскинувшая руки, с запрокинутой головой…

Я в ярости ударила по льду кулаками…  потом пошла вокруг страшной композиции, вглядываясь.

Тонкий тёмный извилистый канал тянулся от вены на материнском предплечье к выходу на поверхность льда…

Позади раздался голос Кайлеана:

— Здесь Мортен берёт родственную кровь для поддержания физической формы. Твоя мать жива.

— А отец?

— Этот лёд не убивает. У нас его называют «льдом правосудия» и заклинание используют в основном судейские. Такому заключению в Эрмитании подвергают особо опасных магов-преступников, если требуется обезвредить, но сохранить жизнь.

— В Эрмитании? — Я обернулась.

— Эрмитанский след в этой истории очевиден. Одно к лучшему: я знаю, как управиться с этой штукой.

Он поднёс ко льду указательный палец, на конце пальца обнаружился чёрный изогнутый коготь, которым Кайлеан — с отвратительным скрипом ножа по тарелке — прочертил глубокую рваную полосу в прозрачной толще.

Полоса заискрилась.

— Отлично. Разрушение началось, но процесс длительный. Теперь надо только ждать. Впрочем, время пролетит незаметно, — Кайлеан кивнул на овал портала. Фигуры в нём стали совсем чёткими, я уже различала характерные особенности и понимала, что третий слева — это Мортен, а по правую руку от него как обычно, шествует Ксения Михайловская.

Но страх испарился.

— Я их больше не боюсь, — произнесла я вслух. — Зло надо остановить.

— Зло предоставь мне, я с ним на короткой ноге. А ты должна оставаться в безопасности. Я тут кое-что предпринял…  — Он повёл меня к береговой линии.

По граниту теперь извивалась широкая и глубокая трещина, от которой исходил грозный гул. Я осмотрелась. Похоже, трещина опоясывала остров вкруговую. Воздух над ней дрожал, из недр взлетали золотисто-огненные искры, обозначая призрачный барьер.

— Призвал свою стихию, — пояснил Кайлеан. — Тебя она пропустит беспрепятственно, но не пересекай границу. И родителям втолкуй, чтоб оставались в круге.

— Как бы мне хотелось иметь хоть каплю магии…  Нападать я не умею, но смогла бы оттянуть хоть сколько-нибудь внимания на себя, обороняясь.

Он покачал головой:

— Ни в коем случае. Главная цель Мортена — ты. Не хочется пугать, но ты стала его идеей-фикс.

— Да? — в сомнении спросила я. Быть идеей-фикс Мортена мне не хотелось. — С чего ты взял?

Его глаза блеснули.

— С того, что я его понимаю…  в этой части. Оставайся здесь, не разговаривай ни с кем кроме родителей, и не переступай охранную черту.

Мы одновременно взглянули на портал. Магическая проекция исказила размеры фигур — в клубящемся провале двигались великаны, и распознать теперь можно было каждого.

Я болезненно сморщилась и перевела взгляд на Кайлеана.

— Мне очень жаль, милый…  — Взяв его за руку, я сжала её.

Он чуть дёрнул щекой.

— Ничего. Мы никогда не были близки. И вообще…  не сюрприз, — мрачно произнёс Кайлеан, наблюдая, как в один ряд с Мортеном и ковеном — в неполном составе, почему-то не было Ангелины — вышагивает его старший брат, наследный принц Леар с женой Арабеллой. Их физиономии больше не казались мне бесцветными — охотничий азарт оживил бледные лица.

— Но почему так? Леар — будущий король, и Арабелла станет королевой!

— При естественном течении событий это произойдёт очень и очень не скоро. У меня есть то, что нужно всем…  а Леар годами оттачивал искусство шпионажа в собственной семье. Видимо, пронюхал…  — Кайлеан замолчал.

— Ты говоришь загадками и заставляешь сожалеть, что я не владею искусством шпионажа, — заметила я кротко.

Он замешкался, быстро взглянул на портал и решительно сказал:

— Не сейчас. Прости. Слишком уж быстро всё завертелось. Ты узнаешь обо всём…  но в другой обстановке…  не наспех. У нас будет долгий разговор. После.

— Всё, что угодно, лишь бы оно было, это «после»…  И мамина сестра с ними…  — печально сказала я, глядя на седьмую фигуру, на ту, что шла, чуть приотстав. — И с оружием…  — В руках тёти блистал странный меч — прозрачный клинок отбрасывал радужные всполохи. — Но тут хоть понятно. Мортен её сын, она при любом раскладе будет на его стороне, ничего не поделаешь.

Кайлеан пренебрежительно усмехнулся:

— Сын…  Какой из призрака сын…

— Мне он казался настоящим человеком…  раньше казался хорошим, теперь — скверным…  но всё равно…  живым человеком…

— Нежить умеет морочить, — холодно припечатал Кайлеан. — Забудь его имя. Иди ко мне.

Драгоценные минуты, остававшиеся до прибытия сил зла, мы провели, слившись в крепчайшем объятии, и наши поцелуи по ярости своей ничуть не уступали тем, что я познала прошлой ночью…  затем он отстранился, ещё раз заглянул в глаза и быстро пробормотал:

— Если что-то случится со мной — оставайся в круге и жди. О тебе позаботятся. Сработает сигнальный маяк, а защиты хватит на сутки. Марк мой душеприказчик, он проследит, чтобы тебя ввели в права наследования.

Проговорив этот ошеломляющий, невозможный, возмутительный текст, Кайлеан легко перемахнул через магический барьер и двинулся навстречу порталу.

— Стой! — выкрикнула я и, когда он оглянулся, задыхающимся ломким голосом пригрозила: — Только попробуй…  вот только посмей!..

Серые глаза на мгновенье прикрылись, мимолётная улыбка скользнула по губам…  Кайлеан меня понял. А через секунду пришельцы из портала один за другим возникли во плоти, полукругом преградив ему дорогу.

Только сейчас я осознала, что Арабелла занимала такое место, что в случае нужды смогла бы дополнить ковен.

А Кайлеан был совсем один.

Я бросила отчаянный взгляд на ледяные глыбы позади себя. Лёд таял…  или испарялся…  но до освобождения было ещё далеко.

— Ну, наконец-то! — раздался развесёлый голос Мортена. — Данька, ты нас всех напугала — куда подевалась-то, в самом деле?

Настала пора взглянуть ему в лицо — смело, холодно и равнодушно — и я взглянула.

Призрак? Чёрта с два!

Всё такой же голубоглазый и златокудрый, очаровательный и улыбчивый…  и выглядел Мортен не в пример лучше, чем прошлым летом. Он вновь излучал сияние, но теперь я мельком подумала, не является ли это сияние естественным атрибутом нашего рода.

Мортен тем временем продолжал, будто кроме нас двоих здесь больше никого не было:

— Что ж ты бегаешь от меня, глупая девочка? Испугалась? Ладно-ладно, признаю, тогда я погорячился. Но у меня было безвыходное положение, честное слово! Я был болен, очень болен…  Теперь всё будет по-другому. Нам будет хорошо вдвоём. Знаю, сейчас скажу кошмарную банальность, но…  — Он хмыкнул и театрально распахнул объятия: — Данимира, вернись, я всё прощу!

Как правильно реагировать на этот спектакль, я не знала. Потому решила последовать совету Кайлеана — держать рот на замке. Я молча разглядывала противников, сохраняя «покер фейс».

За меня высказался Кайлеан:

— Данимира не станет вступать в пустопорожние разговоры. Хочется шутить?.. — Я не видела лица Кайлеана, но знала, что он сейчас улыбается этой своей акульей улыбочкой, которая так пугала меня вначале. — Пошути со мной, призрак.

Мортен перевёл голубые очи на Кайлеана, будто обнаружил его только сейчас…  и сияние потускнело.

— Кайлеан Карагиллейн…  — процедил Мортен. — Паршивый некромант, укравший мою девочку. Любимчик папаши-короля, нахватавшийся проклятий. — Тонкие губы Леара довольно дрогнули, и я догадалась, откуда у Мортена информация. — Паршивый некромантишка с аурой, дырявой как изъеденный капустный лист!

Кайлеан небрежно пожал плечами.

— Да, некромант, но отнюдь не паршивый, в чём ты, нежить, скоро убедишься.

Мортен укоризненно покачал головой:

— Эх, Данька, Данька…  мотылёк ты мой легкомысленный, всё-то тебя к огню тянет…  Ты хоть знаешь, что женишок порченый? На нём проклятий больше, чем шишек на ёлке…

И тут я открыла рот.

— Муженёк, — сказала я.

— Что?.. — недоумённо переспросил Мортен, у остальных вытянулись физиономии (а от Кайлеана немедленно пришло на анималингве: «Молчи!»).

Но я закусила удила. Мне понравилась увиденная реакция. Они считали меня пылью под своими ногами. Они списали меня со счетов. А я выжила и даже получила свою долю счастья. И я хотела, чтобы весь мир об этом знал.

— Не женишок, — вздёрнув подбородок, пояснила я с наслаждением. — Муженёк.

«Не провоцируй их!» — рявкнул голос Кайлеана в моей голове.

Но я ни о чём не жалела.

Все семеро впились в нас взглядами — считывали ауру. Менее всего новость затронула Люду — она никак не выказала своего отношения, как была хмурой и невозмутимой с виду, так и осталась такой же…  и ещё…  моя тётя…  я была готова поклясться, что происходящее ей не нравится в принципе.

Зато Леар с Арабеллой переглянулись, оскалились и синхронно шагнули вперёд, но Кайлеан слегка дёрнул головой, будто отгонял назойливого комара, и парочка, заслоняясь руками, отшатнулась назад, на исходную позицию.

Лицо Мортена потемнело. Из груди вырвался рык, фигура расплылась и взметнулась вверх, увеличившись в размерах.

— Тва-а-арь! — взвыло полупрозрачное пятно, лишь отдалённо напоминавшее человека. — Ты взял моё, некромант, и ответишь за это! — Потом Мортен вернулся в прежнюю форму, и уже спокойно повторил, пристально глядя на Кайлеана: — Ты ответишь.

Кайлеан заговорил с мягким сожалением, звучавшим искренне, будто он объяснял старинному приятелю его прискорбную ошибку:

— Данимира могла бы спасти любого…  может быть, даже тебя, призрак…  — И, выдержав паузу, так же мягко продолжил: — Надо было просто дать ей шанс.

Мортен застыл, осмысляя слова Кайлеана, и, судя по задёргавшемуся лицу, даже что-то попытался ответить…  но нужные слова так и не нашлись. Тогда Мортен подал знак, и вся шайка ринулась вперёд.

Бой начался, я закусила губу.

Стая шакалов, окружившая льва. Они нападали и слева, и справа, и с воздуха; Кайлеан неплохо справлялся, просто небрежно откидывая противников назад одного за другим. Он был невредим, но семеро на одного…  слишком много…  и тётя своим радужным мечом упорно рубила силовые линии, прочерченные на поверхности озера…  наверняка её действия подрывали силы Кайлеана.

Мама, быть может, смогла бы остановить её, или хотя бы задержать разговорами…

Я оглянулась.

Проклятый лёд таял медленно. Я вновь повернулась к сражающимся, и вдруг заметила в овале портала, который по-прежнему зиял в небе, тёмное пятнышко. Что-то тёмное колебалось, меняло и без того непонятные очертания, но, похоже, приближалось сюда, поскольку понемногу увеличивалось в размерах. Кто-то ещё прорывался сквозь миры по следу, оставленному шайкой Мортена…  и я понятия не имела, кто это…  или что.

5

… В то время как я таращилась на явление в портале, Кайлеан успешно отбивал нападения. Ему даже удавалось сохранять ироничное выражение лица. Впрочем, возникло впечатление, что происходит «разведка боем». Похоже, пока противники только примеривались друг к другу. Используя разнообразные приёмы, они пытались нащупать брешь, в которую можно будет нанести удар посильней.

Улучив момент между двумя атаками, я передала Кайлеану встревоженное: «В портале кто-то есть!»

Он быстро взглянул, непонятно буркнул: «Кто б сомневался» и резким движением пальцев послал к сунувшейся слишком близко Анне волну пепла и жара. Ведьму отбросило назад, она далеко прокувыркалась по серебряной поверхности, но всё же пепел осыпался, не добравшись до цели. Мортен защищал своих людей так же, как и Кайлеан своих. Наверняка это было ненормально, но какая-то часть меня чувствовала облегчение от того, что пока никто не умер.

Анна…  злая…  испорченная…  но мама говорила, что все меняются со временем…  некоторые в худшую сторону, некоторые — в лучшую…  но это относится только к живым. После смерти не развивается никто. Даже самое активное привидение — навеки застывший слепок души, не способный измениться.

Тем временем тёмное пятно росло. Отвлекать Кайлеана расспросами я не решилась, хотя мне очень хотелось понять, чем грозит прибытие какого-то чёрного зверя — чем больше я всматривалась в портал, тем больше убеждалась, что там мчится какое-то животное. Сначала я питала надежду, что нам на помощь спешит дракон. Но движения были какие-то…  не драконьи…

Я напрягала зрение и воображение.

Большой пёс? Волк? Медведь? Фантастическое существо вроде мантикоры? И на чьей же стороне оно окажется?

Вскоре движение в портале заметили и враги. Мортен резко повернулся и вполголоса что-то спросил у Леара. Лицо Леара в ответ выразило озабоченность. Так же тихо отвечая, он передёрнул плечом…  я со злорадством предположила: противной стороне расклад так же не ясен. Причём настолько, что в минуту, оставшуюся до появления зверя, атаки прекратились.

«Кто же там?» — воспользовавшись затишьем, послала я Кайлеану вопрос.

«Ну, кто ещё-то?..» — ответил он непонятно. — «Сейчас увидишь».

«Что бы ни случилось, я с тобой», — успела сказать я до того, как на застывшую поверхность озера прыгнул огромный чёрный леопард — магическое создание, чьи размеры намного превышали естественные. Зверь приземлился точно посередине, на «нейтральной полосе», и вряд ли это было совпадением.

Хищник грациозно прошёлся взад и вперёд, демонстрируя совершенную красоту от носа до кончика хвоста. Под шелковистой муаровой шерстью переливались мускулы, способные за секунду перебросить гибкое тело на десяток метров вперёд…  Немигающие янтарные глаза оглядели каждого, и когда мы встретились взглядом, чувство узнавания внезапно посетило меня. Этот леопард имел характерные манеры — полные ленивой грации и уверенности во всеобщем внимании. Поэтому когда чёрный силуэт окутало облачко, а потом на месте большой кошки появилась знакомая личность, я ничуть не удивилась…  разве что насторожилась ещё больше. Кайлеан был склонен доверять этому человеку, а у меня новоприбывший доверия не вызывал.

— Прошу прощения за животные проявления, — бархатно проговорил Химериан, распрямляясь и поправляя воротник чёрного камзола, — но в таком виде передвигаться между мирами намного проще, а главное, ни у кого не возникает желания пристать с какими-нибудь глупостями. Ума не приложу почему, но это факт. — Он тщательно поддёрнул манжеты и ещё раз окинул взглядом диспозицию. — Да у вас тут весело…  Развлекаетесь?

— Дорогой брат! — Вперёд поспешно выступила Арабелла. — Как я рада тебя видеть! Меня всегда восхищала твоя независимость от банальной морали…

— М-м-м?.. И это правильно…  — благосклонно согласился Химериан, — дорогая сестра.

— И мудрость! — Рядом с Арабеллой встал Леар. — Ты ведь всегда был умён. Взгляни на расклад со свойственной тебе проницательностью, брат, присоединяйся к победителям, и победителем станешь сам.

— Независим и мудр…  Какие точные характеристики, — промурлыкал Химериан, пребывая по-прежнему в нейтральных водах. — Приятно, когда родня столь высокого о тебе мнения.

Я не выдержала:

— Присоединяйся к подлецам, и сам станешь подлецом! — звонко сказала я.

— У девчонки нет магии, — процедил Леар. — Она — ноль. А щенок тратит слишком много сил на её защиту. Нас больше, он проиграет.

— Какова будет моя доля? — деловито спросил Химериан. — И доля чего? Здесь ведь не простое сведение счётов?

От такой подлой меркантильности меня просто затрясло — трясло от возмущения…  и ещё, пожалуй, от возросшего страха. Кайлеан не раз характеризовал Химериана как высшего мага, равного ему по силам. Если ещё и он выступит против нас…  поражение неминуемо. Я мысленно потянулась к Кайлеану, чтобы поддержать его в этой ужасающей ситуации, но внезапно обнаружила, что в утешении он не нуждается. Ситуация его…  забавляла?

Тем временем Леар с Арабеллой переглянулись и как-то замялись. Что-то они не спешили сообщать Химериану ради чего «брат пошёл на брата».

Вместо них заговорила моя тётя. При звуках её мелодичного голоса я вздрогнула и невольно оглянулась назад, на ледяную тюрьму. У Илгалеи даже интонации были мамины!

— Всей Конфедерации известно, что аннморийский двор состоит из семейств, славящихся древностью и чистотой рода. Я отдам вам, принц Химериан, руку лучшей невесты из высшей знати Аннмории. Такая женитьба подправит породу ваших потомков. Происхождение от деревенской колдуньи будет забыто, ваш статус возвысится. Помогите моему сыну, и получите в жёны герцогиню с чистой и древней кровью.

— Герцогиню? — задумался Химериан. — Недурно. Но, к глубокому сожалению, меня всё ещё не тянет заниматься улучшением породы и разведением чистокровных потомков. Наверное, со мной что-то не так. Впрочем, предложи вы свою племянницу…  — Он осмотрел меня с ног до головы и вздёрнул бровь. — Хм. Вижу, что и здесь я жестоко опоздал. Увы мне. Но может быть, Ваше Величество, вашему…  — Тут он сделал многозначительную паузу, осмотрел Мортена так же пристально, как до того меня, и продолжил: — гм…  вашему питомцу…  есть что мне предложить?

Илгалея сжала губы в нитку, Мортен качнулся вперёд.

— Есть, — улыбаясь, отозвался он. — Я предлагаю тебе жизнь, маг. Если ты и вправду так сообразителен, как тебя тут расписали, просто перейди на нашу сторону, и останешься жив. В противном случае, я лично вырву твоё сердце. — Лучезарная улыбка перешла в оскал. — За «питомца».

— Не будь дураком, брат! — выкрикнул Леар. — Ты не знаешь его силы!

— «Брат»? — переспросил Химериан, снова тщательно поправляя манжеты. — Кто-то…  уж не припомню кто…  уверял, что в приватных беседах вы с Беллой иначе как «этот бастард» меня не называете. Ах, да! Я слышал это собственными ушами. И вот — свершилось! — я наконец дорос до «брата»…  как трогательно. А насчёт моего сердца можно не беспокоиться. Если б вы знали, сколько раз мне обещали его вырвать…  тем не менее оно по-прежнему на месте…  и велит поздравить младшего братишку, заполучившего наконец свою принцессу.

За секунду Химериан исчез и возник уже возле Кайлеана.

— А я всё гадал, когда это случится, — ухмыльнулся он, обмениваясь с Кайлеаном крепким рукопожатием. — Долго же ты ходил вокруг да около, прямо на глазах превратился в романтика.

— Мы женаты, — ответил Кайлеан.

Химериан издал булькающий звук, будто пил и вода попала не в то горло. Прищурясь, он быстро спросил:

— По какому закону?

— По третьему королевскому слову.

— О как! — чему-то изумился Химериан и взглянул на меня с особым любопытством:

— Ну что ж, добро пожаловать в…

Договорить он не успел.

С пронзительным визгом зелёные молнии ударили с неба прямо в то место, где только что стояли Химериан и Кайлеан.

Я запоздало вскрикнула, хотя они уже возникли в другом месте, целые и невредимые.

На фоне клубящихся облаков портала, широко раскинув руки, в небе висел Мортен, его глаза и кончики пальцев светились зелёным.

— Блондинчик, похоже, полный псих? — радостно проорал Химериан.

— Он мой, — крикнул в ответ Кайлеан. — Возьми на себя дам!

— Почему если дамы, то сразу я?.. — Химериан с досадливой миной чиркнул ребром ладони по горлу, обозначая отношение к этой традиции, но тут же исчез, увернувшись от визжащей молнии.

Возник он за спиной Илгалеи, упорно пилившей своим прозрачным мечом руны Кайлеана, и я поняла, кого он посчитал наиболее опасной из дам. Илгалея резко обернулась, меч взлетел и прошёл в миллиметре от лица Химериана, но тот вовремя отклонился назад и в ответ взмахнул длинным чёрным бичом, запеленавшим королеву Аннмории от макушки до пят. Однако там, где бич соприкоснулся с мечом, блеснула радуга и чёрные обрывки легли к ногам освободившейся Илгалеи. Она подцепила один из них кончиком меча и презрительно швырнула в Химериана. Обрывок вытянулся и дротиком метнулся к Химериану, но сгорел на подлёте, а в руке Хима появилось копьё…  бросок…  Илгалея разрубила копьё пополам…  ещё копьё, ещё бросок…

Брат мужа воюет с сестрой матери — вся моя сущность противилась этому зрелищу, в сторону Кайлеана и ковена я боялась даже взглянуть. Я только слышала грохот взрывов и краем глаза отмечала багряные всполохи. Небо, бывшее прежде серым, постепенно розовело. Не смотря на то, что битва проходила в воздухе, при каждом взрыве остров содрогался под моими ногами. Чувствуя, как всеобщая агрессия кислотой разъедает душу, я отвернулась, чтобы посмотреть на родителей, и моё сердце ёкнуло — вместо единого цилиндра на поляне стояли два куска льда — поменьше и неровной формы — которые повторяли очертания людей, в них заключённых.

Возможно, повышенная концентрация магии в воздухе и вибрация гранита ускорили отступление «льда правосудия»…  он ведь вообще не являлся льдом в обычном смысле — тая, не превращался в воду, а просто исчезал без следа.

Я бросилась к ледяным статуям и прильнула к той, что заключала в себе маму. Лютый холод сразу же запустил щупальца в моё тело, но я продолжала обнимать и гладить лёд, надеясь ускорить разморозку собственным теплом. Мне казалось ужасно важным, чтобы мама освободилась первой. Может быть, тогда она успеет спасти сестру, так или иначе отстранив её от противостояния.

Не знаю, сколько я так простояла, несколько раз от холода утрачивая чувство равновесия и вообще реальности, пока ледяная оболочка вдруг не разлетелась на куски. Я кубарем полетела на землю, вместе со мной упала и освобождённая мама.

Я ещё сидела на земле и хлопала глазами, а мама уже взвилась в боевую стойку. Не могло не радовать, что мама в такой хорошей форме, но у неё на ладони крутилась шаровая молния…  и, по-моему, она была готова запустить ею в родную дочь.

— Не двигаться, — холодно приказала мама. Под глазами у неё были голубые тени, щёки впали, но голос звучал твёрдо. — Убери лёд от моего мужа. Немедленно.

Я встала и, пошатываясь, подошла к папиной глыбе льда…  обняла её и охнула — холод пронзил сердце насквозь.

— Мам, это я, Даня, — с трудом выговорила я. — Я вернулась.

— Больше ты меня не обманешь, гадюка, — отрезала мама. — Не висни на моём муже. Разморозь его немедленно или схлопочешь файерболлом по лбу.

Приоткрыв рот, я воззрилась на маму.

— Ты раньше так не говорила.

Что-то дрогнуло в её лице, она впилась в меня пристальным взглядом, но ответила так же жёстко.

— А теперь говорю.

— Мам, спроси меня что-нибудь…  — я печально улыбнулась, — а то папа оттает, а я замёрзну…

Она молчала, изучая меня исподлобья, и я подсказала:

— Спроси что-то, что знаем только мы с тобой. Пожалуйста.

Мама скривила губы и мрачно произнесла:

— Зря всё это. Но…  допустим. Где моя дочь провела свой восьмой день рожденья?

— Здесь! Ну, не прямо здесь, не на острове, а на берегу, только ты и я.

— Почему здесь?

— Потому что я была пятнистая, мам! — выпалила я. — Вся в зелёнке! — Этот день рожденья мы провели вдвоём, потому что я и ещё полкласса подхватили ветрянку, а папе пришлось по срочным делам отправиться в Москву. Традиционное торжество — с кучей гостей, с большим столом, накрытым в саду, — пришлось отменить. Вместо этого мама отвезла меня сюда, на берег Имангры, и устроила праздничный пикник для двоих.

После долгого молчания мама спросила дрогнувшим голосом:

— Кому повезло в тот день…  и кому не повезло?..

Наверное, в более мирной обстановке я соображала бы дольше, но тут ответ пришёл сразу:

— Рыбам! Рыбам повезло! Мы тут встретили дядю Сашу с папиной работы, он рыбачил рядом и я попросила в подарок выпустить мелкую рыбёшку обратно в озеро. А не повезло Барсику, дядисашиному коту, рыба была для него…  так ведь?

— Даня?.. — Мама сделала неуверенный шаг в мою сторону.

Я с радостным визгом бросилась к ней в объятия.

— Мамочка, я вернулась!

Мы обнимали друг друга, и целовали, и мама гладила моё мокрое от слёз лицо, бормоча:

— Прости, Данечка, прости, но она вошла в наш двор в твоём обличьи, иначе нас бы никогда не захватили…

— Кто, кто вошла?.. — бормотала я, прижимая мамину руку к своей щеке.

— Гадюка одна…  сбросила личину в последний момент…  не видала её раньше никогда…  и других тоже…  И с ними странный парень был — вылитый Андрей в молодости…  не понимаю, почему они на нас напали. А что с отцом? — она энергично потащила меня к ледяной статуе.

— Папа освободится, мам. Его лёд почему-то тает медленней, но всё будет в порядке. — Я свято верила в действенность магии Кайлеана.

Мама недоумевающе огляделась по сторонам, словно только сейчас осознала, что находится на острове посередине застывшего озера, потом широко раскрытыми глазами уставилась в небо, затянутое багровым дымом, на фоне которого в вышине проносились тёмные фигуры, сверкали молнии и цветные вспышки.

— Что происходит? Кто там наверху? Как мы здесь оказались? И как ты здесь оказалась?

Шквал её вопросов наконец отрезвил меня. Я вытерла слёзы и быстро сказала:

— Долго объяснять. Наверху идёт бой, а там, — я показала на две тёмные точки вдали, то сходившиеся, то расходившиеся, — твоя сестра Илгалея…  и всё может кончиться плохо.

— Лея здесь?! — изумилась мама. Её зелёные глаза стали совершенно круглыми. — Каким образом? Что она-то здесь делает?.. — Потом вдруг мама поняла и воскликнула: — Значит, ты всё знаешь? Мы собирались рассказать тебе после восемнадцати…

— Мне девятнадцать, мам. Год прошёл. — Мамины брови взлетели вверх, и я поспешно продолжила: — Но не это сейчас важно. Твоя сестра, она заодно с теми, кто вас заточил. Тётя против нас. — Радужное сверкание вдали показывало, что Илгалея по-прежнему с мечом. — Она бьётся с Химерианом…  э-э-э…  принцем Эрмитании…  он Карагиллейн, может, ты слыхала…

Мамин голос понизился на два тона.

— Карагиллейнов знают все. И их загребущие руки. Странно. Чем эрмитанец надеется здесь поживиться?

— Э-э-э…  он, вообще-то, за нас…  помогает брату.

— Как? — снова изумилась мама. — Ещё один эрмитанский принц здесь? Даня, что происходит?

— Э-э-э…  По правде говоря, тут трое эрмитанских принцев…  но только двое за нас. Мама, срочно останови тётю, забери у неё меч. Она уничтожает им линии на поверхности озера. Нельзя этого допускать.

— Я попробую. Но отнять меч у Леи нельзя. У неё аннморийский Меч Королей, наша реликвия. До него может дотронуться только коронованная особа. Поблизости есть настоящий король — с королевством, принёсший стране священные клятвы?

Я помотала головой.

— Нет, только принцы.

— Тогда никто не сможет даже коснуться меча. И ты — не дотрагивайся до него ни в коем случае. Этот меч убьёт даже наследника престола, ему подавай стопроцентного короля.

— Что же делать?

— Посмотрим. Береги себя, оставайся с папой. Скоро вернусь. — Мама в который раз погладила меня по голове, обняла, поцеловала и побежала к берегу. У защитной линии она остановилась, провела ладонями по воздуху, что-то проверяя, потом перескочила через огненную трещину и побежала дальше.

Я долго смотрела ей вслед, потом взглянула вверх и вздрогнула. Бой сместился куда-то в сторону, а прямо надо мной парила одинокая женская фигура. Её волосы распустились и удлинялись, превращаясь в туманные струи. Небо быстро заволакивало. Туманная ведьма Людмила принялась за работу.

… Не то что бы я была совсем неблагодарной — я хорошо помнила, что именно Люда позволила мне избежать смертельного ритуала. Но всё же сожалела, что под рукой нет рогатки…  очень большой рогатки! Колдовской туман не просто ухудшал видимость. Сильная погодница могла управлять его свойствами, да так, что для одного туман становился молочным киселём, а для другого был прозрачней куриного бульона.

Я догадывалась, кому достанется куриный бульон, а кому кисель, к тому же смутно припоминала, что избирательная видимость далеко не единственное зловредное свойство белесых струй, стремительно заполняющих собой небесное пространство, но поделать всё равно ничего не могла. Как и Кайлеан, которого обложили со всех сторон и удерживали поодаль.

Вскоре туман царствовал везде кроме моего убежища, над которым образовалось что-то вроде купола, да ещё оставалась нетронутой узкая прибрежная полоса, прилегающая к острову. Огненная черта не подпускала туман слишком близко.

Ни взрывов, ни вспышек — всё поглощала серая вата. Я оборачивалась в тоске то к ледяной фигуре, то к защитному барьеру…  папин лёд таял очень медленно. Скорей всего, отец сопротивлялся сильней, вот его и заморозили в более плотной среде. Какова бы ни была причина, папа пока оставался в заточении. Оттаивать ещё одну ледяную глыбу теплом своего тела я поостереглась — до сих пор казалось, что внутренности покрыты инеем, и я встала у пышущей жаром трещины, надеясь избавиться от этого ощущения.

Внезапно мой слух уловил слабый звук, похожий на стон…  что-то происходило там, в белесой мгле…  далеко-далеко…  или наоборот близко?

Я подошла к огненной трещине и затаила дыхание. В той стороне дрались Химериан и Илгалея, туда направилась мама…  что там происходит?

Спустя минуту тонкий силуэт выступил из тумана. Мама была бледной как смерть и зажимала рукой рану в груди. Но кровь всё равно лилась сквозь пальцы, пропитывая одежду.

— Даня, помоги…  — простонала мама и пошатнулась.

От ужаса у меня потемнело в глазах, в мгновение ока перескочив защиту, я уже была возле неё, подставляя плечо.

— Что случилось? Кто это сделал?

— Кто-кто…  Дед Пихто! — ответила мама чужим голосом и медленно провела окровавленной рукой по моей щеке. — Какая же ты, Данимира, предсказуемая…  Барашек купился на бедную раненную мамочку!

Я отшатнулась, но было поздно. Между мной и спасительным островом встала фигура, с которой расплавленным воском стекала личина. Я почувствовала, что не могу сойти с места.

— Ну, здравствуй, — криво ухмыльнулась Ксения и я в ступоре уставилась на неё. Одежда превратилась в какие-то лохмотья, половину прежде прекрасного лица мадонны покрывала корка из грязи и крови, вместо глаза на обожжённой стороне зияла багрово-чёрная дыра. Не смотря на страшное ранение, держалась Ксения с непринуждённостью, будто мы случайно встретились на городской улице.

— Что пялишься, Барашек? Тебя смущает это?…  — она дотронулась до пустой глазницы. — Твой некромант постарался. Ничего, сейчас мы это исправим. У тебя ведь с глазками всё в порядке? Ну вот, поделишься…  Всё равно они тебе больше не пригодятся. — Она раздула ноздри, втягивая воздух. — Ах-х-х-х…  новобрачная ведьма…  лёгкая добыча, просто пироженка…  жаль, времени нет, не так весело как с твоей уральской подружкой получится.

— А было весело? — хрипло спросила я.

— Сначала было ску-у-учно. Мортен велел попросту заморочить девчонку, зачаровать её и отправить обратно домой, в глухомань, чтоб под ногами не путалась. Но я же гений, творец, а не простой исполнитель. Я придумала интересней. С кометой и телескопом вышло стильно, изящно, с юмором…  не находишь? Мы обработали её прямо в Смольном, в пустой аудитории…  дурочка пошла за мной как собачонка…  то есть, за тобой — видела-то она тебя…  а я манила её издалека и намекала на какую-то тайну…  — Ксения с лукавым видом приложила палец к губам, и я как наяву увидела, как бедная Женька доверчиво следует за мной, а я, улыбаясь и отступая, увожу её подальше от людей. — Когда она зашла и увидала, кто её поджидает, то сразу задёргалась, да где там…  дальше она делала всё, что нам захотелось. Гелька, покойница, заставила в ювелирном колечко себе купить…

— Почему Гелька — покойница? — спросила я скорей для того, чтобы потянуть время.

— Ну а ты как думала, когда сбегала? Эта смерть на твоих руках. Ритуал-то уже пошёл, а Мортену совсем худо было…  он уже на грани развоплощения был, потому что всё с тобой тянул…  жалел…  вот Гелечка и пригодилась. Хотя она-то конечно мечтала в другом смысле сгодиться. Тоже та ещё дура — детдомовская страшила, на что надеялась? Замена конечно так себе была, но Мортену на время полегчало.

После безжалостного описания травли Жени мне казалось, что я превратилась в один сплошной комок боли…  наверное поэтому я пожалела и Ангелину. Её бросили как ненужную вещь в самом начале жизни, когда человек особенно нуждается в любви и заботе…  не каждая душа справится с таким…  и бросили в конце…

Ксения тем временем продолжила:

— А в магазине оптики вообще потеха началась…  Уральская дурёха та-акое несла с умным видом — повторяла всю чушь, что я ей внушила…  вещала про пришествие инопланетян, которые прилетят на комете…  продавец думал, она сумасшедшая…  мы, когда вышли из магазина, чуть животы от смеха не надорвали. Концовка, правда, вышла чуть смазанной — жаль, что твоя подружка не в гробу домой отправилась…  но и у гениев бывают проколы, такова жизнь. — Она философски пожала плечами. — На ошибках учатся. В следующий раз лучше выйдет.

— Проклинаю тебя, бессердечная тварь, — сказала я сквозь зубы. — Ты получишь по заслугам.

Кривая улыбка вновь перекосила её лицо.

— Ой-ой-ой…  И кто же меня остановит? Уж не ты, отдавшая магию, в любом случае. Для начала с глазками попрощайся, мне же оба нужны…  а то что за дичь — один глаз карий, один — серый? Мне особые приметы не нужны. И вообще, заболталась я…  прощай, Барашек.

Ведьма наставила на меня руки, забормотала что-то…  я не успела ничего почувствовать, потому что в то же мгновение из тумана с рыком вылетело длинное чёрное тело…  я моргнула…  зверь снова исчез.

Я моргнула ещё раз — на том месте, где стояла Ксения, никого не было.

Из тумана донёсся дикий крик, тут же оборвавшийся.

И снова стало тихо.

Я переступила ногами и поняла, что могу двигаться.

А затем из тумана появился Химериан. Он приблизился и протянул раскрытую ладонь, на которой лежало горячее пульсирующее человеческое сердце…  только что вырванное из груди…  с обрывками аорт и вен…

— Вот теперь она действительно бессердечная тварь…  а то слова, слова…  — сказал Химериан и поклонился. — Леди Данимира…  мой подарок на свадьбу.

Раньше мне казалось, что Химериан — лощёный франт, капризный, манерный, испорченный красотой, богатством, принадлежностью к королевской семье…  и всё оказалось маской. Ничего подобного я в нём сейчас не видела. Он был собранным, хладнокровным и опасным хищником…  и, скорей всего, это было семейное. Где-то в глубине души я порадовалась, что это не Кайлеан сейчас протягивает мне страшный подарок.

Химериан перекинул с руки на руку сердце, которое продолжало отчаянно сокращаться, и покачал головой:

— Живучая. Идёмте, надо покончить с этим.

Я послушно проследовала за ним к огненной расщелине, и там Химериан уронил сердце Ксении в раскалённую лаву. Над местом падения взметнулся столб из чёрных бабочек, которые обратились чёрным дымом…  дым быстро развеялся…  и кто-то страшно завыл наверху.

Химериан вскинул голову и прищурился — будто что-то различал в серой мгле.

— Сердце он мне вырвет…  я и сам могу…  — буркнул он в небо и перевёл на меня сумрачный взгляд. — Возвращайтесь на остров, леди Данимира, мне нужно идти.

Я медлила, разглядывая Химериана. Его манеры изменились. Похоже, он признал нашу с Кайлеаном общность и допустил в тот круг, где не считал должным носить маску. А под маской оказался человек, способный расправиться с женщиной таким страшным образом…  Интересно, кто-нибудь из его взбалмошных подопечных понимает, что представляет собой их красавчик-ректор?.. Помниться, Дрю как-то высказалась, что Химериан проще и веселее Кайлеана…  сейчас мне так не казалось.

— Живо! — прервал мои размышления Химериан, хлопнув в ладоши.

Я вспугнутой козой перескочила на безопасную территорию, но тут же обернулась, желая его задержать:

— Всего одну минуту!

Он глядел на меня с каким-то болезненным любопытством и заговорил о своём:

— Невероятно. Если бы перед Кайлом стояли вы и, к примеру, та особа, что только что закончила своё существование там, — он кивнул на трещину в граните, — я был бы готов биться об заклад, что он выберет её. Или любую другую тёмную ведьму…  хищную, рисковую, не обременённую сантиментами…  каких мы всегда предпочитали…  но он дал слово именно вам…  я впечатлён.

От упоминания «других тёмных ведьм» меня бросило в жар. Я вскинула подбородок и запальчиво сказала:

— Должно быть, будущее, обременённое сантиментами, понравилось вашему брату куда больше, чем будущее со всякими «хищными и рисковыми». Кайлеан способен свернуть с проторенной дороги, если эта дорога ведёт в никуда.

Химериан приподнял бровь.

— Дорога в никуда? Полагаете? — Он коротко задумался и философски пожал плечами. — Что ж, может, так оно и есть. Ну, так что вы там хотели спросить?

— Что с мамой и тётей?

— Предаются воспоминаниям. Судя по накалу страстей, чрезвычайно болезненным. Я постоял, послушал немного. На тот момент обсуждалось чьё-то любимое порванное ожерелье, которое кто-то у кого-то взял без спросу…  по крайней мере, они занимают друг друга, Илгалея прекратила рушить заклинания Кайла. Надеюсь, ваша мать сумеет удержать её внимание надолго. Лабиринт, который начертил Кайл, помогает держать защитный барьер и подпитывает энергией самого Кайла.

… Страшноватым человеком был Химериан, но он был на нашей стороне; я захотела его предупредить.

— У тёти Меч Королей…  вдруг вы не знаете…  Здесь никто, кроме коронованной Илгалеи, не может его коснуться…  будьте осторожны.

Химериан усмехнулся.

— Я в курсе…  но всё равно — спасибо. Хотя подозреваю, что кое в чём вы ошибаетесь. Однако это ваше семейное дело, предпочту остаться в стороне.

Своё загадочное сообщение расшифровывать он не собирался, а меня тревожило слишком многое.

— Я опасаюсь за маму. Вдруг тётя всё ещё злится на неё?

— Дамы общаются…  э-э-э…  весьма экспрессивно…  весьма…  но как близкие люди. Думаю, это удержит обеих от опрометчивых поступков. — Он вновь взглянул вверх и произнёс с той странной предвкушающей улыбкой, которую я уже видела на лице Кайлеана: — Смертельная битва — непреодолимый соблазн для любого мужчины. Спешу откланяться. — Химериан указал мне за спину. — Тем паче, вам будет чем заняться.

Я кинула взгляд назад…  от глыбы льда, в которую заточили отца, осталась лишь оболочка, скульптурно обрисовывающая фигуру.

— Ой! — пискнула я и бросилась вглубь острова. По пути обернулась…  по ту сторону барьера уже никого не было.

…  Лёд раскололся от первого же прикосновения. Отец пружинисто приземлился в той же боевой стойке, не пошатнувшись ни на миг. Он тоже не спешил раскрывать объятия. Холодные голубые глаза внимательно следили за мной — голубые глаза Мортена!.. Как же я была слепа…  Убрать усы, бороду, морщинки у глаз, распрямить и перекрасить в золотистые тёмно-рыжие кольца волос…  теперь образ Мортена отчётливо проступал сквозь знакомые черты. Сходство можно было не заметить, если только категорически его не искать. Но кому б на моём месте пришла в голову такая нелепая мысль?

Я быстро проговорила:

— Пап, я не подделка. Ты любишь сгущёнку с чёрным хлебом, дразнишь маму присказкой «а Ларчик просто открывался», и в мои двенадцать мы отдыхали на Чёрном море, ты разрешил мне учиться на параплане летать, а я за сук стропой зацепилась, и ты ничего поделать не мог, потому что рядом оказались свидетели, обычные люди, которые рвались помогать. Меня спасатели со скалы снимали…  об этом никто не знает, если только ты маме не проболтался.

Секунду отец оставался в напряжённой позе, потом выпрямился. Его плечи обмякли, он с силой провёл рукой по лицу.

— С чего бы я маме проболтался?.. — глухо пробормотал он. — Самоубийца я, что ли?

— Папа-а-а! — я ринулась к отцу и повисла у него на шее.

— Ребёнок…  ребёнок…  — бормотал папа, стискивая меня так, что у меня рёбра затрещали. — Данька, Данечка…  Я же увидел…  на той твари личина была такая, какую с мёртвых снимают…  и всё равно сразу ударить не смог — на том и подловили…  сердце ведь биться перестало…  — Он отстранил меня и вгляделся. — Изменилась…  Повзрослела, заневестилась…  — Папа досадливо поморщился. — Сколько же времени прошло?

— Больше года, пап. Это очень длинная история, и она ещё не окончена.

«Заневестилась» я решила пока не комментировать. Прежде всего бедному папе надо было узнать про Мортена, вряд ли его успели просветить. Сын или подобие сына…  неважно. Если отец столкнётся с Мортеном…  прежде чем принять решение, он должен знать, с кем имеет дело.

Отец быстро осмотрелся по сторонам.

— Где мама, знаешь?

— Мама неподалёку, разговаривает с тётей…  с тётей Илгалеей.

— Илгалея здесь? — Папа произнёс её имя таким тоном, будто речь шла о Нагайне, проникшей в дом Рики-Тики-Тави. — Что она тут забыла?

Я вздохнула и погладила папу по плечу.

— Она пришла вслед за сыном. Мортен всю кашу заварил. Прошлым летом, перед тем как вас с мамой сковали льдом, среди нападавших ты, наверное, видел такого парня…  он приметный — высокий, голубоглазый, с длинными светлыми волосами?

Отец кивнул.

— Первый раз я его в магазине увидел. Расплачивался у кассы…  чувствую, сбоку словно бы припекать начало…  щёку поскрёб, в сторону глянул…  у кофейного автомата этот стоит…  незнакомый, не из местных…  из стаканчика прихлёбывает. Бледный, уставился, будто на мне цветы выросли, лыбится не пойми к чему…  нехорошая такая улыбочка, кривоватая…  Ауру его посмотрел…  хрень какая-то, а не аура. Я ещё подумал, надо узнать, к кому эта рок-звезда приехала…  мало ли. Отвернулся, вновь посмотрел…  а у автомата и нет уж никого. На заводе чёрти-что творилось, я и забыл сразу…  пока он прямо в дом не заявился. Он-то меня в лёд и закатал…  вперёд подельницу пустил, я и сплоховал…  не ударил сразу…  не смог…  по тебе…

— Тебе не показалось его лицо знакомым?

По реакции отца я поняла, что он действительно ни о чём не подозревает.

— Так этот гад и есть Илгалеин сынок? — хмуро спросил папа. — То-то мне его рожа показалась знакомой. Но он своё получит, и Лея меня не остановит. Лучше надо было чадо воспитывать и вовремя к психологу сводить. Ты мне лучше расскажи, что происходит.

Я опять вздохнула.

— Пап…  Мортен и твой сын тоже.

На несколько секунд он упёрся в меня отсутствующим взглядом, затем расхохотался.

— Кто тебе сказал такую чушь?

— Один некромант…  ему можно верить…  допросил мага, помогавшего Илгалее…  посмертно допросил. Мортен не совсем человек. И не совсем призрак. Он что-то среднее. То есть кто-то. В ту ночь Илгалея создала Мортена с помощью магии, но притом смешав в Чаше Крови генный материал — твою кровь и свою. Он призрак, но не совсем обычный, плоть в нём тоже есть. Вспомни его лицо. Мортен ведь не только на Илгалею похож, но и на тебя. Вспомни себя в молодости. Если уж на то пошло, то он и на меня похож. Одна порода. Он…  э-э-э…  наш родственник…  как бы это дико не звучало.

Отец снова замолчал. Он хмурился и играл желваками — я видела, что отец очень зол. Наконец он заговорил:

— Я довольно быстро сообразил, что Илгалея малость с приветом…  ещё тогда, два десятка лет назад. Она была одержима магией, и для неё не существовало грани между светом и тьмой. Теперь понимаю, что сильно ошибся в определении. «Малость» — не то слово. Да она вообще свихнулась! — рявкнул он в бешенстве. — Украла мою кровь, идиотка! И насчёт «родственника», «сына»…  Данька, ты этот индийский кинофильм, где родинки на боку показывают, брось. Леин выкормыш — ничто. Он нежить, призрак, фальшивка, каким бы настоящим с виду не казался. Не человек — имитация человека, понимаешь разницу?

Папа чуть ли не дословно повторил мнение Кайлеана относительно статуса создания, сотворённого Илгалеей. В мою голову невольно закралась мысль, что желание Мортена обрести человечность имело давние корни — ровно с того момента, когда ему первый раз дали понять, что считают его никем. Я не оправдывала злодеяния Мортена…  но сожалела о движущей силе его поступков. Тогда, в магазине, он мог не показываться папе на глаза, но зачем-то допустил зрительный контакт…  О чём он думал, глядя в глаза тому, кого мог считать отцом?

— Так что же, нежить здесь за главного? И он вот прям-прям здесь? Отлично! — тем временем продолжил папа. Его глаза заблестели. — И кто ещё — кроме Илгалеи — согласился с тем, что им командует призрак?

Видимо, папа тоже придерживался мысли, что лучшая постель для мужчины — попона боевого коня, а смертельная битва просто подарок судьбы и всё такое мужское прочее. Мне очень хотелось, чтобы отец оставался на острове в безопасности, но в нашей семье не было принято врать друг другу. Я и так умолчала о своём замужестве.

— Мама и тётя там, — я указала примерное направление, — вспоминают прошлое и отношения выясняют. Тебе туда лучше не ходить, а то ещё подольёшь масла в огонь. Остальные дерутся наверху, в тумане. За нас тот самый некромант и его брат, оба темноволосые. Некромант тот, кто в джинсах. Брат может быть в образе чёрного леопарда. Против нас Мортен и второй брат некроманта. Оба блондины. И с ними три ведьмы.

— Понятно. Они чьи-то сёстры? — осведомился папа.

— Нет.

— Не может быть. Наверняка чья-то родня.

— Точно! — вспомнила я. — Та, что блондинка, она жена второго брата, того, что против нас.

— Я знал, — с удовлетворением сказал папа. — А некромант?

— А-а-а…  а что — некромант?

— Некромант в джинсах, которому можно доверять, он кто?

Папа как всегда вычленил из потока информации самое важное. Всё-таки он знал меня как облупленную. Наверное, говоря о Кайлеане, я не смогла скрыть мечтательное выражение. Надо было сознаваться.

— А-а…  ну-у…  некромант…  некромант у нас муж.

— Одной из ведьм, которые против нас? — удивился папа.

— Нет.

Мы длинно посмотрели друг на друга.

— Вот это поворот, доча, — задумчиво сказал папа. — Всё-таки индийское кино. Лара знает?

Я помотала головой.

— Да, нашу маму надо подготовить. Я-то человек простой, демократичный. Некромант так некромант. Среди них тоже приличные люди попадаются. Хотя редко. А вот мама меньше чем на принца не согласная будет.

— С этим как раз всё в порядке. Он принц. С той, с адской стороны.

— Всамделишный?

— Всамделишней не бывает.

— Что тогда не в порядке?

— Мама их семью знает и не любит. Считает, что у них руки загребущие.

Отец взглянул наверх.

— Хм-м…  Лара обычно бывает права. Кстати, факты не противоречат её мнению. Пойду сам взгляну на зятюшку и на его загребущие руки. Ишь, — проворчал он, — стоило отвернуться на годик-полтора, как недоучившегося ребёнка тут же замуж затащили…

— Не затащили! Я сама! — горячо возразила я, про себя подумав: ну-у-у…  не то чтобы затаскивали, но, пожалуй, методично подталкивали в нужном направлении…  однако дело прошлое и папе об этом знать вовсе ни к чему.

По правде говоря, реакции отца я опасалась больше. Не смотря на заверение в демократичности, высказанное беспечным тоном. Я полагала, маме будет достаточно осознать, как сильно я люблю Кайлеана, чтобы принять моё замужество. В конце концов, история наследной принцессы, бросившей трон ради безродного пришельца из чужого измерения, позволяла на это надеяться. С папой всё было сложнее. С тех пор как лица противоположного пола начали оказывать мне усиленные знаки внимания, любой кандидат на моё сердце неизменно подвергался отцовской критике. На ухажёров родитель взирал с взыскательным видом генерала, перед которым выстроилась шеренга салаг-новобранцев…  у одного сапоги нечищеные, на другом пилотка криво сидит. Для него единственная дочь сверкала бриллиантом чистой воды, и ни один смертный не был достоин эдакой драгоценности. Ведьмы, называвшие меня «папиной принцессой», на самом деле попали в точку.

— Па-а-ап…  — Я сдвинула брови и притопнула ногой. — Ты не будешь третировать моего мужа, ни сейчас, ни потом. Как бы тебе этого не хотелось. Предупреждаю сразу, Кайлеан — сложная личность и временами сказывается его адское воспитание…  но с этим я разберусь сама. Иди и помоги Кайлеану, как он помог мне, тебе и маме.

Папа ухмыльнулся.

— А некромант-то, небось, воображает, что кроткую голубку заполучил…  Х-хех…  Ох, навьёт из него ещё верёвок Данька Шергина!.. — Его ухмылка стала ещё злорадней. — А вот нечего было ручонками загребать.

— Па-а-ап…  — снова грозно сказала я.

— Ладно-ладно, шучу я…  пошучиваю…  Что ещё остаётся делать отцу взрослой дочери…  древнему старикашке…  — нарочито закряхтел папа…  тот, кого неизменно провожали заинтересованными взглядами дамы всех возрастов.

Он сосредоточенно смотрел вверх и вдруг замерцал, то исчезая, то появляясь, а затем пропал в одно мгновение.

Я осталась в одиночестве.

Вначале я присела на камень, поросший мхом, велела себе не дёргаться и терпеливо дожидаться завершения битвы. Если маме удаётся удерживать вдалеке от сражения Илгалею, то сейчас трём сильным магам по сути противостоит один Мортен. Кайлеан говорил, что Леар с Арабеллой не бог весть какого уровня; насколько я помнила, Анна тоже не блистала талантами. Вот только Люда была по-настоящему сильна, созданная ею магическая среда поражала устойчивостью и обширным распространением…  проклятый туман! Сколько я не прислушивалась, сколько не вглядывалась, непроницаемое белесое марево не пропускало ничего.

Моего спокойствия хватило ненадолго… вскоре я вскочила и забегала по кругу, то и дело поглядывая наверх. Для полноты картины не хватало только зонта и попискивания «кажется, дождь начинается…  кажется, дождь начинается». И как раз тогда, когда я в очередной раз таращилась на купол, сверху вдруг обрушилось тело, угодив точно в защитную расщелину.

Фонтан огненных брызг взметнулся фейерверком.

Страдальчески сморщившись, я глядела, как ведьма Анна, с которой облезает плоть, нечеловечески рыча, пытается выбраться на сушу, а лава затягивает её обратно.

— Данимира-а…  Помоги-и-и…  — провыла Анна, царапая землю и оставляя в ней глубокие борозды.

Я как зачарованная шагнула вперёд, но сразу несколько лавовых языков обхватили Анну и утянули с головой. А один вытянулся, изобразил нечто вроде конечности и, погрозив мне указательным пальцем, растворился в своей стихии.

Ещё пару раз над поверхностью показался череп — лишённый кожи, с белыми шарами глаз — пробулькал что-то нечленораздельное, и всё стихло. Только рой чёрных пчёл взмыл над расщелиной и тут же осыпался вниз сухой золой.

— Это за Женьку…  — пробормотала я пересохшими губами…  пришлось напомнить самой себе, чтобы избавиться от острой жалости к ушедшей.

Теперь из всего ковена в живых оставалась одна Люда, ей смерти я не желала тем более. Наказания — может быть. Но не смерти. Скорей всего погодница присутствовала при том, как Женю подталкивали к краю крыши, но вряд ли её это забавляло так же, как остальных ведьм. Люда всегда держалась отстранённо. Она была мрачноватой, замкнутой, по-настоящему увлечённой своим делом…  и, как теперь можно было понять, лицезря волшебный туман, очень способной. Чем же прельстил её Мортен, заманивая в ковен?

… А потом по туману прокатилась судорога, будто он был живым существом, плотная пелена начала редеть, свиваясь в замысловатые струи, таявшие как сигаретный дым. Сквозь рассеивающуюся муть засверкали вспышки и стали видны тёмные фигуры, вычерчивающие в вышине смертельный танец.

И одна из фигур падала — падала странно, рывками…  будто кто-то дёргал за ниточки, пытаясь удержать в воздухе свою марионетку.

Туман рассеивался…  значит, кому-то удалось добраться до Людмилы…  это она падает в ту же расщелину, в которой сгинула Анна. Мортен за неё борется…  но затем Люда стремительно полетела вниз и я тихонько вскрикнула:

— Не надо…

И, словно кто-то услышал, когда я уже в оцепенении ждала повторения страшной сцены утопления в лаве, падающее тело вдруг изменило свою траекторию словно от невидимого толчка. Люда упала на землю и, прокатившись кубарем, затихла.

Я бросилась к ней.

Ведьма лежала на спине с закрытыми глазами, раскинув руки…  из её груди торчало тонкое древко с алым оперением. Перья мелко вибрировали и казались полуразмытыми — магия создала это оружие…  не то копьё, не то стрелу, и моим первым побуждением было извлечь древко…  но потом я испугалась. Откуда-то я помнила, что в таких случаях, удалив инородный предмет можно спровоцировать сильное кровотечение.

Люда приоткрыла глаза и с трудом проговорила:

— Пришпилили…  как бабочку…  копьё на полметра в гранит вошло…  не трожь…  всё равно не вынешь…

— Ты потерпи, — сказала я неловко. — Всё закончится, тебе помогут.

Люда издала хриплый смешок и закашлялась.

— Всё закончится, и я закончусь.

С таким настроем помощи можно было и не дождаться. Я постаралась произнести как можно убедительней:

— Послушай…  Я поговорю с Кайлеаном. Он мне не откажет. Райских кущ не обещаю, но выжить тебе помогут.

— Данимира…  это ты послушай…  беги отсюда, скройся…  Никто не сможет победить Мортена. Он придёт за тобой.

На всякий случай я взглянула вверх. Там всё было по-прежнему — стремительное передвижение фигур по неведомой мне логике, белые трассирующие вспышки, всполохи разноцветного света. Уверенность Люды меня опечалила; возможно, начинался бред. Она явно не осознавала положения — вот она, уже последняя из ковена, лежит обезоруженная, обезвреженная…  а у Мортена осталось лишь пара союзников не самого высокого уровня.

Спорить с опасно раненным человеком я не стала. Сняла куртку, свернула её и подложила Люде под голову.

— Ну, тогда Мортен тебе поможет. Всё будет…  в общем, нормально всё будет.

— Нормально…  — Люда скривилась, неподвижно уставившись в небо. — Мы свои роли отыграли. И никто Мортену теперь не нужен. Кто-кто, а он меня спасать не собирается.

Тема была несвоевременная, но я подумала, что лучше теребить сознание Люды, поддерживая разговор.

— Прости, но зачем ты с ними связалась? С Мортеном, с ковеном?

Люда перевела на меня взгляд.

— Ты вроде должна понять, — сказала она наконец. — Конечно, ради знаний. Если б ты знала, какую поразительную магию открыл мне Мортен…  о такой силе я и не мечтала. А у нас в Империи погодная магия под запретом. Погодникам даже в метеорологи подаваться запрещено. Во избежание. Можно только в телевизоре указкой махать…  в короткой юбочке про область низкого давления вещать…  и про микстуру от кашля попутно.

— Может, и хорошо, что вмешательство запрещено? — осторожно возразила я. — Погода вещь хрупкая. У нас и без магии последнее время с климатом не всё благополучно. А если каждый маг начнёт…

— Я не каждый! — сверкнула глазами Люда. — У меня дар! Всем нельзя, а мне можно.

Всё-таки в чёрный ковен Люда попала не случайно, с удручением отметила я.

— Думаешь, я не знала, с кем имела дело? — продолжила Люда. — Знала, конечно. — Она горько усмехнулась. — Команда изгоев, где каждый сам за себя. Мортен был одержим идеей стать настоящим человеком, Гелька мстила всему миру, за то, что оказалась никому не нужна, Гориченкова просто карабкалась наверх как умела…

— А Ксения?

— Она мечтала угодить своему вельможному папочке. На мой взгляд, зря старалась. Видела его как-то…  настоящий упырь.

— В таком случае знаю, в кого она уродилась, — холодно сказала я. Ксюшины трудности не тронули меня ни в малейшей степени. — Не отец заставил её толкнуть Женьку с крыши, и, как я поняла, не Мортен. Она умерла, знаешь?

— Мы почувствовали. Анька даже крикнула, что она следующая…

— Да, Анна тоже…  Они получили по заслугам. Так же, как Ангелина.

— Мне кажется…  или ты сожалеешь?

— Мне жаль, — подбирая слова, сказала я, — не могу сказать, что их самих…  Но жизнь сама по себе — драгоценный дар, долгий-долгий день, наполненный светом и радостью…  а они так быстро и бездарно его потратили.

— Ты не такая уж тихоня, правда? Я видела в тебе стержень…  в отличие от других. — Она прикрыла глаза и тихо сказала: — Может, понапрасну я тебя тогда отпустила…  всё пошло прахом…  но, наверное, так было угодно судьбе. Мне всегда казалось, что у моей сказки будет плохой конец. — Она снова посмотрела на меня мутнеющим взглядом. — Мортен тебя больше не отпустит, но в живых оставит. Он ведь сказал нам, что нашёл способ поддерживать человеческую форму, не жертвуя донором…  Ксеня бесилась ужасно…  Мортен тебя любит…  по-своему…

— Очень по-своему, — пробормотала я.

— Он придёт…  — убеждённо прошептала Люда, и, словно в подтверждение её слов, красная нить на моём запястье вдруг стала жечь кожу словно раскалённая проволока.

Я тихонько вскрикнула, схватившись за запястье.

Огненный барьер взметнулся вверх трёхметровой стеной и тут же опал. Я вскочила и обнаружила, что расщелина в граните постепенно сокращается. На мгновение проявился защитный купол; он весь покрылся кракелюрами как лак на старой картине и тоже пропал.

Сражавшиеся наверху теперь плавно опустились на остров. Кайлеан быстро переместился так, чтобы я оказалась за его спиной. Я с отчаяньем увидала, как ему досталось. Длинные волосы спутались, куртка превратилась в окровавленные лохмотья, один рукав был почти оторван, на обнажившемся плече темнела рана. Впрочем, Химериан и отец тоже выглядели изрядно потрёпанными.

Отец, Кайлеан и Химериан образовывали треугольник, в центре которого раскинул руки Мортен. Из кончиков его пальцев вытекали извилистые зеленоватые энергетические нити, впивавшиеся справа в тело Леара, слева — в тело Арабеллы. Лица наследного принца и его супруги кукольно застыли, глаза остекленели…  хищно оскалившийся Мортен выпивал из них жизненную энергию. Прямо на глазах Леар и Арабелла теряли объём, как сдувшиеся воздушные шары; похоже, это были уже не живые люди, а опустошаемые оболочки.

Видно было, что противоборствующая троица пытается остановить кошмарное действо, но все усилия не оказывали результата. Мортена окутывала еле заметная дымка, его тело даже стало чуть просвечивать — видимо, он перешёл в естественное для себя полупризрачное состояние. Я вспомнила, как тревожила Кайлеана именно эта особенность — сын Илгалеи не принадлежал ни к миру живых, ни к миру мёртвых, — и теперь понимала, как он был прав. Мортен оказался поразительно живуч, он один противостоял трём сильным магам.

Кайлеан плёл в воздухе заклинания — кружевные серебристые письмена, похожие на те, что появились на поверхности озера, и посылал их к Мортену…  серебро тускнело и растворялось, едва коснувшись защитного свечения. Химериан швырял в Мортена пригоршни красных угольев…  отец атаковал ослепительными файерболами…  с тем же нулевым эффектом.

Вскоре Мортен разомкнул смертельную цепь, энергетические нити втянулись в его пальцы, и на землю упало то, что осталось от Леара и Арабеллы — уплощённые измятые очертания фигур, похожие на обёртки с изображением людей.

Мортен повёл плечами, размял шею и улыбнулся мне. Он выглядел посвежевшим и отдохнувшим, а его противники — уставшими и вымотанными.

— А вот теперь, Данечка, — проговорил зловеще Мортен, вперив в меня взор голубых глаз, — начнётся рок-н-ролл…

Он вскинул руки наизготовку, но тут рядом с папой появилась мама, а перед Мортеном встала Илгалея с хрустальным мечом.

— Кто тронет моего мальчика, сдохнет как собака, — заявила Илгалея и подняла меч.

Да, она крепко подпортила Мортену эффектный момент начала рок-н-ролла.

Это было нервное, но я отчётливо хихикнула.

Мортен метнул в мою сторону косой взгляд, вздёрнул подбородок и произнёс ледяным тоном:

— Я сам справлюсь, Ваше Величество.

Илгалея дёрнулась как ужаленная:

— Сколько можно говорить, не называй меня Величеством!

— Самое время требовать сыновних чувств, — процедил Мортен. — Проблема в том, что результат научного эксперимента по определению не может их испытывать.

Лицо Илгалеи на мгновение сделалось несчастным. Я подумала, что за давнее сумасбродство она расплачивалась долгие годы…  и всё же продолжала любить своё детище…  а Мортен тоже мучился, не в силах примириться с сущностью полупризрака. Мне внезапно захотелось оказаться на страницах какой-нибудь старинной книжки, где белое — это белое, чёрное — чёрное, и не надо жалеть злодеев.

— Впрочем…  — Мортен небрежным взмахом расправился с летевшей в него цепочкой файерболов. — Пока я занят, можете отгонять от меня назойливых мух, Ваше Величество. — Он отвернулся от Илгалеи и как ни в чём не бывало подмигнул мне: — И всё-таки начнём веселье, Данимира! — Мортен поднял руку и щёлкнул пальцами.

… Сверху обрушился пронзительный скрежещущий пассаж — сто небесных гитаристов одновременно впились нервными пальцами в свои электроструны, я даже пошатнулась от материальной мощи звука, заполонившего каждый уголок пространства; пронзительный голос возопил смутно знакомое «livin' easy, livin' free…» и под обещанный Мортеном рок-н-ролл его фигура раздвоилась. Новоявленный двойник, ухмыляясь, переглянулся с Мортеном, а тот вновь щёлкнул пальцами и на свет явилась ещё одна копия…  следом третья, четвёртая, пятая…  Илгалея со своим зловещим мечом отступила в сторону, а каждый новый Мортен немедля бросался в атаку и вскоре Кайлеан с Химерианом, окружённые десятком противников, заняли оборону спина к спине, и так же поступили отец с матерью. Совсем недавно мы наступали, я была уверена, что победа близка, а теперь…

Я бросилась к Люде. Пришлось напрячь голос, чтобы меня услышали.

— Что это за фокусы?! — склонилась я над Людой, с трудом удерживаясь от того, чтобы не начать трясти её за плечи. — Что это за двойники?

— Не двойники. Это сам Мортен и есть. Его коронный трюк. Он умеет расщеплять свою личность. Теперь каждая грань его характера — отдельный индивид. Смотри…  тут есть Злость, Решительность, Беспощадность…  Жадность и Щедрость…  или вон…  — она кивнула в сторону беспрестанно хохочущей копии, — Веселье…  или Безумие…  в каждом из нас намешано всякого разного, суть только в пропорциях. Приглядись внимательней, — она усмехнулась, — вдруг найдёшь Любовь и Доброту.

Я вспомнила разных Мортенов из библиотеки — с подобным мы уже сталкивались. Только думали, что имеем дело с разницей в восприятии, а дело, значит, было в другом?

Гадать было некогда.

— Как это остановить?

— Остановить? — прищурилась Люда. — Назовём вещи своими именами. Хочешь знать, как убить Мортена?

Я замерла, а Люда понимающе кивнула.

— Правда — такая неудобная вещь иногда. Но я скажу…  мне терять нечего…  и распоряжайся этим знанием как хочешь. Ты видишь множество граней, но все они связаны с неким центром. Чтобы убить Мортена сейчас, пока его личность расщеплена, надо уничтожить главный элемент. Тогда погибнут и остальные…  или ослабеют настолько, что справиться с ними не составит труда.

— Уничтожить самого сильного? — Растерянным взглядом я выискивала отличия в быстро передвигающихся фигурах.

Люда закашлялась, поманила к себе, и я придвинулась ближе.

— Пойми. Один из множества — то неизменяемое, что появляется на свет с первой искрой разума и сопровождает нас до конца…  то, что скрепляет и поддерживает в любых испытаниях…  он-то и есть главнейший среди всех.

Немного подумав, я осторожно предположила:

— Ты говоришь о душе?

— Не знаю…  наверное, можно назвать и так. Мортен был бы польщён. — Люда слабо улыбнулась. — Сколько раз ему заявляли, что души у него нет.

— Но как найти среди всех этого главного?

Она шевельнула плечами.

— Не такой уж я знаток психологии. Для меня душа Мортена осталась в потёмках. Хотя я б не стала искать монстра с клыками в пене. А в остальном…  ну…  пробуйте «методом научного тыка».

Людмила замолчала, прикрыв глаза, и я выпрямилась. Полученные сведения в силу их неопределённости имели сомнительную ценность. Но всё же я передала анималингвой её слова для Кайлеана. В нашей ситуации пора было хвататься за соломинку. В ответ пришло краткое и едва различимое «понял». Видимо, сил на другой ответ у него не было.

Новая волна дурного предчувствия приближалась, но не успела я предаться переживаниям, как разом умолк гитарный надрыв и оборвался пронзительный голос — будто я нырнула и в уши попала вода.

В тишине от толпы сражающихся отделился человек и, прихрамывая, двинулся к нам.

Сердце застучало с удвоенной силой — это был один из двойников.

Я сидела на земле рядом с Людой, не в силах пошевелиться.

… При безусловном сходстве с Мортеном эта часть души выглядела странно, напоминая театрального Ричарда Третьего — в старинной одежде, одно плечо выше другого, и когда двойник мельком оглянулся на бой, я поняла, что за спиной у него горб. Тонкое болезненное лицо, обрамлённое золотыми кудрями, тоже не блистало той искрящейся лукавой красотой, что была свойственна оригиналу…  однако взгляд…  взгляд не изменился.

Горбун поклонился и церемонным движением протянул руку, чтобы помочь мне подняться.

Понимая, что глупо упираться и уползать на четвереньках, я протянула руку в ответ. Как только мои пальцы оказались в ладони Мортена, меня будто что-то подхватило, закружило, мир вокруг расплылся.

Исчезла битва и куда-то делась Люда, стёрлись серебряные письмена на льду и вместо берегов в траурных перьях гигантских папоротников вокруг встали серые стены с грубо вытесанными колоннами, над головой сомкнулись высокие своды.

Я быстро огляделась в незнакомом месте.

Это был, очевидно, тронный зал — у дальней стены каменные ступени вели к возвышению, на котором стояли два одинаковых характерных кресла — огромные, богато украшенные, с высокими спинками. По сравнению с лощёным Эрмитанским, здешний интерьер казался более старым, более брутальным и, в конечном счете, больше напоминал реальные замки в моём родном измерении.

Королевские кресла пустовали, но вокруг — на возвышении и в самом зале — постепенно проявлялись очертания людей в нарядных одеждах. Призрачные придворные степенно фланировали, занятые светским общением. На балконе небольшой струнный оркестр выплетал старинную мелодию.

— Мы в голограмме?

Горбун покачал головой.

— Считай, что мы в несбывшемся. Сколько бы мы здесь не были, для остальных не пройдёт и секунды. Я хотел показать, чего ты лишилась, — Мортен указал на трон. — Мы могли бы править Аннморией вместе.

— Не могли бы. — Я попыталась отдёрнуть руку, но он стиснул её. Несмотря на общий болезненный вид, пальцы у него оказались железными.

Мортен склонил голову набок.

— Боишься?

В ответ я насмешливо приподняла брови.

Действительно, глупости какие. Чего бояться человека, отдавшего тебя на растерзание демонам?..

Мортен понял меня без слов.

— Знаю, мне не получить прощения, но я хочу, чтобы ты услышала…  Тогда я был болен, я был не в себе и совершил ошибку. И потом…  я сожалел…  очень сожалел…

— Угу, — хмуро сказала я. — Страдал, лил крокодиловы слёзы?

— Может, и лил, — так же хмуро сказал Мортен. — Говорю тебе…  жажда живой крови оказалась сильней меня…  непобедимый инстинкт завладевает всем существом, пронизывает каждую клетку и помрачает рассудок…  если б ты знала, как ужасно возвращаться в призрачное состояние…

Я снова попыталась избавиться от железных пальцев.

— А Кайлеан скорее трижды умер бы сам! — выпалила я. — И никакой инстинкт не заставил бы его принести меня в жертву!

Хватка ослабла.

— Да, — скривившись, признал Мортен, — некромант ухнул бездну энергии на твою защиту. Ослабил он себя фатально. Ему не устоять. И, главное, всё напрасно. Есть области магии, доступные только мне. В сущности, мы лишь играем в кошки-мышки…  и мышка здесь не я.

Моё сердце сжалось. Кайлеан предвидел…  «Если я погибну…» — говорил он…

— Тогда верни меня обратно. Если Кайлеану суждено умереть, пусть я умру вместе с ним.

Горбун долго изучал меня, затем изрёк:

— Вы, люди…  так нелогичны…  Какой смысл в твоём желании?

Не собираясь читать мораль, я всё же произнесла:

— Если ты не понимаешь таких вещей, значит, всё это время ты стремился стать лишь кровоточащим куском мяса. Человечность кроется в другом.

Он сузил глаза и накренился в мою сторону, и на мгновение показалось, что сейчас мне настанет конец. Но Мортен внезапно вздохнул и расслабился.

— Ах, Данимира, Данимира…  Твоя добродетель несокрушима, — усмехнулся он, покачав головой. — Даже на краю гибели ты остаёшься хорошей девочкой.

— На краю гибели не имеет смысла меняться, не находишь?

— Возможно, в переменах кроется спасение.

— Не для всех. Верни меня обратно, — тихо сказала я. — И дальше…  будь что будет.

— У всего есть своя цена.

— Какова же твоя? — Я прищурилась. — Подарить тебе почку? Или сразу отдать весь организм на запчасти?

— Взамен…  один танец…  Подари мне всего один танец…

— И я буду свободна?

Он помолчал, прислушиваясь к чему-то, и поглядел на меня в упор.

— И будешь свободна. Клянусь. — Он подал знак музыкантам на балконе.

Сменился ритм, сменилась мелодия, расступились придворные, которые раньше будто не замечали нас, и я, неисправимая доверчивость, долго глядела в знакомое и незнакомое лицо своего палача, тюремщика своих родителей, а потом всё же положила руку ему на плечо.

В молчании, под горьковато-печальные звуки, разлитые в воздухе, мы начали движение. Наш долгий танец был незамысловат — так, медленно переступая, могли бы танцевать два малознакомых человека на первом свидании в людном месте. Я опасалась какой-либо выходки, но Мортен вёл себя пристойно и против ожиданий не вёл провокационных разговоров. Иногда по его губам пробегала загадочная полуулыбка, отвечающая тайным мыслям. Эта покалеченная часть души вела себя странно, я никак не могла определить её суть.

— Кто ты? — спросила я наконец.

— Угадай. Как видишь, я несколько ущербен. — Он усмехнулся. — Может статься, я представляю Разум?

— Совесть, скорее уж, — мстительно сказала я.

— Что-то не припомню такого в наших славных рядах, — парировал Мортен. — Должно быть, парень по имени Совесть умер в младенчестве.

— Охотно верю. Но, значит, ты не представишься?

Он пожал плечами.

— В разобщённом состоянии у нас у всех проблемы с самоидентификацией. Каждый считает себя центром притяжения…  и лишь один прав.

— Тогда скажи хотя бы, зачем тебе всё это? К чему этот танец?

— Скоро узнаешь. — Он прислушался и заключил, настойчиво направив меня к стене: — Впрочем, не скоро, а прямо сейчас.

Я обернулась, отметив, что музыка оборвалась.

Воздух у дальних дверей дрожал и там один за другим возникали пришельцы. Личность Мортена, расщеплённая на множество частей, приблизилась и окружила нас полукольцом.

Вперёд выступил один из новоприбывших. Ликом и телом он был безупречен, но глаза источали холод.

— Благодарим тебя, собрат. Как удачно, что ты привёл её сюда, куда нет хода никому, кроме нас, — проговорил он, обращаясь исключительно к моему спутнику. — Мы нейтрализовали всех, но не можем добить некроманта. Он связан с девчонкой, — он кивнул в мою сторону, — магией Судьбы. Она — хранительница его сил. Убьём девчонку — уничтожим некроманта. Теперь отходи в сторону и дай нам закончить дело.

— Да ради бога, — небрежно ответил горбун и сделал пару шагов от меня. — Только прошу — сделайте это максимально быстро, используя всю нашу мощь…  Хм-м…  всё-таки я постоянно замечаю за собой некоторую сентиментальность. Неужто я — Слюни-и-Сопли? Обидно. — Он обратился ко мне. — Теперь ты понимаешь? Наш танец…  это было прощание, Данимира. Прощай и прости за всё.

Мне нечего было ответить ему. Что вообще тут можно было сказать? Предатель, Иуда, Каин? Я глядела в обступившую нас толпу и думала: неужели последнее, что я увижу в жизни, будут эти одинаковые, красивые и безжалостные лица с холодными голубыми глазами?..

Милый, я люблю тебя, проговорила я на анималингве, вызывая в памяти облик Кайлеана, сомневаясь, что мои слова достигнут цели, и всё равно торопливо шепча признание. Я буду любить тебя до последнего вздоха, и, может быть, позже…

… Милый…

… Молнии, сверкающие и грохочущие, повсюду…

… Милый, я люблю тебя…

Потолок раскололся, и вместе с ним раскололся мир.

Колонны рухнули, и рухнул мир.

Треск, скрип, грохот и отголоски рок-н-ролла.

Двойники подняли руки, и потоки разрушительной энергии рванулись вперёд, целясь прямо в меня…  но не достигли цели. Потому что хромой горбун, выкрикнув что-то невнятное, искривил потоки, и молнии стрелами впились в него самого, словно он стал Святым Себастьяном.

— Что ты наделал, глупец?! — страшно закричал тот, что мечтал уничтожить меня для того, чтобы добраться до Кайлеана.

Единый звериный вопль вырвался из множества глоток и фигуры передо мной закорчились, расплываясь. Они одновременно проклинали защитившего меня, и опускались на пол, и исчезали, умерев, — одни быстрее, другие — сопротивляясь, но ни один не остался в живых.

— Душа! — сказала я потрясённо вслух. — Ты — главный? Настоящая душа Мортена?

Горбун повернулся, его бледнеющие губы шевельнулись в подобии усмешки:

— Ну что, я не просто кровоточащий кусок мяса?

Я молча смотрела, как он начинает таять, и услыхала еле различимое:

— Помни обо мне…

Я кивнула, сглотнув горькую слюну.

— В память…  о несбывшемся…  о непутёвом брате…  первенца назови…  — (Я моргнула.) — В имени пусть будет буква «м»…

— Нет! — резко сказала я прежде, чем успела что-либо обдумать, но Мортен, скорей всего, уже не услышал, потому что тело его развеивалось в воздухе странным манером — тонкими полосами по спирали…  полосы разлетались в разные стороны…  мне почудились странные звуки — будто откуда-то сверху доносятся не то хлопанье крыльев, не то аплодисменты…  Потом всё рассыпалось мерцающими, быстро угасающими искрами, и как только погасла последняя искра, действительность вернулась.

Я вновь очутилась на острове посреди Имангры. У моих ног тяжело дышала Люда; дальше отец с матерью в изнеможении сидели на земле, опираясь друг о друга — тоже живые! — а ещё дальше чернело вытянутое тело большого чёрного зверя, над которым склонился человек. И как будто бы кого-то не хватало, но человек выпрямился и обернулся. Это был Кайлеан. Он двинулся навстречу, ускоряя пружинистый шаг…  высокий, сумрачный, пропылённый, весь в запёкшейся на волосах и одежде крови…  я так любила его, что от стеснения в груди не могла сделать ни шагу навстречу…  сердце моё плавилось, я просто стояла, ждала и любовалась своим мужем…  пока откуда-то сбоку не явилась Илгалея, рванувшаяся в мою сторону яростной волчицей. Она отчаянно кричала «Из-за тебя, из-за тебя…» и что-то ещё про сына, которого потеряла навеки…

Развязка оказалась такой стремительной, что я не успела толком испугаться.

Мать, выкрикнув «Лея, не смей!», опутала сестру магическими путами, но та успела метнуть своё смертоносное оружие. Однако оковы всё же сбили её прицел, и хрустальный меч королей вонзился в покатый валун в двух шагах от меня. Я запоздало шарахнулась, памятуя об опасности, Илгалея с безумной силой разорвала путы, из-под её пальцев вырвались три призрачные мантикоры, они уже летели ко мне в прыжке, размахивая скорпионьими хвостами, когда Кайлеан выкрикнул: «Возьми меч!»

«Нет!», — выкрикнули одновременно мать и отец, «Нет!» — крикнула Илгалея, «Меч!» — крикнул Кайлеан, и я, не раздумывая, схватилась за прозрачную рукоять и, легко выдернув меч из камня, взмахнула им перед собой.

Мантикоры, напоровшись на клинок, взвыли и исчезли. Наступила тишина, в которой я с изумлением разглядывала оружие, которое держала.

Илгалея опустилась на землю, закрыв лицо руками. Моя тётя выглядела как человек, потерявший волю к жизни.

Кайлеан был уже рядом, обнимая. Я тщательно отводила руку с мечом подальше от него, пока он не забрал у меня меч, воткнув его обратно в камень.

— Почему? — слабо вопросила я. — Что всё это значит?

Мой муж закопченной пятернёй откинул волосы со лба, оставив на коже грязные полосы, и устало сказал:

— Потому что я — коронованный король, а ты — со вчерашней ночи — моя законная жена. Ты королева, Данимира, и подобные артефакты теперь тебе подвластны и не могут причинить вреда.

Раздув ноздри, я произнесла с нотками зарождающегося гнева:

— О, мой царственный супруг, а дозволено ли будет узнать, королевой какой страны я являюсь, или это не моего ума дело?

Кайлеан почему-то довольно засмеялся, снова стиснул меня в объятиях и жадно поцеловал, потом отпустил и заговорил:

— Признаться, вначале я всерьёз рассчитывал на Аннморию. Не фыркай, такое решение просто напрашивалось. Но довольно быстро стало ясно, что приобретя Аннморию, я потеряю тебя, и я понял, что надо идти другим путём. В юности я много странствовал, и однажды наткнулся на проход в другое измерение…  наткнулся случайно, дуракам везёт…  девственное, никем не занятое измерение, сокровище, о котором никто не подозревал…  ничейное королевство — нетронутая земля, покрытая густыми лесами и чистыми реками…  и при этом населённая весьма опасной фауной…  Тогда я еле унёс ноги и отложил до лучших времён исследование новых территорий, но теперь понял, что настала пора разыграть эту карту. Пока ты гостила в Эрмитании…  я тянул время и спешил…  прямо у портала был выстроен форт…  деревянный пока…  и в нём я короновался три дня назад.

Он закончил, поглядывая выжидательно, но мысли смешались в моей голове от такой новости, и тогда Кайлеан добавил, заглядывая мне в глаза:

— Ты просила что-то придумать. Я придумал. Лёгкой наша жизнь не будет, о благах цивилизации на какое-то время придётся забыть…  да что там говорить — за пределы форта ты сможешь выйти не скоро, каждый клочок земли придётся отвоёвывать с боем, и я поначалу буду не столько королём, сколько лесником…  охотником…  плотником…  и ещё бог знает кем. Но тебя ведь это не испугает?

Я долго молчала, а потом произнесла:

— Ты так и не сказал, как зовётся наше королевство.

— Что, правда, не сказал? — удивился Кайлеан. — Данимирия, разумеется.

Эпилог

Первым уроженцем Данимирии стал Николас Эмрис Карагиллейн. Как и подобает мультипентаграмному магу, он пробивался в этот мир с боем, и причинил своей матери немало мук, но трудно описать мой восторг, когда я услыхала первый крик сына; крик, по которому сразу можно было определить его характер — сильный, уверенный и нетерпеливый. Ник появился на свет в глухую зимнюю пору, когда бревенчатые стены форта подпирали огромные сугробы, и снег валил так, что даже строительство третьего этажа замка было приостановлено на неделю. Назвав передышку удачей, король объявил празднество по случаю рождения наследника. Портал раскалился от непрерывной работы — прибывали грузы с деликатесами и выпивкой, а затем и гости.

Праздник вышел чудесный, хотя — несмотря на деликатесы и наряды гостей — имел стойкий оттенок сельской вечеринки…  нас с Кайлеаном это ничуть не волновало, мы были счастливы.

Наверное, не с этих воспоминаний стоило начинать рассказ о событиях, произошедших после битвы на Имангре, но по правде говоря, мною двигало обычное хвастовство и материнское тщеславие. До сих пор я испытываю нечто сродни радостному изумлению, когда гляжу на двухлетнего Ника и подмечаю, как проявляется в нём смешение наших с Кайлеаном генов. Впрочем, подозреваю, ничего нового в родительских чувствах увидать невозможно, так что, пожалуй, мне лучше перейти к другим событиям.

И всё же прежде чем вернуться назад во времени, я хотела бы кое-что прояснить.

Эмрис.

Э-м-рис…

Второе имя появилось у сына по желанию королевы Эрмитании. Её семья имела валлийские корни и так звали её отца. Признаться, когда над колыбелью прозвучало пожелание Елены, я вздрогнула и трижды открывала рот, чтобы возразить, но так ничего и не сказала. В конце концов, рассудила я, второе имя — это обычно формальность, а отказ может серьёзно подпортить отношения со свекровью. Что же касается памяти о Мортене…  его глубоко противоречивая личность и так занимала мои мысли довольно часто. С сожалением я размышляла о том, что дух человечности проявился в нём наиболее ярко как раз тогда, когда он отказался от притязаний на физическое тело. О природе чувств, испытываемых Мортеном по отношению ко мне, я, напротив, предпочитала не задумываться, слишком скользкая была тема. Я лишь полагала, что странные токсичные отношения в стиле «любовь-ненависть» вообще были для него нормой. Скорей всего, вкус к такому ему привила моя несчастная тётя, — личность, на мой взгляд, такая же противоречивая, как и Мортен.

Так или иначе, брат-призрак жил в моих воспоминаниях, как ему и хотелось…  более того, признаюсь, странные фантазии захватывали меня иногда, я воображала, что он жив не только в воспоминаниях.

Повод к подозрениям был ничтожен и всё же…  и всё же…  Второе имя сына фигурировало лишь в официальных бумагах, но однажды, когда Ник опасно расшалился, я в сердцах произнесла вслух (в лучших традициях Мэри Поппинс) — «Николас Эмрис Карагиллейн, извольте остановиться!..» И вдруг кто-то невидимый погладил меня по щеке…  да так отчётливо, что холодок пробежался по позвоночнику. Позже я опять обратилась к сыну «Эмрис», на этот раз, чтобы свериться с ощущениями, и невесть откуда взявшийся ветер вновь погладил моё лицо и пробежался по волосам. Дальнейших экспериментов я не проводила и больше вспоминать об этом не хочу.

На самом деле, первой, родившейся в Данимирии, могла бы стать Снежинка, но Кайлеан настоял на том, чтобы церемония призыва души в тело состоялась в Эрмитанском драконятнике. Неизвестно, какая физическая форма таится внутри овоида, напомнил он, а в форте пока нет надлежащих условий.

Как выяснилось, беспокоился он не напрасно.

В положенный час яйцо созрело, душа Снежинки была призвана, после томительного ожидания скорлупа треснула…  и первым в трещину просунулась не кошачья лапа, а белое бархатистое перепончатое крыло.

Я ойкнула, вытягивая шею и прижимая руки к груди.

Крыло убралось.

Тот, кто был внутри яйца, сначала посидел тихо, следом основательно повозился, в итоге трещина расширилась, верхняя половинка отлетела в сторону, и белоснежное изящное существо взглянуло на нас удивлёнными ярко-оранжевыми глазами.

— Я что-то пропустила? — вопросила миниатюрная драконица нежным голоском, выпростала крылышки и неуклюже попыталась выбраться из яйца. Яйцо качнулось, драконица кубарем выкатилась нам под ноги.

— О, моя милая Снежинка, — дрогнувшим голосом вымолвила я. — Это ты, ты!..

Потом были слёзы, объятья и задумчивое заявление Снежинки, что она съела бы рыбки…  или, может, сметанки…  сливок…  или нет, сейчас ей больше всего хочется толчёного речного жемчуга, посыпанного опилками эбенового дерева…  после чего Снежинка озадаченно замолчала, а потом недоумённо спросила, действительно ли она теперь должна питаться такими странными вещами.

— Лишь иногда. В особых случаях, — сказал Кайлеан, и оранжевый взор обратился к нему.

— От тебя пахнет Данимирой. А Данимира пахнет тобой. Значит ли это, что вы поладили?

— Да, мы поладили, — подтвердил Кайлеан, приподняв уголки губ.

Снежинка внимательно изучила его ауру и благосклонно кивнула.

— Это хорошо. — Драконица совершенно по-кошачьи потянулась. — За Данимирой нужен присмотр, а ты напоминаешь мне Левиафана…  Он, конечно, лучше, но…  О-о-о! — Снежинка издала восклицание, вытянула крыло и повертела им перед собой. — Но что теперь скажет Лёва?.. Понравится ли ему это? — Снежинка снова повертела конечностью. — Что это здесь — коготки на крыльях? Интересно, надо ли их точить? — Она задумалась.

Из тёмного угла вперевалочку вышел Левиафан. Его бородатая, и без того мрачная физиономия выражала теперь ещё большую мрачность.

После отчаянных поисков мама обнаружила Лёву в лесу. Манул одичал, промышлял охотой на мелких и не очень зверей и почти утратил способности фамильяра. Стало ясно, что Левиафан подвергся безжалостной магической атаке, ему потребовалась серьёзная реабилитация в специализированной клинике. Постепенно Лёва пришёл в норму и тогда рассказал, что помнит только, как бросился на обидчиков своей хозяйки, а после — лишь смутные ощущения. Шумит листва, колышется трава, глупые зайцы прыгают так близко…  качается ветка, солнце мелькает за листьями, глупые белки прыгают так близко…  по небу бегут облака, сквозь щель в заборе видно, как роют землю глупые куры, скоро они подойдут ближе…  и всё в таком духе.

Левиафан никогда не был ангелом, но мама обмолвилась, что когда он невнятно описывал своё житьё-бытьё в окрестностях посёлка, ей временами казалось, что она слушает рассказ Джека-Потрошителя.

Узнав об участи Снежинки, манул впал в чёрную меланхолию, потому, когда пришло время возрождать Снежинку, мама решила, что ему просто необходимо присутствовать на церемонии. Сама она не осталась, поскольку дела требовали её присутствия в Оленегорске, но не поленилась и Лёву доставила.

— Лёвушка! — обрадовалась Снежинка. — У меня теперь крылья! И шёрстка совсем короткая, как плюшевая! И я ем жемчуг на завтрак! Правда, здорово?

Левиафан сел рядом со Снежинкой, превратившись в насупленный меховой шар.

— Здорово, — сказал он угрюмым басом. — Особенно жемчуг на завтрак.

— Тогда почему ты такой грустный?

Лёва посопел и сказал:

— Я рад. Сегодня особенный день для меня. Но я оказался недостоин, Снежа. Я вёл себя как дикая тварь из дикого леса и делал ужасные вещи не от голода, а безо всякого повода, для развлечения. Поэтому ты возродилась в теле дракона, а не манула. — Он закатил глаза и забормотал: — Меа кульпа, Снежинка, судьба против нас! Раскололся о скалы любовный баркас…

Поэт, с умилением подумала я, а вслух горячо воскликнула:

— Кульпа тут совершенно не причём! Ты был травмирован и не отвечал за себя!

— Тебе не нравятся драконы? — огорчилась Снежинка.

— Ты мне нравишься в любом обличии. Но я надеялся…  — Манул поник, и драконица бросилась его утешать, обнимая белоснежными крылами.

Я приподнялась на цыпочки и прошептала Кайлеану в ухо:

— Почему Снежка стала драконом? Почему не манулом? Почему не вернулась в прежнее тело?

Кайлеан нахмурился, потёр подбородок и так же негромко ответил:

— Должно быть, потому что яйцо хранилось в драконятнике. Такое иногда случается. Зародыш впитал окружающие эманации.

— Что же теперь делать?

Муж пожал плечами.

— Есть надежда, что подросшее тело сохранило способность перенимать чужую форму.

С жалостью глядя на обнимающуюся парочку, я сказала:

— Значит, нам теперь нужен манулятник? Ну, чтоб нужных эманаций было побольше.

Судя по круглым глазам Кайлеана Георгиевича, идея манулятника сразила его наповал. Я уловила картину какого-то обширного сарая с насестами, по которым плотными рядами расселись мрачные бородатые коты. Коты хриплым басом декламировали вирши трагического содержания.

Кайлеан зажмурился и потряс головой.

— Не надо манулятника, — поспешно сказал он. — Им просто надо больше проводить времени друг с другом. Весьма вероятно, это сработает.

После долгих обсуждений было решено, что Левиафан и Снежинка переезжают жить в Данимирию. Мама сказала, что не будет стоять на пути большой любви, освободила Лёву от клятвы фамильяра и сейчас находится в поисках нового помощника. Новый фамильяр должен найти её сам — такое у неё предчувствие. Надеюсь, это будет не лось какой-нибудь.

Стратегия совместного времяпровождения уже приносит свои плоды. Мордочка Снежинки начала приобретать кошачьи черты, уже прорезались ушки на макушке, хвост стал почти кошачьим и вообще Снежка ощутимо заматерела. Последнее её расстраивает (иногда, когда она вспоминает об этом), но верный Лёва уверяет подругу, что она становится краше день ото дня.

… Хронология явно не мой конёк, всё это случилось позже. А тогда первым делом мы отправились в Питер, на Тучков мост, чтобы окончательно прояснить моё положение.

На сей раз возвращение в родное измерение оказалось в высшей степени респектабельным.

Никаких помоек на задворках.

Официальный визит принца Эрмитании с супругой — повышение статуса Кайлеан пока не афишировал — начался с посещения Мадрида и объяснялся необходимостью дачи показаний Чрезвычайной Императорской Комиссии, созданной для расследования невероятных событий в Оленегорске. Догадываюсь, что при других обстоятельствах градус дипломатического скандала возрос бы до небес, но, во-первых, в деле оказались замешаны высокопоставленные чиновники самой Империи, а во-вторых, Эрмитания не без оснований заняла позицию пострадавшей стороны, так что волны возмущения размеров цунами не достигли.

Снова забегая вперёд, скажу, что расследование длилось около года, его итогом стали громкие аресты и загадочное исчезновение отца Ксении, Игоря Петровского. Когда я посетовала, что негодяй благодаря своим деньгам сумел скрыться от правосудия и, возможно, нежится сейчас на отдалённом тропическом острове, Кайлеан обнажил зубы в ухмылке и многозначительно заверил, что Петровский точно не в тропиках и точно не нежится. Со злорадством, прежде мне не свойственным, я поняла, что участи отца Ксении не позавидуешь.

Скандал в благородном эрмитанском семействе удалось замять. Участие в заговоре наследной четы было надёжно закамуфлировано, в показаниях фигурировали некий кавалер Л., весьма знатного происхождения и некая госпожа А., также голубых кровей. Леар и Арабелла официально погибли на охоте спустя неделю после битвы на Имангре. Законным преемником Леара стал его старший сын Лоннеар…  ребёнок настолько угрюмый и замкнутый, что надменный Кайлеан на его фоне казался душой общества.

Ночью, в неприметном снаружи особняке — мадридской резиденции Карагиллейнов, когда ни мне, ни Кайлеану не спалось, я заговорила о том, что оставалось непонятным.

— Прости, что затрагиваю больную тему, но неужто Леар так ненавидел тебя?

— Ненавидел? — Кайлеан закинул руки за голову, потянулся и откинулся на подушку. — Не в привычном понимании. Можешь не извиняться. Видишь ли, поголовно все члены королевских семей Конфедерации издавна увлечены одной и той же игрой, которая называется «борьба за власть», и ни одна азартная игра в мире не сравнится сней. Политика, интриги, заговоры…  расчёт, в конце концов…  этим всё объясняется. Негативные чувства здесь больше похожи на побочный эффект.

— Эффект — не эффект, однако они были? Но Леар и так стал бы королём Эрмитании, а ты вроде никогда не рвался на его место, — возмутилась я. — Где же логика?

Глаза Кайлеана блеснули.

— Ты моего отца видела? Отец дьявольски умён, хитёр, властен, и к тому же крепок здоровьем и заговорён от всевозможных напастей. Как скоро Леар заполучил бы корону?

Я подумала и признала:

— Очень и очень нескоро. Лет через сто, небось, если не позже.

— Вот тебе и логика. У Эрмитании уже есть хозяин, с которым не совладать никому. По крайней мере, как ты выразилась, в ближайшие сто лет. Теперь вообрази: некто в расцвете сил, но впереди лишь скучные десятилетия на вторых ролях. К тому же король неоднократно заявляет вслух, что предпочёл бы иметь наследником другого сына.

— Ты упоминал. Довольно жестоко с его стороны.

— Отец прежде всего правитель. К тому же не забывай, слова не были публичными. Никто не покушался на право наследования.

— Правитель? Если ты когда-нибудь вздумаешь заговорить о наших детях как правитель…  — я осеклась, поняв, что выдаю свои тайные мысли.

— Тогда — что?.. — живо заинтересовался Кайлеан.

— Тогда…  тогда…  в общем, не советую!

— Кстати, о детях…  — Рука Кайлеана Георгиевича целеустремлённым крабом двинулась к моему бедру. — Давай покажу тебе один способ…

Я шлёпнула по руке.

— Не отвлекайся!

— У-у-у…  — разочарованно выдохнул Кайлеан. — Дальше одни предположения. Вдруг через своих шпионов Леар узнаёт о новом ничейном измерении…  почти ничейном, с его точки зрения. На пути только я…  но со мной не всё так просто — мне ведь подчиняется лесная стража и я своё без боя не отдам. К тому же, есть риск вмешательства короля. Леару оставалось молча скрипеть зубами, но когда появился такой персонаж как Мортен, он решил рискнуть. Впрочем, чёрт его знает, как давно Леар был в курсе…  Помнится, поведал Максу о своём приключении прямо на балу в честь весеннего равноденствия…  всё-таки когда-то я был наивным хвастливым щенком…

Что-то в его взгляде заставило меня со смешком подначить:

— А теперь-то ты, конечно, матёрый волчище…  но по-прежнему немножко хвастливый. — И провела пальцем по его носу, и после — задержавшись — по губам.

Да, я знала, что делала, но говорю же…  что-то было в его взгляде…

В ответ Кайлеан с нарочитым рыком сгрёб меня в охапку, припечатав к себе. Искра вспыхнула разом, и какое-то время мы вновь занимались тем, из-за чего обоим не спалось в эту ночь.

Позже, отдышавшись, я подняла одеяло с пола, прикрыла ею нижнюю половину Кайлеана и тщательно подоткнула края, сурово пояснив:

— Во избежание!

Кайлеан приподнял бровь и фыркнул — со здоровым, надо признать, скепсисом, но я уже вернулась к предмету обсуждения.

— Думаешь, Леар вступил в игру совсем недавно? Только когда Мортен предложил ему альянс? А разве не старший брат упёк тебя в «карман бога»?

Кайлеан повёл плечом, влажно и бронзово блеснувшим в лунном свете.

— Леар и Арабелла мёртвы окончательно. Там даже поднимать нечего…  да я и не стал бы. Некоторым тайнам суждено отойти в небытие вместе с их хозяевами.

— А вдруг это Илгалея?

— Илгалея молчит…  хотя да, я бы скорей поставил на неё. Женская месть и всё такое. Но твоя тётка обрела неприкосновенность, когда Аннмория вступила под протекторат Эрмитании. Пока Илгалея нужна отцу, применять жёсткие меры по отношению к правительнице союзного королевства никто не станет.

— Неужели тебе не хочется знать?

— Всё станет известно в своё время, — глубокомысленно заявил он.

— Или не станет, — мрачно возразила я.

— Или не станет, — согласился Кайлеан. Он повернулся ко мне, подпёр голову рукой, и произнёс: — Милая моя, благодаря дурацкому покушению свершилась наша встреча, и это обстоятельство удерживает меня от археологических раскопок. Может, я суеверен, но мне хочется лишь наслаждаться подарком судьбы, а не распутывать козни уже обезвреженных врагов.

— А вот если бы мы не встретились…  и, допустим, ты выбрался как-нибудь сам…

— Не выбрался бы.

— Нет, ну, допустим. Ты бы женился по расчёту, как и собирался?

Кайлеан помолчал и сухо сказал:

— Женился.

Тут я поникла головой, а он продолжил:

— Вряд ли я осознавал бы ущербность своего существования в той реальности…  но здесь и сейчас знаю — жизнь оказалась бы прожитой зря. — Он засмеялся, глядя в моё просиявшее лицо.

И так каждую ночь мы проводили в любви и разговорах, и засыпали лишь под утро, а после на допросах Комиссии (которые дипломатично именовались беседами) я отчаянно боролась с зевотой. Однажды я всё-таки зевнула прямо следователю в лицо и, облизнув припухшие губы, пробормотала:

— Простите. Мы молодожёны.

Следователь, седоватый черноусый дядька, вдруг побагровел, кашлянул, поправил галстук, будто он его душил, и быстро завершил беседу, которая оказалась последней. Всё равно никаких тайн эрмитанского двора я не выдавала, упорно изображая полное неведение касаемо основных действующих лиц и их мотивов — в общем, поступала в стиле в стиле «упал-очнулся-гипс». Несколько раз на меня, как на гражданку Империи, пробовали надавить, но рядом неизменно присутствовал Кайлеан, коршуном нависавший над следователями, и скоро стало ясно, что давить на меня — руки коротки.

Так что, отдав должное формальностям, но зато пребывая теперь в Империи на вполне законных основаниях, мы покинули Мадрид и отправились в Петербург, где у Карагиллейнов, к моему ироническому удивлению — ай-яй-яй, как же так! — не оказалось фамильного особняка.

Пришлось как последним бродягам остановиться в «Англетере». Кайлеан Георгиевич немного покапризничал, но потом оптимистично заявил, что мы здесь ненадолго, сойдёт и «Англетер».

Конечно, я быстренько обзавелась мобильником и с трепетом набрала Женькин номер…  ожидая бог знает чего, вплоть до похоронного марша вместо гудков, но внезапно услыхала чуть хрипловатое «аллё».

— Женечка…  Женька-а-а…  это я, Даня…  — пролепетала я и замолчала, потому что дыхание у меня перехватило.

— Данька…  ты живая! — взвизгнула Женька. — Мы же не знали, что думать! Откуда ты? Куда пропала?!

— Как твоё здоровье? Ты выздоровела? — восклицала я. — Ты хорошо себя чувствуешь? Как Егор? Он хорошо себя чувствует?

— Данимира! Остановись! Ты меня как старую бабку пытаешь, — сказала Женька самым обычным голосом. — Нормально всё со мной и с Егорычем. Сейчас уже нормально. А ты-то как?

— И я нормально. Прости меня, Женечка, — залепетала я. — Это же я во всем виновата…

Помимо облегчения и радости, я испытывала глубокие угрызения совести. Одно соображение не давало мне покоя долгое время. Ведь именно наша встреча привела Женьку на крышу дома. Если бы не я, ничего страшного с ней не произошло бы.

Женька прослушала мой торопливый скулёж на тему вины и строго сказала:

— Вижу, какой ты, Шергина, была, такой и осталась. Собираешься извиняться за всех злодеев мира?

— Нет, только за своих, — слабо улыбнулась я в ответ. — И я уже не Шергина. Я — Карагиллейн.

После некоторого молчания Женька осведомилась:

— Стесняюсь спросить, где тебя носило? В Каракалпакии? В Каракумах? Э-э-э…  в Ереване?

— Дальше, гораздо дальше. И он принц, Женька, настоящий принц! Ну, то есть, король. С недавнего времени.

— Эмираты, — задумчиво предположила Женька. — Нет, я сейчас просто лопну от любопытства. Выкладывай быстро!

— Женечка, это длинная история…  Мне столько нужно тебе рассказать…  Я приеду! Совсем скоро. Мне только одно дело завершить надо. И потом мы приедем к тебе на Урал.

— «Мы?» То есть, ты приедешь со своим шейхом?

— С ним, — подтвердила я. — Он чудесный! Только немножечко шейх…  ну, знаешь, манеры такие…  Но он чудесный!

Женька засмеялась.

— Ты втрескалась, Шергина…  или как там тебя теперь…  но всё равно — втрескалась по самые уши.

— Втрескалась, — смиренно сказала я. — Да так, что не видать ни ушей, ни макушки.

Сердце моё рвалось на Урал, но до выяснения участи брать билеты на самолёт до Екатеринбурга я всё же поостереглась.

В первое же утро мы отправились на Тучков мост. Дошли до середины моста и остановились.

Я облокотилась на перила и посмотрела вниз.

— Это я…  — произнесла я неуверенно. — Я пришла. Надо поговорить. Прошу аудиенции.

Нева равнодушно несла свои воды в Финский залив, у одной из опор моста на якоре стояло какое-то судно, на котором суетились рабочие. Что-то они там черпали…  во всяком случае, кран разворачивался, его ковш поднимался и опускался, словом, работа кипела.

— Может, на берег пойдём? — Я взглянула на Кайлеана. — В прошлый раз меня там услышали.

Кайлеан поднял ладонь, сдерживая меня.

— Погоди. Я чувствую чьё-то присутствие…  — Он уставился вдаль. — А-а. Вот, собственно, и…

Я живо повернулась.

Узкая пешеходная полоска асфальта оказалась пустынной. Всем внезапно захотелось переходить Тучков исключительно по другой стороне. Один только человек шагал широко, враскачку, приближаясь к нам.

Поначалу промелькнула мысль, что это кто-то из тех костюмированных личностей, с коими с удовольствием фотографируются гости северной столицы…  но в отличие от Петра Первого и Екатерины Второй, Революционный Матрос вроде бы ещё не стал традиционной фигурой для туристического Петербурга…  или уже стал?

Чёрный бушлат шагавшего был щедро распахнут, выставляя на обозрение могучую грудь в тельняшке. Образ дополняли чёрные клеши и бескозырка; из-за плеча торчало дуло винтовки с примкнутым штыком, а в другое плечо вцепился здоровущий попугай, периодически топорщивший яркие крылья, чтобы удержать равновесие.

Я приподняла брови.

Попугай как-то не вписывался. По всем законам божеским птичка должна была прилагаться к деревянной ноге и пиратской треуголке.

Тем временем матрос приблизился, явив скуластую усатую обветренную физиономию. На околыше бескозырки тускло светилась полустёртая надпись золотом — «Инфернальный».

— Барышня…  — Матрос церемонно, словно цилиндр, приподнял бескозырку, затем поворотился к Кайлеану и щедрым взмахом предложил тому растопыренную пятерню.

— Ну, здаров, братишка! Держи краба от Революционного Балтийского флота!

Кто это? Неужели это и есть тот самый — могущественный и загадочный спаситель, которому я дала опрометчивую клятву?

По поведению Кайлеана мне так не показалось.

Новоявленного брата окинули фирменным надменно-сонным взглядом. Со своей королевской осанкой, в безупречно пошитом и запредельно дорогом костюме Кайлеан напоминал не то заплутавшего олигарха, не то кинозвезду на фотосессии, в любом случае мой муж выглядел олицетворённым вызовом святому делу революции. Однако на рукопожатие он ответил решительно…  предварительно зачем-то сняв королевский перстень и вручив его мне.

Руки короля и матроса сцепились и…  и-и…  и-и-и-и… далее мероприятие затянулось.

Не рукопожатие это было, а форменный мальчишник, на котором, очевидно, полагалось мериться длиной лимузинов и всем таким.

Судя по изрядному напряжению в позах, оба не жалели сил…  и оба постепенно теряли человеческий облик. Короткие волосы Кайлеана, недавно искусно постриженные королевским куафёром, снова удлинились, свиваясь в змееподобные дреды, а безупречный костюм затрещал по швам от забугрившихся мышц. Чрезмерная активация магических сил была налицо. Королевская осанка тоже вскоре куда-то делась, вместо неё выгнулась звериная холка. С изумлением я увидала, как темнеет лицо мужа и на его голове пробиваются и туго закручиваются могучие рога Чудовища. Впрочем, у матроса тоже выросли рога (но прямые и совсем небольшие…  наши были краше). Зато хвост, пробивший клешёные штаны, оказался на диво длинным, подвижным, с кисточкой на конце, он прихотливо свивался в любом направлении. Ноги пришельца изогнулись как у фавна, а вместо ботинок объявились раздвоенные копытца. В довершении, нос матроса трансформировался в пятачок. Противник Кайлеана стал подозрительно смахивать на известного персонажа «Вечеров на хуторе близ Диканьки», хотя книжно-кинематографический чёрт был мелкий и субтильный, а этот отличался атлетическим сложением.

Неужели столь странный субъект действительно…  тот самый?

Я огляделась…  никто не обращал внимания на поединок. Пешеходы шли по своим делам, не замечая сцены на противоположной стороне.

— Анана-а-асы! — вдруг проскрежетал попугай. Он наклонил голову и уставился на меня блестящим круглым глазом.

— Что? — вздрогнула я.

— Анана-асы! Ешь ананасы! Р-рябчиков жуй! — Попугай перескочил на другое плечо матроса и уцепился лапой за дуло винтовки. — День твой после-е-едний приходит, бур-р-р-жуй!

Ах, вот как? Я догадывалась, кто здесь буржуй с точки зрения пролетарски настроенной птицы, потому немедля возразила:

— Тогда уж попугаев.

— Что? — Теперь вздрогнул попугай.

— Попугаев, не рябчиков. Ешь. Жареных, на завтрак.

— Кошма-а-ар-р-р! — воскликнула птица. — Жесто-о-окая королева! Ужа-асная!

— Да будь я хоть негром преклонных годов, — запальчиво возразила я, обнаруживая насколько заразен социалистический пафос, — и то не позволила бы обижать родного мужа!

Это замечание заставило попугая призадуматься. Он несколько раз разевал клюв, но так и не смог ничего вымолвить в ответ. Я же тем временем тоже разинула клюв, наблюдая, как по другой стороне моста быстро движется процессия — группа красноармейцев, числом около дюжины, увлекаемая вперёд длиннобородым мужчиной в белой хламиде, с цветочным венком на голове. Из-под хламиды виднелись валенки, вокруг валенок вилась призрачная позёмка. Бородач рассекал толпу, на ходу оборачивался к ведомым и горячо жестикулировал, потом вновь шагал вперёд, периодически указывая на Васильевский остров.

— О, Сусанин!.. — сказала я. — В белом венчике из роз.

Попугай булькнул и чуть не свалился с суконного плеча, Кайлеан и матрос тоже оторвались от своего увлекательного занятия и посмотрели на меня налитыми кровью глазами.

Рога, копыта, шерсть на лице…  безобразное было зрелище. Постепенное возвращение к облику Чудовища мне не понравилось. Нет, я любила Чудовище…  но предпочитала быть замужем за основной ипостасью Кайлеана. И нет, никак не мог быть этот матрос-паяц тем самым…

— Фу! — вырвалось у меня. — Ну взрослые люди же! Что за детский сад, ясельная группа! Вы, оба, прекратите немедленно!

Как ни странно, обращение возымело действие. Руки постепенно разжались, рога, копыта и прочая красота постепенно исчезли.

— Ладно, — признал матрос, обретя человеческий облик. — Годится. Силён, демоняка! Супротив меня ещё ни один столько не продержался. Тем более, какой-то буржуин.

Поправляя лацканы, буржуин небрежно сказал:

— В сущности, я не устал. Можем продолжить.

— Кайлеан Георгиевич! — вскипела я. — И вы, товарищ Революционный Матрос, уж простите, не знаю как вас звать-величать!..

— Величать нас не надо, мы скромные, — подмигнул матрос. — А звать можно…  допустим, Сильвером.

Я фыркнула.

— «Допустим Сильвером»!.. «Посторонним Вэ»!

— Не скажет настоящего имени, — заметил Кайлеан. — Он из неймозависимых. И вероятно потому сейчас на посылках.

— Ваша правда, — осклабился матрос, показав острые клычки. — Не стоит умножать хозяев. Назовите это «бритвой Сильвера».

— Ах, каким вещам учат на флоте…  — с иронией сказала я.

— Дык! У профессора жил…  в гостиной евоной…  уплотнили его…  вместе с ассистентом и собакой. Уж очень этот профессор обожал рассказывать про всякие мудрёные штуки.

— Собачка не мешала?

— Я ей сразу, как вселился, маузер дал понюхать. С понятием оказалась собачка, умная, как человек. Так что, продолжим? — Сильвер криво ухмыльнулся и снова сунул Кайлеану пятерню.

Не смотря на сбивающий с толку камуфляж, я уяснила, что матрос вряд ли является таинственным благодетелем, и с облегчением выдохнула. Мне бы не хотелось вести серьёзные переговоры с этой зыбкой личностью.

Я резко произнесла:

— Никаких продолжений, товарищ Допустим Сильвер. Хватит, налюбовалась. Может, уже перейдём к делу?

— Строгая она у тебя…  — Матрос взглянул на Кайлеана с неожиданным сочувствием. — Ишь, королевишна…  Небось, в ежовых рукавицах держит?

К моему возмущению Кайлеан Георгиевич трагически потупил взор.

— Ох, держит…  — И добавил с глубоким вздохом: — Пикнуть не смею.

Я засопела, попугай заскрипел «Зла-ая, зла-ая кор-р-роле-е-ева», а Сильвер — очевидно в припадке мужской солидарности — похлопал Кайлеана по плечу.

— Да-а, держись, браток…  Любовь такая штука…  как пуля лютая, и никто не даст нам избавленья. Что ж…  к делу, так к делу…  Ваше Величество, — он сделался серьёзен, ёрническая ухмылка пропала с лица. Сняв бескозырку, он поклонился мне. — И Ваше Величество, — Сильвер поклонился Кайлеану. — Хозяин приглашает вас к себе на чашечку грога.

— Гро-ога! Гро-ога! — истово закивал попугай.

— Вы приглашаете нас на «Инфернальный»? — спросила я (подразумевая надпись на бескозырке).

Сильвер оживился и потыкал пальцем за перилами.

— Дык вот же наш красавец, стоит под всеми парами, тока вас дожидается!

Мы с Кайлеаном посмотрели туда.

Внизу стояла та же землечерпалка. Может быть, и под всеми парами, я в землечерпалках не разбиралась. Рабочие побросали своё занятие и, сверкая белозубыми улыбками на смуглых лицах, радостно замахали нам, вроде как приглашая на свою посудину.

Я осведомилась, глядя вниз:

— С парашютом будем прыгать?

— Зачем «с парашютом»? Шлюпка у берега стоит, пойдёмте, провожу…  коли не испужаетесь.

— Приглашение принято, — спокойно сказал Кайлеан. — Веди нас, слуга.

Матрос вновь поклонился и двинулся обратно, на Петроградскую сторону. Не успела наша маленькая процессия достичь берега, как впереди возник — хрестоматийно соткался из воздуха — невысокий лысоватый субъект в старомодной пиджачной паре.

— Верной дорогой идёте, товарищи! — возвестил он, задорно картавя, в полуобороте явил весьма узнаваемый профиль с короткой остроконечной бородкой и засеменил впереди.

Если бы не странное появление, я бы точно решила, что уж этот-то ряженый, видала таких у «Авроры». Кайлеан поднял руку и повелительно произнёс:

— Я не вызывал тебя, ищущий покоя. Уйди с моего пути, возвращайся в землю.

Идущий впереди вдруг споткнулся…  просеменил ещё несколько шагов, потом снова запнулся, ещё пробежал и наконец с неожиданной мукой провыл:

— Не могу-у…  — Он остановился и обернулся. — Не могу уйти…  не могу-у-у…  У тебя есть власть…  помоги…  не могу уйти…

Глаза щурились, рот шевелился. Но стеариновое лицо было неживое, оплавившееся…

— Он и правда не может, — сказала я, сглотнув слюну. — После смерти с ним поступили по-варварски.

— Под землёй, но не упокоен? — Кайлеан обратился к страдальцу голосом грозного судии, и я покосилась на него с уважением. — Вера в тебя была велика и вина твоя была велика, велики и посмертные муки. Возвращайся в пристанище, жди милосердия.

— Оно придёт? — спросил тот дрожащим голосом, вытащил из кармана белый платок и промокнул лысину.

— От королевы уже пришло. Рано или поздно придёт и от других.

— А ты не мог бы?.. — шепнула я Кайлеану нерешительно.

— Такие случаи вне моей компетенции, — покачал головой он. — Здесь твоя вотчина, твоя и таких как ты. Милосердие сможет проникнуть в любую щель. Пусть ждёт…  но не на моём пути.

Кайлеан свершил повелительный пасс и фигура истаяла, на прощание выкрикнув что-то про Фридриха, которому нужно прекратить подавать на ночь…  что именно я уже не расслышала.

— Эх!.. — сказал матрос. — Не случилось мирового пожара.

— Пло-о-охо р-р-раздува-али, пло-о-охо…  — закивал попугай.

Что я, что Кайлеан, — мы оба оставили мысли на этот счёт при себе и без лишних дискуссий достигли того места, где у берега покачивалась на волнах обычная деревянная лодка. Наш сопровождающий сел на вёсла, деловито поплевал на ладони…  потом недоумённо посмотрел на них, вытер ладони о брюки и произнёс:

— Чего это я?.. По щучьему веленью, по моему хотенью, вези-ка ты, лодка, сама! — И лодка действительно тронулась с места. Вёсла сами по себе поднимались и опускались, с каждой секундой приближая нас к цели…  которая, кстати, преображалась на глазах. Очертания невзрачной землечерпалки расплывались, колебались, вытягивались вверх…  и вскоре перед нами предстал тёмный борт могучего фрегата под чёрными парусами.

— О-о-о…  красиво…  — сказала я, задрав голову и разглядывая корабль высотою с многоэтажный дом.

Матрос хмыкнул.

— Не смотря на безусловную истинность вашего высказывания, немного людей, Ваше Высочество, имели возможность выразиться таким образом об «Инфернальном».

— Что же тогда говорили все остальные? — поинтересовалась я, отметив, как изменился стиль речи «братишки».

— Ничего. Обычно они просто визжали от ужаса, — любезно пояснил наш проводник, чья внешность также претерпела метаморфозу. Бескозырку сменил белый завитой парик, впрочем, изрядно потрёпанный и засаленный до серого оттенка. Тельняшка никуда не делась, но теперь её прикрывал красный парчовый камзол с золотым позументом, и под мышкой у матроса оказался костыль, потому что теперь он был нужен.

— А нога где? — невольно спросила я, метнув взгляд на грубо вытесанную деревяшку, заменившую ногу и крепко упиравшуюся в дно лодки.

— Право, какие пустяки, — отмахнулся Сильвер. — Ногой больше, ногой меньше…

— Действительно, чего мелочиться, — согласилась я. — И птичке, наверно, так привычнее?

— Гармо-ония! — одобрил попугай.

Вдруг чёрная стена пришла в движение, вода вокруг корабля заволновалась, опасно закачалась и наша лодка. Я осознала, что парусник постепенно уходит под воду, и с тревогой посмотрела на Кайлеана, но он оставался невозмутим, только быстро обхватил меня за талию и притянул к себе, помогая удерживать равновесие. Когда уровень палубы снизился до приемлемой высоты, сверху спустили трап с верёвочными перилами — Сильвер первый ступил на него. Вслед за ним шагнул Кайлеан, а затем и я…  тихонечко вздохнув. Парусник не стал превращаться в «Наутилус». Я уж вообразила, что это произойдёт, и под водой мы встретимся с кем-то вроде сумрачного, но благородного капитана «Немо». Однако наш пока что неведомый хозяин предпочёл в качестве антуража пиратский бриг, и это внушало некоторое беспокойство.

Как только мы очутились на борту, корабль как многотонный лифт плавно и стремительно поднялся из воды. На палубе уже выстроилась команда, загорелая до черноты и весьма живописная (серьги, банданы, шальвары, а также ятаганы, пистоли и прочие свирепые штуки, названия которых я не знала, присутствовали в изобилии). Очевидно, именно этих головорезов я совсем недавно наблюдала с моста в виде скромных тружеников речного хозяйства.

Сильвер повёл нас вдоль строя моряков, мерно стуча костылём о палубные доски, и каждый из команды почтительно кланялся…  но стоило нам пройти, как за спиной немедленно начиналась какая-то восточная тарабарщина, в которой мелькали «зиба-зиба ханум», «хыльм хая» и совсем уж анекдотичное «вай, пэрсик».

Я обернулась.

Все они глазели, осклабившись самым зверским образом, игриво подмигивали мне, а некоторые даже целовали кончики своих пальцев в знак одобрения. Действо явственно отдавало уже знакомым фарсом, но вышло так забавно, что я невольно заулыбалась в ответ. Кайлеан тоже обернулся…  пантомима тут же прекратилась.

— Не ревнуй, — шепнула я ему на ухо, заставив наклониться. — Ты тоже персик в моих глазах. И «зиба-зиба»…  надеюсь, это что-то хорошее.

Кайлеан хмыкнул и лицо его смягчилось. Он скользнул губами по моему виску.

— Любо-о-овь…  Сантиме-е-енты…  — хрипловатым голоском протянул попугай. Мне показалось, что наши сантименты ему чем-то не угодны, но не стала искать причину. Может быть, он был умнее, чем казался, и знал о нарушенной клятве, а может, просто характер у пернатого был не сахар. Сейчас меня больше волновала предстоящая встреча с хозяином корабля.

По скрипучим ступеням мы спустились в недра. Сильвер долго вёл нас бесконечными узкими коридорами среди запахов просмоленного дерева и речной воды.

— Как эти километры здесь помещаются? — спросила я наконец, прозрачно намекая на слишком длинный путь.

— Тот, к кому вы приближаетесь — великий чародей, — торжественно провозгласил Сильвер. — Ему подвластно многое, в том числе и пространство.

— Су-упер, су-упер-р-р-чар-родей! — поддакнул попугай.

— Коридоры Мёбиуса, — уронил Кайлеан скучно. — Четвёртый уровень, подуровень «тэта». Хорошая защита…  в некоторых случаях…

— Вот как? — Сильвер остановился, как бы в сомнении приподнял бровь и взглянул на попугая, потом на Кайлеана. Кайлеан безразлично пожал плечами. После этого безмолвного диалога, Сильвер произнёс: — Что ж…  тогда прошу…  — И он попросту отворил ближайшую дверь.

… Помещение, в которое мы теперь попали, было просторным, но с нависающим потолком, и освещалось лишь свечами и пламенем большого камина, из-за чего углы тонули в полумраке. У камина вокруг стола, в мягких креслах расположилась пара, при виде которой я округлила глаза. Даму, впрочем, я никогда не видала прежде. Неопределённого возраста, с высокой причёской, собранной из гладких серовато-дымчатых волос, в серо-голубом костюме а-ля Шанель, голубой блузе и с жемчугами на шее, она улыбалась и поигрывала бокалом с рубиновым вином. Но вот в её визави я опознала Мерлина, который по-прежнему походил на пожилого Бродского, и мысли испуганно заскакали в моей голове.

Таинственный спаситель — Мерлин? К чему тогда была нужна пытка неизвестностью? Или это дама…  которой однажды ночью вдруг пришла блажь пообщаться с напуганной кошкой мужским басом?

— Добрый день, — сказала я. — Мы пришли. На чашечку грога… ну и вообще…  поговорить.

— Добрый, добрый, — благосклонно кивнул Мерлин и добавил многозначительно:- Но не для всех.

Сердце моё ёкнуло, а Мерлин продолжил, глядя в сторону Сильвера:

— В конце концов, это уже становится невежливо. Монти, прекращай ломать комедию. Или у тебя одни гости должны принимать других?

С плеча Сильвера с пронзительным криком сорвалась разноцветная птица, а сам Сильвер осел на пол бесформенной тёмной грудой и развеялся без следа. Попугай же опустился в кресло и увеличился в объёме, преобразившись в человеческое существо. Тот, кого Мерлин назвал Монти, тоже не был молод; смуглую кожу узкого лица расчертили морщины, в длинных тёмных волосах контрастно выделялись белые пряди, однако большие, навыкате, глаза глядели из-под излома угольных бровей с пугающей силой. В отличие от Мерлина, одетого буднично в клетчатую рубашку и шерстяную кофту на пуговицах, этот человек выбрал в качестве одеяния чёрный кожаный камзол с широкими обшлагами, украшенными пуговицами. Белая рубашка, выглядывавшая из-под камзола, пожелтела от времени и морской воды, высокие сапоги, в которые были заправлены кожаные брюки, выглядели потрёпанными…  хотя на пальцах сверкали перстни, а на шее — золотая цепь.

«Садитесь», — было велено нам низким гулким голосом, и я поняла, что вот этот-то и есть — точно! — тот самый. Чёрные глаза вперились в нас так, что вспомнился булгаковский «бездонный колодец всякой тьмы и теней».

Я присела на краешек ближайшего кресла, Кайлеан остался стоять. На столе возникли две изящные кофейные чашечки с янтарной жидкостью. Пресловутые чашечки грога?

— Итак, — мрачно продолжил хозяин корабля, — вы появились, и вы вместе. Не смотря на пылкие клятвы юной леди. Прискорбно, прискорбно…

Дымчатая дама отставила бокал и произнесла звучным контральто:

— Ну, погоди же, Монти. Позволь прежде поздороваться с детьми. — (Я встрепенулась. И этот голос был мне знаком!) — Здравствуй, мастер Кай, наконец-то мы свиделись. И ты здравствуй, девочка с Севера…

— Няня? — воскликнул Кайлеан и сделал шаг вперёд, однако Мелисса остановила его мягким жестом.

— Увы, Кай, человеческий облик — лишь благая иллюзия, дарованная по случаю дружеского визита. Так что руку ты мне поцеловать не сможешь. — Иллюзия на мгновение растаяла, и в кресле я увидала серого зверька, сидящего на задних лапах. Передними лапами крыса держала напёрсток с рубиновой жидкостью. Потом на месте крысы вновь возникла дама приятной наружности. — Я рада, что наши визиты удивительнейшим образом совпали по времени, — продолжила она.

— Угу! Ей удивительно! А я-то гадаю — что за явление в неурочный час? — непонятно, но явно саркастически произнёс хозяин. — Он повернулся к Мерлину. — Ещё скажи, старый пройдоха, что тебе тоже удивительно!

— Не такой старый как ты, заметь, — отозвался Мерлин. — Полно, Монти, не пеняй Мелиссе, она тут не причём. Лишь я знал, что развязка близится. Итак, они пришли и они вместе. Сказка состоялась. Что скажешь?

— Вот что скажу — банальнейший конец у твоей сказки, Мерль, — заявил хозяин, разглядывая меня и Кайлеана с кислым видом. — Счастливый конец — что может быть скучнее? Вот, помню, однажды в Вероне…

— Верона — всего лишь вымысел барда, послушный прихоти его воображения. Возможно, когда Уильям сочинял свой опус, его терзало несварение желудка, оттого и вышла веронская история занятной, но чересчур пессимистической. Хотя и вполне жизненной. Смею утверждать, счастливый конец в реальности встречается куда как реже, нежели в книгах. Так что рисковал я преизрядно.

Я только хлопала ресницами, слушая этот диалог, но Кайлеан с металлическим холодком в голосе произнёс:

— Пари?

— Я пыталась их отговорить, — поспешно заговорила Мелисса и поставила бокал на стол. — Но они упёрлись лбами, как мальчишки.

— В чём суть? — таким же металлическим голосом спросил Кайлеан. Он смотрел только на Мелиссу.

Та вздохнула:

— В ту ночь, ночь, когда Данимира оказалась на мосту, мы были вместе — я, Мерлин и…  — она посмотрела на сидящего в кресле хозяина корабля, — и Монти…  Монте-Кристо…

— Монте-Кристо?! — вырвалось у меня.

Хозяин корабля пробасил:

— Всё равно никто из обитателей вашего мира не способен произнести ни единого подлинного звука моего мира. Так пусть же будет Монте-Кристо. Я принял сие символическое прозвище, ибо за столетия праздного безделья ознакомился не только с реальной историей…  довольно примитивной, надо сказать, — желчно ввернул он, — но и с множеством вымышленных историй, оказавшихся не в пример занимательней. Судьба человеческого существа, вырвавшегося на свободу и отомстившего своим врагам, тронула меня более других. Ибо всё так и будет — моим тюремщикам воздастся. Сладка и страшна будет моя месть.

Судя по всему, второй том запаздывает, промелькнуло у меня в голове, а Кайлеан перевёл холодный взгляд на хозяина:

— Насколько понимаю, кому-то из нашего мира всё же удалось произнести ваше имя?

Раздалось шипение, свечи затрещали, их огоньки затрепетали, рискуя погаснуть. Вместо фигуры хозяина возникло образование, напоминавшее клубящееся фантастическое облако; в нём вспыхивали некие протуберанцы и извивались какие-то чёрные щупальца.

— Вызов демона, ха! Глупцы, дилетанты!.. — донеслись из облака яростные восклицания. Облако сгинуло и Монте-Кристо, вернувшись в прежний облик, заговорил уже более сдержанно: — Обладая лишь крохами знаний, они вознамерились подчинить себе мощь мира, рождённого под другой звездой; мощь, природу которой постичь так и не смогли, но всё же раскинули свои сети…  и пали жертвой собственной самонадеянности. Моё положение не есть результат их искусства, лишь плод отвратительного, глупейшего — хотя от этого не менее трагического — стечения обстоятельств…

Он вновь заклубился и на мгновение покрылся щупальцами.

— Я всего лишь пролетал мимо паршивой планетки! — рявкнул хозяин корабля. Потом опять стабилизировался и уже спокойно продолжил: — Опуская все перипетии, я, вместе со своим кораблём, оказался заперт здесь, а виновные скрылись…  в недосягаемой для меня области.

Кайлеан долго разглядывал Монте-Кристо, будто что-то в словах хозяина навело его на размышления…  и мне вдруг показалось, что боевая готовность, ощутимо исходившая от него с самого утра, несколько утратила свою остроту…  Кайлеан уселся в свободное кресло и повернулся к Мелиссе:

— Итак, вернёмся к пари?

— В ту ночь мы навестили старого знакомца, чтобы общением развеять чёрную меланхолию, с особой силой завладевшую им в ту пору. По счастью, в некоторых пределах Монти может покидать корабль, хотя сойти с моста ему не дано. Невидимые для вечерних гуляк, мы устроились на перилах Тучкова моста, пили вино, разговаривали о вещах важных и не очень, любовались лунными бликами на воде…  — («Пикник на перилах», — подумала я, вообразив эту картину.) — Монти первым почувствовал, что в окрестностях Тучкова происходит нечто странное. Как сейчас помню, несколько раз он замолкал, будто к чему-то прислушиваясь. Наконец, пустив в ход магическое зрение, он обнаружил, что поблизости производится обряд жертвоприношения. Тут, признаться, у нас вышел спор касаемо вмешательства в неизвестную коллизию…  — лицо Мелиссы исказила виноватая гримасска.

— Я даже не спрашиваю, кто был против вмешательства, — сказал Кайлеан в сторону, но Монте-Кристо услышал.

— Да, это был я. И что? Тот любопытный индивидуум, в чью пользу проводился ритуал, был на грани…  он просто-напросто пытался выжить…  Почему я должен препятствовать кому бы то ни было поправлять здоровье?

— Поправлять здоровье?! — задохнулась я, но Кайлеан быстро поймал мою руку и многозначительно сжал её. Я осеклась на полуслове, заставив себя вспомнить, что нахожусь в зависимости от странного узника нашего мира.

Мелисса заговорила:

— Так или иначе, не успели мы прийти к единому мнению, как Монти сообщил, что жертва ускользнула, причём довольно оригинальным способом, и сейчас движется в нашем направлении. С нетерпением ожидали мы появления беглеца…

— Особенно я. Охота — это всегда забавно. Моя меланхолия улетучивалась на глазах, — сообщил Монте-Кристо.

Кайлеан опять сжал мою руку, Мелисса нервно отпила из бокала, продолжив:

— В теле тощей чёрной кошки обнаружилась юная девушка, а преследователь вышел на охоту за ней. Ситуация оказалась ещё более волнительной. Могу сразу сказать, я немедленно предложила помочь. В конце концов, жертва была почти ребёнком, ещё не успевшим ни пожить, ни нагрешить. Никто в таком возрасте не заслуживает такого конца.

— А я выступал за то, чтобы скормить кролика удаву. — Пламя в камине с треском взметнулось выше, и теперь я сжала руку Кайлеана. Чёрные глаза Монте-Кристо вперились в нас, и он пророкотал: — Не надо, не надо на меня так смотреть — в четыре глаза! Ничего личного. Просто на тот момент охотник вызывал у меня больший интерес. Великолепное, поразительное создание из крови и магии!.. Впрочем, когда я прислушался к бессвязным причитаниям жертвы, то с удивлением обнаружил, что каким-то образом моё присутствие ощущается…  тоже большая редкость в этом мире.

— Вы услышали мою просьбу…  и мою клятву…  — проговорила я медленно, хотя сердце заколотилось быстрей: мы приближались к опасному предмету.

— Клятва была смехотворна, — фыркнул Монте-Кристо. — Само собой, поиграв в любовь с таким исходом, любой оставит даже мысль о повторном опыте…  как мне казалось раньше, — произнёс он брюзгливо, и я вспомнила презрительный птичий голосок: «Любо-о-овь…  сантиме-е-енты…» — Я даже удивился, что за свою жизнь мне предлагают такую малость.

— В нашем мире это не малость.

— Очевидно, у нас разные ценности.

— Очевидно, — вежливо согласилась я. — Что же заставило вас изменить позицию? Вы всё же помогли мне.

— Мерль вдруг ввернул про своего расчудесного и расталантливого ученика-некроманта, оказавшегося в безвыходном положении из-за череды давних проклятий и чужого колдовства. Парень потерял разум и влачил жалкое существование в какой-то магической дыре, куда не было хода никому. Любой, кто попробовал бы туда проникнуть, оказался бы размолотым в фарш — и физически, и морально. Однако можно было попытаться закинуть туда существо, уже расщеплённое на части — тело без души, душа без тела… могло сработать, при условии объединения наших усилий. Честно говоря, преследователь по-прежнему интересовал меня больше жертвы, но Мерль утверждал, что трясущийся комок меха, ползущий на брюхе по асфальту, может послужить катализатором и вытащить его ученика из той ямы. Я сказал: «Да неужели?» Мерль сказал, что чувствует в тощей девчонке большой потенциал. По его мнению, она могла растормошить угасающее сознание некроманта. Я сказал: «Ха!» А Мерль сказал…

— А я сказал «Вот и не «ха!»

— А я сказал «Она только что поклялась оставить сантименты в прошлом. К тому же в их нынешнем состоянии они явно не найдут общего языка. Трижды «ха!».

— А я сказал: «Может, просто слабо?»

— А я сказал: «Кому это слабо?»

Мелисса с трагическим видом потёрла виски, потом сказала мне и Кайлеану:

— Теперь понимаете? Они «хакали» и выясняли, кому слабо, кому не слабо, и остановить их было невозможно. Вот так и было заключено пари. Мерлин был уверен в твоей силе, Данимира, и надеялся на нечто большее. Монти же считал, что ты сдержишь клятву, потому никакого чудесного спасения не произойдёт.

Монте-Кристо поглядел грозно и басом сказал:

— Ну что, клятвопреступница, из-за тебя я проспорил. А спорили мы, чтоб ты знала, на три щелбана, чрезвычайно унизительных для волшебника моего уровня. Поэтому чего тянуть кота за хвост, нет тебе от меня прощения, готовься к смерти прямо сейчас.

Невнятный звук замёрз у меня в горле. В наступившей тишине слышался лишь треск поленьев в камине, пляшущие отсветы усиливали нечто мефистофельское в чертах Монте-Кристо. Его чёрные глаза действительно были двумя колодцами в бездну. Кайлеан встал, бесстрастно…  даже как-то лениво произнеся:

— Хватит пугать мою жену. Любой имеет право заменить ответчика по магическому договору. Разумеется, я буду отвечать за Данимиру. Даю в том своё королевское слово.

— Нет!.. — Я вскочила с места, вздрогнула и Мелисса.

— Да! — Монте-Кристо грохнул кулаком по столу. — Слово принято!

Где-то наверху прогрохотал гром. Слёзы брызнули у меня из глаз.

— Нет, нет, не смейте его трогать!

Монте-Кристо покосился на меня странно.

— Да на кой чёрт мне его трогать, глупая ты кошка? Поработает твой некромант на меня, выполнит одну работёнку…  и всё, идите себе, плодитесь и размножайтесь…  или чем вы там собирались заниматься…

— Как?! И всё?.. — севшим голосом спросила я. — Но что же вам надо?

Кайлеан быстро обнял меня за плечи, привлёк к себе и вытер слёзы с моего лица.

— Господин Монте-Кристо хочет, чтоб я добрался до тех, по чьей милости он заперт под мостом.

— Смекалистый парнишка, — благодушно отметил хозяин. Голос его утратил рыкающие ноты, теперь он скорей урчал как очень большой кот.

— Но почему именно ты?

— Потому что они умерли, милая, и, полагаю, всё дело в том, как они умерли. Очевидно, обычным способом их не поднять.

Мерлин, молчавший до того, вдруг воскликнул:

— Работёнку? Работёнку?! Ты, старый плут! Ты с самого начала мечтал добраться до Кайла и добился своего — теперь он связан словом!

— Видишь ли, любезный Мерль…  — задушевным голосом сказал Монте-Кристо, салютуя ему бокалом. — Старость — это не всегда маразм и недержание. Иногда это ушки на макушке и море опыта, и чем больше столетий за плечами, тем больше опыта в разработке всяческих забавных комбинаций. Ты так нахваливал ученика и его некромантские успехи, что у меня не могли не возникнуть кое-какие идейки на его счёт. Да, признаюсь, в сердцах я спустил в магический шредер души идиотов, вызвавших меня, и лишь потом обнаружил, что без их участия мне не выбраться из сетей. Погорячился, что поделаешь…  Вот твой Кайл и займётся извлечением жалких душонок из мусорной корзины и склейкой их во что-то пригодное для общения. Предупреждаю, миссия опасная и почти невыполнимая. Мой шредер — вещь надёжная.

Кайлеан холодно сказал:

— Можно было обойтись без всего этого цирка. Почему не заключить соглашение сразу? Вы ведь быстро поняли, что ради Данимиры я пойду на всё.

— Ка-ак без цирка-то? — удивился Монте-Кристо дурашливым голосом Сильвера, мгновенно перевоплощаясь в эту маску. Он сдвинул бескозырку на затылок. — Это раньше мир был театром. А теперь важнейшим из искусств стал цирк. Без цирка, браток, ныне с ума можно сойти…  тем более, на одном месте сидючи. Тебе ли не знать?..

— Он зна-а-ает…  — проскрипел попугай с плеча Сильвера. — Он будет стара-а-аться…  ради своей короле-е-евы…

— Однако, дорогой Монти, три щелбана ты всё равно получишь, — пообещал Мерлин.

— Это серьёзно, — сказала Мелисса, незаметно подмигивая мне. — В день расплаты будет магнитная буря и вспышки на Солнце.

* * *

Теперь наше прощание, дорогой читатель, близко. Путешествие по заколдованному лабиринту счастливо закончилось обретением своего короля и королевства, названного в мою честь.

Страница перелистнута, и немногое осталось рассказать.

Кайлеан справился с задачей Монте-Кристо и вернулся ко мне (тогда уже к нам, о чём мы оба ещё не подозревали) целым и невредимым. Космический путешественник покинул ловушку, возобновив свои странствия…  и я, в отличие от Мерлина и Мелиссы, ничуть не жалею. Знаю, всё в этом мире взаимосвязано, знаю, что, возможно, лишь благодаря эксцентричному пари двух старых волшебников мы с Кайлеаном нашли друг друга, но так и не смогла согласиться с концепцией удава и кролика. Впрочем, думаю я об этом не часто, мне некогда — я учусь быть королевой и матерью. Учению этому не видно конца, и неизвестно, чему выучиться сложнее.

Когда первая очередь замка была готова, туда переселились Леммюэль и Дрю. «Замок без привидений, что роза без запаха», заявила мне эта сладкая парочка…  я радостно согласилась. С появлением призраков Тинтангел (такое древнее имя получил наш замок), действительно, будто обрёл собственную душу. Дрю весьма успешно играет роль негласной домоправительницы, а основной заслугой Лема я считаю смягчающее влияние на непростой характер нашей Злюки.

По поводу привидений стоит ещё упомянуть, что, по мнению Лема, они с Дрю не единственные призрачные обитатели Тинтангела…  Лему кажется, что кто-то очень скрытный, не желающий обнаруживать своё присутствие, таится под каменными сводами. Вы знаете, о ком я подумала в первую очередь…  но пока это только игра воображения, не подкреплённая фактами.

Главным обитателем пустоватого пока драконятника Данимирии стал Симба, которого Кайлеан обменял на три тонны эльфийской руды, добытой в здешних горах. Дракон вымахал в огромную свирепую зверюгу, грозу местных хищников, но при виде меня по-щенячьи валится на бок, приглашая почесать брюшко. С этой традицией пора заканчивать — егеря очень недовольны разрушениями, и считают, что Симба подаёт дурной пример остальным трём драконам. К тому же, если крестник продолжит расти, для этой процедуры мне вскоре потребуется приставная лестница.

Библиотека Тинтангела, ставшая сюрпризом от Кайлеана на мой день рождения, тоже пока заполнена от силы на одну восьмую…  но мы над этим работаем.

Женя и Егор по-прежнему вместе, обзавелись двумя чадами — парой девчонок-близняшек, и каждое лето их дружная семья гостит в Данимирии. Для меня нет большего счастья наблюдать за совместными играми наших детей. Мы с Женькой шутливо фантазируем, что когда Ники вырастет, ему придётся выбирать между двумя уральскими красотками, и это будет нелёгкий выбор. Может быть, как в любой шутке здесь есть доля правды…  кто знает.

Людмилу в итоге имперского расследования объявили погибшей, хотя на самом деле её тайно переправили в Эрмитанию, где лекари поставили Люду на ноги. Теперь она, сильная туманная ведьма, находится на королевской службе Эрмитании и считается весьма ценным сотрудником. Наконец-то она занимается любимым делом, и, надеюсь, счастлива…  но отношений мы не поддерживаем. Лишь иногда, встречаясь случайно в коридорах эрмитанского замка, мы обмениваемся мимолётными, слегка печальными улыбками…  и на этом всё.

Самая удивительная история произошла, пожалуй, с Химерианом.

После битвы на Имангре его еле вытянули с того света; опасность миновала, но обнаружилось, что Хим испытывает сильнейший упадок сил. Постепенно физическое состояние восстановилось, а вот магические способности с возвращением запаздывали. Как следствие, начался душевный разлад. (Визиты деверя в Тинтангел я терпела, но порой от души желала запустить в него каким-нибудь предметом интерьера).

Консилиум медицинских светил со всей Конфедерации не смог избрать единственно верную методику лечения принца и предложил королевской семье несколько рекомендаций на выбор. В консилиуме принимало участие немало именитых врачей, но Хим решительно отмёл все хитроумные способы и последовал совету старенького лекаря, пользовавшего его в детстве.

Рецепт старичка был старомоден и прост — он посоветовал принцу сменить обстановку и отправиться в длительное путешествие. Само собой, инкогнито.

Химериан так и сделал и однажды оказался в прелюбопытнейшем месте моей родной Империи. О существовании этого места я сама узнала только после того, как брат Кайлеана прибыл на тинтангелский новогодний бал вместе с…

Но стоп. Пожалуй, тут стоит прерваться, поскольку мои возможности рассказчика не беспредельны, а произошедшее с Химерианом в двух словах не опишешь…  так что закончу прямо сейчас и, по собственному обыкновению, цитатой: «Впрочем, это совсем-совсем другая история».

Content

АГАТА БАРИСТА
ЛАБИРИНТ ДАНИМИРЫ

Пролог

Первая часть

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

Вторая часть

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

Часть третья

1

2

3

4

5

Эпилог