Юрий Никифорович Данилов

Русские отряды на Французском и Македонском фронтах

1916–1918: воспоминания

Посвящается памяти тех русских воинов, входивших в состав экспедиционных войск, которые честно исполнили свой долг перед Россией и кто положил свою жизнь или пролил свою кровь на полях Франции и Македонии во имя славы своей Родины. 1916–1918

© ООО «Редакционно-издательский центр «Культ-информ-пресс»», 2019

© ООО «Издательство К. Тублина», макет, 2019

© А. Веселов, оформление, 2019

Источники:

I. При составлении настоящего труда главнейшими источниками служили дела Военно-исторического архива Французского военного министерства.

(Изучено свыше 150 дел).

II. Кроме того, автор труда пользовался материалами из следующих печатных трудов:

1) L’offensive française de 1917, Henri Galli.

2) L’offensive de 1917, Commandant de Civrieux.

3) L’offensive de 16 Avril, Jean de Pierrefeu.

4) La campagne de Macédoine (1916–1917, 1917–1918), Colonel F. Feyler.

5) La conquête d’Athènes (Juin-Juillet 1917), Général Regnault.

6) Le commandement unique (II-ème partie: Sarrau et les armées d’Orient), Mermelx.

7) Mon commandement en Orient (1916–1918), Général Sarrail.

8) История Марокканской дивизии.

9) Русские войска во Франции и Салониках. H. Валентинов.

10) Участие русских войск в действиях французской Восточной армии на Солунском фронте 1916–1917. (Статья в газете «Новое Время» В. Артамонова).

11) Годовой отчет Комитета помощи русским волонтерам.

12) Газета «Солдат-Гражданин» за 1917–19 г.г.

III. Печатные труды и устные свидетельства некоторых участников событий на французском и македонском фронтах. (Печатные труды собраны в Bibliothèque et Musée de la Guerre, Chateau de Vincennes).

Предисловие

В период игровой войны русские войска принимали непосредственное участие в боевых действиях на заграничных фронтах. Для этой цели Россией были сформированы четыре отдельные пехотные бригады, которые, по две, были направлены на Французский и Македонский фронты.

Пребывание этих частей во Франции и на Балканах характеризуется не только революционными переживаниями; русские войска умели и умирать, и, во всяком случае, выполнили серьезную боевую работу, о которой общество, к сожалению, мало осведомлено.

Запечатлеть в его памяти доблестные боевые действия этих изолированных частей русской армии и отметить легендарные вспышки геройства и самопожертвования небольшого русского добровольческою отряда – «Русского Легиона Чести» (как он любил себя называть) – такова задача настоящего труда.

С внутренней гордостью за своих собратьев читатель узнает из этой книги обо всех этих действиях, а также о том, что горсть русских героев доблестно, до конца войны ни западном фронте, сражалась бок о бок со своими союзниками и участвовала в их конечном наступлении вплоть до берегов Рейна. Там оставались они до конца декабря 1918 года, когда были оттянуты назад для демобилизации. Некоторое удовлетворение читатель почувствует также от сознания, что значительная часть военных контингентов, превратившись, под влиянием революционного угара, из солдат в рабочих, все же оказывала своим трудом нашими союзникам значительную помощь, как в районе армий, так и в тылу их.

Дух и настроение многих героев – русских воинов достигали редких высот. Невольно по поводу их вспоминается некрасовское вещее слово: «Величие народного духа, – приблизительно сказал он, – измеряется не теми глубинами, на которые этот народ может опуститься, но теми высотами, до которых он в состоянии подняться[1].

Предлагаемый читателю труд – есть историческое исследование, ибо в основе его лежит почти годовая архивная работа, произведенная во французских военно-исторических архивах. К сожалению, русские архивные дела автором не были разысканы. Рассказ дополнен также свидетельскими показаниями тех участников событий, которые имели возможность откликнуться на призыв автора.

Работа по составлению настоящей книги, по условиям времени, могла быть закончена лишь при материальной поддержке некоторых лиц и учреждений, которые в высшей степени благосклонно отнеслись к идее, вдохновлявшей автора.

Издание книги приняло на себя «Association des ofifciers russes, anciens combattans sur le front français».

Всем упомянутым лицам и учреждениям приношу свою живейшую благодарность.

Автор

Глава I

Первые попытки союзников привлечь русские войска к участию в военных действиях на заграничных фронтах[2]

Начавшаяся в 1914 году война сложилась для Франции вначале весьма неблагоприятно. Стремительное и победоносное вторжение через Бельгию германцев создало смертельную опасность для обойденных с севера французских вооруженных сил. Враг весьма скоро стал угрожать Парижу – столице и сердцу Франции.

Союзники Франции спешили ей на помощь. Соглашением 1893 года, Россия и Франция обязались друг перед другом при первом известии об общей мобилизации враждебного им Союза центральных держав, мобилизовать все свои вооруженные силы и сосредоточить их к угрожаемым границам. Затем, в целях согласования их дальнейших шагов, было установлено, что в случае нападения Германии или другой державы Центрального союза, поддержанной Германией, на Францию или Россию, другое из только что названных государств должно прийти первому, подвергшемуся нападению, на помощь и использовать все свободные силы для действия против Германии.

Факт нападения Германии на Францию в августе 1914 года был налицо, и потому Россия, которой к тому же была уже объявлена Германией война, обязывалась к выполнению своих договорных по отношению к Франции обязательств.

Совещаниями начальников союзных генеральных штабов, периодически происходившими до войны, обязательства эти были уточнены в том смысле, что русское наступление против Германии должно было быть выполнено с такими силами, которые были бы способны приковать к себе от пяти до шести германских корпусов.

В отношении направления для намечавшегося наступления, бывший начальник французского Генерального штаба генерал (впоследствии маршал) Жоффр лично высказывался в 1912–13 г.г. за вторжение русских войск в Восточную Пруссию с юга на Алленштейн; время же наступления было, как известно, определено начальником русского Генерального штаба генералом Жилинским, который указал на то, что сосредоточение русских войск против Германии может считаться законченным, в главных чертах, только к пятнадцатому дню мобилизации, почему и наступление этой группы войск могло начаться не ранее этого дня.

Во исполнение установленного соглашения, русские армии Северо-Западного фронта, в составе 9-ти полевых корпусов, под начальством генерала Жилинского, которому было вверено во время войны главное командование армиями Северо-Западного фронта, начали наступление в Восточную Пруссию 17 августа (нового стиля), или на шестнадцатый день мобилизации французской армии. При этом для 2-й русской армии, наступавшей в обход Мазурских озер с юга, в конечном итоге было установлено направление на Зенсбург-Алленштейн.

Этим наступлением в полной мере выполнились первоначальные обязательства России по отношению к ее союзнице – Франции.

Русское наступление в Восточную Пруссию вынудило, как известно, германцев снять с их западного фронта два полевых корпуса и одну кавалерийскую дивизию для спешной переброски на восточно-русский фронт. При этом на восточнопрусском театре военных действий немцы принуждены были сосредоточить армию, значительно превышавшую те пять – шесть корпусов, о которых говорилось на междусоюзных совещаниях.

Со своей стороны Англия, вынужденная германским нарушением бельгийского нейтралитета принять участие в войне, объявила мобилизацию своих сухопутных вооруженных сил 5 августа, то есть тремя сутками позднее Франции. Ее правительство решило отправить на материк, для присоединения к левому флангу французских вооруженных сил, экспедиционный корпус в составе шести пехотных и одной кавалерийской дивизий. Однако к началу серьезных боев корпус этот не успел сосредоточиться на материке, и в большом пограничном сражении, кончившемся для наших союзников крайне неблагоприятно, приняли участие со стороны Англии лишь четыре пехотных и одна кавалерийская дивизии. Английский главнокомандующий маршал Френч, вынужденный после боя у Монса принять со своими войсками участие в общем отходе, оценивал общую обстановку настолько пессимистично, что советовал своему правительству обратить немедленное внимание на укрепление в тылу Гавра. Запасы английского экспедиционного корпуса, находящиеся в Булони, признавались им под угрозой неприятеля.

Великобританское правительство было чрезвычайно взволновано этим сообщением. В поисках средств, которые могли бы укрепить военное положение союзников на сухопутном фронте, лондонское правительство предложило телеграфно своему послу в Петербурге сэру Бьюкенену позондировать у русского министра иностранных дел С. Д. Сазонова почву, не представится ли возможным отправить через Архангельск во Францию три или четыре русских корпуса, перевозку которых Англия бралась осуществить в недельный срок[3].

Не говоря уже о том, что Архангельск являлся, особенно по тому времени, портом, совершенно не приспособленным для такого рода интенсивной перевозки, данный проект, переданный на заключение русской Ставки, оказался неосуществимым вследствие полной невозможности, с одной стороны, спешного выделения из состава Действующей Армии стольких войск в период величайшего их напряжения на фронте, а с другой – отдаленности войск азиатских округов, где только и имелись еще корпуса, не получившие к тому времени боевого предназначения.

Приведенный факт интересен для нас в том смысле, что им удостоверяется стремление наших западных союзников уже в первые недели войны привлечь русские войска к участию в непосредственных действиях на западном фронте.

Желание обеспечить за собою численный перевес в силах побуждало, впрочем, наших западных союзников обращаться в то время за помощью в разные стороны. Так, в воспоминаниях английского морского министра того времени сэра Черчилля можно найти указание на его письмо от 5 сентября 1914 года к лорду Китченеру[4], в котором он предлагает воспользоваться сочувственным настроением населения в Североамериканских Соединенных Штатах, чтобы сделать попытку сформировать из волонтеров этой страны по крайней мере одну дивизию. Не раз поднимался также вопрос о привлечении на европейский фронт японских войск. Из телеграммы, например, нашего министра иностранных дел к послу в Лондоне от 21 Августа/3 сентября 1914 года видно, что между Лондоном и Парижем возникало даже разномыслие о том, на какой фронт надлежит привлечь японские войска. С. Д. Сазонов сгладил это разномыслие, решительно заявив от имени России, что «мы не имеем никакой необходимости» в осуществлении этой меры, «но не противимся планам Франции», если таковая желает появления японских войск у себя на фронте.

В декабре 1914 года тот же вопрос был вторично поднят французским министром иностранных дел Делькассэ, продолжавшим стремиться к привлечению японских войск на сей раз уже определенно на французский фронт[5]. Несмотря на некоторую недоверчивость английского кабинета, проявленную в этом вопросе, намечалось даже обращение к японскому правительству от имени трех держав с коллективным представлением об осуществлении подобной кооперации. Однако сама Япония отнеслась с большою сдержанностью к сделанному ей предложению, которое вследствие этого и не получило соответствующего осуществления.

Обходя подробности несостоявшейся посылки осенью того же года одного русского казачьего полка в Англию, каковая посылка имела, впрочем, в виду лишь некоторое моральное воздействие, перейдем непосредственно к тому периоду войны, когда особое внимание обеих воюющих сторон стал привлекать к себе балканский полуостров. Время это совпало с заметным ухудшением военного положения Сербии. Еще в ноябре 1914 года сербское и черногорское правительства обратились к союзникам с просьбой о помощи присылкой русского корпуса на Дунай и высадкой англо-французского десанта в Рагузе, но исполнение этой просьбы было в то время признано нецелесообразным с общей точки зрения союзников.

Однако уже в начале февраля 1915 года, на междусоюзном финансовом совещании в Париже, происходившем в присутствии министров финансов трех Держав Согласия (Англии, России и Франции), английский первый министр Ллойд-Джордж неожиданно поставил на обсуждение вопрос о немедленной отправке на помощь Сербии объединенного корпуса в составе войск Англии, России и Франции[6]. По мнению автора предложения, такая активная помощь Сербии должна была побудить не только Грецию, но и Румынию, а также Болгарию примкнуть немедленно к Державам Согласия. В этом случае соединенные силы всех названных Держав могли бы составить столь внушительную наступательную силу, которая, будучи двинута с юга против Австрии, имела бы возможность решительно изменить всю обстановку войны.

Французский военный министр того времени А. Мильеран не выразил сочувствия этой идее, опасаясь, по-видимому, в результате принятия этого плана неизбежного ослабления войск на французском фронте. Русская Ставка, на заключение которой был передан этот вопрос, также встретила английское предложение с чувством некоторого недоверия. В самом деле, к этому времени Державы Согласия в результате работы своей дипломатии должны были уже прийти к определенному выводу о невозможности, при господствовавших в балканских государствах настроениях, ожидать от этих государств какого-либо добровольного соглашения в целях объединенных действий. При отсутствии же такового и в случае всегда возможной военной неудачи войск союзников престиж их мог подвергнуться большому испытанию, что представляло бы большие опасности для дела Держав Согласия именно на балканском полуострове. Поэтому Русский Верховный главнокомандующий признавал возможным лишь в целях некоторого нравственного воздействия согласиться на отправку в состав сербской армии того казачьего полка, который был подготовлен раньше к перевозке в Англию. Лишь под особым давлением в штабе Верховного главнокомандующего нашли дополнительно возможным в случае необходимости усилить этот казачий полк бригадою пехоты.

Однако несочувственное отношение греческого правительства к высадке союзных войск в Салониках и отказ его присоединиться немедленно к Державам Согласия явились причиною оставления плана Ллойд-Джорджа без исполнения[7].

Тем временем в Англии назревало новое решение – приступить к выполнению Дарданельской экспедиции. Целью ее ставился прорыв союзного флота к Константинополю. Но скрытно действовало здесь и специально английское соображение – отвлечь этой операцией внимание Турции от Египта и Суэцкого канала.

Форсирование Дарданельского пролива силами одного флота с технической стороны вызвало скептическое к себе отношение в русской Ставке. Если прорыв морских судов через узкий и длинный Дарданельский пролив еще был возможен и целесообразен тотчас же после объявления Турцией войны России, как вооруженный ответ на нападение турецкого флота на русское черноморское побережье (29 октября 1914 года), то в феврале пятнадцатого года, то есть через три-четыре месяца после этого нападения, успех такого прорыва являлся уже весьма мало вероятным. В распоряжение Германии было предоставлено слишком достаточно времени для надлежащего укрепления этого пролива в артиллерийском отношении и снабжения его обороны минными и подводными средствами. Что же касается военного содействия этой операции России, подвергшейся нападению Турции, то надобность в таком содействии отпала совершенно после тех блестящих побед, которые одержала наша доблестная кавказская армия под Сарыкамышем над турецкими войсками, руководимыми германскими офицерами.

Надо добавить, что проект форсирования Дарданельского пролива одним флотом вызывал большие разногласия в самой Англии; содействие же этой операции сухопутным десантом осложняло исполнение, требовало дальнейшей отсрочки ее и, сверх того, затруднялось свойствами местности на Галлиполийском полуострове.

Однако важное значение для России черноморских проливов не позволяло ей оставаться вполне безучастной к разрешению данной проблемы. Недостаточно сильный состав черноморской эскадры не позволял, конечно, рассчитывать на прорыв ее судов через Босфор, почему Россия выступила с проектом перевозки в район проливов особо сформированного во Владивостоке русского отряда в составе одного четырехбатальонного пехотного полка, одной артиллерийской батареи и казачьей полусотни. Отряд этот и должен был присоединиться к десантному отряду англо-французов, долженствовавшему собраться на острове Лемносе.

По «недостатку у союзников свободного тоннажа» перевозка этого отряда к месту назначения не состоялась. Вследствие этого Россия была принуждена ограничиться одними демонстративными действиями своего Черноморского флота против Босфора и посылкою в состав союзных эскадр у Дарданелл, своего крейсера 1-го ранга «Аскольда», направленного туда с Дальнего Востока.

Впрочем, с политической стороны интересы России в районе проливов в некоторой мере были ограждены сообщением английского правительства российскому послу в Лондоне графу Бенкендорфу о том, что в случае поражения Германии вопрос о судьбе проливов и Константинополя «должен быть разрешен не иначе, как в согласии с пожеланиями России»[8].

Наш министр иностранных дел С. Д. Сазонов немедленно по получении данного заявления ответил, что сделанное английским министром иностранных дел сэром Э. Греем сообщение с благодарностью принимается русским правительством к сведению. Справедливость именно такого решения вытекала, впрочем, из того простого положения, что ожидавшаяся в будущем свобода проливов могла явиться результатом не непосредственного воздействия на самую Турцию, но исхода всей войны с Державами Центрального Союза. Степень же участия России в войне с Германией и Австро-Венгрией была настолько велика, что не могла расцениваться иначе, как только в той мере, которая давала бы России право на полное удовлетворение, в случае общей победоносной войны, ее жизненных интересов на Черном море.

Дальнейший ход событий в районе Константинополя показал, что проявленный Русским Верховным главнокомандованием скептицизм в отношении Дарданельской экспедиции оказался вполне правильным. Операция эта была закончена довольно бесславно к началу 1916 года.

Но еще раньше ликвидации Дарданельского предприятия, именно осенью 1915 года, военно-политическая обстановка вернула внимание европейских дипломатов и военных деятелей снова к салоникскому направлению и на сей раз властно потребовала высадки союзных войск в Македонии.

Попытка к образованию блока из балканских государств против Австро-Венгрии и Турции окончательно не удалась. Софийское правительство Радославова, руководимое антиславянской политикой короля Фердинанда, твердо вело Болгарию, вопреки народным чувствам, к союзу с Германией. 4 сентября 1915 года этим правительством был подписан договор о вступлении Болгарии в Союз Центральных Держав, а 23 сентября – объявлен декрет об общей мобилизации болгарской армии.

В согласии с действиями своей дипломатии, германское Верховное главнокомандование, которое направляло в течение всего лета 1915 года усилия своей армии против России, решило повернуть их острие в сторону Балкан.

Вытеснив русские войска из Галичины и Польши, оно предоставило в дальнейшем свободу действий к северу от Полесья генералу Гинденбургу, и уже в августе месяце стало постепенно оттягивать немецкие войска с южной половины русского фронта в тыл, подготовляя новую наступательную операцию, на сей раз против Сербии. Критическое положение Турции, нуждавшейся в установлении непосредственной связи с Берлином, уже давно требовало сосредоточения германского внимания на Балканах. Намечавшееся наступление Германии на юг задерживалось только необходимостью предварительного дипломатического соглашения с Болгарией о ее присоединении к Союзу Центральных Держав.

Как мы уже видели, затруднение это в начале сентября пало, и ничто уже не мешало осуществлению германского плана. Германо-австрийские войска стали с этого времени скрытно сосредоточиваться на северном берегу Дуная и Саввы.

В естественном стремлении прийти Сербии на помощь и оградить ее от нападения Болгарии среди дипломатов возникло тогда же предположение о занятии союзными войсками салоникского порта и сербской Македонии, а с нею вместе и всей железнодорожной линии от Салоник на Гевгели и Велес. Однако Греция в лице ее короля Константина, находившегося в родственных отношениях с императором Вильгельмом, отнеслась и на этот раз крайне оппозиционно к предположению Держав Согласия, связанному с занятием их войсками греческой территории. Лишь уступая настояниям греческого премьера г. Венизелоса, сторонника кооперации с Державами Согласия, удалось, в конце концов, добиться от короля молчаливого согласия на пропуск союзных войск через Салоники.

Общественное мнение западных государств предъявляло к России настойчивое требование об участии ее войск в намечавшейся салоникской операции. Нам указывалось, что отсутствие русских войск на Балканах не только нанесет удар престижу и историческому положению России среди славянских народов, но поставит Францию и Англию в крайне невыгодное и опасное положение, заронив сомнение в наличии единения союзников. Делались намеки даже на то, что Россия, рассчитывающая получить после войны за счет Турции наибольшие выгоды, должна участвовать в общем усилии на Балканах, иначе естественно может возникнуть вопрос о пересмотре соглашений, существующих касательно Константинополя и проливов.

Несмотря на то, что к этому времени в русском Верховном командовании произошли крупные изменения и что в Ставке переменились все наиболее ответственные лица, несочувственное отношение к посылке русских войск в Македонию продолжало оставаться незыблемым.

Глубокою несправедливостью, в самом деле, звучали все предъявлявшиеся к России обвинения о причинах уклонения от участия в намечавшихся на Балканах действиях. В этих обвинениях не учитывались неблагоприятные географические условия, которые ставили едва ли даже одолимые препятствия к своевременной переброске русских войск на Балканы через Архангельск или Владивосток, равно не принималась во внимание будущая оторванность этих войск от источников их пополнения. Не принималось также в расчет общее военное положение русской армии, которая лишь недавно выполнила тяжелую и длительную отступательную операцию, находилась в почти грозном некомплекте и нуждалась в самых необходимых предметах вооружения и боевого снабжения. Забывалось и то обстоятельство, что к левому флангу русской армии примыкала Румыния, поведение которой в ту пору являлось настолько двусмысленным, что не исключена была даже возможность ее перехода на сторону Центральных Держав[9]. Между тем, в результате такого положения Россия должна была быть готовой к неожиданному появлению германо-австрийских войск в северной Молдавии, то есть у себя на фланге, что являлось бы существенной угрозой для ее крайне растянутого и невыгодного фронта.

Самая же главная причина недоверчивого отношения России к полезности салоникской экспедиции заключалась в том, что эта операция намечалась без строго определенного плана и с недостаточными силами для того, чтобы существенно изменить обстановку. В самом деле, высадка союзников в Македонии могла бы получить серьезное значение лишь в том случае, если бы она имела своей задачей широкое наступление к Дунаю, с дальнейшим вторжением навстречу русским войскам, например, в Венгрию. Но для этого последние должны были бы, в свою очередь, вновь овладеть территорией Русской Польши и Галичины. Такой широкий план, во-первых, не входил в расчеты западных государств и, во-вторых, едва ли даже был им под силу, равно как и истомленной русской армии, не успевшей окончательно оправиться от длительного отхода вглубь страны.

Все изложенные соображения в общей их совокупности вынудили в начале октября Императора Николая II, который к тому времени возложил на себя обязанности Верховного главнокомандующего русской действующей армией, отправить своим западным союзникам телеграмму о невозможности отправки русских войск на Балканы[10].

События на Балканах тем временем шли своим чередом. 6 октября 1915 года австро-германские войска, объединенные под общим начальством фельдмаршала Макензена, вторглись с севера в пределы Сербии. На следующий день был занят Белград, а 14 декабря по всему восточному сербскому фронту перешли в наступление и болгары.

Неприятель, охвативший с огромными силами сербские войска с трех сторон, принудил сербов к спешному отступлению вглубь страны. Занятие же болгарами в тылу у сербов Яксюба и Велеса вынудило последних повернуть на юго-запад, с целью выхода их армий к Адриатическому морю.

К этому времени (октябрь 1915 года) во Франции произошло крушение кабинета Вивиани, и во главе нового правительства стал А. Бриан – горячий сторонник посылки союзных войск в Македонию и высадки их в Салониках.

Под влиянием этого незаурядного государственного деятеля и его новой политики посылка англо-французских союзных войск в Македонию была решена окончательно. Однако к середине октября в Салониках смогли высадиться лишь головные дивизии союзников. Своим выдвижением долиною реки Вардара к Криволаку и Дойрану они хотя и успели прикрыть отход крайних частей сербов на Прилеп и Битоль, но этим только и ограничилось их содействие сербам. Уступая общей обстановке и силе болгарских войск, их атаковавших, англо-французские дивизии отошли в район Салоник, где и стали укрепляться. За ними последовали болгарские войска, остановившиеся, однако, в виду границ Греции, оставшейся нейтральной. Между противниками оказались греческие мобилизованные войска, которыя, вследствие германофильских настроений короля Константина, представляли постоянную опасность для Держав Согласия.

Французский генерал де-Кастельно, специально командированный в декабре 1915 года в Салоники для ознакомления с положением союзных войск, вынес впечатление, что войска эти настолько прочно укрепились вокруг названного пункта, что могут выдержать весьма сильную против них атаку.

Так было положено начало новому Салоникскому фронту, на котором в 1916 году появились наши войска, как о том будет изложено ниже.

В период осенних переговоров 1915 года об участии русских войск в операциях на Балканах, некоторыми лицами высказывалась, между прочим, мысль о том огромном моральном впечатлении, которое могла бы оказать на болгарский народ высадка русских войск на их территории, сопровождаемая соответственным воззванием императора Николая II к болгарскому народу. Мысль эта также не получила своего осуществления. Недостаточность черноморского транспортного флота, возможность появления в Черном море германских подводных лодок, наконец, бурный характер этого моря в осеннее время и авантюристический характер самой операции делали ее выполнение мало серьезным. Взамен ее русское Верховное главнокомандование в лице генерала Алексеева, начальника штаба императора, признало возможным выступить с предложением о превращении будущей балканской операции из второстепенной в главную путем сосредоточения на Балканах не менее десяти англо-французских корпусов и движения их навстречу русской армии, которая брала на себя задачу подготовки к новому широкому наступлению в направлении на Будапешт. Осуществление этого плана было признано нашими союзниками, однако, затруднительным, и тогда, уже в конце декабря, в целях облегчения положения истекавшей кровью Сербии, русской армией была сделана самостоятельная попытка отвлечь внимание неприятеля от Балкан и, в случае удачи, попробовать пробиться через австрийские укрепленные позиции Трембовля – Чертков. Произведенная при крайне тяжелых климатических условиях, без достаточной артиллерийской подготовки, операция эта закончилась для нас, к сожалению, крупными потерями, которые определились в пятьдесят тысяч человек.

Сербской армии суждено было свершить свой крестный путь до конца, чтобы вновь возродиться на острове Корфу для дальнейшего участия в войне на Салоникском фронте.

Глава II

Нарастание во Франции мысли об использовании русских живых сил на французском фронте в связи с недостатком в России вооружения. – Миссия П. Думера и отношение к ней в России. – Постепенное формирование и отправка четырех особых бригад, по две на французский и македонский фронты

Наступательный порыв, проявленный русской армией в течение осени 14-го и весны 15-го годов, все более и более привлекал к себе внимание германцев. Разгром австрийских войск и появление весною 15-го года русских знамен на карпатских перевалах встревожило германское Верховное главнокомандование, которое, во избежание полного крушения австро-венгерского фронта, нашло необходимым коренным образом перестроить принятый им в начале войны план.

Создав на западном фронте почти неодолимую стену укреплений, оплетенных проволокою и усиленных мощной артиллерией, германцы достигли возможности безбоязненной переброски значительных сил на свой восточный фронт, против России.

Русская армия в этом новом плане становилась на некоторое время главным предметом действий. В соответствии с этим, даже главная немецкая квартира была перемещена на восток, в небольшой силезский городок Плесс, расположенный почти на границе с Австрией.

Наступившее, вследствие такого изменения в плане, затишье в военных действиях на западном фронте как нельзя больше пришлось на руку союзникам России. Укрепив свой фронт после Марны и боев на Ипре-Изере от Северного моря до швейцарской границы, французы и англичане получили возможность сосредоточить свое внимание на исправлении всех материальных недочетов, обнаружившихся у них в течение первого периода войны.

Благодаря широко развитой отечественной промышленности, им удалось сравнительно быстро наладить производство тяжелой артиллерии, боевых припасов и прочих предметов материального снабжения. Но как было быть французам с укомплектованием их армии личным составом, в котором они понесли в первых же боях невиданные до сего времени потери? Как обеспечить живым материалом дальнейшее ведение войны, становившейся по всем признакам затяжной? Острота данного вопроса становилась более чем очевидной, если принять во внимание, что к 1 июля 1915 года оказались уже призванными все военнообязанные сроков службы, начиная с 1913 по 1887 и, сверх того, допризывная молодежь 1914, 15-го и 16-го годов. Положение становилось в самом деле угрожающим.

Под впечатлением этих обстоятельств взоры французов невольно устремлялись на восток. Россия обладала огромным населением, вследствие чего казалась неисчерпаемой в смысле запаса людей, могущих быть поставленными под ружье. Особенности русского «Устава о воинской повинности», допускавшего широкие изъятия, далеко не всем, конечно, во Франции были известны. Во Франции, при сорока миллионах населения число военнообязанных составляло до восьми миллионов, или около двадцати процентов всего населения. Можно ли было предполагать, что Россия обладала таким военным законодательством, которое давало возможность привлечь в 1914 году в действующие войска, при общем населении в сто семьдесят миллионов человек, всего лишь 8 миллионов людей (считая запасных и ратников 1-го разряда). Правда, существовала еще категория ратников 2-го разряда, но люди, числившиеся в этой категории, подлежали, по закону, призыву лишь в ополчение, предназначавшееся для тыловой службы. Чтобы иметь возможность воспользоваться этими элементами в составе действующей армии, понадобилось в 1915 году, как известно, соответствующее изменение закона.

Превратное представление о количестве в России военнообязанных и послужило основанием к составлению во Франции разного рода проектов по использованию части русских военных контингентов на французском фронте. Так, например, уже в декабре 1915 года во французском военном министерстве рассматривалась записка[11], имевшая своим содержанием вопрос: «Сomment créer un réservoir d’infanterie russe en France».

Осенью 1915 года в Россию выехал известный французский политический деятель Поль Думер (бывший впоследствии президентом Французской республики). Поль Думер в начальный период войны являлся помощником по гражданской части генерала Галлиени, военного губернатора города Парижа. Вместе с генералом Галлиени Поль Думер, в период известного пребывания французского правительства в Бордо, успел приобрести в населении столицы столь большую популярность, что к обоим названным лицам, по доходившим до России сведениям, стало, неосновательно, конечно, назревать со стороны официальных кругов подозрительное отношение и обвинение в желании излишне долго сохранить за собою власть над Парижем.

В списке задач, которые были вверены Думеру, числилось также поручение попытаться получить согласие русского правительства на отправку во Францию невооруженных людей, обязанных военною службою, как бы в обмен на вооружение, в котором, как известно, в то время очень нуждалась русская армия. П. Думер полагал просить о постепенной отправке на французский фронт трехсот тысяч русских мобилизованных людей.

Трудно сказать, в каких сферах родился этот своеобразный проект, но, насколько можно судить, во французской главной квартире ему не сочувствовали, находя в этом проекте не только разного рода технические трудности, но считая его и с моральной стороны малопригодным. Возбуждению этого проекта, однако, способствовало, весьма вероятно, то обстоятельство, что почти накануне поездки Думера в Россию в Париже пало министерство Вивиани, и в новом кабинете, под председательством Бриана, пост военного министра занял генерал Галлиени – лицо, с которым предыдущая деятельность Думера была, как уже отмечено, весьма тесно связана.

Российский посол в Париже А. П. Извольский, в своей телеграмме С. Д. Сазонову[12], характеризует цель поездки Думера в Россию стремлением выяснить на месте «вопросы снабжения и вооружения нашей армии». Но уже в это время до сведения посла доходили слухи, что Думером выдвигается также вопрос о целесообразности снятия с французского фронта известного числа рабочих – специалистов по изготовлению предметов вооружения, с целью отправки их в Россию или усиления собственного производства во Франции, с заменою снятых рабочих русскими солдатами, которых мы не в состоянии были вооружить.

Упомянутая поездка состоялась в декабре месяце.

Нельзя сказать, чтобы изложенное предложение П. Думера встретило сочувственное к себе отношение в русских военных сферах, видевших в данном проекте прежде всего желание использовать русских солдат на западном фронте. В Петрограде, в военном министерстве, П. Думеру было заявлено, что запас военнообязанных в России, вследствие огромных потерь и значительной численности выставленных армий, не столь велик, как это обыкновенно думают во Франции, и что к середине будущего, 1916 года, следует уже ожидать исчерпания всех контингентов до тридцатилетнего возраста включительно.

Настойчиво, однако, преследуя свою задачу, П. Думер выехал из Петрограда в Ставку для доведения своего предложения до сведения императора Николая II и его начальника штаба генерала Алексеева.

Как видно из донесений Думера в Париж[13], император Николай, выразив пожелание прийти на помощь Франции, дал, однако, понять своему собеседнику, что в вопросе об отправке русских солдат во Францию ему, по всей вероятности, придется встретиться с некоторым сопротивлением генерала Алексеева, с которым он и посоветовал Думеру сговориться.

«Я очень скоро убедился в том, – писал в своей телеграмме Думер, – что решение данного вопроса будет зависеть от взгляда последнего».

14 декабря Думер имел личное свидание с генералом Алексеевым, на котором присутствовал князь Кудашев, директор дипломатической канцелярии в штабе верховного главнокомандующего. Согласно телеграмме последнего в Париж, адресованной А. П. Извольскому[14], Думер во время своей беседы с генералом Алексеевым указывал на большие потери французов и их опасения за последствия возможного прорыва германцами линии, весьма близкой к сердцу Франции. В распоряжении французского правительства имеются все средства для успешного продолжения борьбы, за исключением достаточного числа людей, за которыми оно и решилось обратиться к своему союзнику – России.

Из той же телеграммы князя Кудашева видно, что генерал Алексеев, «и без того не сочувствовавший посылке русских войск в отдельные заграничные экспедиции, был особенно неприятно поражен мыслью об обмене живых людей на бездушные предметы оружия». Лишь крайняя финансовая и материальная зависимость России от Франции, а также искреннее желание оказать последней посильную помощь и сохранить добрые отношения, заставили генерала Алексеева признать возможным произвести опыт формирования и посылки на французский фронт не более, однако, двух полков пехоты с двумя запасными батальонами. Генерал Алексеев полагал, что намеченный им опыт может дать указания для будущего отношения к возбужденному вопросу.

Сообщая о таком решении русскому военному уполномоченному при Главной французской квартире генералу Жилинскому, начальник штаба Верховного главнокомандующего[15], опасаясь расширительного толкования вопроса, добавлял: «Желал бы, чтобы этот опыт, если он неизбежен, был ограничен».

П. Думер, действительно, несколько иначе понимал достигнутый им результат.

В своей телеграмме от 15 декабря, на которую уже делалась выше ссылка, он сообщает, что в принципе посылка на французский фронт русских солдат, в распоряжение правительства Республики (à la disposition du Gouvernement de la République), принята под условием выполнения немедленного предварительного опыта. Русские солдаты будут отправлены во Францию не как отдельные люди, для размещения их во французских корпусах, но в виде особых русских воинских частей с русскими кадрами, которые должны быть только дополнены французскими офицерами. Отправляемые воинские части должны быть вооружены во Франции ружьями, принятыми во французских войсках. Французское правительство обязуется принять на свое попечение перевозку русских войск морским путем и обеспечить безопасность перевозимых. Число солдат, подлежащих перевозке во Францию, сообщал Думер, как кажется, может быть доведено до сорока тысяч в месяц. Но, во всяком случае, такой интенсивности перевозка не может достигнуть в зимние месяцы, вследствие портовых затруднений и необходимости произвести предварительный опыт с целью выяснения вопроса: во-первых, как будут себя чувствовать русские солдаты вдали от их страны, и, во-вторых, насколько целесообразной окажется вообще принятая система.

Намечаемый опыт будет произведен в следующих условиях. Немедленная отправка из России во Францию одной бригады пехоты, составленной из двух полков, с одним или двумя запасными батальонами. Бригада будет иметь во главе русского генерала, а каждый полк – русского полковника и некоторый кадр русских офицеров. Недостающий до штатов военного времени кадр офицеров должен быть дополнен французскими офицерами. Во Франции, в пункте, например, высадки русских войск, должна быть организована русская «база» под начальством русского генерала или полковника, гарнизон которой составят русские запасные батальоны. Через самое короткое время после выступления русской бригады на фронт можно будет судить об условиях сотрудничества русских императорских войск на французском фронте. Время, затраченное на производство данного опыта, не может считаться потерянным, так как отправка войск из Архангельска в течение зимних месяцев не может быть значительной.

«Система отправки русских солдат в составе воинских частей, – добавлял Думер, – была уже рассмотрена в совещании с генералом Галлиени, происходившем до моего отъезда, и им одобрена».

Во исполнение принятого решения в России было приступлено в январе 1916 года к формированию особой пехотной бригады (впоследствии 1-ère Brigade russe spéciale). Штаб и 1-й полк намечено было формировать в Москве, а 2-й полк – в Самаре.

Части бригады формировались преимущественно из ближайших запасных батальонов, то есть из солдат, не получивших еще боевого крещения. Едва ли порядок этот можно было признать правильным. Следует также заметить, что, соответственно районам комплектования, 1-й полк был укомплектован в подавляющем числе из элемента фабрично-заводского (подмосковный район); 2-й же полк был составлен из людей, связанных по преимуществу с крестьянством. Разнородный солдатский состав полков несомненно отразился на общей физиономии той и другой части и на отношениях их к последующим событиям.

Начальником бригады был назначен генерал-майор Лохвицкий, выказавший свои прекрасные боевые качества на русском фронте и уже награжденный на русском фронте орденом Св. Георгия 4-й степени; командиром 1-го особого полка – полковник Нечволодов и командиром 2-го особого полка – полковник Дьяконов.

Полки формировались трехбатальонного состава, в каждом батальоне – по четыре строевых роты. Кроме того, в полку должно было состоять по три пулеметных роты (по двенадцать пулеметов в каждой), команда связи и нестроевая рота[16]. Запасный батальон формировался в составе шести рот.

Личный состав 1-й бригады (вместе с запасным батальоном) по штатам был определен следующими цифрами: 1 генерал, 180 штаб– и обер-офицеров и 8762 солдата; из них – 84 офицера и 8577 солдат русских, к которым должны были быть добавлены 96 младших офицеров и 185 солдат из состава французской армии.

Бригада была прекрасно обмундирована: она снабжена была двойным комплектом обмундирования и сапог. На каждую роту имелось по одной походной кухне. Вооружение и все остальное имущество части бригады должны были получить во Франции.

Вследствие зимнего времени, препятствовавшего отправлению из Архангельска, бригада с согласия японского правительства должна была следовать по железной дороге через Иркутск и Куанчендзы до Дайрена; далее же морем – до Марселя. Таким образом, части бригады должны были совершить путь от Москвы кругом Азии до Марселя, расстоянием более тридцати тысяч верст. Посадка первого эшелона в Москве произошла 3 февраля. Прибытие в Дайрен того же эшелона рассчитано было на февраль же; оттуда отправка во Францию на трех французских пароходах.

Продолжительность морского переезда исчислялась, при скорости в одиннадцать узлов, около шестидесяти дней.

Расчеты эти оправдались достаточно точно, с запозданием лишь в несколько дней, понадобившихся для улажения местных затруднений, возникших с местными японскими властями. 20 апреля 1916 года, состоявший при русской Ставке французский генерал По мог уже представить Государю Императору приказ генерала Жоффра о прибытии русской бригады во Францию.

Император Николай II выразил по этому случаю уверенность, что бригада покажет себя достойной, сражаясь бок о бок с частями французской армии, которая, в свою очередь, служит в России предметом особого восхищения.

Высадка частей русской бригады произвела не только в Марселе, но и во всей Франции выдающееся по силе впечатление. Внешний вид и выправка русских солдат восхищали французов. Чествование прибывших носило глубоко трогательный характер. Вся Франция воспряла духом, и газеты были полны восторженных отзывов о русской мощи и силе. Отголоском этих торжеств в России служила русская пресса, вторившая этому праздничному настроению.

Французский военный агент в Петрограде подробно сообщал в Париж об отзывчивости русских газет. И таким образом, факт прибытия во Францию русских войск явился новым звеном, скрепившим дружеские отношения двух великих союзных государств.

Между тем, в течение протекших месяцев военное и политическое значение пребывания союзных войск в Салониках, как мы уже видели в главе I, подверглось значительной переоценке. Осеннее сосредоточение соединенных сил Центральных Держав против Сербии заставило союзников сделать попытку к облегчению положения сербской армии путем высадки англо-французских войск в Салониках. Хотя задача спасения Сербии не удалась, и сербская армия принуждена была отходить на Албанию, но отступать от принятого плана теперь было уже поздно; приходилось скорее думать о дальнейшем развитии военных действий со стороны Салоник. Горячим сторонником этой мысли явился, как читатель уже знает, новый председатель Совета Министров во Франции A. Бриан, который и сумел привлечь на сторону своего мнения прочих союзников.

Генерал Жоффр, занимавший в первый период войны пост главнокомандующего только северо-восточными армиями, незадолго перед тем был назначен декретом президента Французской Республики главнокомандующим всеми французскими армиями. Став ответственным за положение Македонской армии, в которой руководящую роль всегда играли французы, он вынужден был посвятить ее нуждам больше внимания и забот.

Изменил, по-видимому, свое мнение и С. Д. Сазонов, который выразил свое огорчение по поводу невозможности оказать Сербии помощь русскими войсками, под влиянием уже изложенной выше военной обстановки. Свое настроение он сумел также передать и императору Николаю II, для которого, впрочем, интересы Сербии оставались всегда близки.

Лишь один военный министр Англии лорд Китченер, пользовавшийся в то время неограниченным авторитетом в Лондоне, оставался непоколебимым противником продолжения и дальнейшего развития салоникской операции. По причинам оперативным он настойчиво высказывался за полное очищение Салоник, угрожая в противном случае даже своей отставкою.

В результате таких настроений, на совещании 6 декабря в Шантильи, только одни англичане высказались за эвакуацию салоникского района. Представители остальных союзных держав были единодушны во мнении о необходимости сохранения в Салониках союзных войск и дальнейшего их усиления.

«Благоволите обратить внимание англичан, – телеграфировал С. Д. Сазонов 9 декабря 1915 года Извольскому в Париж, что с удалением союзников, австро-германцы поспешат сами занять Салоники под предлогом защиты этого города от новой высадки англо-французов. Таким образом, будет осуществлена давнишняя мечта Австрии обладать названным портом».

По-видимому, мнение большинства союзников оказало, в конце концов, свое влияние и на англичан. По крайней мере, на новом совещании, происходившем во Франции 10 декабря, точка зрения англичан уже значительно приблизилась к французской. Наш посол в Париже А. П. Извольский так формулировал постановления этого совещания: «Союзные войска отступают из Македонии к Салоникам и там принимают меры к устройству укрепленного района. Этот последний должен позволить им обосноваться вполне прочно».

Однако с приближением весны 17-го года среди военных и политических деятелей стала вновь преобладать точка зрения французского председателя совета министров Бриана, который продолжал отстаивать мысль о желательности развития из Салоникского района активных действий, составлявших, как уже выяснено выше, одну из слагаемых осеннего плана генерала Алексеева. Возвращению к этому плану весьма способствовала удачно и быстро проведенная реорганизация сербской армии, перевезенной из Албании в январе 16-го года на остров Корфу. С середины апреля оказалось уже возможным начать обратную перевозку сербских войск в район Салоник, что должно было увеличить армию союзников, состоявшую под начальством французского генерала Саррайля, на шесть пехотных дивизий.

В соответствии с новым планом усиления армий союзников в Салониках, во Франции возникла мысль о направлении туда же и русской особой бригады, первоначально сформированной для Франции. Эта мысль была настолько близка к осуществлению, что в конце марта 1916 года французским военным министерством уже составлялись расчеты по высадке бригады в Салониках и по снабжению ее вьючным обозом из мулов.

Начальник штаба русского Верховного главнокомандующего генерал Алексеев выступил, однако, решительно против изменений первоначальных предположений; он указал на тяжелое положение офицеров, мечтавших проявить свою боевую работу на французском фронте. Конечно, добавлял он, офицеры бригады подчинятся новому решению, но в сердца их несомненно закрадется горькое чувство разочарования, едва ли выгодное с точки зрения того пафоса, с которым они отправлялись в заграничный поход. Во избежание этого разочарования, в Ставке русского императора готовы были скорее согласиться на сформирование второй бригады, однородного с первой типа, для отправки ее в Салоники, лишь бы не менять первоначального назначения 1-й особой бригады.

Государь был весьма обрадован таким проектом, усматривая в нем возвращение к разделявшейся им в глубине души мысли о высоком моральном значении, которое должно было иметь присутствие русского отряда на Балканах. Однако высказывая по этому вопросу свое мнение, император Николай II тут же добавлял, что если новая бригада не будет использована в Салониках, то ее естественным местом будет место рядом с 1-й особой бригадой, чтобы составить дивизию. Таким образом, мысль о дивизионном составе русских войск во Франции, о котором впоследствии много хлопотало французское правительство, была высказана впервые русским императором.

Вследствие нового решения русского Верховного главнокомандования, 29 марта, в Париже по французскому военному министерству состоялось новое дополнительное распоряжение, в силу которого 1-я особая русская бригада, перевозившаяся в то время из Дайрена морем, должна была следовать по своему первоначальному назначению через Марсель во Францию, а не в Салоники. Из Марселя бригада должна была быть перевезена в Camp de Maillу, лагерь, расположенный в тридцати километрах от Шалона-на-Марне. В указанный лагерь французским военным министерством предписывалось сосредоточить недостававший ей личный состав из чинов французской армии, лошадей и всю материальную часть, предназначавшуюся для частей этой бригады.

Так родилась мысль о сформировании для Македонского фронта из состава русских войск 2-ой особой бригады, такого же состава, как и первая. Бригада эта подлежала отправке к месту своего назначения, на сей раз из Архангельска, ввиду предстоявшего открытия судоходства по Белому морю.

Французский посол в Петербурге, M. Палеолог, в конце марта 16-го года уведомил нашего министра иностранных дел, что французское правительство приняло к сведению пожелание русского императора и генерала Алексеева об отправке 1-й русской бригады во Францию и 2-й русской бригады в Салоники. При этом М. Палеолог добавлял, что решение это удовлетворяет сразу двум желаниям: с одной стороны, оно будет свидетельствовать о братстве по оружию двух народов, а с другой – из него будет вытекать доказательство признания Россией несоответственности позиции, занятой Болгарией на Балканах.

Начальником 2-й русской особой бригады был назначен доблестный генерал русской армии генерал-майор Дитерихс. Французскому военному начальству этот генерал был аттестован главой французской миссии в России в качестве деятельного и образованного офицера, в общем, вполне соответствующего для гораздо более ответственного положения, чем положение командира бригады, хотя бы и в отделе.

Командирами полков были назначены: 3-го – полковник Тарбеев и 4-го – полковник Александров.

Назначение начальствующих лиц, как и в первую бригаду, было сделано с особою заботливостью.

Формирование полков производилось путем выделения целых рот из точно определенных полков. Этот способ более полно гарантировал соответственный состав полков.

По соглашению с французским правительством были выработаны следующие основания для формирования и перевозки к месту назначения 2-й особой бригады:

1. Бригада должна иметь тот же состав, что и первая, уже отправленная во Францию. Однако все офицеры ее должны быть из состава русской армии. От французской армии будут назначены воинские чины лишь в качестве переводчиков.

2. Россия снабдит бригаду лишь походными кухнями и самым ограниченным числом двуколок. Животные, упряжь, вьюки и недостающие повозки должны быть предоставлены частям бригады Францией.

3. Части бригады для посадки будут доставлены в Архангельск с таким расчетом времени, чтобы последний пароход мог отправиться в путь 23 июня.

4. Вооружение, пулеметы и патроны должны быть предоставлены Францией по тому расчету, что и для 1-й бригады. Два пулемета должны быть отпущены маршевому (запасному) батальону для целей обучения.

5. Все вооружение должно быть доставлено в Архангельск на тех транспортах, которые прибудут за войсками.

6. С частями 2-й бригады должно быть отправлено 30 офицеров и 576 солдат в качестве укомплектования для первой бригады.

Работы по формированию частей бригады, однако, затянулись. Сроки отправки несколько раз откладывались, и первые пароходы с чинами бригады отошли из Архангельска только в начале июля. Для посадки частей бригады потребовалось девять пароходов. Все они были французские, но среди них был и один русский – «Екатеринослав».

В общем, качества и оборудование пароходов оставляли желать лучшего. Пароходы не обладали достаточной скоростью, не имели аппаратов беспроволочного телеграфа, спасательные средства их были недостаточны, не говоря уже о ряде санитарных недочетов. Встреча таких пароходов с неприятельскими судами представляла известные опасности, хотя, по отзывам специалистов, были приняты возможные меры, чтобы избежать такой встречи.

Только 31 июля закончилась, наконец, отправка всех частей бригады из Архангельска.

Из сохранившейся переписки можно видеть, что французское правительство в лице генерала По, являвшегося одно время начальником французской военной миссии в России, очень торопило русское военное министерство с отправкою частей бригады; дело, однако, задерживалось огромными русскими расстояниями и желанием осуществить лучший подбор офицеров в отправляемых частях.

Еще в конце апреля, воспользовавшись случаем представления Государю приказа генерала Жоффра о прибытии во Францию 1-й особой бригады, генерал По пытался выяснить более точно срок изготовления 2-й бригады, но Государь ограничился заявлением о том, что формирование бригады идет своим чередом; уточнить же срок готовности частей едва ли возможно, дабы излишне не стеснять работы военного министерства.

Впрочем, отправка частей бригады задерживалась еще навигационными условиями архангельского порта и несвоевременным прибытием судов, назначенных для морской перевозки. Еще в конце апреля французский посол Палеолог, запрашивая свое правительство, может ли он заверить русское военное министерство в том, что перевозка будет обеспечена французскими судами с 1 июня, упоминает, что пока Белое море еще загромождено льдами во всю ширину входа в гавань, имеющего пятьдесят пять километров ширины и двести шестьдесят километров длины.

Чтобы, однако, понять нетерпение французов, необходимо вспомнить, что в течение 1916 года шли усиленные переговоры Держав Согласия с Румынией об условиях ее выступления. Последняя же, для отвлечения от нее внимания Болгарии, требовала наступления союзников из района Салоник, которое вследствие этого особо и интересовало союзников. Генерал Алексеев[17], через русского военного агента в Риме полковника Энкеля, просил даже итальянского главнокомандующего генерала Кадорна направить в Салоники одну итальянскую дивизию, чтобы рассеять последния сомнения Румынии. Если сама Россия, добавлял он, отправляет в Салоники только одну бригаду, то это по трудности транспорта и ее снабжения. Просьбу генерала Алексеева поддерживал и генерал Жоффр.

В период формирования частей 2-й особой бригады, а именно в начале мая, в Россию прибыли два представителя французского правительства Р. Вивиани и Альбер Тома. Вивиани, в частности, был также занят вопросом об ускорении отправки частей 2-й особой бригады. Но одним из главных заданий приехавших было выяснение экономического и промышленного положения России и уточнение того соглашения, которое было впервые заключено между генералом Алексеевым и П. Думером.

С. Д. Сазонов, в согласии с мнением военных, выразил прибывшим свое общее несочувствие проекту отправки русских войск на изолированные от России фронты. Выводы из представленных ему докладов, по словам нашего министра иностранных дел, не могут быть ничем поколеблены, и он в этом случае чувствует полную солидарность со всем правительством, относящимся к данному вопросу отрицательно, как в самом принципе, так и в отношении числа солдат, предположенных к отправке. При этом Сазонов упорно выдвигал перед своими собеседниками недостаточность наших войск в Персии и на Кавказе.

Тем не менее, Вивиани, судя по его сообщениям в Париж, не терял надежды победить встреченное им в политических и военных кругах сопротивление. И действительно, на аудиенции у Государя 8 мая Вивиани с особой настойчивостью вновь вернулся к тому же вопросу. Он очень подчеркивал жертвы, понесенные Францией, и указывал на необходимость прийти ей на помощь. По его мнению, решающие действия могут иметь место только на западном фронте, почему и необходимо на нем собрать силы всех союзников.

Государь отвечал, что он придает высказанным соображениям первенствующее значение, что он приложит все усилия, чтобы пойти им навстречу, но что он опасается затруднений, предусматриваемых со стороны командующих генералов.

«Я настаивал, – говорит Вивиани в своей телеграмме от 8 мая в Париж, – на оставлении этого вопроса в области политической, оставляя командному составу преодоление лишь технических препятствий». Упорство Вивиани в отстаивании своей точки зрения не умерилось даже под влиянием весьма тревожных телеграмм французского военного агента в Стокгольме, доносившего о стремлении Германии вовлечь в войну Швецию, пользуясь Аландским вопросом. Этот вопрос поднял в Швеции до чрезвычайности воинственное против России настроение, и на июнь намечалась даже сухопутно-морская операция против Риги. Положение было одно время столь тревожным, что названный военный агент запрашивал даже свое правительство, в каком направлении ему надлежит выехать в случае мобилизации шведской армии.

Тем не менее, вновь прибывшим из Франции лицам удалось 11 мая достигнуть нового соглашения с генералом Алексеевым и подписать совместно с ним новый договор, в силу которого отправка русских войск во Францию рисовалась в следующем виде:

Сверх 1-й особой бригады, уже прибывшей во Францию, и 2-й бригады, которая должна была быть направлена в Салоники, Россия выразила согласие отправить в 1916 году во Францию из Архангельска еще пять бригад, численностью каждая около десяти тысяч человек, ежемесячно по одной бригаде, по срокам к 15-му числу каждого месяца, начав отправку с августа месяца и кончая декабрем. Приблизительно намечалось, таким образом, к отправке в 1916 году до 1500 офицеров и до 80 тысяч солдат.

При этом французское правительство принимало на себя все заботы и расходы по перевозке, вооружению и содержанию этих войск. Ружья и пулеметы с достаточным количеством патронов, в целях заблаговременного обучения, должны были прибывать в Россию для каждой части за два месяца до ее отправления.

Совершенно очевидно, что при заключении этого соглашения были упущены условия навигации из тех портов, которые только и оставались в распоряжении России (Архангельск и Владивосток), а именно их замерзаемость. На это упущение было весьма скоро обращено внимание французского морского министерства, которое телеграммой от 12 июля уже указывало на необходимость закончить перевозку войск во Францию по сроку 16-го года не позднее последних чисел октября. Однако такое ускорение оказалось невыполнимым по целому ряду причин, в числе которых нельзя не отметить и несвоевременности прибытия в порты пароходов, предназначенных для выполнения перевозки.

Что касается вопроса об отправке русских войск во Францию в 17-м году, то план такового отправления было решено обсудить лишь в конце 16-го года.

Вслед за подписанием соглашения о дальнейшей отправке русских войск на французский фронт в течение 1916 года, другой представитель Франции Альбер Тома подписал 17 мая с военным министром протокол, регулировавший вопросы снабжения русского фронта артиллерией, и условия, на которых Франция готова была прийти на помощь России для организации ее внутренней производительности.

Около середины мая французское правительство сделало в Петрограде запрос, не встретится ли со стороны России каких-либо препятствий к тому, чтобы 2-я особая бригада была направлена в Салоники не прямо морем (кругом Европы), а была предварительно высажена в Бресте и направлена в Марсель по железной дороге, откуда морем до Салоник. Проект этот был выдвинут французским морским Генеральным штабом, который находил необходимым не подвергать перевозимых риску следования через Гасконский залив и пролив Гибралтара. Хотя в нашем военном министерстве новый маршрут представлялся несколько сложным, но против его осуществления, ввиду приведенных мотивов о безопасности, возражений выдвинуто не было.

В соответствии с новым маршрутом был установлен в Париже новый порядок, предусматривавший передвижение бригады по территории Франции. Части бригады должны были прибыть морем в Брест, причем продолжительность морского переезда определялась примерно в две недели. В Бресте предполагалась задержка только на двадцать четыре часа. Русские офицеры должны были быть встречены и приняты офицерами местного гарнизона. За счет особых отпусков им имелось в виду предложить завтрак и обед. Также и солдатам. По прибытии в Марсель, русские войска должны были быть направлены в ближайший к городу лагерь (Мирабо), где и ожидать времени новой посадки для отправления в Салоники. Офицеров предполагалось разместить в городе.

4 июля 16-го года был отправлен из Архангельска первый эшелон 2-й особой бригады, состоявший из трех пароходов. На борту одного из них («Венецуэла») находился начальник бригады генерал Дитерихс. Через несколько дней был отправлен второй эшелон также из трех пароходов и в последнюю очередь третий эшелон такого же состава.

Морской переход совершился благополучно и при очень благоприятной погоде.

18 июля в 9 часов вечера в Брест прибыл первый пароход, на котором находился генерал Дитерихс. На следующий день произошла торжественная встреча русских, согласно заранее выработанного церемониала. Встреча была столь же блестяща, как и встреча частей первой бригады в Марселе. Кроме официальных лиц, в ней участвовало все окрестное население, вынесшее для русских воинов корзины цветов и вина. Город ликовал. В донесении о приеме чинов бригады, отправленном в Париж, морской префект доносил, что до сведения французского офицера, прикомандированного к бригаде, дошло сведение о неудовлетворенности русских солдат тем суточным рационом хлеба (750 граммов), который был для них установлен.

– Я приказал увеличить его до одного килограмма, – доносил адмирал.

Тот же эшелон прибыл в Марсель 22 июля. Командовавший в этом городе генерал в свою очередь доносил, что им приняты все меры к должному приему чинов бригады. Офицеры были, по розданным им билетам, размещены по квартирам; солдаты же, как уже сказано, отведены в ближайший лагерь Мирабо, где заняли имевшиеся бараки; в них имелись одиночные нары с тюфяками, набитыми сеном.

Багаж офицерский и солдатский развозился на камионах.

Дальнейшая отправка бригады в Салоники была выполнена без особой задержки. Из телеграмм генерала Жоффра главнокомандующему союзными армиями на востоке можно видеть, что бригада в составе 224 офицеров и 9338 солдат должна была прибыть в Салоники в три срока: 27 июля, 8 и 10 августа.

Надо, однако, заметить, что сведения об отправке и прибытии русских эшелонов во Францию и Македонию вообще весьма сбивчивы и часто разнятся между собою. Безошибочное определение этих данных по архивным матерьялам едва ли даже возможно.

Неточность дат отправления и прибытия едва ли, однако, имеет существенное значение, так как эта неточность оказывает влияние лишь на определение продолжительности того периода времени, который каждая из русских частей имела для отдыха после длительного переезда и для получения недостающих предметов матерьяльного снабжения, равно окончательной боевой подготовки.

К формированию 3-й особой бригады было приступлено в начале июня 16-го года.

Начальником бригады был назначен генералъ-майор Марушевский, командирами полков: 5-го – полковник Нарбут и 6-го – полковник Симонов.

Штаб бригады и 5-й полк формировались в Екатеринбурге, 6-й полк в Челябинске.

Полки формировались частью путем выделения целых рот из действовавших полков (три роты в каждом полку), большею же частью из запасных батальонов (остальные девять рот).

Бригада предназначалась на французский фронт и должна была быть перевезена морем из Архангельска в Брест.

Формирование бригады совпало по времени с известным наступлением армий генерала Брусилова в Галичину, в течение которого русские армии понесли огромные потери (некомплект до двухсот тысяч человек). Естественно, что это обстоятельство неблагоприятно влияло на скорость формирования частей названной бригады. Генерал Алексеев полагал также, что неизбежно должны будут встретиться затруднения в комплектовании 4-й и 5-й особых бригад, что возможно даже возникновение необходимости использовать 6-ю и 7-ю особые бригады на русском фронте.

Посадка бригады для перевозки морем частей 3-й бригады, намечалась на начало августа.

Однако 7 августа один из русских местных пароходов неожиданно напоролся на неприятельскую мину и затонул при выходе в море. Через день на том же месте погибло от мины английское рыбачье судно. Потребовалась поэтому тщательная очистка от мин входного канала, которая и заняла несколько дней. Этот случай задержал не только отправление частей 3-й особой бригады, но даже последнего эшелона с людьми запасного батальона 2-й особой бригады. Только 18 августа началась посадка головы 3-й особой бригады.

19 августа Архангельск покинули три английских парохода с 5-м особым полком. По рассказу офицера, следовавшего в этом эшелоне, все три парохода шли вместе и без всякого непосредственного прикрытия почти до самых берегов Франции. Сами пароходы имели, впрочем, некоторое вооружение. В пути перехватывались тревожные радиограммы о розыске судов немцами, вследствие чего приходилось менять курсы. Это замедляло движение, но зато сбивало неприятеля. Изредка в море встречались плавучие мины, которые тут же расстреливались. Ночью огни на пароходах тушились, и все люди должны были спать в спасательных поясах. Эта предосторожность больше забавляла людей, чем их нервировала. Стоял август месяц, и перспектива очутиться неожиданно в воде мало кого устрашала. Тем более, что кормили хорошо, плыть было относительно удобно, а капитан парохода своим видом и спокойствием внушал полное доверие.

Однако же для сокращения всяких неприятных возможностей русские власти просили воспретить французской прессе сообщать о выходе пароходов с русскими войсками из Архангельска и о прибытии их в Брест.

Но, по-видимому, не всем частям бригады пришлось ехать с такими удобствами. Морской французский офицер, заведывавший посадкой войск в Архангельске, тревожно телеграфировал, например, 19 августа, в Париж, что русские эшелоны крайне недовольны оборудованием некоторых французских пароходов и что он опасается даже отказа распоряжения о посадке. Между тем, добавлял он, снабжение пароходов всем необходимым для удобного размещения войск затрудняется отсутствием на месте достаточного числа опытных рабочих и необходимых матерьялов. Только 31 августа удалось отправить в морской путь последние части 3-й особой бригады.

Вслед за 3-й особой бригадой было приступлено к формированию 4-й такой же бригады.

Почти одновременно генерал Алексеев счел себя вынужденным заявить о необходимости временного отказа от дальнейшей отправки во Францию дальнейших бригад (5-й, 6-й и 7-й), предполагая их по сформировании использовать в Добрудже, для поддержки вновь нарождавшегося (август 16-го года) румынского фронта.

Начальником 4-й бригады был назначен генерал Леонтьев. Командирами полков: 7-го – полковник Мочульский, и 8-го – полковник Грундштрем. Оба молодые, энергичные офицеры Генерального штаба.

Состав бригады оставался почти прежним – 180 офицеров и 9368 солдат.

В отношении назначения бригады было заранее определено, что она будет использована в Македонии, на салоникском фронте. В соответствии с этим предположением состоялось и назначение начальником бригады генерала Леонтьева, долгое время бывшего военным агентом сначала в Софии, a затем в Константинополе.

Маршрут бригады намечен был тот же, что и 2-й особой бригады: Архангельск – Брест – Марсель – Салоники.

При формировании полков была применена смешанная система: три роты в каждом полку были взяты из состава действующих полков русской армии, остальные девять рот формировались из людей запасных батальонов. При этом, вследствие истощения категории запасных, в состав этих рот попали и ратники ополчения 1-го разряда, получившие лишь поверхностное военное образование. Офицеры – преимущественно из категории военного времени.

Несмотря на все настояния французского посла в Петербурге М. Палеолога, отправление бригады могло начаться лишь 11 сентября.

С каждым новым транспортом увеличивались затруднения по соответственному оборудованию пароходов, так как, ввиду наступления холодного времени, приходилось озаботиться снабжением жилых помещений пароходов отоплением. Поэтому, архангельские власти были очень встревожены полученным из Петербурга известием о том, что последние эшелоны бригады могут прибыть в порт не ранее 5-го октября вместо вначале предположенного конца сентября.

По заявлению генерала Беляева, исполнявшего обязанности начальника Генерального штаба в военном министерстве, явились даже затруднения в укомплектовании бригады, вызванные необходимостью спешно обеспечить рабочими русские заводы и, кроме того, дать населению возможность закончить очередные земледельческие работы. Вместе с тем было признано необходимым, ввиду печального случая, происшедшего в Марселе в одном из эшелонов 2-й бригады, производить еще более тщательно выбор людей в формируемые для заграничных фронтов бригады.

Печальный случай, о котором упоминается, заключался в том, что в одном из прибывших в середине августа в Марсель батальонов 2-й бригады, был убит подполковник Краузе, прибывший в лагерь Мирабо с целью водворения порядка среди буйствовавших там солдат.

Соображения генерала Беляева, однако, не имели решающего значения: части 4-й особой бригады были все же отправлены из Архангельска в середине сентября. Следуя через Брест и далее по железной дороге, они уже в начале октября стали прибывать в лагерь близь Сен-Рафаэля, откуда непосредственно должны были следовать в Салоники.

По сохранившимся сведениям, генерал Леонтьев прибыл в Сен-Рафаэль 1 октября; последний же эшелон командуемой им бригады ожидался на юге Франции 8-го числа того же месяца.

Решающим соображением, заставившим ускорить формирование и отправку частей 4-й особой бригады явилось, по-видимому, заявление британского адмиралтейства, которое, ввиду замерзаемости берегов Белого моря, определило в качестве крайнего срока отправки английских судов из Архангельска 5 ноября. С этим решением приходилось считаться, хотя по мнению французских представителей срок этот являлся слишком преждевременным. Тем не менее, и французы считали возможным оставление пароходов в порту только до 15 ноября.

После этого срока пароходы могли отправляться только из Колы, куда люди и грузы должны были подаваться или при помощи ледоколов, или по железной доpoге. Но открытие Мурманской железной дороги могло ожидаться к ноябрю лишь в том случае, если не запоздают рельсы, заказанные в Америке и Англии.

Хотя в действительности движение по Мурманской железной дороге открылось 18 ноября, но все же перевозка по вновь выстроенной в тяжелых условиях войны железнодорожной линии не могла быть точной и всегда существовал риск длительных и частых перерывов в движении.

Надо при этом иметь в виду, что кроме войсковых частей, составлявших особые бригады, во Францию и Македонию надлежало направлять еще команды пополнения, предназначавшиеся на покрытие убыли в уже отправленных частях. В общем, для удовлетворения этой потребности необходима была дополнительная отправка довольно значительного числа людей. К сожалению, определить точную цифру этих пополнений по имевшимся данным не удалось. Сохранились, однако, телеграммы, из которых видно, что численность пополнений, перевозившихся в октябре и только для македонских бригад, достигла шести тысяч человек. Вероятно, не меньше требовалось и для бригад, осевших во Франции.

Все эти данные приводятся с целью подчеркнуть, на какой хрупкой нитке держалась связь России с западными державами, и как тяжело было для нашей Родины отправление частей ее армии на заграничные фронты. К изложенному необходимо еще добавить, что в течение августа и сентября из России были отправлены во Францию несколько тысяч военнопленных эльзасцев и итальянцев, взятых в плен в войсках наших противников.

С наступлением темного осеннего времени стали ходить тревожные слухи о появлении у берегов Норвегии германских подводных лодок. Русское военное министерство при таких условиях совсем отказывалось продолжать отправку русских солдат во Францию без эскортирования пароходов с людьми французскими военными судами.

В архивных делах имеется несколько интересных телеграмм, ярко рисующих ту обстановку, в которой приходилось совершать осенью перевозку воинских чинов во Францию из Архангельска. Вот, например, один случай: французские пароходы «Венецуэла», «Фригия», «Плата» и «Мингрелия» погружены были шедшими на пополнение 2-й и 4-й бригад людьми из Архангельска в последних числах октября. Будучи задержаны в течение нескольких дней на базе, вследствие появления в Белом море германских подводных лодок, они возвратились обратно в порт, ввиду той большой опасности, которой подвергались перевозимые. Так как наличие подводных лодок в Белом море устанавливалось нападением их на один из пароходов, перевозивших из России взятых в австрийских войсках в плен итальянцев, а также встречей с неприятельскими лодками нашего «Екатеринослава», то русское военное министерство решительно воспротивилось вторичной попытке отправки этих эшелонов во Францию. На заявление французского морского атташе в Петрограде[18] о том, что пароходы вооружены, и что уйдя из Архангельска, они не в состоянии будут более вернуться в Белое море, ибо переводятся на линию Марсель – Салоники, названному лицу было заявлено, что решение прекратить посылку войск окончательное и исходит от Государя Императора.

Однако в следующие дни архангельскими властями была получена телеграмма, извещавшая о разрешении выполнить намеченную перевозку, и 7 ноября все названные выше четыре парохода, конвоируемые до Северного мыса французским военным стационером, вышли в море.

Таким образом, в течение 1916 года, несмотря на выполнение огромной по размерам и понесенным потерям «Брусиловской» наступательной операции, спасшей от разгрома Италию, а также невзирая на необходимость самым широким образом прийти на помощь Румынии, фронт которой был совершенно смят германо-австрийцами, русское Верховное главнокомандование сумело сформировать четыре отдельных бригады, предназначив таковые по две на французский (1-я и 3-я) и Македонский (2-я и 4-я) фронты. Кроме того, из подходивших к концу резервов пополнения были выделяемы люди для восполнения в названных бригадах убыли и, как увидим дальше, даже для обеспечения этих же бригад постоянными артиллерийскими и инженерными частями, обеспечения, вызывавшегося боевой обстановкой и проектами сведе́ния названных бригад в дивизии.

По сведениям французского Генерального штаба от 27 ноября 1916 года, в течение названного года во Францию и Салоники было вывезено русских воинских чинов – через Архангельск – 635 офицеров и 34 975 солдат и через Дальний Восток – 110 офицеров и 8 572 солдат, а всего 745 офицеров и 43 547 солдат.

Глава III

Французские кадры в русских частях. – Две системы формирования русских особых бригад. – Впечатление, произведенное русскими войсками во Франции и в Париже. Отношение к этим войскам местного населения. – Русский Мишка. – Довольствие русских воинских частей. – Моральные условия их пребывания во Франции

Считаясь с незнанием языка и местных условий, инициаторы посылки русских войск на французский фронт находили необходимым иметь в составе последних некоторое, и даже довольно значительное, число французских офицеров и солдат. По первоначальным предположениям, из двухсот трех офицеров в 1-й бригаде намечалось иметь девяносто одного французского офицера и сверх таковых еще шестьдесят два унтер-офицера и двести сорок три солдата. Таким образом, весь младший командный состав должен был, по существу, являться как бы смешанным. Французские чины должны были пользоваться известной автономией, имея в составе полка свою собственную иерархию. Однако весьма скоро такое обилие французских чинов в русских частях оказалось излишним и даже малосоответственным, придавая неоднородный состав офицерской среде. Генерал Лохвицкий уже в начале июля 16-го года высказывался в том смысле, что для связи с французскими частями и в качестве переводчиков достаточно иметь по одному французскому офицеру при командире полка и каждом батальоне, не считая нескольких офицеров-специалистов по разным отраслям знаний, в которых может встретиться необходимость по условиям позиционной войны. Само собой разумеется, что в составе штаба бригады признавалось необходимым сохранить также нескольких французских офицеров, и в числе их, для связи со штабами французских армий, хотя бы одного офицера Генерального штаба.

Мнение это было принято, и в соответствии с ним штат последующих бригад в отношении числа офицеров и солдат из состава французской армии был значительно изменен; 1-я же бригада получила впоследствии для пополнения своего штата дополнительное укомплектование русскими офицерами и солдатами.

Уже ко 2-й русской бригаде было прикомандировано всего только шесть офицеров по следующему расчету: а) к штабу бригады – офицер Генерального штаба, б) к каждому полку – по одному офицеру для связи и одному офицеру по административной части, и в) к маршевому батальону – один офицер по административной части.

Однако с двух с половиной месячным боевым опытом генерал Дитерихс пришел в ноябре 1916 года к заключению, что французские офицеры в качестве переводчиков нужны при каждом командире батальона, в особенности для связи с обслуживавшей пехоту французской артиллерией. Боевой опыт показал, что просьба пехоты, плохо переведенная на французский язык или плохо понятая, может привести к печальным недоразумениям. Что касается до унтер-офицеров, то таковые служить переводчиками не могут, не обладая необходимыми техническими сведениями.

Ввиду этих соображений генерал Дитерихс просил генерала Саррайля о дополнительном прикомандировании к бригаде шести офицеров. Просьба эта была в январе 17-го года удовлетворена, и обе македонские бригады получили добавочных французских офицеров из числа оказавшихся излишними в 1-й бригаде.

Система формирования бригад, принятая в России, не была, по-видимому, достаточно внимательно продумана. Части, вошедшие в состав 1-й, 3-й и 4-й бригад формировались, как мы видели, преимущественно из людей запасных батальонов одного какого-либо определенного района. Офицеры же назначались хотя и по выбору, но не только из полков, а также и из очередной молодежи военного времени. Такой способ комплектования имел крупные недостатки, заключавшиеся в том, что хотя и не была исключена возможность производства тщательного отбора людей, но сформированные этим путем части являлись без всякой внутренней спайки и, в большинстве, из числа людей, не бывших еще в огне. Кроме того, эти части сохраняли на себе характер и отпечаток населения того района, из которого черпались люди. Я уже отмечал ту разницу, которая должна была наблюдаться, например, при сравнении физиономий 1-го и 2-го особых полков. Еще значительнее должна была быть эта разница во внутренней психологии между полками 1-й особой бригады и 3-й, формировавшейся уже не только из запасных частей, но и путем выделения из действующих частей целых рот. Разумеется, в боевом смысле и, главное, в отношении дисциплины, полки, формировавшиеся путем выделения рот из действующих частей, должны были иметь, говоря теоретически, больше положительных данных. Но только при одном условии – вдумчивом и добросовестном отношении исполнителей к вопросу о том, как именно следует понимать и осуществлять мысль, положенную в основу этой системы.

В период формирования особых бригад, автор этих строк состоял командиром одного из корпусов, действовавших на западном фронте. Получив распоряжение о выделении на сформирование новой части роты из состава одного из полков корпуса, им был отдан приказ о производстве в назначенном полку жребьеметания для определения номера роты и о выделении из полка вынувшей жребий роты согласно того именно списка, в котором она состояла ко дню отдачи командующим армией упомянутого распоряжения. Зная служебную педантичность соответственного начальника дивизии и порядки, укоренившиеся в корпусе, я мог быть уверен в точности исполнения отданного приказа. Но не сомневаюсь однако, что наряду с таким порядком исполнения бывали в других корпусах случаи подмены чинов в назначенной к выделению роты, с целью ли сохранения у себя в части какого-либо особо ценного чина, освобождения выделяемой части от слабых элементов или, наоборот, из-за стремления выгодно блеснуть тщательностью сделанного подбора. Все эти мотивы, к сожалению, были в привычках нашей прежней русской армии. Из рассказов офицеров знаю, например, что для отправки во Францию в одном полку, номер которого мне даже называли, была особо сформирована рота «великанов», то есть людей из различных рот полка, отличавшихся высоким ростом. Это ли «сознательное» отношение к боевым требованиям и к святости закона о важности «внутренней спайки», столь ценной во всякой воинской части! Командир упомянутого полка из чувства, может быть, даже благородной ревности к внешней репутации своей части, подорвал одновременно и ее собственные боевые качества и намерения лица, желавшего гарантировать вновь формируемому полку известную внутреннюю целостность!

Отдавая должное храбрости и самоотверженности русского воина вообще, но предугадывая недостаточность боевого опыта во всякой заново сформированной части, равно принимая во внимание особенности борьбы на французском фронте, требовавшей, например, исключительного внимания к сохранению за собой пространства, французский военный атташе в Петрограде телеграммой в Париж от 11 мая 16-го года выражал свое мнение о желательности проведения прибывающих во Францию русских частей не только через учебный лагерь, где части эти могли бы ознакомиться теоретически и практически со всеми инструкциями и приемами борьбы на западном фроыте, но и отправки русских частей, небольшими партиями, на фронт Вердена, который мог считаться лучшей практической школой в районе французской армии. Известно, что через опыт Вердена прошло до шестидесяти французских дивизий, то есть свыше двух третей французской армии, и что на полях, окружавших этот пункт, французская армия получила ту закалку воли, которая привела страну к конечной победе.

Однако французское военное начальство приняло предложенную ему программу не полностью. Вместо командирования на фронт Вердена, оно организовало вблизи Вердена лишь особые краткосрочные курсы, через которые была пропущена часть русских офицеров.

Прибывшие во Францию русские воинские части встречались населением, как уже отмечено, с восторгом. В начале войны французскому народу пришлось пережить немало испытаний. Конечно, он знал, что там, где-то на востоке, у него есть сильный союзник, который готов прийти ему на помощь и не оставить его одного. Но теперь эту помощь он ощутил наяву. Перед ним проходят стройные русские ряды, которые явились, чтобы принять участие в непосредственной защите французской земли от грозного врага. Его поражала внешняя выправка русского солдата, которая производила неотразимое впечатление на французов, мало избалованных стройностью движений их воинских частей. Поистине крепок дух русского народа!

По рассказам русских офицеров, входивших в состав особых бригад, восторги и симпатии французского народа сопровождали русских солдат с первого же часа вступления их на французскую территорию. Повсюду русских воинов встречали цветами и вином, и даже тогда, когда солдат размещали по казармам и у ворот появлялись обычные дневальные, к стенам казарм приставлялись лестницы, и угощение перебрасывалось в корзинах и пакетах через заборы.

Изъявлению внимания не было конца и в пути, во время следования по железным дорогам. На каждой станции появлялось для солдат угощение, a офицерские отделения в вагонах забрасывались цветами. Для сокращения случаев чрезмерного употребления вина, пришлось даже прекратить продажу спиртных напитков по пути следования наших солдат. Но это запрещение не всегда гарантировало эшелоны от некоторых излишеств. Равным образом и в лагерях, куда отводились русские солдаты для временного пребывания, местное население спешило выражать свое гостеприимство, принося угощение к баракам и бесплатно предлагая его желающим. Печальным результатом одного из таких импровизированных пиршеств и явился уже рассказанный инцидент в одном из полков 2-й бригады, закончившийся трагической гибелью подполковника фон Краузе, имевшего к тому же несчастье носить немецкую фамилию.

Огромный фурор среди французов производил сопровождавший одну из рот 5-го полка медвежонок Мишка. Этот шутник был приобретен офицерами полка в Екатеринбурге за скромную сумму в восемь рублей. Вместе с полком он проделал всю кампанию на французском фронте и до революции был любимцем и баловнем всего полка. Солдаты охотно с ним боролись и внимательно кормили его. Он был известен и французскому начальству до командующего 4-й армией генерала Гуро включительно. Но лично Мишка дружелюбно относился только к людям, одетым в «хаки» (русские солдаты). Цвет одежды французских солдат вызывал в нем чувство некоторого недоверия. В одном из боев медвежонок, постепенно превратившийся во взрослого медведя, был слегка отравлен неприятельскими газами, но благодаря заботам чинов полка быстро оправился. В награду за данный бой он был зачислен в полку на особый паек.

Революционное брожение 1917 года отразилось, однако, и на судьбе бывшего любимца полка. Как принадлежавший поначалу офицерам, он подвергся несправедливым гонениям и однажды серьезно был облит кипятком. Кто знает любовь к животным и добродушие русского человека, тот не усомнится, что это было делом очень злой агитации против офицеров. Однако с Мишкой полку пришлось все же расстаться. Он был отдан в парижский «Jardin d’acclimatation», где, естественно, оказался за железной решеткой. Первое время о нем участливо заботились, но потом постепенно имя его было забыто, а сам он переведен в разряд обыкновенных пансионеров названного учреждения. Существует ли он по настоящее время и помнит ли о былых проказах и шутках, которыми на полях Шантильи он забавлял родных ему обитателей уральских «медвежьихъ» углов?[19]

Согласно письменному соглашению, заключенному 11 мая 1916 года между представителями Франции Р. Вивиани и Альбером Тома с одной стороны и начальником штаба русского Верховного главнокомандующего генералом Алексеевым с другой, французское правительство обязывалось принять на себя все заботы и расходы по перевозке, вооружению и содержанию войск, подлежавших отправлению на французский и македонский фронты.

В одном из заседаний, имевших место в Париже и обсуждавших вопрос о порядке покрытия расходов по содержанию русских бригад, наш бывший военный агент в Париже полковник граф Игнатьев сделал заявление, что русские бригады должны рассматриваться французами как французские части, ибо только одна Франция получила со стороны России непосредственную братскую помощь. С этою мыслью французские представители военного министерства согласились, подтвердив, что «nous n’avons pas intérêt à ce que les Anglais interviennent dans cette question uniquement franco-russe».. Такой характер специально франко-русской кооперации и сохранило командирование русских войск не только на французский, но и на македонский фронты.

В соответствии с этой точкой зрения, состоявшимся соглашением между русским и французским правительствами было установлено, что на попечении русского правительства остается только покрытие расходов: а) по обмундированию, снаряжению, лагерному расположению, уплате жалованья, продовольствия и покрытие разных хозяйственных потребностей командируемых во Францию войсковых частей и б) по оплате жалованья и обмундированию личного состава этих частей, находящихся в лечебных заведениях. Французское же правительство должно принять на себя все расходы по снабжению и возобновлению всего необходимого для командируемых частей, материального имущества и перевозочных средств, а также по содержанию в госпиталях больных и раненых русских воинских чинов, равно и все вообще расходы по содержанию прикомандировываемых к русским войскам французов.

Денежные ресурсы, подлежавшие покрытию из русской казны, текли в командированные части двумя путями: 1) через начальника тылового управления, который получал ежемесячно на текущие потребности шестьсот двадцать тысяч франков, и 2) через начальников дивизий, которые получали на каждую дивизию ежемесячно через военного агента в Париже – чеками по три с половиной миллиона франков на жалование и довольствие людей дивизии. Отчеты о своих расходах дивизии отправляли непосредственно в Петроград. С приходом к власти большевиков эта система была совершенно разрушена, и положение наших войск оказалось бы трагическим, если бы французское правительство не взяло содержание русских военных контингентов с 14 января 1918 года целиком на свое попечение.

Одновременно с сим, жалованье, продовольственный паек и прочее содержание русских контингентов было сравнено с содержанием соответствующих чинов французской армии.

По сравнению с прежним временем это распоряжение было сопряжено со значительным уменьшением жалованья и некоторых других отпусков, из числа которых особо чувствительным было для русского солдата сокращение пайков хлеба и сахара.

В том же соглашении 11 мая 1916 года было, между прочим, указано, что ружья, пулеметы и необходимое количество патронов, предназначенных для русских воинских частей, отправляемых во Францию, должны прибывать в Россию по возможности за два месяца до отбытия частей, с целью предварительного ознакомления их с устройством и употреблением незнакомого образца вооружения в период формирования и перевозки.

Такой порядок и был применен в отношении частей 1-й и 2-й особых бригад. Посылку же ружей в Россию для третьей и последующих бригад генерал Жоффр предложил отменить в видах риска двойной перевозки морем ружей в Россию и с людьми обратно во Францию.

Взамен этого намечалось постепенное сосредоточение ружей в Бресте, где прибывающие русские войска и могли их получать тотчас же по высадке. Что же касается до обучения в России, то для такового могли служить предметы вооружения, отправленные туда для 2-й особой бригады. Русское военное министерство согласилось на этот проект, но когда осенью 16-го года для него выяснилась невозможность отправки во Францию 5-й, 6-й и 7-й особых бригад, то оно обратилось к французскому правительству с просьбой выслать заготовленные винтовки для использования их в России, в целях вооружения новых формирований. Пример этот ярко свидетельствует, какова была нужда России в ружьях, постепенно обострившаяся до крайности! К этому времени на вооружении Кавказской армии уже находилось до сорока тысяч асбелевских винтовок.

Пулеметы и прочие предметы технического снабжения, а также обоз особые бригады должны были получить во Франции. Все эти предметы, а также необходимые под верх и для упряжки лошади сосредоточивались для бригад, остававшихся во Франции, в тех лагерях, куда перевозились эти бригады для окончания своего формирования. Бригады же, следовавшие на Македонский фронт, должны были многое получить по прибытии их в Салоники. Ввиду особенностей этого театра, 2-я и 4-я бригады были снабжены вьючным обозом и мулами по примеру французских дивизий, действовавших на этом фронте. Из России же все бригады привезли с собою лишь походные кухни и ротные повозки в строго необходимом числе.

В материальном отношении чины бригады были обставлены русским правительством более чем хорошо. Они получали гораздо больше, чем их французские сотоварищи. Русский капитан, например, получал в месяц, со всеми добавками 1577 франков, содержание же французского офицера в том же чине равнялось всего только 689 франкам. Русский подпоручик получал в месяц 804 франка, французский же су-лейтенант – всего 472 франка. Такая же значительная разница в содержании существовала и среди солдат обеих армий. Она была особенно заметна для рядового солдата, который во французской армии получал в месяц всего 7,5 франков; русский же рядовой, вместе с суточными, на французском фронте имел в месяц около 50 франков.

Русские войска прибывали во Францию в отличном обмундировании цвета хаки, в снаряжении и в прочной обуви.

Но и в дальнейшем наше интендантство не переставало заботиться о поддержании обмундирования в должном порядке. Сохранилось, например, сведение (от 25 февраля 17-го года) о распоряжении главноинтендантского управления по отправке в Марсель ста восьмидесяти тысяч блуз и ста двадцати тысяч штанов. Со своей стороны и французское интендантство проявляло внимание к нуждам русских частей. Между прочим, оно специально изготовило для русских бригад металлические каски, выкрашенные в защитный цвет и снабженные гербом с русским двойным орлом.

Общий порядок снабжения русских войск вещами был установлен письмом генерала Алексеева[20] начальнику французской военной миссии при Ставке, из которого видно, что наше главное интендантское управление имело в виду отпускать потребное количество обуви и сукна (защитного и шинельного) непосредственно французскому интендантству, которое должно было затем озаботиться пошивкою из этого сукна необходимых вещей, а равно снабжением войск прочими предметами вещевого довольствия, с возвращением всех расходов французскому правительству из русской казны.

Что касается продовольствия, то в одном из циркуляров французского военного министерства от 27 марта 1916 года можно найти подробные сведения о размерах того солдатского пайка, который был установлен для русских войск. В основу его был положен нормальный паек французского солдата, но с видимым стремлением приспособить его ко вкусу русского простолюдина. Обычный французский кофе заменен чаем; установлен дополнительный отпуск для каши крупы (gruau ou Sarazin) и предусмотрен соответственный отпуск даже для кваса (ration supplémentaire pour le Kvas – pain de seigle avec malt).

Вскоре, однако, по прибытии первых же частей во Францию (апрель 1916 года) состоялось распоряжение об отпуске русским войскам вина, как входящего в рацион французского солдата. Получали чины русских частей также наравне с французскими войсками и табак.

Жалобы со стороны русских солдат раздавались только по поводу малого суточного рациона хлеба, который для французского солдата установлен в 700 граммов (1 3/4 русского фунта).

Что касается реквизиций для русских частей, то право установления их было предоставлено командующим теми армиями, к которым были придаваемы эти войска, а самое производство сосредоточено в руках представителей французского интендантства.

Самым тяжелым и трудноразрешимым вопросом являлся вопрос лечения больных и раненых русских воинов. Производилось оно за счет французского правительства во французских лечебных заведениях. Пребывание русских воинских чинов во французских госпиталях всегда оставляло у них известный осадок в душе. Не зная языка и не имея возможности ни перед кем высказаться, русские офицеры и солдаты, естественно, не могли пользоваться всею полнотою ухода в том лечебном заведении, в котором они находились, и, более чем когда-либо, они чувствовали свое одиночество и отчуждение от всего близкого и родного.

Лишь к середине 17-го года были приняты некоторые меры по сосредоточению в определенных пунктах русских больных и раненых, с привлечением в госпитали этих пунктов русских врачей и русских сестер милосердия на службу, а также по изданию на русском языке установленных правил для больных.

Отсутствие приданных к бригадам санитарных частей чувствовалось особенно на македонском фронте, где заболеваемость всякого рода болезнями была очень велика. Начальник 2-й особой бригады генерал Дитерихс еще по пути в Салоники телеграфно просил Русский Генеральный штаб о высылке в его распоряжение санитарного отряда. Просьбу генерала Дитерихса поддерживал также генерал Саррайль, главнокомандующий македонским фронтом, находя необходимым наличие лечебного заведения, в котором понимали бы русский язык. Однако лишь впоследствии к русским войскам присоединились учреждения русского красного креста, которые имели во главе даже своего особого уполномоченного.

В долгие дни вынужденного болезнью или ранением молчания особенно чувствительно было отсутствие регулярных известий с родины. Почтовые сношения между Россией и Францией были организованы недостаточно удовлетворительно, да и вообще они были весьма затруднительны по военным условиям. Вся корреспонденция русских войск с Россией должна была собираться в один пункт (Труа) и проходить через длительную цензурную контрольную комиссию. От плохой налаженности почты очень страдали чины наших бригад, находившиеся заграницей. Многих охватывала жуть одиночества и тоски по родине и своим близким. Особенно эти чувства усилились в период революции, когда для солдат выяснилось, что на родине у них происходят какие-то им хотя и малопонятные, но, по-видимому, весьма важные пертурбации.

Надо отдать справедливость некоторым членам русской колонии в Париже, которые из побуждений доброго сердца вступили в переписку с этими простыми людьми, заброшенными на чужбину, стараясь их подбодрить и быть им полезными делом и словом. В моем распоряжении была целая пачка ответных солдатских писем, из чтения которых я усмотрел, с какою трогательностью некоторые русские парижские корреспонденты старались облегчить душевное настроение наших солдат и с каким участливым вниманием они относились к каждой солдатской просьбе.

Конечно, наряду с такой перепиской велось, вероятно, другою серией корреспондентов и распропагандирование наших военных контингентов, пользуясь их неуравновешенным состоянием духа. Но об этом я могу судить только косвенно.

Чтобы прийти на помощь русской колонии и хотя бы до некоторой степени заменить во Франции русским солдатам их отсутствующие семьи, очень привился институт так называемых «marraines» (крестных матерей). Были, вероятно, и легкомысленные женщины, примкнувшие с другими целями к этому искреннему движению женского сердца, но такие случаи были, несомненно, исключениями. Большинство же из числа добровольно возложивших на себя обязанности по званию «marraine» понимали свой долг вполне чисто. Есть же у этих одиноких, заброшенных на чужбину людей свои матери, сестры и семьи, которые оплакивают их отъезд в далекую неизвестную страну, на защиту неведомых союзников! Облегчим же их душу нашим участливым к ним отношением! Какая радость для них получить в окопе письмо или пустяшный знак внимания! Не напомнит ли этот предмет лишний раз о том сердце, которое тревожно бьется там, где-то в далекой России! В виде некоторого курьеза отмечу, что и медведь Мишка имел свою «marraine» в лице известной танцовщицы того времени. Трогательно заботилась она о своем питомце, когда он попал, в результате революционного времени, в неволю. Помнит ли она о нем теперь? Да и жив ли сам узник по сей час? Не пойти ли его проведать?

Круг чтения русского солдата за границей не был велик и разнообразен. На эту потребность было обращено, к сожалению, мало внимания. Те из русских воинов, которые были мало знакомы с французским языком, питались главным образом случайно доходившими до них русскими журналами и газетами.

Зато агитационная литература была обильна. Она шла и с фронта, от неприятеля, и с тыла. В моих руках были целые сборники с лаконической надписью: «В лагерях раздается бесплатно».

Впрочем, по инициативе Поля Думера во Франции незадолго до прибытия 1-й бригады образовалось «Общество друзей русского солдата», которое прежде всего поставило себе цель сделать что-либо для осведомления русских войск о ходе военных действий на различных фронтах. При посредстве названного общества, было приступлено к изданию на русском языке еженедельной газеты, переименованной с пятого номера в «Военную газету для русских войск во Франции». В ноябре 1916 года русский военный совет отпустил даже особые средства на эту газету, которая сделалась изданием Главного управления Генерального штаба. Газета находилась одно время под редакторством г. В. Семенова.

Издававшаяся затем, после революции, на русском языке газета для солдат «Русский Солдат-Гражданин во Франции» не пользовалась покровительством французских властей, и в январе 1918 года, когда все расходы по содержанию русских военных контингентов перешли к французскому правительству, последнее возбудило вопрос о ее закрытии, мотивируя это свое предложение необходимостью сокращения расходов.

Газета эта являлась органом отрядного комитета русских войск во Франции, издавалась редакционной комиссией и подписывалась первые месяцы, в качестве ответственного редактора, младшим унтер-офицером В. Драбовичем.

Она была, безусловно, противобольшевистской, стояла за войну и союз с Державами Согласия, но в отношении внутренней политики являлась с несомненным социалистическим налетом, хотя и претендовала быть внепартийной.

Из переписки по поводу этой газеты видно, что высший военный представитель во Франции генерал Занкевич высказывался в защиту этого издания, подкрепляя свое мнение теми доводами, что газета имеет все же сдерживающее влияние на русских солдат, и, будучи в связи с парижским осведомительным бюро, служит почти единственным источником для информации русских войск в том, что делается на Родине. Что же касается расходов, то они, по-видимому, были сокращены, так как, начиная с февраля 18-го года, названная газета стала выходить при поддержке американского Христианского общества молодых людей (Y. M.C. A.). Как известно, это общество, в то время, может быть, плохо разбиравшееся во внутренних делах России, весьма широко шло навстречу вообще всем просветительным и духовным нуждам русских войск за границей.

Кроме «Русского Солдата-Гражданина во Франции», в среде войсковых частей обращалось еще «Общее Дело», издаваемое Вл. Л. Бурцевым. Газета эта являлась ярко антибольшевистскою и, по оценке славянского бюро французского Генерального штаба, чтение ее «кроме пользы ничего не принесет русским военным контингентам».

Издавался еще с 1918 года журнал «Бюллетень Русской Лиги» М. Пескина.

В Салониках русское печатное слово было еще беднее. Однако энергией представителя русского Главного командования генерала Артамонова и там была создана ежедневная газета «Русский Вестник», служившая органом для информации русских частей в Македонии. Редактором ее состоял Е. В. Аничков, нынешний профессор Скоплянского университета.

Из всего изложенного достаточно ясно видно, что русское главнокомандование, с трудом, правда, решившееся бросить за границу часть своих войск, имея в виду моральную поддержку союзников именем великой России, обставило эти войска с большою заботливостью лишь с материальной стороны. Весьма мало было сделано при формировании этих бригад с целью получения внутренно сплоченных частей, и столь же мало было обращено внимания на то, чтобы развивать и поддерживать моральное состояние этих частей на высоте их боевой задачи.

В таких условиях русские части оказались за границей почти отрезанными от Родины в дни переломных событий, которыми менялся дальнейший ход истории в России, и в которых русские люди с трудом разбирались даже у себя на родной земле.

Глава IV

Общая характеристика 1916 года на западном фронте. – Camp de Maillу и пребывание в нем русских войск. – Устройство тыла. – Мысль о переформировании бригад в дивизии. – Встреченные затруднения и окончательное решение этого вопроса русским правительством

1916 год для французов был тяжелым годом войны. Год Вердена. На полях, полукольцом окружающих этот пункт, пало до трехсот пятидесяти тысяч французских воинов, что, в общем, составляет свыше двадцати пяти процентов всех потерь Франции за все время войны. Страшно подумать, сколько было пролито крови на этом сравнительно небольшом пространстве земли, протяжением около тридцати – сорока километров по фронту и глубиною всего лишь в несколько километров!

Сам по себе Верден вряд ли мог иметь для немцев самостоятельную стратегическую ценность. В географическом отношении пункт этот лежал в стороне от главных операционных направлений на Париж и Кале – двух направлений, имевших в минувшую войну для немцев исключительно важное значение на французском фронте. И если в феврале 16-го года германское Верховное главнокомандование решилось начать настойчивые атаки именно на Верден, то надо думать, что этими атаками имелось в виду лишь вырвать инициативу действий из рук наших западных союзников, оттягивая их внимание в сторону и лишив их этим возможности произвести наступательную операцию, становившуюся уже опасной для немцев.

Постепенно, однако, вопрос отстаивания Вердена стал для французов вопросом не стратегической целесообразности, а их национальной чести и достоинства. Такова, надо думать, основная причина, в силу которой дело обороны Вердена, по крайней мере в первой, главной его фазе, было проведено исключительно французскими войсками, не желавшими прибегать к непосредственной помощи со стороны союзников.

Может быть, впрочем, в вопросе о предназначении русских войск имело некоторое значение и мнение военного атташе в Петрограде, который еще в апреле 16-го года, в период прибытия во Францию 1-й особой русской бригады, предупреждал свое правительство о деликатности вопроса ее боевого использования. Он писал, что, с одной стороны, в России может явиться недовольство, если упомянутую бригаду запрячут в «глухой угол», с другой же стороны, если она примет участие в слишком кровопролитных сражениях, то ей могут быть приписаны все успехи; французы же одновременно подвергнутся упрекам в пренебрежении русской пролитой кровью.

Таким образом, следуя приведенному совету, необходимо было найти для русских войск какое-то среднее решение.

Ввиду того, что прибывшей в первую голову русской бригаде необходимо было закончить свое формирование, являлось вполне естественным подумать о перевозке ее из пункта высадки (Марсель) в какой-нибудь пункт вне района военных действий. Было решено направить бригаду в лагерь Майи (Camp de Mailly), находящийся в Шампани вблизи Шалон-сюр-Марн (Châlons-sur-Marne), на южном берегу названной реки. Этим назначением уже отчасти предопределялось и дальнейшее боевое использование бригады в близлежашем районе.

Уже 23 апреля, то есть через три дня по прибытии в Марсель, бригада была перевезена в этот лагерь.

Присутствие русских войск во Франции, естественно, вызывало живейший к ним интерес со стороны представителей французского командования, которые пожелали лично и поскорее познакомиться с войсками своего далекого союзника поближе.

И вот, для частей первой бригады потянулись дни смотров, чередовавшиеся с приемом прибывавшего имущества и с домашними занятиями, которые служили для подготовки частей бригады к предстоявшей им боевой службе.

Кроме бывшего в то время представителя русского главнокомандования генерала Жилинского, являвшегося прямым начальником русских частей во Франции, в лагерь Mailly приезжали смотреть бригаду командующий 4-й армией генерал Гуро, в районе которого находился названный лагерь, главнокомандующий французскими армиями генерал Жоффр и, наконец, президент Французской республики Р. Пуанкарэ.

Своим внешним видом, бодрым настроением и лихою выправкою бригада оставляла по себе блестящее впечатление. Все в ней, начиная от молодого начальника бригады, производившего на своей прекрасной серой лошади импозантное впечатление, до последнего солдата, подтягивавшегося изо всех сил в своем хорошо пригнанном новом обмундировании и снаряжении, придавали бригаде внешний вид отборной части. Особенно воинственно выглядели люди в своих стальных касках, которые доставлены были бригаде французским интендантством и в которых офицеры и солдаты выступали уже на смотрах перед генералом Жоффром и президентом Республики.

Захваченный прекрасным видом бригады, президент Французской республики тут же после смотра самолично надел на генерала Лохвицкого командорский крест Почетного легиона.

Время пребывания бригады в лагере Mailly совпало с визитом в Париж делегации от русского Государственного совета и Государственной думы. Члены делегации также посетили бригаду, а член думы Шингарев произнес даже перед чинами бригады небольшую воодушевившую всех речь.

Хотя все эти торжества и отрывали части бригады от их повседневных занятий, но они были неизбежны и, во всяком случае, свидетельствовали о том внимании, которым сопровождалось прибытие их на французский театр военных действий.

Так как во Францию ожидалось прибытие, кроме 1-й особой бригады, еще других русских войсковых частей (бригады 3-я – 7-я), то французское военное министерство решило предоставить Camp de Mailly в исключительное распоряжение этих войск. Оттуда были выселены все французские офицерские семьи, занимавшие офицерские помещения, причем в виде компенсации выселенным были выданы на выезд необходимые пособия и предоставлено право занять новые квартиры по реквизиции.

В Mailly намечено было устроить для русских войск необходимые склады и помещения. Там же было отведено и помещение для запасных батальонов русских бригад, действовавших на французском фронте. Лагерь вскоре превратился в русский городок. Предупредительность французских властей шла настолько навстречу желаниям и привычкам русских войск, что вместо практикующегося во французских казармах душа, в лагере была устроена даже прекрасная русская баня.

Самый лагерь, как уже сказано, находился в районе, подведомственном командующему 4-й французской армией. Ко времени прибытия в лагерь русских войск, этой армией командовал известный во Франции генерал Гуро (Gouraud), недавно оправившийся от ранения на Галлиполийском фронте, a затем, с января 1917 года, его заменил генерал Рок (Roques), и впоследствии – генерал Антуан (Anthoine). Особенно внимательное отношение к потребностям русских войск проявил генерал Гуро, который лично, и не раз, осматривал лагерь, знакомился с русскими войсками и входил в их нужды и быт.

В декабре 16-го года распоряжением генерала Гуро в Camp de Mailly был устроен для русских войск учебный центр, в котором подготовлялись разного рода специалисты. Этот центр работал настолько успешно, что через некоторое время возникла мысль об устройстве такого же центра в Салониках. Для осуществления этой мысли в Салоники был командирован инициатор этой мысли Commandant Marchal.

В будущем, от времени до времени, в Mailly возвращались русские части с фронта, для освежения и усовершенствования своих знаний. В тылу лагеря устроены были примерные укрепленные позиции – копии с немецких, на которых войска учились производству их атаки.

1 июля 16-го года состоялось особое совещание, собранное распоряжением генерала Жоффра, на котором им было выражено пожелание, чтобы во главе запасных частей, долженствовавших прибыть во Францию и подлежавших размещению в Mailly, был поставлен особый генерал русской службы, которому должно было быть поручено вообще высшее командование всеми русскими войсками, включая и запасные части. По существу таким лицом являлся представитель русского Верховного главнокомандующего при французской главной квартире, каковым лицом в 1916 году был генерал Жилинский. Лицу этому впоследствии и были присвоены права командующего армией над русскими войсками во Франции и Македонии. В вопросах же интендантского снабжения, администрации, санитарии, военной юрисдикции это лицо по правам было приравнено к начальнику снабжения группы армий. Однако в интересах ближайшего руководства и наблюдения за обучением в маршевых (запасныхъ) частях, 31 августа военный совет постановил учредить на все время войны штаб специальной запасной бригады (l’Etat-Major de la Brigade Spéciale de Dépôt), в состав которой должны были войти запасные части всех тех войск, которые будут направлены во Францию. Во главе этой бригады должен был находиться русский генерал, а у него в штабе – два офицера Генерального штаба, один для заведывания обучением и другой по административной части.

Постановление это, хотя и высочайше утвержденное, никогда не было приведено в исполнение, и тыловая служба русских войск оставалась очень долго недостаточно точно оформленной. Только к лету 1917 года в Петрограде было сформировано для Франции особое тыловое управление (Direction de l’arrière des troupes russes en France) во главе с полковником Карханиным, которое обосновалось по сформировании в Париже и было подчинено военному представителю в этом пункте русского Верховного главнокомандования. Управление тылом подразделялось на три отдела: личного состава, санитарный и интендантский отделы, и его начальнику были подчинены все тыловые русские органы, как то: госпитали, депо (Dépôts subordonnés) и базы, которые к тому времени оказались раскинутыми по всей территории Франции в целом ряде пунктов (например, Париж, Тулон, Ренн и т. д.). Затем к названному управлению была присоединена еще военно-юридическая часть, организовывавшая военные суды при главнейших базах.

Из того, что уже было изложено выше, видно, что русские войска, подлежавшие отправлению на французский и македонский фронты, состояли из отдельных бригад. Такая организация затрудняла их использование, вследствие отличия от общей организации французской армии. В результате этого мы увидим дальше их действующими в боевом порядке разрозненно, на различных участках фронта и даже с нарушением их нормальной полковой организации.

Русские особые бригады, как известно, состояли из одних пехотных частей; ни постоянно им приданной артиллерии, ни инженерных войск в их составе не было. Таким образом, эти бригады не могли считаться самостоятельными организационными единицами, и боевая способность их должна была находиться в постоянной зависимости от степени их снабжения упомянутыми специальными средствами. Правда, генерал Алексеев по поводу использования в бою первой из этих бригад высказывал французским представителям, что единственным условием он ставит непременное снабжение ее артиллерией, но одно дело «своя» артиллерия, приданная ей организационно, и совсем другое дело – артиллерия, только временно прикомандированная к известной части. В последнем случае отсутствует тесная органическая связь, столь необходимая между двумя названными родами оружия.

Что касается затем инженерных частей, то полки сами сформировали у себя саперные полуроты, помимо которых им приходилось пользоваться еще услугами французских технических войск.

Французское Верховное Командование с самого начала прибытия русских войск во Францию было не вполне удовлетворено бригадной организацией этих войск, явившейся, как мы уже знаем, в результате расширенного впоследствии соглашения П. Думера с генералом Алексеевым.

Уже в резолюции своей от 10 июня генерал Жоффр, осведомленный о желании Государя, чтобы русские войска действовали рядом, указал, что осуществление этого желания, при существующей организации, может встретить затруднения и что, вероятно, русские бригады придется перемещать сообразно обстоятельствам. Одновременно генерал Жоффр высказывал свое мнение о желательности соединения бригад в дивизии, так как, говорил французский главнокомандующий, только дивизия составляет цельную боевую единицу. Было бы целесообразно поэтому просить русское императорское правительство снабдить русские войска органически приданной им артиллерией, инженерными войсками и дивизионными санитарными учреждениями.

Мысль о сведении бригад в дивизии была у нас принята сочувственно, но предвиделись немалые затруднения по формированию для этих дивизий специальных родов оружия и тыловых учреждений. Эти затруднения были тем труднее одолимы, что, ценя сотрудничество русских войск на своем фронте, французы очень желали видеть переформирование в трехполковую дивизию каждой отдельной бригады. Об этом неоднократно осведомлялся генерал Палицын, заменивший в Париже отозванного в Россию генерала Жилинского. Такая реорганизация требовала, однако, отправки из России столь большого количества дополнительных укомплектований, которые были нам совсем не под силу по условиям тогдашнего времени.

По расчетам нашего военного министерства, даже простое сведение каждых двух бригад в дивизию (всего две дивизии четырехполкового состава) при условии снабжения этих дивизий личным составом для формировнния артиллерийских и инженерных частей, равно прочих тыловых учреждений и заведений, обычно придаваемых дивизиям, требовало дополнительной командировки до 300 офицеров и 11 тысяч солдат, – а с некоторой надбавкой на всякий случай, до 350 офицеров и до 15 тысяч солдат. Досылка же в каждую из четырех бригад по одному третьему полку, с добавлением артиллерии, инженерных войск и дигшзионных учреждений по расчету четырех дивизий требовало уже около 32–35 тысяч человек. Французы же заявляли также о желании получить дивизионную конницу, что еще увеличивало общую потребность пополнений.

Ко всему этому надо добавить, что около того же времени поступили усиленные требования от 1-й и 3-й особых бригад о высылке им пополнений, ввиду ожидавшейся весною 17-го года наступательной операции наших западных союзников. Независимо от того, французский министр вооружения усиленно ходатайствовал о высылке из России в его распоряжение до пяти тысяч русских специалистов по металлическому и механическому делу. Удовлетворить всем этим потребностям не было никакой возможности.

Вследствие этого тогдашний военный министр во Франции, генерал Лиотэй, не желая затягивать переговоров, 7 марта 17-го года телеграфировал начальнику французской миссии в России генералу Жанену (Janin) о желательности скорейшей отправки, независимо от окончательного решения, которое будет принято русским правительством по вопросу о переформировании каждой русской бригады в трехполковую дивизию, того личного состава, который уже подготовлен, имея в виду первоначально предположенную организацию сведения каждых двух бригад в четырехполковую дивизию; в особенности же он просил ускорить снабжение этих дивизий личным составом артиллерии. «главнокомандующий, – добавлял генерал Лиотэй, – придает исполнению этой меры большое значение».

Генерал Гурко, временно замещавший по должности начальника штаба Верховного, заболевшего генерала Алексеева, был также сторонником скорейшего сведения наших отдельных бригад во Франции и в Македонии в дивизии. Он настаивал на скорейшей отправке за границу необходимого для этого личного состава, но невозможность отправки этих укомплектований из Архангельска вследствие раннего времени года, и плохое состояние мурманской железной дороги, относительно недавно открытой, делали даже эту отправку весьма и весьма затруднительной. Сосбщение с Францией было в это время столь трудным, что пришлось даже прекратить всякие отпуски военных чинов из Франции в Россию.

Об отправке каких-либо укомплектований раньше второй половины марта не приходилось думать вообще и по другой причине. Генерал Палицын из Парижа категорически сообщал, что до указанного срока все транспортные средства Франции будут заняты выполнением больших морских перевозок на Салоникский фронт. Таким образом, укомплектование, предназначавшееся для переформирования бригад в дивизии, не поспело к началу наступательных действий союзников весною 17-го года, и нашим войскам пришлось принять в этих боевых событиях участие в составе отдельных бригад.

Разрешение вопроса о том или ином порядке переформирования наших бригад в дивизии тянулось чрезвычайно долго, и только в конце мая 1917 года генерал Палицын сообщил в главную французскую квартиру, что русское правительство остановилось наконец окончательно на решении свести 1-ю и 3-ю особые бригады в 1-ю особую дивизию, а 2-ю и 4-ю бригады – во 2-ю особую дивизию. При этом в командование 1-й особой дивизией должен был вступить генерал Марушевский, а 2-й дивизией – генерал Дитерихс. Генералы же Лохвицкий и Леонтьев должны были вернуться в Россию.

Впоследствии, впрочем, эти предназначения были частично изменены в том смысле, что командование 1-й дивизией было вверено генералу Лохвицкому, взамен отзывавшегося в Россию Генерала Марушевского.

С развитием в России начавшейся революции вопрос о посылке во Францию дополнительных укомплектований и вовсе отпал. 17 мая 17-го года от французского посла в Петрограде последовал совет французскому правительству предложить генералу Жанену, по соображениям внутреннего порядка в России, ходатайствовать об отмене посылки во Францию как всякого рода подкреплений, испрашивавшихся для 1-й и 3-й бригад, так и укомплектований для формирования войсковых частей, вызывавшихся сведением тех же бригад в дивизию.

Однако отмена эта касалась лишь бригад, находившихся на французском фронте. главнокомандующий союзными войсками в Македонии генерал Саррайль просил не распространять эту меру на русские бригады, находившиеся в Македонии. Генерал Саррайль продолжал считать возможным, после некоторого отдыха, новое использование русских войск на фронте.

В соответствии с этим, французское правительство сообщило телеграммой от 27 мая в Петроград военному министру, что ввиду волнений в русских войсках оно предпочитает отказаться от дальнейшего получения русских укомплектований, но что этот отказ не распространяется на войска, находящиеся в Македонии, для которых укомплектования могут следовать транзитом через Францию. Устанавливая порядок, в котором желательна присылка этих укомплектований, новый военный министр французского правительства Пенлевэ просил о высылке в первую очередь личного состава для артиллерийской бригады будущей 2-й особой дивизии Македонского фронта.

Бригада эта должна была состоять: из управления бригады, двух 75-мм групп трехбатарейного состава, одной группы 65-мм пушек в три батареи, одной двухбатарейной группы 120-мм пушек, одной траншейной батареи 58-мм пушек и соответственных парковых частей. Личный состав бригады был исчислен в 91 офицера и 3 829 русских солдат, с добавлением к ним 23 офицеров и 182 солдат из состава французской армии. Командиром этой бригады был предназначен генерал Беляев. Из России артиллеристы стали прибывать во Францию эшелонами уже в двадцатых числах августа.

Вслед за артиллерийской бригадой, через Францию был отправлен личный состав саперного батальона, предназначавшегося для той же 2-й особой дивизии. Штатный состав его был определен в 23 офицера, и 972 солдат русских и в 3 офицера и 8 солдат из французской армии. Батальон должен был состоять из двух рот, одного телеграфного и одного прожекторного отделений, отделения инженерного парка и одной запасной роты.

Все эшелоны, прибывавшие в Брест, не задерживаясь по возможности (за исключением людей, принявших участие в усмирении Куртинского лагеря, см. дальше), переправлялись на юг в лагерь Orange (близь Марселя), где они должны были получить всю им необходимую материальную часть и находиться в ожидании дальнейшего отправления в Салоники.

Вся торжественность встречи этих эшелонов, однако, уже отпала. Перед отправкой по железной дороге из Бреста им прочитывалось приветствие от имени военного министра, поздравлявшего их с прибытием на французскую территорию и напоминавшего о том, что как пользующиеся одинаковыми правами с французскими солдатами, они обязываются подчиняться и одинаковым с ними правилам.

Во всем обращении с прибывшими заметно было недоверие французских властей к русским контингентам и желание изолировать их от французских войск и населения.

Глава V

Выступление 1-й особой бригады на боевой фронт и занятие ее частями участка позиции у Aubérive. – Характеристика этого сектора и работы по его усилению. – Боевая служба частей бригады. – Смена 1-й бригады и отправка ее на отдых. – 3-я особая русская бригада на том же секторе. – Период газовой войны. – Боевая деятельность бригад и coup de main 9 марта. – Смена бригады и перевозка ее на отдых

Мы уже знаем, что в конце апреля 1916 года 1-я особая русская бригада сосредоточилась в предназначенном для нее лагере Mailly.

В этом лагере французское военное главнокомандование продержало бригаду до двух месяцев. Лишь в конце июня 16-го года бригада была перевезена на боевой фронт. Оставаясь в составе 4-й армии, она вошла в группу войск, находившуюся под командой командира II кавалерийского корпуса генерала De Mitry. Сектор, занимавшийся этой группой, находился к востоку от Реймса, примыкая своим правым флангом к реке Suippe, близ селения Aubérive. Этот последний район и составил участок бригады.

Читателю надо здесь припомнить, что летом 1916 года Верховное главнокомандование на западном фронте задумало выполнить наступление против немцев вдоль реки Соммы. Предоставив район к северу от названной реки в исключительное распоряжение англичан, французы взяли в свои руки организацию наступления в зоне названной реки, для чего им и пришлось сосредоточить к этой зоне все их свободные силы. Так как, с другой стороны, и Верден требовал неослабного к себе внимания, то естественно, что промежуток между названными районами сосредоточения крупных сил пришлось ослабить в значительной степени. Это обязывало войска на данном промежутке, в состав войск которого входила и 1-я русская бригада, во избежание прорыва, к особой бдительности и главное – к усиленным работам по укреплению занимавшихся ими позиций. И вот мы видим, что весь конец июня и начало июля, то есть все время пребывания бригады в составе группы генерала De Mitry, прошло для частей ее в производстве усиленных работ, большею частью ночных, выполнение которых требовало единовременных нарядов рабочих по несколько сот человек зараз.

7 июля 1916 года участок фронта, находившийся в ведении командира II кавалерийского корпуса, перешел в подчинение командира ХVII корпуса генерала J. В. Dumas.Оставаясь по-прежнему в составе 4-й армии, войска, занимавшие этот сектор, получили наименование Западной группы войск (Groupement Ouest) этой армии.

Участок, или, по французской терминологии, сектор, вверенный вновь сформированной группе (G. О.), простирался от линии Mourmelon le Grand – Aubérive (включая правобережную ее часть) – на востоке, до линии Verzy-Prunay – на западе, имея протяжение по воздушной линии около восемнадцати километров.

На всем этом протяжении немцы находились в командном положении. Ближайший тыл участка представлял из себя совершенно открытое пространство, по которому никакие дневные передвижения не были возможны. Это обстоятельство и вызвало необходимость выполнения ночью большого числа земляных работ, при помощи которых только и представлялось возможным облегчить связь между различными участками фронта. Весь сектор распадался на три почти самостоятельных участка: Aubérive, Secteur de Prosnes и Secteur des Marquises, из которых первый участок, Aubérive, и занимался 1-й особой бригадой.

Командующим войсками этого участка являлся командир 1-й особой русской бригады, в распоряжении которого, в случае боя, находились все части его бригады, за исключением одного батальона, считавшегося в резерве всей группы. Командный пост генерала Лохвицкого был ему указан на шоссе из Мурмелона в Оберив.

Со времени сформирования Западной группы и вступления в командование ею генерала Дюма, работы по инженерному укреплению занимавшихся позиций получили еще большее развитие. Намечено было совершенно изменить внешнюю форму начертания всей позиции, в тылу же между Марной и рекой Эн, во избежание прорыва, должны были быть возведены 2-я и 3-я тыловые позиции.

Интересно отметить, что произведенным 20 июля 16-го года осмотром работ, произведенных русскими частями, зарегистрировано прекрасное состояние позиций бригады, единственным, быть может, пробелом которых являлось отсутствие достаточно сильных фланговых обстрелов для пулеметов. Это обстоятельство очень характерно в том отношении, что недостаточное внимание к фланговому огню пулеметов было всегда одним из наиболее крупных недостатков позиций нашей армии.

При многочисленности работ, полки 1-й особой бригады, несмотря на то, что они выступили на позицию, имея уже значительный некомплект, особенно в офицерах, находили все же еще возможность от времени до времени посылать часть людей на обучение в ближайший тыл, для усовершенствования там в разного рода специальностях.

Позиционная форма войны, в которую весьма быстро вылилась боевая деятельность войск на Западном фронте, требовала большой теоретической подготовки. Пользуясь стабилизацией фронта, французы сумели организовать у себя в тылу целую сеть разного рода школ, в которых подвергали теоретической переработке весь практический опыт, добывавшийся на фронте в боевых линиях. Очевидно, что войсковым частям, олицетворявшим на фронте русскую армию, приходилось работать не покладая рук, чтобы оказаться на высоте современных требований.

Участок позиции у селения Aubérive части бригады занимали до середины октября, причем за это время бригада сумела завоевать себе прочную боевую репутацию.

Просматривая ежедневные донесения (compte-rendu) штаба Западной группы (G. О.) за истекший период времени, можно удостовериться, что редкий день обходился для полков бригады без человеческих потерь.

Следуя традиции русских войск, полки бригады особенно прославились своими выдающимися ночными разведками. В то время, когда на других секторах западной группы короткие действия мелкими частями, носившие во французской армии название coup de main, были довольно редки, на участке русских войск, в районе Aubérive, они были явлением обычным, доставлявшим много беспокойств и неприятностей нашим противникам немцам. Частые нападения на их позиции заставляли германцев к особой бдительности и к занятию участка, имевшего против себя русские части, лучшими войсками.

Напротив, все задачи проникновения противника в наше расположение неизменно отражались соответствующими контратаками наших войск. Из числа наиболее смелых действий частей 1-й особой бригады за период ее нахождения на боевом фронте, назовем дела, имевшие место 16 и 27 июля, 2 августа, 9 и 18 сентября.

16-е июля. – Фронт бригады в этот период временно был занят 1-м особым полком полковника Нечволодова, имевшим все три батальона в первой линии. 2-й полк находился в резерве, а один батальон его был командирован в Париж для участия в параде 14 июля.

Около 7 часов вечера 16 июля[21] неприятель открыл сильную бомбардировку всего сектора Aubérive, которая продолжалась часа полтора. В 8 часов 30 минут в первых линиях неприятельских окопов зашевелились немцы. Неприятельская цепь направилась в атаку на центральный участок 1-го особого полка, занимавшийся 1-м батальоном. Немедленно по атаковавшим был открыт артиллерийский, пулеметный и ружейный огонь. Затем немцы, в свою очередь, были контратакованы 2-й ротой нашего полка, кинувшейся вперед с криками: «Это мы, русские!». Ошеломленный этим ударом, противник спешно отошел, оставив нашим смельчакам четырех и в зоне своего наступления некоторое количество неподобранных трупов.

Во время описанного дела немецким огнем было разрушено убежище, обломками которого засыпаны находившиеся в нем пулеметы вместе с пулеметчиками. Однако по инициативе подпоручика Быковского на замену выбывших пулеметов в бой были введены новые пулеметы, взятые из второй линии. Эта находчивость офицера значительно облегчила отражение неприятельской атаки. Пленные немцы оказались принадлежащими 12-му батальону егерей, каковые батальоны, как известно, укомплектовывались в немецкой армии лучшими людьми.

К 9 часам вечера все было окончено.

Наши потери: убитых – 13, раненых – 36, в том числе два офицера; общие потери немцев в этот день – вероятно, около сотни.

Генерал Дюма, командовавший Западной группой, в своем донесении командующему 4-й армией о деле 16 июля с большой похвалой отзывался об общем управлении контратакой и о мужественном поведении чинов бригады. Он считал цель наступления немцев более значительной, чем обычная разведка.

В следующие дни немцы на участке против русской бригады проявили у себя необычайную бдительность и нервность. По каждому пустяку они открывали беспорядочный огонь, перед фронтом своего расположения тщательно заплетали проволоку и пытались скашивать траву, закрывавшую обстрел; в районе же их траншей производили усиленные работы по усилению своих укреплений. В их тылу слышна была русская речь, по которой можно было догадаться, что, в качестве рабочих немцы пользовались русскими пленными.

Меры предосторожности, принимавшиеся немцами, не спасли, однако, их от смелых вторжений наших разведчиков в их расположение.

В ночь на 27 июля[22], под руководством командира 1-го батальона 2-го полка подполковника Иванова, в германскую передовую траншею, без выстрела, с одними ручными гранатами, ворвалась команда охотников 4-й роты под начальством прапорщика Гука. Произведя переполох и захватив двух пленных, команда отошла в свое расположение. «Ils prouvent, – писал генерал Дюма про русских смельчаков, – leur solide et sérieuse valeur et leur ardent désir de faire».

Командир 2-го особого полка полковник Дьяконов через несколько дней доносил о «лихом» деле охотников 2-го батальона своего полка.

В ночь на 2 августа, услышав шорох впереди нашей проволоки, командир 6-й роты вызвал семь человек охотников осмотреть – в чем дело. Старший из них, рядовой Ющенко, собрав свою команду и выйдя с нею за проволоку, бросился со своими людьми на обнаруженного им неприятеля в штыки и немедленно отогнал их от наших заграждений. В происшедшей схватке несколько немцев было заколото русскими штыками, у наших же оказалось только два раненых штыками же, причем в виде трофея нашими охотниками был принесен назад в окоп срезанный у мертвого немца погон, по которому была произведена контрольная проверка неприятельского расположения.

В этом деле с особой силой выявилась любовь русского солдата к решению вопроса «штыком». Недаром впоследствии командир VII французского корпуса генерал де-Базелер (de Bazelaire), под начальством которого долгое время находились русские войска, говорил: «Le Russe est encore le soldat du combat à la baïonnette».

В течение августа произведено было также немало, хотя может быть и мелких, но крайне смелых поисков в немецкое расположение.

В ночь на 6 августа русские разведчики разрушили часть неприятельской проволоки. В течение 9 и 10 августа они в течение круглых суток оставались у немецкой проволоки, наблюдая за тем, что делается у неприятеля. В ночь на 17 августа наши разведчики побывали уже в немецких окопах. В происшедшей схватке был смертельно ранен подпоручик Блофельд.

Небольшая разведка была выполнена также в ночь на 24 и 25 августа.

Разведка в ночь на 9 сентября отличалась особою смелостью; она была выполнена людьми 2-го полка, под начальством подпоручика Тихомирова. Русские разведчики стремительно ворвались в неприятельские окопы и взяли живьем контрольных пленных. Донесение командира полка об этом лихом деле дошло до командующего 4-й армией, с просьбою о награждении офицеров и солдат – участников этого дела.

Наконец вечером 18 сентября русскими частями были контратаками последовательно отражены четыре немецких наступления разной силы. По поводу действий передовых частей 1-й особой русской бригады в этот день командующим Западной группой было получено письмо командующего 4-й армией, которое генерал Dumas счел справедливым объявить в особом приказе[23]. В этом письме генерал Gouraud говорит следующее:

«Во время усиленной разведки, произведенной немцами против наших линий в ночь с 18 на 19 сентября, два передовых поста 1-й особой русской бригады были совершенно окружены неприятелем.

Тем не менее, люди этих постов продолжали сражаться, облегчив тем выполнение контратаки, их освободившей.

Командующий 4-ой армией ставит поведение этих храбрецов в пример войскам»…

1-я особая русская бригада находилась непрерывно в боевой части Западной группы, занимая сектор Aubérive свыше четырех с половиной месяцев. 16 октября началась ее смена частями 3-й особой русской бригады.

Эта последняя сосредоточилась целиком во Франции в сентябре месяце. Она была также отвезена в лагерь Mailly, где пробыла около полутора месяцев. Затем, приказом по 4-й армии, вся бригада была включена в составь Западной группы войск этой армии и перевезена на камионах к месту ее будущего расположения. Части 1-й бригады, по смене их соответствующими частями 3-й бригады, должны были быть отправлены на автомобилях обратно в Mailly, на отдых.

Личному составу траншейной батареи, сформированной попечением 1-й бригады, предписано было оставаться на позициях, в распоряжении 3-й бригады, до замены ее людьми из полков сей последней.

Командир 3-й бригады генерал-майор Марушевский должен был вступить в командование сектором 16 октября в 8 часов утра.

Из соответственного приказа по этой бригаде мы узнаем, что генерал Марушевский занял вверенный ему сектор обоими полками бригады, выдвинув на правый фланг два батальона 5-го полка под начальством полковника Ритова (временно командовавшего полком), и составив из двух с половиной батальонов 6-го полка (полковника Симонова) свой левофланговый участок. В боевой части находилось сверх того: шестьдесят пулеметов, семь траншейных орудий и девять легких прожекторов.

Резерв бригады, под начальством подполковника Анисимова, был составлен из одного батальона 5-го полка и половины батальона 6-го полка. При нем временно находилась траншейная батарея из десяти русских мортир (crapouillets).

Артиллерию участка составили: четырнадцать легких батарей (68 орудий) и четыре тяжелых батареи (две батареи – 120-мм пушек – (4 орудия) и две батареи из 95-мм гаубиц – (4 пушки). Кроме того, к бригаде были приданы полторы роты инженерных войск, два прожектора, телефонная команда, голубиная почта, госпитали и санитарный автомобильный транспорт. Все эти части, равно как и вся артиллерия, были бригаде приданы из состава французских войск. Авионы (числом три) имелось в виду придать бригаде лишь в случае боя.

Отсюда можно видеть, как богато была снабжена артиллерией и техническими войсками французская армия, по сравнению с нашими войсками на восточном фронте.

Период пребывания 3-й особой бригады на позиции совпал с развитием газовой войны, впервые введенной немцами в минувшую войну в число боевых средств. В распоряжении генерала Dumas был прислан французским командованием газовый батальон, в интересах которого естественно было желание возможно шире развернуть свою деятельность.

Вследствие относительной новизны дела и недостаточного опыта в обращении с опасными баллонами, войска не особенно радостно приветствовали нового соседа, тем более что установка баллонов требовала особых ночных работ, очевидно навлекая на себя огонь неприятеля, и представляла известный риск при выпуске смертоносного газа[24].

Сам командующий группой генерал Dumas был того мнения, что газовая атака, при серьезной организации предупредительных мер, спокойствии и выдержке войск, не может серьезно угрожать положению войск. Что же касается атакующего, то, по мнению названного генерала, серьезная артиллерийская подготовка может дать наступающему более шансов на успех, чем газовая волна.

Тем не менее, опыты с выпуском удушливых газов приняли на фронте группы довольно широкие размеры. Немцы, занимавшие данный сектор, приняли вызов и отвечали тем же оружием. Но на их стороне были условия местности, спускавшейся пологим скатом в направлении к франко-русским позициям, находившимся на северном берегу реки Vesle. Несмотря на это, их опыты не всегда обходились для них без серьезных неудач. Одна из их попыток, например, выполненная 10 октября на участке фермы Les Marquises, окончилась для них даже трагически. Внезапно переменившийся ветер направил выпущенный немцами газ против них же самих, и их противники могли судить о количестве жертз по тому переполоху, который этот случай произвел в германском расположении. Поднялся колокольный звон, слышны были звуки клаксонов, возвещавшие об опасности, и вдоль всей линии окопов зажглись костры. Французская артиллерия, конечно, воспользовалась этим случаем, чтобы увеличить сумятицу у немцев своим ураганным огнем.

Однако газовая атака, выполненная немцами 31 января 1917 года, к сожалению, доказала возможность нанесения ею жестоких потерь противнику. Выпуск газа произведен был немцами почти одновременно в трех районах: на западном участке сектора Aubérive (против расположения 6-го особого русского полка), в секторе Prosnes и les Marquises. В первом районе было выпущено три волны, во втором – две и в третьем – одна волна. Выпуск каждой волны продолжался тридцать – сорок минут, с интервалами в десять минут. Начало выпуска – в 4 часа дня. Расстояние между позициями противников было от трехсот метров и даже до одного километра.

Во время выпуска газа наши позиции усиленно обстреливались снарядами всех калибров с применением также снарядов с удушливыми газами. Стрельба последними производилась преимущественно по французской артиллерии.

Вслед за выпуском газа немцы пытались перейти в наступление, но попытки эти были очень слабы и легко остановлены артиллерийским огнем.

К 11 часам вечера на фронте все было уже наружно спокойно.

Газовая атака, по крайней мере на русском секторе, не была неожиданностью. За неделю до дня атаки в неприятельском расположении были уже обнаружены подозрительные работы. Слышались разговоры рабочих, шум, выдававший производство земляных работ, и лязг металлических предметов. Доносился грохот подъезжающих повозок и подкатывавшихся вагонеток. Но запах хлора, которым были насыщены волны выпущенного газа, в этот период времени не ощущался.

Начало выпуска газа было замечено своевременно; не было ни паники, ни беспорядка. Французские и русские войска были снабжены противогазовыми масками в изобилии. На каждого солдата имелось по две маски; из них одна на руках, другая на командном посту роты или батальона. Раздача вторых масок была произведена своевременно, и уже через полтора часа все люди имели их в своем распоряжении.

И тем не менее, результаты атаки были весьма значительны. Из десяти тысяч человек, которые были захвачены волнами газа, были в разной степени отравлены – 1980 человек, то есть почти двадцать процентов; из этого числа умерло на месте отравления 250 человек и 277 человек по эвакуации, в лечебных заведениях. Это составляет около пяти процентов от всего числа подвергшихся атаке и свыше двадцати шести процентов от числа отравленных.

В районе 3-й особой русской бригады потери, по сведениям частей, были следующие:

По общему мнению, такие серьезные результаты газовой атаки явились результатом особо благоприятствовавших для немцев условий в период выпуска ими газа. Дул ровный и несильный ветер в направлении атаки, гнавший газ в расположение противной стороны, но мало способствовавший его рассеиванию. Довольно сильный мороз (пять – шесть градусов, а к вечеру даже до двенадцати ниже нуля) также удерживал газ внизу, в окопах, не давая ему возможности подняться наверх. Кроме того, оказалось, что газ имел тенденцию проникать через маски при глубоком вдыхании.

Интересны некоторые наблюдения из опыта этой атаки. Выяснилось следующее:

1. Потери вначале были слабы. Они поднялись только к 8 часам вечера и достигли своего максимума на следующий день; были заболевшие даже 2 февраля.

2. Особенно пострадали люди, вынужденные, по своим обязанностям, передвигаться; например, люди связи, полковые носильщики и т. д. Так, в одной части, из сорока носильщиков должно было быть эвакуировано в самое короткое время девятнадцать.

3. Много пострадавших было среди людей пожилого возраста (люди территориальных частей) и особенно среди страдавших бронхитами, астмой, эмфиземой и последствиями алкоголизма.

4. Весьма часты были случаи отравления вследствие неосторожности, а именно при снимании, хотя и временном, маски по причине трудности дыхания в ней или предположения об окончании опасности. Это последнее обстоятельство указывает на необходимость очень тщательной дезинфекции окопов после прекращения газовой атаки.

5. Очень сильно было действие газа на небольших животных. Жертвой отравы пали почти все кошки и собаки, не говоря уже об окопных крысах и мышах. Даже пресловутый медведь Мишка 5-го полка плохо перенес газовую атаку, и его довольно долго пришлось лечить. Более крупные животные, например, лошади, хотя и переболели, но легче справились с отравлением, чем их мелкие собратья.

Интересно здесь отметить, что на птиц газ не подействовал, и почтовые голуби остались целы и невредимы.

6. В частях русской бригады твердо убедились, что костры и жаровни с раскаленным углем – одно из очень действительных средств для рассеивания или даже недопущения газа. Было замечено, что люди, находившиеся в жарко отопленных землянках, остались нетронутыми газом; равным образом и животные, которых удалось оградить кострами, не пострадали или пострадали в малой степени. Выяснилась только необходимость разводить костры не на поверхности земли (как обыкновенно рекомендовалось у нас на фронте), а в наиболее низких местах, например, на дне окопа.

В ответ на газовую атаку немцев 31 января, на фронте русской бригады французской газовой ротой был организован выпуск газа в ночь на 17 февраля. Он закончился, однако, весьма неудачно.

Газ был выпущен в один час ночи, но уже через двадцать минут его выпуск пришлось прекратить вследствие поступивших донесений о том, что волны его частично направились в нашу сторону. Причины поворота газа остались невыясненными, так как, по свидетельству очевидцев, видимые условия были для нашей стороны благоприятны.

По счастью, в русских войсках потери отравленными оказались незначительными: всего тринадцать человек. Но среди людей газовой роты, непосредственно выполнявших операцию выпуска газа, число пострадавших оказалось весьма большим, а именно, около ста двадцати человек.

По-видимому, значительно пострадали и немцы. По крайней мере, у них наблюдалась паника. Немцы открыли беспорядочную стрельбу, а около четырех – пяти часов утра можно было слышать шум подъезжавших автомобилей, которые, как можно было догадываться, прибыли для эвакуации в тыл пострадавших.

В отношении производства нечаянных нападений и разведок личный состав 3-й бригады проявил себя столь же смелым и отважным, как и чины 1-й бригады, занимавшие данный участок позиции в летние месяцы.

Особое внимание останавливает на себе серия разведок, произведенных в декабре 16-го года.

В ночь на 15 декабря разведчики 4-й роты 6-го полка, под начальством подпоручика Богуславского, прорезав неприятельскую проволоку, бесшумно проникли в первую линию немецких окопов. Там они успели открыть вполне законченное убежище, в котором свободно могли найти укрытие до ста человек. Убежище было снабжено двумя выходами, при помощи которых люди могли выходить непосредственно за свои проволочные заграждения, не разрушая их. Посредине убежища находился стол, на котором было запасено до сотни ручных гранат. Три из них, для ознакомления с их устройством, русские разведчики захватили с собою при обратном отходе. В расстоянии сорока шагов от этого убежища возводилось другое подобное же убежище. Рабочие, занятые постройкою, были немедленно разогнаны партией подпоручика Богуславского при помощи ручных гранат. Открыв таким образом себя, наши разведчики поспешили покинуть неприятельское расположение.

Генерал Dumas очень обеспокоился добытыми данными, справедливо усмотрев в них подготовку со стороны немцев к неожиданной атаке. В донесении против места об открытии убежища он написалъ: «Organisation nouvelle et offensive».

18 декабря, ввиду важности добытых сведений, разведка была повторена и дополнена атакой открытой силой. Предварительно, при помощи 58-мм пушек, в неприятельской проволоке были проделаны две бреши. Затем, в 7 часов 42 минуты утра, после непродолжительной артиллерийской подготовки, из наших окопов вышли две полуроты того же 6-го особого полка. Правая полурота нашла свою брешь в проволоке противника проделанной вполне; левая же полурота принуждена была расчистить свою брешь ручными ножницами, после чего обе полуроты, пройдя немецкую проволоку, стремительно бросились в неприятельские окопы.

Форсирование этих окопов оказалось, однако, делом нелегким, вследствие значительных размеров их профиля и необходимости считаться с контратаками немцев. Тем не менее, после некоторого сопротивления, немцы были рассеяны ручными гранатами, причсм удалось захватить одного пленного. Очистив от неприятеля ближайшие участки траншеи, правая полурота поспешила направиться к уже известному из разведки 15 декабря убежищу, которое оказалось занятым защитниками траншеи, успевшими вооружиться ручными гранатами. У входа в убежище произошла жаркая схватка, и так как ворваться вовнутрь убежища оказалось невозможным, то пришлось его очистить при помощи ручных же гранат. В этой схватке почти все немцы, укрывшиеся в убежище, погибли. Затем было проверено, что рядом с этим убежищем находится второе, и около него оказалось еще третье убежище. Всего, таким образом, было открыто три законченных убежища.

Приближался час, заранее назначенный для отхода партий. На шум и стрельбу стали у неприятеля собираться подкрепления, появились пулеметы, и нашим партиям пришлось начать отход в очень тяжелых условиях. Как всегда бывает в этих случаях, на период отхода пришлись и наибольшие потери. Немцы открыли убийственный артиллерийский огонь по нашей позиции, и потери стали нести также войска, оставшиеся на позиции. Перестрелка продолжалась целый день и только к полуночи все успокоилось.

Наши потери в этот день:

Убит: подпоручик Новиков.

Ранены: Поручик Костин.

Священник Соколовский.

Контужено: два офицера.

Солдатъ: убито восемь, ранено сорок два, контужено семеро; всего пятьдесят восемь.

Французская артиллерия, по свидетельству генерала Марушевского, показала себя в этот день с блестящей стороны, содействуя успеху всей задуманной разведки и облегчая выход наших разведчиков из боя.

На донесении об этом дне, генерал Dumas написал: «Une remarquable énergie par l’infanterie russe».

Сведения, добытые в разведках 15 и 18 декабря служили лишним подтверждением данных, собранных 2-м (разведочным) бюро штаба Gr. Q. в период с 1 по 15 декабря. Эти данные свидетельствовали о значительном усилении немцев в данном секторе и о вероятном намерении их перейти к более активным действиям. Этот вывод очень беспокоил генерала Dumas, который еще 14 декабря доносил командующему армией о том, что, вследствие крайне неблагоприятного в климатическом отношении времени года, наличный состав войск его группы значительно уменьшился, и потому недостаточен для поддержания укреплений в надлежащем виде и вообще для противодействия неприятелю.

Соображения генерала Dumas были уважены и 19 декабря в состав 4-й армии была дополнительно включена новая дивизия, из которой представилось возможным черпать, по крайней мере, рабочих для выполнения необходимых работ.

Немцы со своей стороны также не отнеслись равнодушно к той активности, которую проявили их противники – русские войска.

22 декабря они в районе Aubérive производили пристрелку своей артиллерии по первой линии своих же окопов. Операция эта почти всегда является свидетельством ожидающегося нападения.

Затем, 29 и 30 декабря они усиленно обстреливали Mourmelon le Grand, в котором находился штаб 3-й особой русской бригады.

Наконец, 1 и 2 января, в районе 6-го русского полка немцы произвели своей пехотой несколько безуспешных наступательных попыток, сопровождавшихся артиллерийским огнем.

Вслед за неудачно выполненной французской газовой ротой на фронте русской бригады газовой атакой, о которой рассказано выше, у начальника участка явилась необходимость удостовериться, не подготовляется ли немцами ответный сюрприз для наших войск. С этой целью в ночь с 19 на 20 февраля от 6-го особого русского полка была выделена партия смельчаков, в девять человек, под командой поручика Николаевского. Этой партии была поставлена задача проникнуть в неприятельские траншеи и обследовать таковые. Высланные вперед люди, прорезав для себя ножницами ход в проволочном заграждении, подползли к линии неприятельского огня и, оставаясь лежать, стали прислушиваться к тому, что происходит в неприятельском расположении. В то же время один из разведчиков спрыгнул в окоп и через некоторое время, вернувшись, дал знать своим, что данный участок окопа не занят неприятелем, но что справа и слева, за изгибами окопа, слышны немецкие голоса.

Поручик Николаевский, сопровождаемый унтер-офицером партии, в свою очередь соскочил в неприятельский окоп и стал его внимательно оглядывать. Окоп был приспособлен для стрельбы из него. Кругом стояли ящики с ручными гранатами, а вдоль передней стены окопа тянулась немецкая телефонная проволока, которая тотчас же была им перерезана. В устроенных нишах были сложены использованные трубы, которые, без сомнения, служили для хранения газа. Никаких новых приспособлений для выпуска газа разведка не обнаружила. Вдруг немцы, услышав шум, обнаружили русских в окопе. Поднялась суматоха, послышались тревожные сигналы, блеснули выпущенные светящиеся ракетки… Русские разведчики стали отходить, отбиваясь ручными гранатами… С собою они унесли на показ одну из обнаруженных труб и модель неприятельской ручной гранаты.

Как видит читатель, такие или подобные им смелые налеты в неприятельское расположение были на фронте русских бригад явлением обычным.

Но наиболее выдающимся coup de main частей 3-й особой бригады было дело 9 марта 17-го года, когда пришел уже приказ из армии о снятии бригады с позиции и отводе ее в тыл на отдых. Дело 9 марта явилось, таким образом, как бы прощальным актом, засвидетельствовавшим еще раз русскую доблесть, проявленную на участке, непрерывно занимавшемся русскими войсками в течение около девяти месяцев.

К этому дню, согласно приказу командующего 3-й особой бригадой[25], командир 5-го особого русского пехотного полка полковник Нарбут должен был сформировать из людей 2-го батальона своего полка три партии, численностью в 80, 50 и 91 человек, под начальством штабс-капитанов Прачека, Иордана и поручика Черняка.

Общее руководство предстоявшим нападением на немцев было возложено на подполковника Коршун-Осмоловского.

Все эти три партии указано было вывести за несколько дней до времени, назначенного для выполнения нападения, в Mourmelon le Grand, для практики в предстоявших действиях на специально подготовленном участке местности, на котором воспроизведена была точная копия всех тех неприятельских укреплений в районе Aubérive, в лабиринте которых им в ближайшем будущем предстояло действовать.

Наступлению должен был предшествовать артиллерийский огонь тяжелой и легкой артиллерии, имевший первоначальною целью: 1) разрушение заранее определенных участков неприятельской позиции и пулеметных гнезд, из которых могла быть оказана помощь атакованным; и 2) проделание брешей в неприятельском проволочном заграждении. Затем, в определенный час, ко времени начала наступления пехоты, артиллерия должна была перейти к барражному огню, который должен был облегчить проникновение наступающих в неприятельские окопы и держать в изолированном положении атакованные участки неприятельского расположения. Под покровительством такого огня все три партии 5-го особого пехотного полка должны были ворваться в немецкие траншеи, преследуя следующие цели: взять контрольных пленных, захватить найденную на месте неприятельскую материальную часть, предметы его вооружения, планы, а равно документы, какие окажутся в траншеях, детально ознакомиться с организацией обороны и разрушить возможно полнее все убежища, обнаруженные в зоне действий. Эта последняя была предварительно разбита на плане на три участка: левый, подлежавший обследованию партией поручика Черняка, средний – предназначенный для партии штабс-капитана Иордана и правый – штабс-капитана Прачека.

В распоряжение генерала Марушевского на время операции было дано три авиона. Артиллерийская подготовка началась 9 марта в 9 часов утра, партии же разведчиков двинулись вперед в 5 часов пополудни. Неприятельские окопы и ходы сообщений были серьезно повреждены французской артиллерией. Но некоторые убежища оказались неразрушенными и остались занятыми немцами, имевшими при себе пулеметы. Овладение ими стоило довольно значительных жертв, определившихся впоследствии в восемьдесят человек убитыми и ранеными. Немцы, впрочем, понесли еще более серьезные потери. Наши разведчики оставались хозяевами в захваченных ими траншеях свыше получаса, после чего начали отходить в свое расположение, захватив с собою взятых пленных и все наиболее ценные в военном смысле предметы.

Чтобы отвлечь внимание неприятеля, 6-й особый пехотный полк – соседний с производившим данную усиленную разведку – произвел также и со своей стороны наступление в сторону противника, которое обошлось полкy в шестнадцать человек. Но демонстрация эта весьма серьезно отвлекла неприятельскую артиллерию от района действий 5-го особого полка.

Смелая разведка эта заслужила выдающуюся оценку со стороны французских высших военных властей, и некоторые участники ее удостоились награждения французским военным крестом с пальмами[26].

Таким блестящим делом 3-я особая русская бригада закончила первый период своей боевой деятельности.

12 марта началась смена русских войск французской 185-й территориальной бригадой, и к 18 марта полки 3-й особой русской бригады собрались на берегах реки Марны, заняв селения Condé и Tours-sur-Marne в ожидании дальнейшего отправления на отдых в Camp de Mailly. Французская армия в этот период времени совершала крупные перегруппировки, имевшие целью сосредоточение возможно большого количества войск в районе между Реймсом и Суассоном, для предстоявшей апрельской наступательной операции на реке Эн. Участок, занимавшийся войсками 4-й армии, перешел в разряд пассивных, и для его занятия французское командование стало прибегать к растяжке войск и к помощи территориальных частей, выдвигавшихся на боевой фронт.

3-я особая русская бригада подлежала включению в состав 5-й армии, для участия в том активном ударе, который подготовлялся к северо-западу от Реймса.

Описанные события свидетельствуют, что уже в первые месяцы по прибытии русских бригад во Францию они успели себя зарекомендовать в качестве прекрасных боевых частей и выдержать серьезное боевое испытание. Наш военный агент в Париже, подводя итоги действий русских войск во Франции за 1916 год, между прочим, сообщает, что уже в названном году 1-я бригада потеряла убитыми и умершими от ран – двух офицеров и сто три солдата; ранеными – двух офицеров и сто тридцать солдат. За то же время 3-я бригада понесла следующие потери: убитыми – офицер – один, солдат – шестьдесят семь, и ранеными – офицеров – трое, солдат – четыреста четыре. Но потери эти, как читатель увидит дальше, были незначительны по сравнению с теми, которые пришлось русским понести в следующем, 1917 году.

Однако прежде чем войти в состав наиболее активной группы войск, предназначенных для прорыва немецкой укрепленной позиции северо-западнее Реймса, 3-я особая бригада временно, с 4 по 12 апреля, занимала в районе правофлангового ХХХVIII корпуса названной армии участок позиции от le Pompelîe до фермы Les Marquises.

Лишь за четыре дня до дня решительной атаки, а именно 12 апреля, бригада, будучи временно назначена в резерв 5-й армии, была сосредоточена в районе южнее Реймса, как о том будет изложено в главе VI.

Пребывание в районе фермы Les Marquises связано в воспоминаниях участников с одним, вероятно случайным наблюдением, вокруг которого сплелась, однако, целая легенда. В некотором отдалении, в тылу, на северо-восточной опушке обширного Реймского леса находились селения Verzy и Verzenay, в которых, по слухам, находились погреба одной очень известной фирмы шампанских вин. Замечено было, что немцы по этим селениям никогда не открывали артиллерийского огня, что сейчас же было приписано намерению противника сберечь эти вина для себя.

Вообще, оборона русскими войсками Реймса и кругом лежавшей провинции Champagne служила удобным агитационным поводом для русских большевиков, стремившихся в России к разложению русской армии.

«Мы не желаем класть свои головы и проливать свою кровь на защиту шампанских виноградников, служащих целям удовольствия и утехи для генералов, банкиров и прочих империалистов!» Так кричали они, распаляя темную толпу на митингах даже в присутствии русского Верховного главнокомандующего того времени генерала Брусилова! И эти слова вызывали злобу и негодование, не раз выражавшиеся в надвижении вооруженной толпы со штыками, наклоненными вперед, на уговаривавшего эту толпу начальника…

Глава VI

Настроения, сложившиеся во Франции в конце 1916 года. – Общее положение на театрах войны. – Постановление конференции в Шантильи о наступлении. – Генерал Нивель во главе французских армий. – Он же главный руководитель действий союзных войск на западе. – План наступательной операции. – Степень участия в нем 1-й и 3-й особых русских бригад. – Колебания и отсрочки. – Компиенская конференция. – Начало атаки

В конце 1916 года в общественном настроении наших западных союзников стало складываться мнение в пользу широкого наступления против германцев, с целью вынуждения последних к освобождению территории Франции и Бельгии.

Глубоко почувствована была необходимость закончить поскорее войну. Эти соображения диктовались не только общею усталостью войной, которая давала себя серьезно чувствовать во всех отраслях народной жизни. Приходилось предвидеть вероятность полного истощения во Франции людских пополнений, не говоря уже о возрастании затруднений в деле снабжения ее армии продовольствием и военной промышленности сырьем и предметами, необходимыми для производства.

Результаты Соммского наступления 1916 года никого не удовлетворили. Эта операция дала союзникам некоторый тактический успех, но враг продолжал занимать значительную часть французской территории. Необходимо было добиться стратегических успехов, которые одни могли приблизить войну к ее благополучному концу. Только широкий и глубокий прорыв неприятельского фронта, завершенный настойчивой эксплуатацией победы, мог бы довести противника до сознания бесцельности дальнейшей борьбы. Таково было мнение большинства не только государственных людей Франции, но и среднего обывателя.

Осень 1916 года внесла в обстановку войны несколько новых, весьма тревожных для Держав Согласия факторов.

Удачно развивавшееся на русском (восточном) фронте «Брусиловское» наступление постепенно заглохло. Правда, в результате его была спасена от разгрома итальянская армия, но фронт, занимавшийся последней, расценивался, в общем, как фронт второстепенный. Другим последствием русского победоносного наступления в Галичине было долго и напряженно ожидавшееся присоединение к Державам Согласия Румынии. Но безумная неосторожность последней, вытекавшая из нежелания правительства этой страны считаться с силами этого государства и общей обстановкой, привели румынскую армию к полному разгрому. Территория Румынии была почти целиком занята германо-австрийскими войсками, и на русскую армию легло новое бремя по обороне ее силами русско-румынского фронта, вплоть до устья реки Дуная.

Наконец, союзная Македонская армия после удачного наступления, закончившегося взятием Монастыря, оказалась неспособной к дальнейшему продвижению вперед.

С другой стороны, при всем внешнем успехе действий Центральных Держав, силы и средства последних были, однако, на исходе.

Не только формирование новых дивизий, но даже пополнение существующих становилось для Германии, в которой все возрасты от семнадцати– до сорокапятилетнего были уже призваны под знамена, крайне затруднительным. И если большие трудности возникали в деле снабжения армии и населения всем необходимым у Держав Согласия, то еще более сложным являлось разрешение того же вопроса у Центральных Держав. Тесная блокада морских сообщений флотом Держав Согласия давала себя чувствовать все сильнее.

Германское военное командование под влиянием этих условий не могло более расчитывать на продолжение наступательной войны. Необходимость перейти к обороне выступала перед ним все определеннее. Только такой способ ведения войны давал возможность еще на некоторое время затянуть борьбу, до выяснения результатов неограниченной подводной войны, долженствовавшей начаться 1 февраля 1917 года. Доказательство оборонительных тенденций, овладевших штабом Гинденбурга, можно было видеть, между прочим, в работах по спешному возведению немцами у себя в тылу оборонительных рубежей, в особенности же в создании известной позиции Зигфрида, долженствовавшей выпрямить опасный с точки зрения именно обороны выступ германских позиций в сторону Амьена и Парижа.

Тем сильнее должно было быть поэтому стремление противников Германии напрячь все силы, чтобы вырвать из рук немцев последнюю возможность держаться на французской территории.

Что касается Австро-Венгрии, то это государство лишено было всякой возможности оправиться после тех смертельных ударов, которые были нанесены ему русским оружием. Правительство императора Карла выказывало явную склонность к заключению сепаратного соглашения с Державами Согласия.

Наконец и в Болгарии стало замечаться недовольство навязанной стране войной. О Турции и говорить не приходится: разложение в ней наблюдалось полное.

Таким образом, Центральный Союз держался кое-как одной только Германией. И если бы удалось нанести сокрушительный удар этой последней, то суждено было бы неизбежно рухнуть и всей враждебной Державам Согласия коалиции.

Средства для нанесения такого удара, по оценке лиц, руководивших на Западе войной, были налицо. Наши западные союзники имели полное основание считать к тому времени на своей стороне превосходство как в силах (по немецким источникам, в общем на тридцать шесть дивизий), так и в накопленных средствах снабжения. Что касается моральной стороны, то и в этом смысле длительная и упорная оборона Вердена, увенчанная блестящими победами французов в конце 16-го года, могла служить ярким доказательством самоотверженности и высокого порыва, сохранившихся в их войсках.

В соответствии со всеми изложенными мотивами, на междусоюзной конференции в Шантильи, собравшейся 15 ноября 1916 года было постановлено ближайшею же весною искать решения войны путем перехода в общее на всех фронтах наступление, обеспеченное максимумом сил и средств. Главный удар намечался на англо-французско-бельгийском фронте, причем, дабы избегнуть возможности быть предупрежденными (как это имело место в 1916 году, когда немцы более ранними атаками на Верден успели надолго оттянуть начало Соммской операции), все союзники должны были закончить свою подготовку к атаке неприятеля уже в первой половине февраля.

Вместе с тем, намечено было довести силы общесоюзной Македонской армии до двадцати трех дивизий, для возможности атаки болгар со стороны юга.

Новые стратегические идеи, естественно, вызвали стремление обеспечить их выполнение и новыми исполнителями. 12 декабря вместо генерала Жоффра главнокомандующим французскими армиями был назначен генерал Нивель, стяжавший себе блестящую боевую славу на полях Вердена. Новый французский главнокомандующий являлся, конечно, убежденным сторонником широкого и решающего наступления.

26 февраля 17-го года на конференции в Кале был установлен порядок согласования на западном фронте операций французских и британских армий, причем, во внимание к тому, что задачей наступления ставилось освобождение от неприятеля территории Франции и что армии этой страны преобладали в численности над армиями остальных союзников, было решено предоставить французскому главнокомандующему и руководящее положение в предстоявшей операции. Этим постановлением, в известной мере, было обеспечено единство действий, имеющих, как известно, существенное значение для успеха на войне.

В результате пересмотра новым главнокомандующим плана наступательной операции, намеченного еще генералом Жоффром, англичане должны были удлинить свой фронт к югу, до дороги из Амьена в Руа (Roye). Собственно же французский фронт подлежал подразделению на четыре группы армий: Северную – генерала Франшэ-д-Эсперэ, Резервную – генерала Мишеле (Micheler), группу армий Центра – генерала Петэна и Восточную группу – генерала де-Кастельно.

Главный удар должна была наносить резервная группа армий (G. A. R.[27]), состоявшая из 5-й, 6-й и 10-й армий, из которых 5-я (генерал Mazel) и 6-я армия (генерал Mangin) были выдвинуты на фронт и занимали участок позиции от Реймса до Суассона. Их задача заключалась в прорыве немецкой укрепленной позиции наступательными действиями к северо-востоку и северо-западу. 10-я же армия (генерала Дюшена), составлявшая собственно ударную массу, должна была вначале расположиться во второй линии, за стыком двух перволинейных армий. Она имела своим назначением немедленно после прорыва неприятельской укрепленной позиции вклиниться между 5-й и 6-й армиями и выдвинуться для дальнейшего маневра на север, в направлении на Гирсон. В составе ее имелись два кавалерийских корпуса.

Кроме этого удара намечался еще дополнительный удар со стороны англичан. Британские армии должны были прорвать фронт в районе Арраса и развивать удар на Валансьен и Камбрэ к Монсу. Движение это должно было предшествовать французскому наступлению, которым имелось в виду охватить с юга левый фланг уже принужденного к отступлению неприятеля, чем увеличить его разгром.

В случае успеха главной атаки, наступательные действия должны были получить соответственное развитие и на остальных участках общего фронта.

Для осуществления столь широко задуманного наступления имелось в виду собрать огромные средства и выполнить грандиозные предварительные работы. В тылу главной группы французских армий было построено около ста десяти километров железных дорог нормальной колеи и проведено свыше трехсот километров всякого рода других дорог: узкоколейных и грунтовых. Там же была возведена целая сеть жилых бараков, помещений для животных и материальных складов. Проводилась необходимая вода, стягивались запасы продовольствия и боевых припасов. Постепенно стала подходить и располагаться на подготовительных позициях многочисленная артиллерия, обеспеченная огромным количеством боевых припасов.

К началу операции на фронте главного удара в сорок – сорок пять километров была сосредоточена, как уже сказано, 5-я армия в составе пяти корпусов (18 пехотных дивизий), на фронте в двадцать пять километров, и 6-я армия, в составе также пяти корпусов (19 пехотных дивизий), на фронте в пятнадцать – двадцать километров. Во второй линии между ними – 10-я армия в составе четырех пехотных корпусов и группы кавалерии.

Количество собранной артиллерии и других средств было невиданное. На фронте только 5-й и 6-й армий было сосредоточено пять с половиной тысяч орудий разных калибров. Боевых же запасов для предстоявшей операции было заготовлено в количестве свыше тридцати миллионов выстрелов, из которых до девяти миллионов для орудий тяжелых калибров. Около двухсот танков готовились к выступлению в действие. Столь же могущественна, по числу аппаратов, была и собранная французская авиация.

В этой, по замыслу, решающей операции наших западных союзников должны были принять участие и обе наши русские бригады, вошедшие в состав 5-й армии.

Описание этих действий читатель и найдет несколько ниже.

Предположение начать операцию ранней весною оказалось, однако, неосуществимым, главным образом вследствие невозможности выполнить к назначенному сроку все разнообразные подготовительные работы.

Не осталась без серьезных перемен и обстановка, на фоне которой должна была развернуться данная наступательная операция. 1 февраля 1917 года Германия, согласно своему первоначальному предположению, объявила неограниченную подводную войну, на которую Североамериканские Соединенные Штаты ответили присоединением к Державам Согласия. Фактически, однако, американские войска могли появиться на материке только в 1918 году.

Затем, в середине марта, в России вспыхнула революция, поставившая под тяжелое испытание боеспособность русской армии. Наконец, германское Верховное главнокомандование, от которого не могла, конечно, укрыться подготовка союзников к наступлению, решилось на заблаговременный отвод части немецких сил между Аррасом и Вайли на уже давно строившуюся тыловую укрепленную позицию Зигфрида, чем срезывался опасный, с точки зрения обороны, выступ к стороне противника и сокращался общий фронт немцев. Последние получили, таким образом, возможность усилить свои резервы на несколько дивизий.

Возникал серьезный вопрос: как отнестись к этим новым факторам? Настаивать ли и при новой обстановке на осуществлении идеи решительного наступления, пользуясь тем, что Россия все же удерживает перед собою три четверти всей австрийской армии и до трети германских сил, или дожидаться прибытия на материк американских войск, появление которых, как уже сказано, нельзя было ожидать ранее 18-го года? Мнения резко разделились, и генералу Нивелю пришлось преодолеть много препятствий, дабы сохранить в неприкосновенности идею предположенного им прорыва неприятельских позиций.

На междусоюзной конференции в Компиене, имевшей место 3 апреля и происходившей под председательством бывшего президента Французской Республики Пуанкарэ, было наконец твердо постановлено, что наступление должно начаться, как только климатические условия окажутся для него благоприятными.

Последняя оговорка была сделана потому, что весна 1917 года была, по погоде, исключительно неблагоприятной для производства широких наступательных действий.

Однако на той же конференции определенно выявилось несочувствие некоторых участников конференции тому риску, с которым была сопряжена предстоящая операция, и крайнее опасение по поводу тех потерь, с которыми она неизбежно была сопряжена. Таким образом, приступая к решающей операции, генерал Нивель не получил всей полноты необходимой ему поддержки.

Как я уже сказал, весна 1917 года в климатическом отношении была поистине ужасающей. Апрель месяц во Франции всегда непостоянен, но в указанном году это непостоянство было исключительным. Почти не переставая лил дождь, перемежавшийся с мокрым снегом. Дули сильные, холодные ветры. Тучи над горизонтом висли низко, мешая воздушной разведке, наблюдению, a следовательно и точной стрельбе. Эти неблагоприятные условия вынуждали отсрочивать начало атаки изо дня в день.

9 апреля начали, наконец, атаку англичане. Атака распространилась по фронту на двадцать пять километров и вначале имела успех. Наступлению англичан очень способствовали их танки, прокладывавшие дорогу пехоте. Однако с течением времени сопротивление немцев крепло, и к началу наступления группы французских резервных армий англичане углубились в расположение немцев всего на пять – семь километров. Прорыв не удался.

Атака французов была, соответственно, назначена на 12 апреля, но затем, по просьбе генерала Манжена, она была еще раз отсрочена на четыре дня, вследствие все той же неблагоприятной погоды, препятствовавшей работе авиации.

Впрочем, французская артиллерия еще задолго до указанного срока начала свою подготовительную работу и лишь довела ее до максимума в течение 15 апреля.

Вследствие ряда отсрочек пехотной атаки, артиллерийская подготовка растянулась на девять дней, причем всего на фронте было выпущено свыше трех миллионов выстрелов.

Пехотной атаке подлежал участок неприятельской позиции, лежавший на берегах реки Эн и укреплявшийся немцами в течение трех лет. Он упирался правым флангом в высоты Сент-Гобен[28]; левым же флангом – примыкал к высотам Бримон и Ножан-Аббес, увенчанным Реймскими фортами, находившимися в руках немцев. В центре участка высилась Краонская группа возвышенностей, пересекавшихся знаменитым шоссе, известным под именем «Chemin des Dames». Участок этот занимался 7-й германской армией, имевшей на фронте в шестьдесят километров двенадцать дивизий. Расположение германских войск представлялось таким, что по расчетам французского генерального штаба противник мог ввести в бой в первые пять дней едва ли более шестнадцати дивизий.

Названный участок позиции должен был быть атакован западнее Краона 6-й армией, в общем направлении на северо-запад, и восточнее Краона – 4-й армией – в общем направлении на северо-восток. В образовавшийся, вследствие таких расходящихся ударов, промежуток должна была, как уже отмечено выше, вклиниться 10-я армия, целью которой и являлось наступление к северу, очистив путь для собранной французской кавалерии.

О подробностях проектированного наступления германцы, по-видимому, были осведомлены, так как в их руки за несколько дней до начала сражения попал документ, неосторожно занесенный в первую линию окопов и вполне подробно разъяснявший план предстоящей атаки.

5-я армия накануне операции состояла из корпусов ХХХVIII, VII, ХХХII, V и I, которые в перечисленном выше порядке занимали позицию от Реймса до фермы Гюртбиз. Армия эта должна была прорвать немецкий фронт на всем своем протяжении и затем развить успех в восточном направлении, способствуя этим продвижению 10-й армии к северу и имея в виду поражение противника, находившегося в районе Реймса. В общей задаче армии частная задача VII корпуса, в который были включены русские бригады, должна была заключаться в овладении Бримонским массивом, весьма сильно укрепленным немцами. При этом позиция эта должна была быть атакована с юга и запада, с одновременным обходом всего горного массива с северной стороны. Этим путем предполагалось овладеть названным массивом. Во исполнение этой задачи, на левом берегу реки Эн главными предметами для первоначальной атаки частями VII корпуса должны были быть Mont-Sapigneul, Mont-Spin, Bermericourt и Courcy.

В дальнейшем для 5-й армии намечалось наступление к pеке Suippe, на ее участок от Warmeriville до устья, путем выдвижения вперед обоих флангов названной армии. Этим обволакивающим движением имелось в виду вынудить неприятеля очистить занимавшийся им район Реймса.

1-я русская бригада вторую половину февраля и начало марта находилась в лагере близ города Ville-en-Тагdenois, где проходила очередной курс обучения, ввиду предстоявшего участия ее в наступлении. Через такой курс были пропущены почти все дивизии 5-й армии. Офицеры и солдаты бригады работали над своим боевым усовершенствованием с пылом и вскоре овладели в совершенстве всеми приемами, применявшимися на французском фронте при атаке укрепленных позиций. По указаниям командира VII корпуса, в состав которого предназначалась бригада, в тылу ее лагеря был устроен учебный городок, напоминавший своим устройством будущий район действий бригады, на котором части бригады и практиковались в приемах его атаки.

Приказом по 5-й армии от 3 марта 17-го года бригада была затем включена в состав VII корпуса, состоявшего в то время из 14-й, 37-й и 41-й пехотных дивизий. В ночь на 11 и 13 марта она сменила на позиции полки 152-й бригады 41-й пехотной дивизии и заняла предназначавшийся ей правофланговый сектор корпуса, вокруг которого, как около оси, все дивизии корпуса должны были выполнить маневр в западном направление Правее 1-й особой русской бригады находилась 151-я дивизия ХХХVIII корпуса, левее – 41-я дивизия, затем 14-я и, наконец, 37-я дивизия VII корпуса.

Бригада заняла назначенный ей сектор, расположенный против деревень Соurсу и Loivre, имея в каждом полку по два батальона в боевой части и по одному батальону в резерве. Эти последние батальоны располагались: 1-го полка в деревне St-Thierry и 2-го полка – в деревне Thil.

13 марта в командование сектором вступил начальник бригады генерал Лохвицкий.

Что касается 3-й особой бригады, то первоначально она была включена в резерв армии и подлежала сосредоточению к югу от Реймса.

Мне приходилось уже упоминать, что наши войска, отправленные во Францию, не имели своей артиллерии. С болыиим усилием при 1-й бригаде удалось сформировать только траншейную батарею из двенадцати 58-мм пушек, которая прибыла из Camp de Mailly 17 марта и орудия которой были распределены по полкам. Все прочие нужды частей бригад в артиллерии выполнялись французской артиллерией, к ним прикомандировываемой. Такой порядок вызывал, конечно, много неудобств, с которыми, однако, приходилось мириться.

Средствами бригады была сформирована также полурота сапер, но ее, в условиях окопной войны и предстоявшего наступления, оказалось совершенно недостаточно. Уже 14 марта, то есть на следующий день по вступлении в командование сектором, генерал Лохвицкий вынужден был просить командира кропуса генерала de-Bazelaire о прикомандировании к бригаде французской саперной роты, но вместо просимой роты бригаде было прислано всего лишь несколько саперных инструкторов из соседней дивизии.

Недостаточное техническое оборудование бригады давало себя остро чувствовать во всех отношениях. Начальник бригады нашел необходимым в первые же дни по прибытии на боевой сектор просить французское командование о снабжении его отряда прожектором, чтобы гарантировать войска от ночных нападений, а также специалистами по части подземного подслушивания, ввиду подозрительности работ, производившихся в расположении немцев. Обращал он также внимание и на недостаточность наличия в веренном ему участке тяжелой артиллерии.

С середины марта по начало апреля для частей бригады потянулись позиционные будни. Редкая, преимущественно артиллерийская перестрелка, лишь временами усиливавшаяся. Проверка барражного и других видов огня. Перебрасывание с неприятелем минами. Одиночные полеты аэропланов. Наблюдение за тем, что делается в окопах у противника. Отдельные убитые и раненые, составлявшие, однако, в общем, ежесуточно убыль на бригаду от пяти и даже до двадцати человек. Наконец, беспрерывные работы по усилению позиции и исправление разрушенного неприятельской артиллерией. В этом отношении приходилось помогать и французской артиллерии своего сектора в исполнении всякого рода работ по подготовке к предстоявшей операции, причем люди бригады работали с большим усердием. Сохранилось, например, донесение в бригаду, подписанное французским артиллерийским лейтенантом, в котором этот офицер сообщает, что высланная 11 апреля в его распоряжение партия рабочих «a travaillé dʾune façon admirable», несмотря на проливной дождь и неприятельский обстрел. Четыре солдата были ранены, но вся партия тем не менее сохранила полное спокойствие и продолжала переноску снарядов до полуночи.

Изредка производились усиленные разведки с целью добыть контрольных пленных. Эти предприятия обходились в смысле потерь уже дороже. Оне достигали иногда нескольких десятков людей, распространяясь и на офицеров. Велись эти разведки преимущественно на выдавшиеся к стороне нашей позиции пункты. Такими пунктами являлись в расположении бригады: La Сantonnier и Le Chaufour, a y противника: La Tête du Cochon, Bastion de Courcy и неизменно повторяемый на всех фронтах Нос Фердинанда (Nez de Ferdinand).

Командующий армией генерал Мазель подробно инструктировал подчиненные ему войска, как производить постепенное сближение с противником, пользуясь привычкою немцев не занимать постоянно первой линии окопов. В назначенный час люди, конечно под покровом темноты, выходят из окопов широким фронтом. Если противник откроет по ним огонь, пулеметный или ружейный, то люди сейчас же приостанавливаются, ложатся и отползают в свои окопы обратно. Напротив, если противник не открыл огня, и есть вероятие, что вылазка не замечена, то люди продолжают продвигаться вперед и, в случае полного молчания противника, бросаются в немецкие окопы. В случае, если окопы окажутся пустыми, то подается соответственный сигнал, после которого от нас высылаются заставы, который и закрепляются в немецких окопах.

Такие вылазки для нащупывания, занята ли позиция противника, и для сближения с последним рекомендовалось особенно высылать у районов Кантонье и Шофур в траншеи Свиной Головы и Кавалье-де-Курси.

8 апреля приказом по 1-й Особой русской бригаде, установлены были роль и задача бригады в предстоявшем наступлении. Задача бригады заключалась в том, чтобы в день атаки овладеть исходящим углом Свиной Головы, селением Курси и достигнуть железной дороги Реймс – Лаон на участке севернее Курси. Держа защитников Бримонского массива под угрозой атаки с юго-запада, части бригады должны были затем овладеть стеклянным заводом (Verrerie), что севернее деревни Курси, и выдвинуться всем фронтом еще несколько вперед.

В соответствии с приказом по корпусу, в ночь на 12 апреля в бригаде была выполнена перегруппировка, имевшая целью выделение двух батальонов 2-го особого полка в корпусной резерв. Резерв этот предположен был к размещению в день боя в траншеях севернее и восточнее деревни Thil.

Наступление полков бригады было разделено на два периода: а) в полосе южнее канала и б) севернее такового, причем в каждом случае подробно указывалась та последовательность, в которой должны были выполняться отдельные этапы наступления.

К задачам второго периода надлежало приступить тогда, когда соответствующим образом разовьется маневр соседних дивизий корпуса.

В исполнении поставленных задач 1-й полк должен был составить правофланговый участок бригадного сектора и атаковать от Cantonnier укрепления, составлявшие группу Tête du Cochon, и затем Курси. Левофланговый участок вначале должен был быть образован только из одного батальона (2-го – полковник Готуа) 2-го особого полка. Батальон этот имел своей задачей атаку от Шофура на Нос Фердинанда и куртину de la Cuvette. Выполнив эту задачу и выждав затем занятия соседней 41-й дивизией батареи у села Loivre, батальон полковника Готуа должен был овладеть на северном берегу канала стеклянным заводом, и затем вся бригада, удлинив свой боевой порядок влево, должна была продолжить свое наступление еще несколько вперед, приблизившись к южным склонам Бримонского массива.

Особенно подробные указания были даны частям бригады в целях согласования движения пехоты с артиллерией, предназначенной оказывать содействие первой путем катящегося впереди заградительного огня (barrage roulant). Движение пехоты было рассчитано по минутам, и в соответствии с предположенной скоростью этого движения рассчитан был перенос артиллерийского огня вглубь неприятельского расположения.

Такая математическая точность может показаться слишком теоретичною, но читателю не следует забывать, что в 1917 году в области тактики на Западе возобладала новая мысль, в силу которой движение пехоты в сфере неприятельского огня считалось возможным и допустимым лишь в том случае, если атакующая пехота будет прикрыта и покровительствуема барражным огнем своей артиллерии.

В отличие от ранее практиковавшегося метода коренного разрушения участков неприятельской укрепленнной позиции огнем тяжелой артиллерии и затем занятия уже разрушенных участков пехотой (таким образом лишь закреплявшей шаг за шагом успех артиллерийского огня), полагалось более действительным требовать от артиллерии преимущественного проделывания в наиболее доступных местах широких брешей для прохождения вперед атакующей пехоты и искусного образования подвижного заградительного огня впереди движения этой пехоты при атаке. Считалось, что такой заградительный огонь, развитый до степени ураганного, не позволит защитникам выйти из своих убежищ и своевременно выкатить пулеметы для противодействия атаке, в силу чего неприятельские опорные пункты, хотя и не атакованные с фронта, но охваченные с тыла, падут сами собою.

Новый главнокомандующий, генерал Нивель, считался одним из наиболее талантливых последователей этой новой школы, доказавшим на примере ее преимущества своими блестящими контратаками 24 октября под Верденом.

Само собою разумеется, что этим новым взглядом не упразднялось значение разрушительности огня тяжелой артиллерии. Вопрос сводился лишь к известной перестановке значения каждого из приведенных факторов.

Содействие частям 1-й особой русской бригады при атаке должна была оказать французская артиллерия в составе трех групп 75-мм орудий (две группы корпусной артиллерии 152-й пехотной дивизии). Эта артиллерия, как то вытекает уже из вышесказанного, должна была своим огнем образовать подвижной барражный огонь перед наступающей пехотой бригады, передвигаемый каждые три минуты на сто метров вперед. Тяжелую же артиллерию нашей бригады составили: две батареи 95-мм, одна батарея 120-мм, четыре батареи 155-мм и одна батарея 220-мм пушек.

Командный пост начальника бригады во время атаки – башня в деревне С.-Тьери; в конце же боя предполагалось его перенести в замок Курси.

Все части бригады должны были быть на своих местах и готовы к движению за три часа до начала атаки.

Самый день атаки и начальный ее час оставались неизвестными[29]. Заблаговременно указывался лишь порядок производства атаки, согласно которого в назначенный для ее начала час батальоны первой линии, волна за волной и одновременно на всем фронте, должны оставить для движения вперед свои окопы, причем, с целью избежать потерь от неприятельского барражного огня, расстояния в глубину между атакующими волнами должны были быть уменьшены; необходимая же глубина боевого порядка восстановлена только в районе первой неприятельской позиции. Особое внимание обращалось приказом на быстрый выход батальонов первой линии (на сближенных дистанциях) из наших окопов.

Каждый командир взвода обязан был иметь при себе компас и кроки в масштабе 1/5000, с указанием полос наступления его и соседних взводов, и с отметкою направляющего предмета, для возможности сохранения точного направления.

Для устройства переходов через наши траншеи и быстрого вырытия и укрытия ходов сообщения между нашими линиями и занятыми немецкими окопами намечалась организация особых рабочих команд, для чего из маршевого батальона, оставшегося в Mailly, была вызвана особая рота. Кроме того, в предвидении боевых потерь, начальники как 1-й, так и 3-й особых бригад распорядились подтянуть к местам их будущих действий по полторы тысячи человек укомплектований из соответственных маршевых батальонов.

Высылаемые люди должны были быть снабжены двухдневным запасом продовольствия.

Интересная и поучительная подробность, практиковавшаяся во французской армии: пассивные участки атакующих секторов занимались за несколько времени до начала атаки территориальными (ополченскими) частями, что давало возможность собрать более крупные перволинейные силы против атакуемых пунктов. Однако на сей раз подведенный для этой цели на участок бригады территориальный батальон был уведен на рассвете в день боя в резерв корпуса. Вследствие этого в оставлявшихся территориальным батальоном окопах пришлось оставить небольшие дозоры от полков бригады, что, естественно, ослабило их состав.

Два батальона 2-го особого полка, составившие корпусный резерв, должны были через полчаса после начала атаки начать движение из деревень Thil и St. Thierry по ходам сообщения, заранее намеченным и охраняемым, в район Le Chaufour, где эти батальоны, эшелонированные в глубину, подлежали размещению в землянках и убежищах.

Батальоны эти должны были быть в новом районе около H + 130. Дальнейшее движение к неприятельской позиции должно было совершиться по особому приказанию начальника бригады, для участия их во второй фазе намеченной выше операции.

Один батальон этого резерва намечалось включить в боевую часть, а другой – оставить в резерве, за левым флангом бригады.

Что касается 3-й особой бригады, то таковая, согласно приказа по 5-й армии от 8 апреля, в предвидении операции была распоряжением командира ХХХVIII корпуса снята с занимавшегося ею участка позиции, восточнее Реймса, между La Pompelle и Les Marquises, и сосредоточена к утру 12 апреля южнее Реймса. (Она, как читатель уже знает, была предназначена в состав резерва армии). В ночь с 12 на 13 апреля бригада должна была передвинуться в северо-западном направлении и расположиться бивуаком в лесу, южнее Château d’Hervelov, где оставаться до утра дня атаки (день У).

В этот день, в H + 2 часа времени, бригада должна была перейти через St. Auboeuf в лес, западнее Tuilerie de Cauroy, и, держа связь со штабом VII корпуса, расположиться в названном лесу таким образом, чтобы быть готовой быстро дебушировать:

или через Cormicy на Berry-au-Bac,

или мимо Maison Blanche на le Godat,

или через Cauroy на Loivre.

Бригада, таким образом, намечалась для поддержки или частей XXXII корпуса (командный пункт – Chalons le Verguer), или же VII корпуса (командный пункт – башня селения Hermonville).

Командир этого последнего корпуса, ввиду исключительной серьезности задачи, возлагавшейся на его корпус, просил командующего армией о предоставлении ему в день J + 1 свежих войск, готовых поддержать корпус. Но командующий армией генерал Мазель сообщил генералу Базелеру, что при всем внимании к серьезности задачи его корпуса он не может выполнить его просьбы, ввиду того, что в его распоряжении остается одна лишь 3-я особая бригада, которую он, однако, расположит таким образом, чтобы она могла спешно поддержать войска VII корпуса.

Таким образом, мы вправе сказать, что обе русские бригады были намечены к использованию на наиболее ответственных направлениях 5-й армии.

Для ясности остается сказать еще несколько слов о задачах соседней справа 4-й армии. Атака этой армии была поставлена в связь с успехом атаки 5-й армии и имела задачей выход к pеке Suippe на участке ее между Pont-Faverger и Warmeriville. Выход к этому последнему пункту, в связи с продвижениями 5-й армией в полосе к северу от Реймса, создавал для группы германских укреплений, возведенных на возвышенностях вокруг форта Nogent-Abesse, такое положение, при котором эта опорная группа должна была пасть.

Для выполнения этой задачи, два французских корпуса (VIII и XVII) должны были прорвать германский фронт и овладеть массивом Marronvilliers, после чего направить свои усилия к pеке Suippe, на указанный выше участок. Вспомогательными же действиями одной дивизии соседнего XII корпуса к стороне селения Auberive должен был быть прикрыт правый фланг названной выше главной атаки.

Таким образом, сверх Резервной группы французских армий (5-я, 6-я и 10-я) в атаке против немцев со стороны Шампани должна была принять заметное участие и 4-я армия, принадлежавшая уже к армиям Центра (генерала Петэна).

Глава VII

Сражение 16 апреля 1917 года – Действия 1-ой особой русской бригады. Ее успех. – Потери. – Бой следующего дня. – Отвод бригады в резерв. – Назначение полков 3-й особой бригады. – Атаки на Mont-Sapigneul и Mont Spin. – Потери этой бригады и отзывы о ее действиях. – Замена генерала Нивеля генералом Петэном и прекращение всей наступательной операции союзников. – Оценка действий русских войск в период апрельской наступательной операции на западном фронте

Особым распоряжением главнокомандующего французскими армиями днем «J» было назначено 16 апреля; часом «H» – 6 часов утра.

«L’heure est venue. – Confiance. – Courage et vive la France», – писал генерал Нивель в приказе по войскам, предупреждая их о предстоящем наступлении.

В назначенное утро сквозь густые и низко нависшие тучи с трудом стал пробиваться свет. Стоял густой туман, затруднявший наблюдение. Дул сильный, пронизывающей ветер, особенно неблагоприятствовавший работа авиации.

Тем не менее, в течение дня деятельность авиации обеих сторон была очень активной. Ряд боевых столкновений имел место в воздухе, закончившихся выведением из боя отдельных аппаратов, как немецких, так и французских.

Части, предназначенные в атаку, находились на местах, как было указано, значительно раньше времени, назначенного для ее начала. Ровно в шесть часов утра они вышли из окопов и двинулись вперед. Неприятельские батареи реагировали на этот выход слабо. Их огонь не мог остановить наступления, поддерживаемого действиями французской артиллерии и хорошо ею подготовленного. Повсюду оказались проделанными широкие бреши в проволоке, несмотря на то, что в некоторых местах проволочные заграждения представляли двойные и тройные полосы шириною в несколько десятков метров.

Размокшая от дождя почва оказалась крайне тяжелой для движения. Тем не менее, атакующая пехота наступала с большим воодушевлением. Относительно легко она достигла первых неприятельских линий, но здесь атака была встречена ужасающим огнем пулеметов, которые заставили ее остановиться. Люди, по образному выражению одного французского начальника, были огнем пулеметов точно пригвождены (cloues) к месту. Неприятельские пулеметы, подвижные, рассеянные по одиночке, чаще всего на обратных склонах гребней, или просто укрытые в траншеях, оказались уцелевшими от всеуничтожающего огня французской артиллерии. В несколько минут наступающий понес огромные потери, особенно в командном составе. Не будучи в силах преодолеть мертвую зону пулеметного огня, люди спешили укрыться в ближайших, уже пройденных траншеях. Наступление замялось.

Такова была общая картина. К полудню, после очень трудных боев, говорит официальное описание сражения, в 5-й армии обозначился серьезный успех только на правом фланге, где войска в районе VII корпуса овладели селениями Courcy, Loivre и Bermericourt.

Севернее этого последнего пункта, в районе Neuville и Sapigneul совместная атака фланговых частей того же VII и соседнего ХХXII корпусов (части 137-й и 40-й пехотных дивизий) на командующие высоты Mont Spin и Mont Sapigneul, сильно укрепленные и обороняемые немцами, закончилась, в общем, полным неуспехом и большими для атаковавших потерями.

Эта неудача тяжело отразилась на положении соседней справа 14-й дивизии VII корпуса, успевшей занять Bermericourt, так как левый фланг названной дивизии оказался совершенно открытым.

На левом берегу реки Эн атака пехоты в направлении от Pontavert на Ргоuvais должна была быть поддержана танками. Однако продвижение последних было задержано необходимостью следования по местности, изборожденной снарядными воронками, поэтому действия танков оказались несогласованными с движением пехоты. Задача первых – тушить огонь сохранившихся у неприятеля пулеметов, оказалась невыполненной, и левому флангу XXXII корпуса удалось продвинуться вперед лишь до небольшого ручья La Miette.

Еще левее – на подступах к Краону – атака левофланговых корпусов 5-й армии потерпела также полную неудачу.

В течение второй половины дня неприятель стал переходить в энергичные контратаки. Они имели значительный успех в районе Bermericourt, который перешел снова в руки немцев.

Восстановить, однако, прежнее положение на фронте 5-й армии немцам все же не удалось.

Еще менее успешно развернулись для французов действия их на фронте 6-й армии генерала Манжена. Первоначальный успех правофланговых корпусов этой армии при атаке Chemin des Dames был остановлен также сильным пулеметным огнем немцев. В несколько минут атаковавшие войска понесли жестокие потери, которые заставили их остановиться. Дальнейшее продвижение становилось возможным только в одиночку, распространяясь по траншеям неприятеля, которые, однако, оказались залитыми жидкой и скользкой грязью. В конечном результате атака, естественно, была обречена на неудачу.

Что касается 10-й армии, то в надежде на успех прорыва перволинейных армий ее войска двинулись вперед с необычайным воодушевлением. Но уже около 10 часов 30 минут утра выяснилась неудача 5-й и 6-й армий, почему части 10-й армии вынуждены были остановить наступление и отказаться от выполнения своей маневренной задачи.

Действия Резервной группы французских армий не привели, таким образом, к задуманным результатам.

Выше уже был отмечен серьезный успех, достигнутый в районе Courcy. Он принадлежал частям 1-й особой русской бригады.

Ровно в 6 часов утра 16-го апреля[30] батальоны первой линии этой бригады поднялись из окопов для движения, согласно предварительно отданных распоряжений, в атаку. Начало этого движения прошло без задержки, за исключением, однако, левофлангового батальона 1-го особого полка, составлявшего центр боевого порядка бригады. Батальон этот уже в течение ночи понес довольно серьезные потери от неприятельского артиллерийского огня, и его командир выбыл из строя еще до начала атаки. Командование батальоном перешло к старшему офицеру капитану Иеске (Jeské), которому удалось только с частью батальона прорваться сквозь полосу неприятельского барражного огня и броситься в атаку. Остальная часть батальона, понесшая большие потери, не могла продвинуться вперед.

Последствием этой задержки явилось сразу образование между 1-м и 2-м особыми полками незанятого промежутка, который пришлось заполнить из резерва.

Левофланговый батальон 1-го особого полка оказался, таким образом, разделенным надвое. Часть его, под начальством капитана Иеске, вошла в боевую линию, другая была собрана в качестве резерва.

Некоторая заминка случилась также на правом фланге бригады. Здесь правофланговый батальон 1-го полка имел своей задачей овладение группой укреплений, носившей название Свиной Головы[31]. Достигнув неприятельского расположения, он бросился на один из центров сопротивления, входящих в состав этой группы (carré[32] 9066), который, однако, оказался недостаточно разрушенным французской артиллерией в период подготовки атаки. Потеряв около трех четвертей своего состава, батальон этот был остановлен в своем движении неприятельскими пулеметами, которые воспрепятствовали его дальнейшему успеху в течение всего дня 16 апреля. Этой остановкой была нарушена связь между 1-й особой русской бригадой и действовавшей правее ее 151-й французской пехотной дивизией XXXVIII корпуса.

Зато в центре дело кончилось блестящим успехом. Наступавшие здесь роты 1-го особого полка успешно овладевают первой неприятельской линией, охватывают теми частями, которые увлек за собою капитан Иеске, селение Курси с юга и запада и затем овладевают всем этим селением. Около полудня атаковавшие роты начинают выдвигаться на северо-восточную и восточную опушки селения Курси, а на левом участке успевают продвинуться вперед к каналу, имея заданием установление связи со 2-м полком своей же бригады.

Потери полка оказались очень серьезными.

Батальон 2-го полка, входивший в боевую часть бригады, также довольно легко овладевает первой неприятельской линией. Правые роты этого батальона уже около 7 часов достигают канала, но не так успешно развиваются события на его левом фланге. Здесь части батальона попадают под пулеметный огонь очень сильно укрепленного неприятелем гнезда, перед которым наступление и принуждено было на некоторое время замереть. Только к 15 часам гнездо это попадает в руки атакующих, и левый фланг батальона успевает также продвинуться к каналу, установив связь с частями 41-й французской дивизии, действовавшей левее 1-й особой русской бригады.

Потери этого батальона были также очень велики. Действия его были очень затруднены вследствие необеспеченной доставки к нему боевых припасов. Люди батальона терпели недостаток в ружейных патронах и ручных гранатах, а для их подноса приходилось идти по открытым местам, под сильным артиллерийским огнем, перебегая от одной снарядной воронки в земле к другой. К этим же воронкам подползали и раненые, чтобы хотя частично прикрыться от огня.

Дальнейшим приказом командира корпуса 1-я особая бригада должна была упрочиться вдоль канала, временно здесь задержавшись. Вместе с тем, один из батальонов корпусного резерва передавался генералом Базелером в распоряжение начальника 1-й особой бригады. Этому батальону ставилась задача установить вправо прочную боевую связь с частями 151-й пехотной французской дивизии.

Читатель, вероятно, припомнит, что корпусный резерв был первоначально составлен из двух батальонов 2-го особого полка, которые в назначенное им время должны были сосредоточиться в районе деревни Thil, откуда были затем передвинуты в группу укреплений Le Chaufour. Теперь одному из этих батальонов предстояло совершить трудное фланговое передвижение, чтобы достигнуть, в качестве исходного положения своего, укрепления Свиной Головы.

Перемещение это оказалось очень трудным из-за огня неприятельской артиллерии. Для обезврежения этого огня батальону приходилось передвигаться небольшими частями поэшелонно. Начав движение в 17 часов, батальон успел сосредоточиться во вновь указанном ему районе только к 21 часу. Здесь он сменил правофланговый батальон 1-го особого полка, который составил участковый резерв.

Выполнение задачи выдвижения прибывшего батальона к каналу и установление прочной связи с частями 151-й пехотной дивизии было поручено командиру 1-го особого полка, который и должен был установить для начала атаки время. Так как план артиллерийской атаки был составлен лишь поздно вечером, то самое выполнение всей задачи было отложено до следующего дня.

Немецкая артиллерия, державшая себя с большой выдержкой в течение дня, развернула вечером усиленную деятельность, обстреливая особенно усердно Курси и Шофур. К востоку от первого пункта был сбит неприятельский аэроплан, упавший в огне на землю.

Так закончился для 1-й особой бригады день 16 апреля; в течение его эта бригада выдержала с успехом весьма тяжелое боевое испытание.

Частями бригады было взято в этот день 635 не раненных пленных, в их числе одиннадцать немецких офицеров.

Потери бригады составили: двадцать восемь офицеров и около половины всех солдат.

Чтобы охватить результаты боя 16 апреля на всем фронте Резервной группы французских армий, генерал Нивель на следующее утро прибыл в место расположения (Savigny sur Arbre) главной квартиры генерала Мишеле. Собранные к тому времени сведения свидетельствовали, что немцы почти повсюду оставили в руках атакующего первые свои линии, но что непрерывность неприятельского фронта не нарушена и что наименьшие результаты достигнуты французами на правом фланге 6-й армии; при таких условиях дебуширование 10-й армии к северу оказалось невыполнимым. Прорыва неприятельского фронта не произошло. Тем не менее, успехи 5-й армии были все же довольно значительны. На правом фланге войска VII корпуса придвинулись к самому каналу, a севернее этого корпуса ХХХII корпус в ночь на 17 апреля стал переводить на правый берег реки Эн даже свою артиллерию, предполагая продолжить свое наступление на Invincourt и Guiguicourt.

В то же время и в 4-й армии (генерала Antoine), расположенной восточнее Реймса, несмотря на проливной дождь и отчаянную погоду, удалось рано утром 17-го добиться серьезных результатов в направлении на массив Maronvilliers.

Сочетание этих данных дали генералу Нивелю основание решиться на продолжение начатой наступательной операции, изменив лишь общую ее идею, в смысле значительного ее ограничения. Ближайшей целью действий 4-й и 5-й армий ставился выход к реке Suippe и отдаление неприятельского расположения от Реймса путем предварительного овладевания двумя важными горными массивами Brimont и Nogent-Abesse, на которых находились форты Реймса. Массивы эти находились, как отмечалось уже раньше, в руках немцев и ими были весьма прочно укреплены.

В соответствии с вновь установленной задачей, 4-я армия должна была продолжать свое наступление от Maronvilliers на Pont-Faverger и Warmeriville. В 5-й же армии ХХХII корпус должен был наступать своими дивизиями, находившимися на реке Эн, на Prouvais. VII же корпус, в состав которого вошла также правофланговая дивизия ХХХII корпуса (40-я), действовавшая на левом берегу реки Эн, вдоль канала, должен был повторить атаку на высоту 108, Mont-Sapigneul и Mont-Spin. Взятие этих пунктов, совместно с положением, достигнутым усилиями 1-й особой бригады у Курси, создавало бы выгодное охватывающее положение по отношению к Бримонскому массиву.

В районе 1-й особой бригады на следующий день, 17 апреля, в 7 часов 30 минут, после артиллерийской подготовки, прибывший накануне 3-й батальон 2-го особого полка приступил к выполнению возложенной на него задачи, для чего повторил атаку на укрепленную группу Carré, лежащую к востоку от селения Курси. После некоторого успеха, заключавшегося в овладении северной частью названной группы, батальон все же был принужден к отходу под давлением огня неприятельских пулеметов и его контратаки.

Несмотря на продолжительный огонь французской тяжелой артиллерии и на неоднократные попытки повторить атаку, немцы продолжали оставаться хозяевами своего прежнего положения.

В течение того же дня в селении Курси производилась очистка взятых убежищ, в которых продолжали пребывать отдельные группы неприятеля. Части 1-й бригады не переставали при этом нести потери от неприятельской артиллерии, продолжавшей обстреливать наиболее важные пункты нового расположения бригады. Несколько раз огонь приобретал такую силу, которая давала повод думать о подготовляющейся неприятельской контратаке.

Около 17 часов один из пленных, взятых в неприятельском расположении, сообщил, что германские войска собираются к северу от канала для производства около восемнадцати часов контратаки.

Сведения эти оказались правдивыми. В указанное время, после короткого артиллерийского обстрела, немцы широким фронтом перешли в контрнаступление. В районе 1-го полка эта попытка была немедленно ликвидирована пулеметным и артиллерийским огнем. Во 2-м же полку дело это оказалось более сложным. Неприятелю удалось даже ворваться в наше расположение, но затем он был обратно выброшен нашим наступлением. При обстреле немецкой артиллерией два пулемета бригады оказались разбитыми тяжелой артиллерией.

Этот день стоил обеим сторонам также довольно значительных потерь.

Наконец 18 апреля, под покровом густого тумана, укрепление Carré было взято нашими войсками. Части 3-го батальона 2-го особого полка начали подаваться вперед около 14 часов, пользуясь для сего всеми встречными укрытиями. Вследствие тумана артиллерийский огонь был невозможен. Неприятель, заметив наше наступление, стал поспешно эвакуировать укрепление и в 14 часов 30 минут его позиция уже была занята наступавшими. В окопах было найдено до двадцати трупов, пулеметы, траншейные орудия и прочая матерьяльная часть.

После взятия указанного укрепления, связь с частями 151-й пехотной французской дивизии была установлена вполне прочно, и задача, возлагавшаяся на 1-ю особую бригаду, могла считаться законченной. Оставалось только вынесение стыка между 151-й дивизией и частями 1-й русской особой бригады к каналу, что затруднялось болотистым характером местности и прочным занятием немцами участка близ устья реки Kukullo. Фотографические снимки, произведенные французской авиацией, обнаружили здесь серьезные работы. По-видимому, с целью прикрытия нового моста через канал устраивался тет-де-пон, который обносился проволокой и усиливался пулеметами.

В выполнении этой задачи частям 1-й особой русской бригады уже не пришлось принять участие. В ночь с 18 на 19 и с 19 на 20 апреля части 1-й особой бригады были сменены на занимавшихся ими местах частями вновь прибывшей в армию 152-й пехотной французской дивизии. Частые смены войск, особенно после боев, были в обычае западного фронта, а отдых для частей русской бригады являлся вполне заслуженными после ряда боевых напряжений и понесенных потерь.

Смена происходила в очень неблагоприятных условиях, вследствие усиленного обстреливания неприятелем первой линии нашего нового расположения.

Немцы в этот промежуток времени проявляли вообще некоторое беспокойство и обстреливали не только фронтовую полосу, но и тыловые районы, причем для этой стрельбы применяли нередко снаряды и с ядовитыми газами.

Снятая с позиции 1-я особая бригада была отведена в армейский резерв и расположилась к юго-западу от Реймса в селениях Bezannes, Champ-FIeury и Villers-aux-Noeuds.

Вся артиллерия, бывшая в распоряжении бригады, перешла в ведение начальника 152-й пехотной дивизии, за исключением русской батареи 58-мм траншейных орудий, оставшейся при 1-м полку. Бригада постепенно сосредоточилась в ближайшем тылу 5-й армии, в районе Pargny (в восьми – десяти километрах к юго-западу от Реймса).

Переходя к описанию боевых действий частей 3-й особой русской бригады в Энском сражении в апрельские дни, приходится прежде всего напомнить читателю, что бригада эта, составляя резерв 5-й армии, должна была к утру 16 апреля перейти в район фермы St. Auboeuf, где расположиться временно биваком[33].

Это расположение приходилось в тылу стыка левофланговой дивизии VII корпуса (37-й) и правофланговой дивизии ХХХII корпуса (10-й).

По прибытии к назначенному месту части 3-й особой русской бригады недолго, однако, оставались в бездействии.

Находившиеся впереди части 40-й пехотной дивизии утром 16 апреля атаковали высоту 108 и западную часть возвышенности Sapigneul. Высота 108 осталась за ними, на остальных же участках французы были отброшены назад в свои первоначальные линии.

Для поддержки их в распоряжение начальника 40-й пехотной дивизии был направлен сначала один батальон 3-й особой бригады (1-й батальон 6-го особого полка), a затем еще один батальон (3-й батальон того же полка). Оба батальона соединились под начальством полковника Бромова.

Что касается затем 5-го особого полка и 2-го батальона 6-го полка, остававшихся в распоряжении генерала Марушевского, то эти части были направлены 16 же апреля в распоряжение начальника 37-й пехотной французской дивизии VII корпуса, после выяснившейся неудачи и в этой дивизии атаки на восточную часть возвышенности Mont-Sapigneul и высоту Mont-Spin.

В районе этой дивизии русские части получили приказание сменить в боевой линии 3-й французский полк стрелков, заняв позицию по обе стороны дороги Neu – ville-Aguilcourt.

Ко времени получения этой задачи уже стемнело. Ночь наступила темная, и движение русских батальонов по ходам сообщения, переполненным грязью, было очень трудным и медленным. Некоторые роты 5-го полка потеряли связь со своими проводниками и заблудились. В поисках своих мест прошла почти вся ночь. Только 1-й батальон успел более или менее своевременно занять свой участок к югу от названной дороги; 3-й батальон, долженствовавший выйти к северу от той же дороги, достиг своего назначения только к утру; 2-й же батальон, составивший резерв, расположился еще позднее несколько сзади, заняв отдельные усадьбы, оказавшиеся на юго-западном берегу Энского канала.

Движение 5-го особого полка, закончилось, таким образом, вполне только к полудню 17 апреля. Полк занял центральный участок 37-й пехотной дивизии генерала Гарнье-Дюплесси. Что касается батальона 6-го полка, то он был направлен через Cormicy севернее 5-го полка, от которого был отделен 3-м полком зуавов. Левым флангом батальон этот, выдвинутый также в боевую часть, примыкал к частям 40-й пехотной дивизии, которая 17 апреля была включена в состав VII корпуса.

Выдвижение этого батальона в боевую линию произошло также при весьма трудных условиях.

Немцы были очень бдительны в названном районе, по-видимому, ожидая повторения атаки.

И действительно, атака войск генерала Гарнье-Дюплесси должна была состояться уже 17 апреля, и лишь под влиянием неготовности войск и ужасающей погоды она была отложена сначала на 18, a затем на 19 апреля.

Задача этой атаки заключалась в том, чтобы новым ударом овладеть командующей высотой Mont-Spin, расположенной на северо-восточном берегу Энского канала и весьма сильно укрепленной немцами. С правого фланга эта атака должна была поддерживаться 14-й дивизией VII корпуса, которой ставилась задача вновь овладеть селением Berméricourt. Слева же этой атаке должно было быть оказано содействие 40-й пехотной дивизией, имевшей целью овладеть высотами Sapigneul. Нам уже известно, что занятию всего этого района придавалось исключительное значение во всей операции по овладению Бримонским массивом.

Происшедшей отсрочкой наступления пытались воспользоваться немцы, чтобы своими контратаками вполне восстановить исходное положение. Действия их оказались, однако, безрезультатными; на правом же фланге находившиеся в боевой линии 2-й полк зуавов и 2-й полк французских стрелков успели даже выдвинуться несколько вперед.

Сильная немецкая контратака была направлена 18 апреля в 20 часов также на фронт 5-го особого полка. Она была решительно отброшена, но потери полка оказались довольно значительными: около двухсот раненых и убитых.

Вечером на командный пост прибыл начальник 3-й особой бригады генерал Марушевский, которому вверено было вступить в командование центральным сектором отряда генерала Гарнье-Дюплесси, в полночь на 19 апреля. Начало атаки было назначено в 15 часов. Точно в этот час войска, назначенные для атаки, двинулись вперед. 1-й батальон 5-го полка, составивший правый фланг центрального сектора, встретил на пути своего наступления неприятельскую проволоку недостаточно полно разрушенной, почему и принужден был несколько задержаться на линии немецких окопов. Однако подошедшая сзади вторая волна, дав наступавшим новый импульс, поспособствовала овладению первой неприятельской линией, и батальон, продолжая наступать, атаковал вслед за тем поперечную траншею (Tranchée de Parallèle), ворвавшись в нее после энергичного сопротивления со стороны немцев. Вслед за тем батальон атаковал и занял третью линию немецких окопов (Tranchée de Talus et de Lemberg). Только неприятельский пулеметный огонь, направленный из траншеи Gratz, замедлил дальнейший успех названной войсковой части, которая, тем не менее, продолжала, хотя и с трудом, продвигаться вперед, преимущественно своим левым флангом, на котором находилась вторая рота.

3-й батальон полка, двигавшийся левее первого, нашел неприятельскую проволоку совершенно разрушенной. Он легко овладел первой линией и бросился почти непосредственно на названную выше поперечную траншею, которою овладел также после горячего штыкового боя. На плечах противника он ворвался затем в Tranchée de Talus, не устоявшую также перед его натиском.

Оставив в Bois en Dentelle два отделения для связи с соседним влево батальоном 6-го полка, 3-й батальон 5-го полка со 2-й ротой 1-го батальона, пересек лес и занял вершину высоты Mont-Spin, стремясь обойти с тыла встреченные на ней неприятельские окопы. В течение этого маневра 3-му батальону пришлось выполнить выдающуюся атаку на немецкие полевые батареи, находившиеся в лесу на обратном склоне Mont-Spin, причем германские артиллеристы поставлены были в необходимость отбиваться от наседавших на них русских солдат ручными гранатами. Все эти действия русских войск вызвали восхищение французов, которые в своих донесениях называли эту атаку блестящей (brillante, superbe).

2-й батальон 6-го полка встретил на пути своего также энергического наступления упорное сопротивление немцев в первой же линии. Однако после ожесточенного боя линия эта была занята нами и борьба началась за обладание задними окопами, из которых поддерживались передовые окопы. Выискивая способы для дальнейшего движения вперед, батальон этот подвергся внезапной контратаке, во время которой, по свидетельству генерала Марушевского, неприятель закидывал наши войска небольшими бутылками с оставшейся неисследованной жидкостью.

2-й батальон 5-го особого полка, составляя общий резерв и следуя за 3-м батальоном, понес при переходе через Энский канал значительные потери от заградительного огня орудий неприятельской артиллерии, точно пристрелявшихся к каналу. Две роты резерва атаковали Tranchée du Talus и Tranchée de Lemberg; две же другие роты, очистив от одиночных людей неприятеля взятые окопы, остались на исходных позициях для обеспечения тыла от фланговых атак немцев. Необходимость этой меры вытекала из того, что попытки немцев атаковать наши войска с флангов и с тыла стали с некоторого времени боя все более и более настойчивыми.

Атаки эти велись не только на исходные позиции, но и на войска, занимавшие траншеи du Talus и Lemberg, особенно в течение времени, когда 3-й батальон стал развивать свой успех на Mont-Spin. Заметно было стремление противника отрезать наши геройские войска, далеко увлеченные вперед успехом. Так как к тому же времени становилась крайне затруднительной доставка к ним патронов, то 3-му батальону в конце концов пришлось отдать приказание об отходе на траншею de Talus, что и было исполнено к 17 часам.

В то же время роты 1-го батальона, занимавшие Лембергскую траншею, вынуждены были отойти к Параллельной траншее, которая оказалась уже занятой неприятелем. Пришлось выбивать оттуда немцев ручными гранатами.

2-й батальон 6-го полка, продолжая нести крупный потери и будучи подвержен непрерывным контратакам немцев, оказался также перед необходимостью шаг за шагом отходить назад к исходным траншеям. Видя трудное положение этих войск, командир 161-го пехотного французского полка, выслал из резерва, от единственной оставшейся у него знаменной роты, небольшое подкрепление, люди которого заняли часть наших исходных траншей и таким образом обеспечили благополучный отход наших частей.

Охватываемые превосходящим по числу неприятелем, стремившимся окружить отходивших со всех сторон, и оспаривая у неприятеля каждый шаг, двигались 1-й и 3-й батальоны 5-го полка к своим исходным позициям, которые они беспрепятственно и заняли к 19 часам 30 минутам.

О числительности противника, пытавшегося преградить нашим войскам свободный отход, можно судить по тому, что в исходных окопах 5-го полка были взяты немецкие пленные, принадлежавшие к трем различным полкам германской армии.

Потери, нанесенные немцам войсками генерала Марушевского, были очень внушительны. Жертвы происшедших атак и контратак были повсюду разбросаны в районе действий названного отряда, и вражескими трупами были заполнены все окопы.

Велики были и наши собственные потери. Донесение генерала Марушевского определяет их следующими цифрами:

Вот почти дословный перевод донесения от 19 апреля штаба дивизии генерала Гарнье-Дюплесси о характере действий 5-го особого полка:

«Атака на Mont Sapigneul и Mont Spin, возобновленная в 15 часов, после серьезного успеха вначале, достигнутого русским полком, закончилась неудачей по причине упорного сопротивления на Mont Sapigneul,очень сильных укреплений на Mont Spin и ошибки(?) в направлении русских батальонов, которые бросились влево, оставив без внимания четырехугольник укреплений, составленный из траншей de la Montagne, du Bois Sombre, du Parallèle и de Lemberg[34].

Овладев великолепным порывом (dans un élan superbe) всей первой неприятельской линией траншей du Talus, рощами en Chenille et en Dentelle, полк русских был охвачен спереди и сзади огнем немецких пулеметов, направленным против атаковавших, как из траншеи du Parallée, так и из окопа du Bois Sombre. Как сказано выше, произошла ошибка в направлении русского правофлангового батальона, который был отброшен влево, сведя на нет атаку, вначале увенчанную блестящими результатами (de très brillants résultats)».

Потери русских, говорит генерал Гарнье-Дюплесси, должны быть очень велики. Вследствие этого он предписал оттянуть русские батальоны за канал, а на место их выдвинуть в боевую линию 3-й полк зуавов.

Упомянутая смена была в высшей степени трудна, и только небольшими частями в течение всей ночи удалось вывести за канал части 5-го полка. Затем, в течение 20 апреля русские части были отведены в район Hervelon-Pevu-Prouilly, где они могли воспользоваться заслуженным ими отдыхом.

Еще несколько дней в районе 5-й армии продолжались разрозненные действия в целях подготовки атаки на Бримонский массив. Но атаке этой не суждено было совершиться. Наступательные действия 5-й и 6-й армий не получили желательного развития, и 29 апреля последовало распоряжение, исходившее из Парижа, об отсрочке всякого наступления в районе 5-й армии. В середине же мая генерал Нивель был заменен на посту главнокомандующего французской армией генералом Петэном.

Операция, задуманная генералом Нивелем, была признана несоответственною при данной обстановке и потому подлежавшей отмене.

Под руководством нового французского главнокомандующего французская армия вернулась к системе более ограниченных по размерам и целям операций, позволивших Франции сберечь ее армию до прибытия американских войск. Последние же позволили снять французские войска со второстепенных участков общего фронта и сосредоточить их для маневров, предпринятых уже во второй половине 1918 года под общим руководством маршала Фоша.

Потери русских войск в апрельской операции определяются, по французским источникам, в 5 183 убитых, раненых и без вести пропавших. Бывший наш представитель при главной французской квартире, генерал Палицын, определяет их в 70 офицеров и 4 472 солдат[35].

Французские военноначальники, в высшем подчинении которых находились русскиевойска, воздали последним должную дань уважения к их смелости и самопожертвованию. Командир VII французского корпуса генерал де-Базелер в подчинении которого находились довольно долгое время обе русские бригады, лестно отзывался о том внимании, с которым русские части стремились усвоить все новейшие приемы современной войны, выработанные на западном фронте. В приказах французского главнокомандования боевая деятельность русских бригад в период апрельских боев на реке Эн оценивается следующим образом:

«Приказ № 22522 от 24 апреля 1917 года.

1-я русская особая бригада, составленная из 1-го и 2-го полков, которая 16 апреля 1917 года под энергичным руководством своего начальника генерала Лохвицкого блестяще овладела назначенными ей предметами действий, довела свои усилия до конца, несмотря на большие потери, особенно в офицерском составе, и успешно отразила все неприятельские попытки, направленные к тому, чтобы вырвать у нее плоды ее успехов».

«Приказ № 270210 от 29 апреля 1917 года.

3-я русская особая бригада, составленная из 5-го и 6-го полков, превосходно управляемая ее начальником генералом Марушевским, вела себя блестящим образом под неприятельским огнем; получив задачу атаковать неприятельский опорный пункт, особенно сильно укрепленный, она двинулась в атаку с большим мужеством, невзирая на смертельный огонь неприятеля».

Препровождая копии этих приказов стоявшему тогда во главе русской армии генералу Алексееву, генерал Нивель уведомил, что он был бы счастлив, если бы о доблестном поведении бригад было доведено до сведения русских армий[36].

Генерал Алексеев исполнил желание генерала Нивеля, отдав соответствующий приказ, в котором говорит: «Я счастлив объявить русской армии о подвигах наших братьев, сражающихся на полях далекой Франции бок о бок с нашими славными союзниками против общего врага за право, свободу и светлое будущее народов»[37].

Глава VIII

Потери французской армии в апрельской операции. – Последствия отмены этой операции. – Влияние этой отмены, в связи с революцией в России, на моральное настроение русских войск. – Отозвание русских бригад. – Вопрос об репатриации русских войск. – Печальные события в лагере «La Courtine»

Потери французской армии с 16 по 25 апреля определяются кругло в сто восемнадцать тысяч человек, но в первое время никто не знал действительного размера их, и о количестве раненых и убитых ходили фантастически преувеличенные слухи. Они не только волновали общественное мнение, но, под влиянием усиленной пасифистической пропаганды, одновременно с постигшей наступление неудачей, вызвали чувства озлобления и разочарования в самой армии. Особенно много говорили о крупных потерях VII корпуса, в сотаве которого, как нам уже известно, находились обе русские бригады. Ходили слухи о том, что корпус этот потерял половину своего состава.

Мрачное настроение более всего сгустилось в тылу 5-й и 6-й армий. В госпиталях шли усиленные пересуды. Обвиняли командный состав в неумелом руководстве. «Нас вели на бойню», – так резюмировали раненые те приказания, которые отдавались войскам к исполнению.

Говорили о том, что через Шато-Тьери прошел воинский поезд, на вагонах которого, переполненных людьми, были написаны мелом жесткие слова: «A la Boucherie». И рядом с ними, словно для отравы малодушных: «Vive la paix».

На четвертом году невиданной борьбы слова эти звучали совсем по-другому, чем в начале войны: утомление войной сказывалось повсюду, не в одной только России. Еще 28 февраля 17-го года новый главнокомандующий французской армией генерал Нивель жаловался военному министру на то, что работа пасифистов, среди которых, вероятно, было немало неприятельских эмиссаров, начинает давать свои плоды и, во всяком случае, пробретает опасный характер.

Факты наличия пасифистской пропаганды проявлялись, действительно, все ярче. Настоящая волна пасифистических брошюр, газет и листовок уже давно заливала французскую армию. Отпускные, находясь у себя дома, нередко присутствовали и принимали участие в разного рода собраниях, где велась пропаганда в пользу заключения мира; по возвращении в свои части эти люди оставались в сношениях и в переписке с вожаками течения, представлявшего крайние опасности для морали народа и армии. Особенно страстная агитация в пользу мира шла в поездах, на железнодорожных станциях и в рабочих кругах. Говорили в пользу забастовок на заводах, работавших на оборону; велась кампания и против обработки в стране земельных участков…

Все это в глазах французских военноначальников приобретало опасный характер. Особенно после широко задуманной и неудачно сложившейся операции. И действительно, с прекращением апрельского наступления на реке Эн мораль французской армии подверглась тяжкому испытанию. Обнаружившиеся разногласия на верхах армии не могли остаться незамеченными; они спустились вниз, где приобрели весьма резкую форму, по мере проникновения их в менее стойкие и мало выдержанные слои людей. Усиленной критике подверглись действия начальников, и против них стало складываться недовольство, a кое-где и открытый ропот. Говорили о неумелой организации снабжения армии боевыми припасами… Эпитеты «мясник», «живодер» раздавались направо и налево.

Дело обострилось настолько, что в конце мая возникло даже несколько открытых отказов от выступления на позиции. Делались попытки передачи власти, в некоторых частях войск, минуя прямых начальников, в руки выборных офицеров и простых солдат. Говорилось о необходимости идти на Париж, где все, якобы, готово для революционного взрыва.

Слухи эти особенно обострились под впечатлением печального уличного инцидента в столице 4 июня, имевшего место на бульваре Berthier, во время которого аннамитские стрелки открыли огонь по толпе. В результате стрельбы были жертвы, и это обстоятельство дало повод утверждать, что Париж отдан в руки «черных».

В начале июня один батальон, стоявший в селении Neissy-sous-Bois (к юго-западу от Soisson), оказался в полном восстании. Мятежные солдаты решили идти на Париж, но были остановлены и капитулировали перед французской кавалерией, оцепившей опушку леса Villers-Cotterets, на путях к Парижу.

Только твердостью и разумными мерами нового главнокомандующего, генерала Петэна, нашедшего себе поддержку в личности Клемансо – председателя военной комиссии в Сенате, a затем председателя совета министров, – войска, потерявшие равновесие духа, были приведены постепенно в порядок и вновь приобрели доверие к тому делу, ради которого было уже принесено столько человеческих жизней[38].

Само собой разумеется, что эти настроения проникали и в союзные войска, действовавшие на французском фронте. Не миновали они, конечно, и русских бригад, понесших, к тому же, весьма крупные потери, в общем доходившие до тридцати процентов. Неудачная операция и напрасные потери всегда создают благоприятную почву для недовольства и раздражения.

К тому же, судя по некоторым данным, наши войска едва ли не со времени их высадки на французскую территорию находились под разлагающим влиянием некоторых крайних эмигрантских кругов.

Мне пришлось, например, ознакомиться с донесением французского военного атташе в Лондоне, относящимся еще к осени 16-го года. В нем сообщалось французскому правительству о заявлении Великого Князя Михаила Михайловича, будто в Петрограде очень взволнованы сведениями, что во Франции среди русских солдат партийными лицами ведется революционная пропаганда.

Читатель, знакомый с русскими событиями того времени, конечно, хорошо знает, что существовали и более глубокие причины, чем неудачи на фронте, колебавшие в то время настроение наших войск.

15 марта отрекся от престола Русский Царь, и власть перешла в руки Временного правительства. Едва ли в значении и причинах происшедших событий русский солдат из крестьян отдавал себе ясный отчет, но внутренним своим чувством он, однако, не мог не ощущать значительности происшедшей перемены. В связи с этим в его душе, отравленной ядом соблазнительной пропаганды, несомненно должны были всплыть на поверхность самые затаенные мечты и надежды. Если утомление войной серьезно сказывалось среди солдат иностранных армий, отличавшихся более значительным интеллектуальным развитием и потому большей сознательностью, то удивительно ли, что то же чувство нашло себе место в переживаниях нашего простолюдина, к тому же далеко заброшенного от родины, где совершались крупные события, о которых до него доходили самые разноречивые сведения. Может быть, делят уже землю и тем осуществляют мечту, вечно тревожившую душу русского крестьянина со времени его освобождения от крепостной зависимости! «Мы ваши, земля же наша», – в таком виде рисовались русскому крестьянину отношения его к помещику в период крепостничества, и потому оставление части земли, при освобождении, в руках помещиков могло казаться ему крупной несправедливостью, исправления которой он ежеминутно ожидал.

«А что если и в самом деле уже делят землю, не опоздать бы самому!» И в душе его складывалось неодолимое стремление скорее кончать войну и ехать домой, чтобы стать на страже собственных интересов.

Такие или подобные мысли несомненно роились в душе почти каждого русского солдата – прежде всего крестьянина. К этому надо добавить полное непонимание им целей войны и гнетущую тоску по родному «ландшафту»…

В 1-й особой бригаде, формировавшейся в московском районе, и особенно в 1-м полку, люди были «посознательнее». Вышедшие из фабричной среды, они давно были уже затронуты классовой пропагандой и потому легче откликались на революционные лозунги. К их услугам явились и более активные агитаторы. Частично одетые в форму русских матросов, они легко входили в доверие солдат и, ловко отстраняя офицеров, становились в положение «вожаков» задуманного движения.

Нельзя, тем не менее, не отметить с чувством некоторого удовлетворения, что русские части, находившиеся на французском фронте, несмотря на переживавшиеся Россией события и неблагоприятные условия, все же с известным порывом выполняли свои обязанности перед союзниками вплоть до конца апреля. При этом надо иметь в виду, что о происшедших в России событиях русские бригады были официально извещены лишь незадолго до начала серьезнейшего для них боевого испытания.

В самом деле: только 29 марта 1917 года генерал Палицын обратился в главную Французскую Квартиру от имени русского Верховного главнокомандования с просьбой предоставить возможность русским частям выполнить присягу в верности Временному правительству, причем, по донесению от 13 апреля того же года, операция эта прошла в полном спокойствии.

Таким образом, только общая неудачно сложившаяся на французском фронте боевая обстановка вызвала в них тот моральный надлом, от которого они не могли уже оправиться. Боевая неудача послужила тою последнею каплею, которая переполнила накопившуюся под влиянием агитации чашу усталости войной и непонимания обстановки. В этом явлении немалую роль сыграла также и та отчужденность от французской нации, в которой сразу оказались русские войска во Франции со времени их снятия с боевого фронта и дальнейшего развития революции в России.

Французский народ не мог понять всего драматизма наступившего в России положения. В прессе началась жестокая травля русских, и с этим злом пришлось вести упорную борьбу «Военно-осведомительному бюро» и Комитету военнослужащих в Париже. Кличка «изменник» висела над каждым русским человеком. Забыты были все усилия и жертвы, принесенные Россией на алтарь общего дела с самого начала войны. К сожалению, такою жестокостью и несправедливостью отличается вообще психология всякой массы в тяжелые минуты ее жизни!

После апрельского наступления, части 1-й и 3-й особых русских бригад были постепенно отведены на левый берег реки Марны, в район Montmor-Bayé, a затем в лагерь Neuf-Château, где они сосредоточились в последних числах названного месяца. Кадры обеих бригад после боев очень поредели, и генерал Палицын просил Петроград о скорейшей высылке, в качестве пополнений, не менее трехсот офицеров и трех тысяч солдат.

Уже в это время к русским войскам стали ежедневно из Парижа наезжать по несколько агитаторов и собирать солдатские митинги, стараясь на них вооружать солдат против офицеров. Цель была ясная: взорвать привычную дисциплину, после чего солдатская масса неминуемо должна была стать послушным орудием в руках выборных комитетов. Офицерскому составу, малосведущему вообще во внутренней политике, стало все труднее бороться с разложением. Многим пришлось отстраниться. Одним из первых должен был оставить свой командный пост начальник 3-й особой бригады генерал Марушевский. Еще раньше ушел из состава бригады командир 1-го особого русского полка полковник Нечволодов, произведенный в генералы и получивший новое назначение в Россию. В общем, стало чувствоваться неминуемое приближение революционного «зверя».

Сремление «во что бы то ни стало» кончить войну не было, однако, всеобщим среди русских элементов, находившихся во Франции.

Известно, что в конце мая 17-го года из русских бригад было избрано десять человек делегатов, которые должны были отправиться в Россию с осведомительными целями. Настроение их было определенно против «сепаратного» мира. Они выражали желание об открытии «общих» переговоров о мире и считали необходимым вести эти переговоры «со штыками в руках»…

В том же мае известный французский деятель Альбер Тома в беседе с начальником штаба русского Верховного главнокомандующего, генералом Алексеевым, обсуждая меры по возбуждению в России интереса к продолжению войны, выражал мнение о желательности отправления в Россию многих сотен русских волонтеров, сражавшихся в рядах французских войск и горевших желанием довести войну до победного конца.

4 июня 17-го года командующий Восточной группой армий генерал де-Кастельно посетил большую часть пунктов расположения русских бригад в районе Neuf-Château и видел все полки.

В результате своего объезда он доносил, что полки приняли его с должным почетом, но отсюда, по впечатлению названного генерала, нельзя выводить впечатление об их дисциплинированности. По заключению генерала Кастельно, они пребывают в полной бездеятельности и с военной точки зрения потеряли былую ценность.

«Господа Рапп и Морозов, – писал упомянутый генерал, – торопят с образованием советов, ибо солдаты больше не слушают офицеров, но вопрос в том, вернут ли советы войскам их боевую ценность!»

Заключение генерала Кастельно сводилось к необходимости предусматривать возвращение бригад на родину. В ожидании же результатов предварительных по сему переговоров, он находил желательным направить обе бригады по особо избранному маршруту и согласно выраженного ими желания в один из внутренних лагерей.

Главнокомандующий французскими войсками генерал Петэн, препровождая это заключение военному министру, выразил с ним свое согласие и находил подходящим для размещения в них наших войск Camp de Courtine, близ Лиможа.

Предполагалось в нем разместить триста восемнадцать офицеров и пятнадцать тысяч русских солдат; при них двадцать девять французских офицеров и сто сорок два французских солдата.

Этим приговором было оборвана дальнейшая боевая деятельность русских бригад. Согласно инструкции генерала Занкевича, заменившего генерала Палицына и носившего звание представителя Временного правительства при французских армиях (Représentant du gouvernement provisoire auprès des armées françaises), обе бригады были сведены в дивизию под начальством генерала Лохвицкого и осуждены на отправку в тыл, где их ждала полная бездеятельность, a следовательно, и дальнейшее разложение.

Французов очень беспокоила мысль о возможности распространения в России и за границей неверных сведений о мерах, принятых французским командованием в отношении русских бригад. Эти сведения, несомненно, должны были бы быть использованы в России крайними элементами, для возбуждения умов как против Франции, так и против Временного правительства в России. Вследствие этого в Петроград военному атташе при французском посольстве была послана 4 июня телеграмма от французского военного министра, которой требуется категорическое опровержение всяких слухов о каких бы то ни было насильственных действиях, принятых во Франции по отношению к русским бригадам. Рекомендовалось засвидетельствовать о проявленной русскими бригадами храбрости на французском фронте и о наличии в рядах этих бригад больших потерь, которые и вынудили оттянуть эти части с фронта для их пополнения. Некоторое возбуждение, замеченное в их рядах, должно было быть приписано революционной пропаганде и переходу бригад на новое положение, установленное статутами, вновь изданными русским Временным правительством. В этих условиях французское военное командование сочло своим долгом сосредоточить русские бригады в одном из внутренних лагерей (La Courtine), дабы дать бригадам возможность прийти в спокойное состояние и заняться осуществлением необходимых мероприятий по сведению их в одну дивизию.

Так как во Франции в данное время ощущалась острая нужда в рабочих, в особенности для обработки полей, то уже через несколько дней по прибытии в лагерь первых эшелонов русских войск было возбуждено ходатайство о привлечении солдат из лагеря La Courtine к сельскохозяйственным работам. Французские власти, однако, очень недоверчиво отнеслись к этим ходатайствам и, напротив, настаивали на принятии разного рода изоляционных мер для ограждения местного населения от проникновения пропаганды.

Таким образом русские войска сразу почувствовали себя как бы на некотором особом положении.

Время показало, что решение французских властей о размещении обеих бригад в одном лагере было глубоко опасным ввиду различной степени распропагандирования бригад. Как читатель увидит несколько дальше, в 3-й особой русской бригаде сохранилось гораздо больше здоровых элементов, которые пытались даже вступить в борьбу с царившей кругом хаотичностью и разлагающей бездеятельностью.

Уже 8 июля, то есть через короткое время по прибытии бригад в Куртинский лагерь, командующий войсками Лиможского района доносил: «В русской дивизии произошел полный раскол. 3-я бригада отделилась от первой и обосновалась биваком в Mandrin в восьми километрах от La Courtine».

Что случилось? Чем может быть объяснено такое распадение дивизии надвое?

Старший французский офицер при дивизии, Commandant Lelong, так объясняет случившееся в своем донесении от 14 июля:

«Собрание обеих бригад обнаружило наличие в среде их чинов двух настроений: одно, разделяемое большей частью солдат 1-й бригады (и некоторой частью людей 3-й бригады), формулируется желанием добиться какою бы то ни было ценою возвращения в Россию и согласием сражаться только на русском фронте.

Второе – составляющее почти общее мнение чинов 3-й бригады и лишь некоторых элементов 1-й бригады – заключается также в стремлении возвратиться, если возможно, в Россию, но допускает боевую деятельность также и на французском фронте, если таково будет приказание Временного правительства.

Генерал Занкевич, в убеждении, что только второе настроение допустимо в войсках, решил разделить сторонников каждого из этих течений, не допуская их смешения[39].

В результате большая часть 3-й бригады (за исключением пятисот – шестисот человек) и несколько сот людей 1-й бригады оставили на следующий день, 8 июля, барачный лагерь при селении La Courtine и стали биваком на границе лагерного участка (в районе Mandrin).

11 июля этот отряд сделал новый переход к северу и расположился биваком у селения de Felletin, где устроился штаб дивизии.

Остальная часть дивизии (то есть большая часть 1-й бригады и пятьсот – шестьсот человек 3-й бригады) – сторонники возвращения в Россию какою угодно ценой, остались в бараках лагеря «La Courtine».

Между ними образовалось расстояние в 23 километра…

Отряд, стоявший бивуаком у Felletin, проявлял даже желание организовать занятия. Commandant Lelong нашел для них учебное поле в четырех километрах и только некоторая удаленность помешала его использовать. Напротив, куртинцы пребывали в бездеятельности и постепенно запустили окончательно свою лагерную стоянку.

На почве бездеятельности развились разного рода болезни и алкоголизм. Особенно многочисленны были заболевания венерические. Один из врачей выразился так: «Можно сказать так, что болен весь отряд».

К сожалению, праздность оказалась в некоторой мере болезнью заразительной и для чинов 3-й особой бригады. Уже в конце июля на фельетинцев стали поступать отдельные жалобы от местных властей. Это обстоятельство, равно приближение холодного времени и враждебное отношение к куртинцам, вызвало решение о перевозке их в лагерь Courneau, близ Аркашона. Перевозка эта была выполнена 10 августа, и в результате ее бригады были поставлены в совершенно изолированное друг от друга положение. Но еще до этого разъединения около тысячи куртинцев оставили своих единомышленников и перешли в лагерь фельетинцев.

В дальнейшем в Куртинском лагере имели место печальные события, о которых привожу данные, почерпнутые исключительно из документов французского Военно-исторического архива[40].

На основании заключения генерала де-Кастельно, к России были предъявлены требования о возвращении на родину находящихся во Франции бригад. Весь июль месяц 1917 года прошел в энергичной переписке начальника французского генерального штаба генерала Фоша с различными ведомствами о необходимости начать репатриацию бригад не позднее 15 августа, дабы возможно было закончить перевозку их в том же году. Но то, что легко казалось на словах, трудно было осуществить в действительности. Переписка по данному вопросу не дала результатов ввиду отсутствия свободного тоннажа. Англичане отказались выполнить перевозку. Русские власти также не нашли необходимых транспортов. Не наладилось дело и с американцами. Ввиду этого Временное правительство в начале августа[41] просило о направлении русских войск, находящихся во Франции, вместо России в Салоники, где эти войска, судя по находившимся уже там бригадам, могли бы еще быть использованы с боевою целью. При этом русский министр иностранных дел Терещенко отмечает, что генералу Занкевичу уже даны указания о применении на французской территории к мятежным элементам русских бригад смертной казни и о необходимости предварительно восстановить в них полный порядок.

И действительно, распоряжением главного управления генерального штаба от 30 июля 17-го года, генералу Занкевичу было предписано применение в зоне армий смертной казни за известные воинские преступления, равно учреждение революционных военных судов (из трех офицеров и трех солдат), с введением этого положения по телеграфу[42].

Одновременно с мыслью об отправлении русских бригад в Салоники, в России возникла мысль об образовании из всех русских бригад особого экспедиционного корпуса в составе двух дивизий. Эта мысль казалась очень соблазнительной, ибо делала русские войска автономными, но ей решительно воспротивилось французское правительство, находившее, что в условиях балканского театра использование войск в дивизионной организации является более удобным. На самом же деле, едва ли не главною причиною ставившихся затруднений было опасение создать еще одну группу союзных войск более самостоятельного характера.

Интересны некоторые дальнейшие данные, сообщаемые французским послом в Петербурге своему правительству в ряде телеграмм от 17, 24, 26 августа и 1 сентября, содержание которых привожу почти целиком:

«Инструкции главе русской военной миссии во Франции, – пишет г. Нуланс, заменивший г. Палеолога, – приказывают в выражениях весьма определенных восстановить порядок в мятежных бригадах силою, и особенно в войсках Куртинского лагеря. Зачинщики должны быть арестованы, преданы суду и к ним, в случае надобности, должна быть применена в виде наказания смертная казнь. Негодование, проявленное Терещенкой и Керенским, не оставляет никаких сомнений в их решимости восстановить порядок любой ценой».

«По последним известиям, – гласит донесение французского посла в Петрограде, отправленное им в Париж через несколько дней, – русские войска отказываются от перевозки в Салоники. Среди мер, которые предусматривает Временное правительство, в качестве способной успокоить возмутившихся солдат значится предложение репатриировать в Россию только тех из них, которые немедленно изъявят свою покорность. Я живейшим образом настаивал на необходимости положить конец настоящему положению, но непременно под ответственностью русской власти».

Еще через день французский посол тогдашнего времени в Петрограде Нуланс, сообщает, что «Временное правительство, ввиду неспособности генерала Занкевича восстановить порядок, предлагает его заменить лицом, могущим говорить с войсками более авторитетно[43]. Я заметил г. Терещенке, что эта мера может дать свои плоды лишь через некоторое, отдаленное время, тогда как современное положение требует скорейшего разрешения. Временное правительство намечает также объявить об исключении всех мятежников из армии, что влечет за собою потерю содержания и других прав в отношении выборов в Учредительное собрание. На это я возразил, что практически эта мера не разрешит грозного вопроса о разоружении возмутившихся, ответственности за каковую операцию французское правительство желает избежать. Я полагаю, что русское правительство, не имея во Франции верных войск, на которые оно могло бы опереться, чувствует себя в чрезвычайно трудном положении. Ввиду изложенного, я не преминул подчеркнуть, что перемена в положении восставших не снимет с русского правительства ответственности по их разоружению».

Наконец телеграммой 1 сентября посол Нуланс сообщает, что в целях разрешения положения, создавшегося в лагере La Courtine и по соглашению с генералом Занкевичем эшелону Салоникской артиллерийской бригады, составленному из надежных элементов, проездом находящемуся во Франции, поручено восстановить порядок в Куртинском лагере силой…

Читатель, вероятно, припомнит, что главнокомандующий Македонским фронтом генерал Саррайль, продолжая верить в боеспособность русских войск, просил не распространять на ему подчиненные бригады предположения французского правительства о прекращении посылки пополнений, необходимых на сведение обеих бригад в дивизию и снабжение последней специальными войсками. В соответствии с этой просьбой, в первую очередь и были отправлены укомплектования для 2-й особой артиллерийской бригады, на долю которых и пришлась тяжелая задача по приведению Куртинского лагеря в повиновение.

Согласно телеграммы генерала Фоша от 2 сентября командующему войсками 12-го Лиможского района генералу Сотье, часть этих укомплектований (двадцать шесть офицеров и семьсот двадцать один солдат) должны были прибыть 4 сентября из лагеря Orange в Aubusson. Из этих людей, распоряжением русского командования, должен был быть сформирован батальон пехоты и артиллерийская батарея, для вооружения которых французские военные власти должны были доставить винтовки, патроны и материальную часть артиллерии с необходимыми боевыми припасами. Сформированный отряд должен был пройти особый курс обучения, который генерал Занкевич определил в пять – шесть дней.

Около того же времени русский поверенный в делах в Париже уведомил французское правительство о тех мерах, которые русское Временное правительство предполагает применить по отношению к русским войскам, находящимся во Франции, причем из этого сообщения видно, что русское правительство все же не отказалось от мысли о перевозке русских бригад в Македонию. Генерал Фош по поводу этой мысли высказал, что такая перевозка может быть предусматриваема лишь в отношении войск, собранных в Camp du Courneau (3-я особая бригада и часть 1-й). Что же касается людей, сосредоточенных в Camp de la Courtine, то, по заключению генерала Фоша, после усмирения люди эти могут быть использованы для службы лишь после известной реорганизации.

Из дальнейшей переписки можно также усмотреть, что, на всякий случай, в распоряжение генерала Сотье был направлен отряд из французских войск в составе 19-го пехотного полка, 21-го драгунского полка и одной 75-мм батареи, но что этот отряд предположено было использовать лишь в случае полной неудачи русского карательного отряда и только по письменной мотивированной просьбе генерала Занкевича, которую он обязан был предъявить старшему военному начальнику.

Официального описания событий, происшедших в дальнейшем, во французских архивах найти не удалось. Взамен такового приводится выдержка из протокола заседания отрядного съезда, имевшего место 2 октября 17-го года. На этом съезде председатель собрания (прапорщик 5-го особого полка Джинория) сообщил, что дня три-четыре тому назад отрядный комитет командировал своих представителей в Россию, и при этом огласил наказ, который был им дан и который рисует достаточно ясно положение:

Оторванность от родной почвы и живых источников Великой Русской Революции создали в отряде исключительно нервное настроение, взаимное недоверие и полную идейную неустойчивость.

Отсутствие боевой работы в течении многих месяцев повело к полной деморализации как солдат, так и офицеров, и препятствовало возникновению тех условий, при которых единственно может создаться и окрепнуть новая революционная дисциплина взамен разрушенной старой.

Отсутствие централизующей власти, обладающей достаточным авторитетом, чтобы придать надлежащие формы существования русского отряда как войсковой части, и являющейся в то же время действительно носительницей революционных и демократических идей, способствовало все большему разложению отряда и обострило все возникающие в его среде трения до болезненно-преувеличенных размеров.

Подобное положение является тем более прискорбным, что оно имеет место на глазах всех союзных демократий и подрывает в них доверие к русскому отряду не только как к боевой единице, но и как к представителю революционной демократии в России.

Революция застала отряд русских войск во Франции в разгар жарких боев в Шампани и явилась полной для него неожиданностью. В этот момент наши экспедиционные части не были еще сведены в одно органическое целое, а распадались на две самостоятельные бригады: 1-ю и 3-ю, живущие каждая своей особой внутренней и боевой жизнью. Таким образом, первые шаги по пути революционно-демократической организации были предприняты самостоятельно каждой из названных бригад.

Следует отметить, что помимо чисто формального разделения, между обеими бригадами существовало более глубокое различие в личном составе. 3-я бригада, набранная почти исключительно в уральских и приуральских губерниях, состояла в огромном своем большинстве из элементов крестьянских или непосредственно связанных с крестьянством, и некоторого количества татар; 1-я же бригада, набранная в Московской и Самарской губерниях, представляла в одной своей части (1-й полк) подавляющее большинство фабрично-заводского элемента, тогда как другая ее часть (2-й полк) по своему составу больше приближалась к 3-й бригаде.

Кроме того, большинство людей 3-й бригады уже принимало участие в боевых операциях русского фронта, тогда как 1-я бригада состояла, главным образом, из свеженабранных, не получивших еще боевого крещения войск.

Таким различием состава и объясняется глубокая разница психологии обеих бригад, легшая в основу всех дальнейших событий.

Еще до революции были попытки, главным образом со стороны эмигрантов, вести революционную пропаганду среди русских войск, присланных во Францию. По вполне понятным причинам пропаганда против самодержавного режима сплошь да рядом совпадала с отрицанием войны. После падения старого строя, лозунги против войны и за немедленное разоружение остались живучими, особенно в тех частях отряда, которые по своим классовым и психологическим особенностям представляли наиболее благоприятную почву для восприятия и развития крайних идей, то есть в 1-м полку 1-й бригады. Больший навык к массовым политическим выступлениям способствовал образованию в этом полку сплоченного ядра, которому удавалось навязывать свои руководящие идеи и остальной части 1-й бригады.

Основные антимилитаристические лозунги на практике разменивались на целый ряд конкретных, доступных пониманию массы требований, как то: немедленное возвращение в Россию, раздел экономических сумм, неподчинение командному составу, отказ от занятий и т. п.

3-я бригада проявила в момент переворота больше уравновешенности и здравого смысла; она приступила к использованию дарованных армии свобод для внутренней своей реорганизации, не выходя, однако, за пределы реальных условий данного момента.

Таково было в общих чертах взаимоотношение обеих бригад в момент сведения их в одно целое путем образования единого отряда. К этому же моменту относится образование и начало деятельности отрядного комитета русских войск во Франции (1 июня[44]). Противоречие между обеими составными частями преобразованного отряда проявились с первых же дней совместной стоянки в лагере ля Куртин, сначала в форме мирных дискуссий на собраниях, специально устраивавшихся отрядным комитетом в целях выработки единой согласованной тактики всех частей отряда. Эти попытки отрядного комитета не дали желаемого результата; только что народившиеся организации не смогли предотвратить чрезмерного обострения существовавших разногласий, переходивших по временам в насильственные массовые выступления одной части против другой. После одного из таких выступлений, принявшего особенно резкую форму (во время демонстрации солдатами 1-й бригады был избит, между прочим, офицер 3-й бригады), отрядный комитет прибег, как к крайней мере, к созыву общего собрания (22 июня), на котором, однако, не только не удалось достигнуть какого бы то ни было соглашения, но, наоборот, внутренний раскол принял явно непримиримый характер.

Ввиду отказа 1-й бригады подчиниться Временному правительству, во избежание грозившего вооруженного столкновеиия между обеими частями, отрядный комитет в своем заседании 23 июня, состоявшемся при участии представителя Временного правительства, генерала Занкевича, принял решение о выводе верных Временному правительству частей из лагеря ля Куртин, что и было приведено в исполнение приказом от 24 июня.

Лояльная часть из обеих бригад, в числе около 7 000 человек, была выведена в лагерь Фельтен, в двадцати пяти километрах от лагеря ля Куртин; оставшаяся же часть насчитывала около 9 000 человек. Близость между лагерями не только, однако, мешала полному их изолированию друг от друга, но поддерживала и разжигала взаимное раздражение. В частности раздражение лояльных частей поддерживалось тем фактом, что, в силу необходимости, им приходилось жить в тяжелых условиях бивачного расположения, тогда как «куртинцы» оставались в обстановке хорошо оборудованного лагеря. Под влиянием этого обстоятельства все чаще и настойчивее стали распространяться со стороны «фельтенцев» требования немедленного приведения куртинцев к повиновению Временному правительству.

В такой-то момент подоспели решительные приказы военного министра Керенского о принятии немедленных и энергичных мер к усмирению мятежников, по возможности без вмешательства французских властей.

После всестороннего обсуждения вопроса отрядным комитетом совместно с генералом Занкевичем и только что назначенным комиссаром Раппом, из среды лояльных войск был выделен специальный отряд для приведения в исполнение приказа военного министра. Одновременно с этим, куртинцам был послан ультиматум, предоставлявший им определенный срок для добровольного подчинения и сдачи оружия, после чего должна была быть применена вооруженная сила. Надо отметить, что отрядный комитет, как уже было сказано, участвовал в выработке указанных мер, практическое же их применение, само собою разумеется, было всецело предоставлено генералу Занкевичу и военному комиссару при русском отряде во Франции г-ну Раппу.

В назначенный ультиматумом срок сдалась незначительная часть куртинцев (около тысячи человек), в том числе все главные их вожди. Вслед за этим руководители усмирения почему-то сочли нужным замедлить его темп, предоставляя куртинцам один льготный срок за другим, и тем отступая от заранее выработанного плана действий.

Мало того, сдавшиеся было куртинцы, в числе около пяти тысяч человек, были возвращены главными руководителями усмирения обратно в лагерь ля Куртин, под предлогом невозможности оборудования для них бивака на месте сдачи. Результаты подобной нерешительности не замедлили сказаться: куртинцы настолько укрепились в сознании своей безнаказанности, что, открыто глумясь над присланным на усмирение отрядом, вернулись в свой лагерь и снова отказались от всякой мысли о добровольной сдаче. С другой стороны, карательный отряд, сформирование которого рассматривалось фельтенцами как выполнение тяжелого гражданского долга, почувствовал себя глубоко оскорбленным безнаказанным издевательством мятежников, и это чувство оскорбления вместе с возникшим недоверием к авторитету командования сообщилось всем фельтенцам. Следствием этого явилось с их стороны категорическое решение отказаться от дальнейшего вмешательства в дело усмирения Куртинских беспорядков и настойчивое требование перехода в другой лагерь, для подготовки к новому выступлению на фронт. Понимая и разделяя подобное настроение солдат, отрядный комитет настоял на переводе их из лагеря Фельтен в лагерь Курно, в окрестностях города Бордо. Таким образом, первая попытка ликвидировать Куртинское дело закончилась полной неудачей, и результатом явилось то, что наши внутренние, домашние раздоры оказались вынесенными на суд французского общественного мнения, что в связи с прискорбными событиями на русском фронте в корне подорвало престиж русского отряда в глазах союзников.

Отрядный комитет считал нужным особенно подробно остановиться на описании вышеизложенных событий, так как они сыграли исключительно важную роль в жизни русского отряда во Франции.

В лагере Курно удалось более или менее правильно наладить занятия, и отрядный комитет стал прилагать все усилия, чтобы добиться у французского правительства разрешения стать на сектор. В этом стремлении комитет встретил полное сочувствие и энергичную поддержку со стороны начальника отряда генерала Лохвицкого, всегда принимавшего близко к сердцу интересы и нужды вверенного ему отряда.

К сожалению, французское правительство, предубежденное против русских войск, не пошло навстречу горячему желанию отряда, который, таким образом, был обречен на полное бездействие в глубоком тылу. Это, конечно, гибельно отразилось на моральном состоянии русских войск, уже в достаточной мере подавленных Куртинским делом. Кроме того, солдаты, сознательно или бессознательно, чувствовали недоверчивое, чтобы не сказать больше, отношение к себе со стороны французских граждан. Все вместе взятое вызывало беспорядочное брожение умов, выразившееся в широком пьянстве и неизбежных эксцессах, которые, в свою очередь, укрепляли в окружающем населении уверенность в окончательном падении дисциплины в русском отряде и дискредитировали самую идею организации армии на революционно-демократических началах. Создавался безвыходный, заколдованный круг, о который разбивались все организационные и просветительные начинания войсковых организаций. Приходится отметить, что офицерство в большинстве случаев, помимо своего весьма слабого участия в комитетах, не сумело до сих пор найти других форм, в которые могло бы вылиться их влияние на солдатскую массу. Отголоски Корниловского движения, дошедшие до отряда сквозь призму французской прессы, придававшей ему далеко не верное освещение и разно воспринятое офицерской и солдатской средой, нанесло несомненный ущерб делу укрепления взаимного доверия. И здесь, как и во всех случаях жизни отряда, отразилось в малом виде то, что переживалось в более крупном масштабе в России.

В первых числах сентября был приказ военного министра о необходимости немедленной и на этот раз окончательной ликвидации Куртинских беспорядков и, вслед за тем, об отправке всего русского отряда обратно в Россию. Первая часть приказа была приведена в исполнение сводным полком, без непосредственного участия французских вооруженных сил. Меры усмирения были на этот раз выработаны помимо участия отрядного комитета, считавшего невозможным после первого прецедента брать на себя ответственность за события, руководить которыми он не был призван.

Надо заметить, что весь облик Куртинского мятежа значительно изменился со времени первого усмирения. Добровольная сдача вожаков движения лишила мятежников их идейного руководства; вместе с тем, широкие политические лозунги двлжения сошли на нет и свелись, главным образом, к отказу сражаться на французском фронте. Требование отправки в Россию сопровождалось некоторыми другими требованиями, подчас совершенно дикими, как, например, требование посадки на транспорты с русскими войсками французских офицеров как заложников, в целях обеспечения русских солдат от мести французов. Исключительное положение куртинцев как отщепенцев от всего отряда, принудило их, с другой стороны, сплотиться и прибегнуть, как к средству самозащиты, к строгому соблюдению воинской дисциплины. При первом же применении силы почти вся масса мятежников сдалась без условий, но оставшаяся горсть упорствующих подверглась обстрелу, в результате которого оказалось восемь человек убитых и сорок четыре раненых.

Первая часть приказа была, таким образом, выполнена. Вторая его часть – об отправке в Россию – произвела в первый момент ошеломляющее впечатление и с новой силой воскресила дремавшую в душе каждого жгучую тоску по Родине. Все остальные требования отступили на задний план. О французском секторе на первых порах забыли и думать. Все условия времени и места сразу потеряли всякое значение перед этой одной доминирующей надеждой – домой. Вся упорная работа войсковых организаций сразу пошла насмарку. Но такое всеобщее опьянение не могло продолжаться долго. Еще во время усмирения начали раздаваться протестующие голоса. Прежде всего самолюбие лояльных частей было уязвлено мыслью о том, что их, в конечном счете, приравнивают к куртинским мятежникам. Самый процесс усмирения с его кровавым исходом пробудил солдатскую массу от той нравственной спячки, в которую она все больше погружалась в течение шестимесячного бездействия. Стали также раздаваться голоса, напоминавшие о роли русского отряда во Франции и о его обязанности по отношению к союзникам. В общем, очень быстро в отряде наметилось два течения: за и против отправки в Россию. Среди желающих остаться доминирующим являлось чувство позора при мысли о возвращении на Родину не как исполнившей свой долг боевой единицы, а как постыдно изгоняемой шайки опасных для населения мародеров. На почве такого настроения зародилась мысль образования добровольческих частей, готовых взять на себя ту ответственную миссию, выполнение которой оказалось, к сожалению, не под силу всему русскому отряду в его целом.

Такова, в общих чертах, в изображении отрядного комитета, картина жизни русского отряда во Франции со времени революции.

В своих заключениях этот орган высказывает Временному правительству следующие выводы:

1. Отрядный комитет отнюдь не считает русский отряд во Франции окончательно и безнадежно разложившимся. Он считает возможным, при некоторых условиях, его боевое возрождение.

2. Несмотря на несомненное общее желание вернуться на Родину, в некоторой части отряда существует уверенность, что русским войскам необходимо перед отъездом из Франции восстановить в глазах союзников свою репутацию, путем хотя бы временного выступления на сектор. и 3. Часть отряда выражает полную готовность создать из своей среды добровольческий отряд, который возьмет на себя ответственную миссию боевого представительства России в рядах союзных армий.

Для характеристики дальнейших событий, ниже приводится подлинное содержание телеграмм французского генерала Combe, командовавшего 12-м Лиможским районом, которыми он уведомлял генеральный штаб о ходе действий русского отряда по усмирению куртинцев.

16 сентября: «В 10 часов четыре орудийных выстрела, выпущенных по русским мятежникам (sur les mutins russes)».

Предварительно отряд должен был пройти особый курс обучения, который генерал Занкевич определил в пять – шесть дней[45].

Он же 16 сентября: «В результате четырех выстрелов из 75-мм орудий по русским оказалось до двадцатити раненых. Стрельба была возобновлена в 14 часов. Очень редкие артиллерийские выстрелы будут производиться вплоть до ночи».

Он же 17 сентября: «Ночь очень деятельная. Пулеметный огонь верными войсками.

Два делегата прибыли в штаб русского отряда. Заявляют о большом количестве раненых. Сдалось двести человек».

Он же 19 сентября: «Русские мятежники окружены.

Ночь прошла спокойно. До настоящего времени сдалось 8 383 человека. Число подлежащих сдаче в дальнейшем очень незначительно».

Внешним результатом Куртинского действия явилось выделение из состава лагеря триста восемьдесят человек – вожаков, которые были отправлены 22 сентября на станцию Bourg-Lastic. Выделенные, по свидетельству французов, производили, в общем, благоприятное впечатление, и через некоторое время значительная их часть была возвращена в Куртинский лагерь; главари же беспорядков, в числе около шестидесяти человек, по решению генерала Занкевича были доставлены на Ile d’Aix, где заключены под стражу.

В дальнейшем между обитателями лагерей La Courtine и du Courneau постепенно создалась тяга друг к другу, в конце концов почти сгладившая разницу в их первоначальных настроенияхъ; вначале же между отдельными представителями этих настроений случались крупные столкновения, доходившие до кровавых побоищ.

Впрочем, часть Куртинских вожаков постепенно перебралась в нейтральную Швейцарию, где собрались в довольно большом числе в Лозанне. Оттуда они пытались воздействовать через прессу на общественное мнение, стараясь привлечь таковую на свою сторону рассказами о несправедливых, по их мнению, отношениях русского Временного правительства и французских властей к их поведению.

Легко было расшифровать их большевистское настроение по фразе, которой они заканчивали свой рассказ: «Nous n’accusons pas le peuple français qui souffre comme les autres». (Мы не обвиняем французский народ, который страдает, как и другие).

Ко времени осуществления мер, задуманных к выполнению против военных контингентов, содержавшихся в Куртинском лагере, окончательно выяснилась невозможность репатриации этих контингентов. Вследствие этого, французское правительство сочло своим долгом, особым письмом французского военного министра на имя генерала Занкевича, предупредить русское правительство, что в его распоряжении не остается иных средств, как использование русских военных контингентов, выражающих желание покинуть фронт, в качестве тыловых рабочих, сообразно их специальностям и возможностям.

В этих целях 10 декабря во Франции приступлено было к производству среди русских военных контингентов медицинского осмотра, для выяснения больных и неспособных к работе; после чего последовало распоряжение об опросе каждого из них, желает ли он перейти на положение добровольного рабочего. Это было началом той меры, которая впоследствии, лишь несколько видоизмененная, получила наименование – «Трияжа».

Глава IX

Боевая деятельность русских войск на Македонском фронте. – Прибытие в Салоники 2-й особой русской бригады. – Общая обстановка войны к этому времени и задачи, выпавшие на долю Македонской армии. – Состав этой армии и неоднородность задач, которые преследовались на Балканах государствами Держав Согласия. – Наступление болгар. – Успехи их в Западной Македонии. – Формирование франко-русской группы и задачи, на нее возлагавшиеся. – Встреченные при выполнении трудности. – Наступление к Флорине и ее взятие. – Формирование франко-русской дивизии и ее боевая деятельность в направлении на Монастырь. – Негочанская укрепленная позиция болгар. – Успехи сербов и утверждение их на северном берегу реки Черной. – Оставление болгарами Монастыря и вступление в него русских частей

2-я особая русская бригада, предназначавшаяся к действиям на Македонском фронте, была высажена в Салониках в первой половине августа 1916 года.

К этому времени войска союзников, занимавшие салоникский укрепленный район, в стремлении отвлечь внимание немцев от Вердена стали постепенно выдвигаться вперед, приближаясь к северной греческой границе, вдоль которой, как мы уже знаем из главы первой, расположились болгарские войска. Выдвижению союзников в большой мере способствовало прибытие в район Салоник сербской армии.

Как известно, остатки последней, отошедшие осенью 15-го года, под давлением боевой обстановки, в Албанию, были перевезены заботами Франции на остров Корфу и там подверглись реорганизации в течение первых месяцев следующего, 1916 года. В самое короткое время из собравшихся людей были сформированы шесть пехотных[46] и одна кавалерийская дивизии, которые, начиная с апреля месяца, стали высаживаться в портах на македонском побережье. Уже к 1 июня вся перевозка вновь сформированной сербской армии была закончена[47].

Сербская армия, в составе семидесяти двух батальонов, хотя и находилась под верховным руководительством королевича Александра, но в сущности должна была выполнять директивы генерала Саррайля, носившего звание главнокомандующего армиями союзников на Востоке (Commandant en chef des armées alliées en Orient). Почти одновременно усилились и прочие союзники. Силы англичан были доведены к маю месяцу до пяти дивизий (шестьдесят батальонов) и французов до четырех дивизий, с добавлением одного полка зуавов (всего пятьдесят один батальон). Итого, под начальством генерала Саррайля постепенно сосредоточилось пятнадцать пехотных дивизий, общей численностью в сто восемьдесят три батальона.

К началу августа эти силы были выдвинуты вплотную к северной границе Греции и в общей совокупности занимали ряд позиций от Офранского залива через Дойран к озеру Пресба, причем левый фланг их – между Флориной и озером Пресба – был прикрыт отрядом Поповича (тысяча восемьсот человек) из сербских волонтеров.

Противник к этому времени имел на греческой границе девять болгарских и одну немецкую дивизию, составлявших в общей сложности двести один батальон[48]. Таким образом, он был значительно сильнее союзников, особенно по числу бойцов. Только прибытие к союзникам ожидавшейся итальянской дивизии (двенадцать батальонов) и 2-й особой русской бригады (шесть батальонов) доводило армию генерала Саррайля, по крайней мере по числу батальонов, до сил, равных силам германо-болгар.

Однако сверх неприятеля явного союзников должна была беспокоить также мобилизованная греческая армия, которая, вследствие германофильства короля Константина, представляла для Держав Согласия постоянную опасность. Нерасположение короля Константина было направлено с особою силою против Франции: для него не могло быть тайною, что идея Салоникской операции поддерживалась с особой силой французским правительством, и не будь его настойчивости, войска, по настоянию лорда Китченера, весьма вероятно, были бы эвакуированы еще в начале 16-го года. Поэтому, воспользовавшись случаем допущения греками болгарских войск к занятию важного в военном отношении дефиле (у Рюпеля), Державы Согласия предъявили в Афинах ультиматуму, согласно которого греческая армия должна была быть демобилизована. 21 июня король Константин счел себя вынужденным подчиниться требованиям союзников. Греческая армия была демобилизована, а кабинет Скулудиса заменен кабинетом Займиса, который признавался Державами Согласия более способным обеспечить сохранение Грецией строгого нейтралитета. К тому же впоследствии, в сентябре 16-го года, в Салониках образовалось временное автономное правительство Венизелоса, склонное к сотрудничеству с Державами Согласия, и все военные элементы, остававшиеся верными политике короля Константина, были удалены из данного района. Конечно, все эти обстоятельства возбудили у короля Константина еще более сильное чувство затаенного недружелюбия к Державам Согласия. Но с внешней стороны вмешательство греческих войск на фронте наступления Македонской армии против болгар оказалось ликвидированным, и ничто уже не мешало ее наступлению, которое являлось необходимыми по условиям новой обстановки.

Известно, что в 1916 году, Россия, которая вела коалиционную войну, продолжала свою политику мощного содействия ее западным союзникам. В марте названного года, чтобы отвлечь внимание германского Верховного главнокомандования от Вердена, она повела свое наступление в районе Нарочь-Видзы, стоившее ей около ста тысяч человек убитыми и ранеными. В начале же июня началось так называемое «Брусиловское наступление» в районе Луцка и Ковеля.

Оно было предпринято вследствие необходимости прийти на помощь итальянской армии, оказавшейся в критическом положении в результате внезапного вторжения австрийцев в Италию со стороны Трентино.

Под влиянием русского наступления, широко разросшегося и охватившего весь юго-западный театр, вплоть до Буковины, возгорелись вновь с новой силой давно уже тянувшиеся переговоры Держав Согласия с Румынией о ее выступлении. Задерживающим обстоятельством являлось, однако, опасение Румынии в нападении на нее с тыла Болгарии, с которой Румыния не желала военных осложнений. Необходимо было, поэтому, связать болгарские войска и приковать их к какому-либо другому району, что всего успешнее могла, конечно, выполнить армия генерала Саррайля.

В этом смысле и даны были главнокомандующему Македонской армией руководящие директивы: «Accrocher l’armée bulgare à la frontière grecque et la mettre hors d’état d’exécuter une action sérieuse contre la Roumanie»[49].

Несмотря на свое звание главнокомандующего, генерал Саррайль никогда не был полным хозяином положения во вверенной ему армии, составленной из войсковых частей, принадлежавших пяти различным государствам. Ему приходилось считаться не только с характерами лиц, стоявших во главе этих войск, но еще и с различными оттенками той внешней политики, которые имелись в виду каждым из этих пяти государств. Англия, например, никогда не относилась с особым пылом к развитию военных действий в Македонии; еще менее она была склонна к подчинению своих войск иностранному командованию.

Сообразно этому и командующий британской армией генерал Мильн усиленно хлопотал о предоставлении его войскам отдельного участка на реке Струме, находившегося в стороне от важнейших операционных направлений. Генералу Саррайлю пришлось в этом уступить, и таким образом он лишался возможности свободного использования британских войск на иных направлениях. Так как, однако, сербская армия являлась, естественно, наиболее заинтересованной в скорейшем освобождении из-под власти врага хотя бы части сербской территории, то наступление к Флорине и Монастырю (Битоли) являлось и наиболее соответственной операционной линией для всей Македонской армии. Выбор ее и был положен в основу наступательного плана генерала Саррайля.

К середине августа выдвижение Македонской армии закончилось, и сербская армия, под непосредственным начальством генерала Бойовича, подошла к сербской границе.

По условию, заключенному Державами Согласия с Румынией, выходило так, что Македонская армия должна была начать свои активные действия не позднее, как через три дня по подписании соглашения. Но болгары опередили своих противников и уже 17 августа, то есть в самый день заключения этого соглашения, атаковали армию генерала Саррайля на двух ее флангах: в районе Дойрана и в Западной Македонии.

Первая атака оказалась демонстративной и вскоре заглохла. Напротив, наступление против сербов в районе западной Македонии приняло угрожающие для Македонской армии союзников размеры.

Атакованные сербы принуждены были оставить Флорину; затем они потеряли Баницу – важный узловой пункт имевшихся дорог – и подались еще назад к Острову. Положение сербов становилось тяжелым, так как левый их фланг оказывался открытым со стороны путей южнее Островского озера.

В такой обстановке генерал Саррайль счел необходимым собрать у себя 20 августа старших начальников союзных контингентов. На собрании этом впервые присутствует и начальник недавно высадившейся в Салониках 2-й особой русской бригады, генерал-майор Дитерихс.

Распоряжения генерала Саррайля сводились к мерам по более тесному сосредоточению сербской армии, которая должна была на правом фланге атакованного фронта овладеть весьма важной командующей высотой Kimakchalan. На левом же фланге, южнее озера Острово, главнокомандующим Македонской армией был намечен сбор довольно сильной (по македонскому масштабу) активной группы войск в составе французских частей и русской бригады, с целью дальнейшего выдвижения этой группы вдоль горного хребта Baba Neredzka на Флорину и Монастырь (Битоль), в обход правого фланга наступавших болгар.

Наступательное движение на Монастырь имело особое моральное значение, так как названный город находился уже на сербской территории, и, таким образом, овладение им являлось как бы символом начала освобождения Сербии от иноземного владычества.

Таким образом, 2-я русская бригада должна была войти в состав наиболее ответственной группы войск и начать свою боевую деятельность в Македонии весьма трудным обходным движением по чрезвычайно суровой и труднодоступной местности.

Ко времени отдачи этих распоряжений, части левофланговой группы войск были разбросаны на большом протяжении, и на сосредоточение их требовалось известное время. Для частей 2-й особой русской бригады положение, в частности, осложнялось еще неполною готовностью этих частей. Даже наиболее готовый к походу 3-й полк имел в своих рядах фактический некомплект в восемьсот пятьдесят штыков[50] из-за отсутствия погонщиков мулов, взамен каковых погонщиков полк должен был выделить из строя пятьсот пятьдесят человек. Затем в тылу уже было до ста восьмидесяти больных, и к нему еще не прибыла полурота, дольше других остававшаяся по хозяйственным соображениям во Франции. Не было также кое-какого имущества и инструментов; отсутствовал, например, ковочный инструмент, а между тем при полку тянулась длинная вьючная колонна обоза.

Обеспечение левого фланга сербов впредь, до образования помянутой выше активной группы, должны были принять на себя: сводная французская бригада (полковника Fillonneau), подлежавшая выдвижению с юга на западный берег Островского озера, а также сербский и албанский добровольческие отряды Поповича и Эссад-паши. Независимо от того, генерал Саррайль рассчитывал на предстоящую высадку итальянцев в Валлоне, откуда войска их должны были начать наступательную операцию в восточном направлении, с целью вытеснения австрийцев, остававшихся в Албании.

Вследствие изложенных выше общих распоряжений генерала Саррайля, оперировавшая на дороге Баница-Острово сербская Дунайская дивизия, которая несла на себе главнейшую тяжесть болгарского наступления, успела получить уже через несколько дней подкрепления и к 23 августа приостановить дальнейшее продвижение болгар. В упорной и продолжительной борьбе, которая завязалась между противниками на указанном участке, сербы успели 14 сентября нанести болгарам очень чувствительное поражение у Gornicevo и овладеть обратно тесниной у Ekcisou.

Почти одновременно с этими успехами, а именно 12 сентября, началось наступление армии генерала Саррайля по всей линии, но очевидно, что главный интерес всей операции должен был сосредоточиться на флангах сербской группы, подвергшейся наступлению болгар, то есть на успехах наступления сербских войск в районе Kaimakchalan’ских высот и левофланговой франко-русской группы.

Сверх русской бригады, в состав войск этой группы вошли 57-я и 156-я французские дивизии под общим начальством французского генерала Cordonnier, лишь недавно прибывшего в Македонию со званием Командующего французской Восточной армией (Commandant de l’Armée française d’Orient). Названные дивизии были весьма слабого численного состава, вследствие сильной заболеваемости, так что в общем группа генерала Cordonnier, после ее полного сосредоточения, не превосходила двадцати тысяч человек.

Генерал Дитерихс, выступив со штабом бригады и 3-м особым полком из Verria и двинувшись на Kozanie, только к вечеру 6 сентября достиг селения Kazadzabar[51]. Что касается 4-го полка, то к этому времени он не успел еще сосредоточиться к Verria. He дожидаясь его, генерал Дитерихс после дневки у Karadzabar’a двинулся 8 сентября далее, в район Kajabar-Komano.

Получив сведения, что болгары вытеснили сербов из Mokreni в направлении на Dibre, генерал Дитерихс выслал на помощь отступавшим 3-й батальон находившегося при нем полка, который и составил, таким образом, как бы боковой авангард его отряда.

10 сентября болгары эвакуировали Mokreni и отошли к северу. 12 сентября главные силы 156-й французской дивизии перешли в наступление на фронт Rudnik-Mokreni, a генерал Дитерихс все с тем же 3-м полком успешно атаковал высоты 1348 и 1414, находящиеся севернее селения Vlahoklisura. В его распоряжение для атаки была предоставлена французская горная батарея и эскадрон африканских стрелков.

14 сентября, в день победы сербов у Gornicevo, группа генерала Cordonnier заняла селения Ajtos и Ncreska. Русские же оттеснили болгар с высоты Vie (2055).

Задача, поставленная группе генерала Cordonnier, оказалась чрезвычайно тяжелой. Войска должны были продвигаться вперед по едва проходимым горным дорогам, преодолевая разного рода трудности по части снабжения себя продовольствием и боевыми припасами. Люди страдали от последствий паллюдизма. В то же время генерал Саррайль изо дня в день торопил войска, не желая считаться ни с какими препятствиями и требуя от отряда крайнего напряжения.

После отступления с высот Malka Nidze и Mala Reka, болгары заняли оборонительное положение по северному берегу реки Брод от высоты Kaimakchalan до Флорины. Железнодорожный виадук у Ekcisou при отступлении был ими взорван[52], что причинило немало затруднений союзным войскам в деле организации их снабжения.

Русская бригада двигалась в направлении на Armensko, к западу от Флорины, держа связь с отрядом полковника Boblet (восемь эскадронов, две батареи и группа горной артиллерии), следовавшим по дороге от Kozanie на Rula.

17 сентября штаб русской бригады расположился в селении Turia. 3-й полк овладел высотами Viro, a его разведчики подходили к селению Armensko. Болгары поспешно отступали в направлении на высоту Bigla и в район Armensko. Французы, со своей стороны, овладели: на правом фланге селением Nevolani, a левее отряда генерала Дитерихса – достигли селения Zelova.

Назавтра предстояло занятие всего района Флорины[53]. Генерал Дитерихс поставил своему отряду задачей: овладеть отрогами гор, тянущимися к северу от высоты 1279 в направлении на селение Buf. Эта задача точно выполняется. В 7 часов вечера 18 сентября 3-й батальон 3-го русского полка овладевает, при содействии отряда полковника Boblet, стремительным штыковым ударом высотами Bigla, и этим он разрывает на куски всю оборону путей к северу от Флорины.

Действия русских войск в направлении высоты Bigla были настолько блестящи, что особо отмечены в приказе командующего французской Восточной армией генерала Cordonnier.

Из расспроса взятых пленных выяснилось, что высота Bigla была обороняема отрядом 52-го болгарского полка в сто пятьдесят человек при пяти офицерах и двух пулеметах. Главная трудность атаки заключалась в том, чтобы добраться до защитников высоты. Выяснилось также, что пространство между Флориной и озером Пресба занимается отрядом неприятеля силою в шесть батальонов 51-го и 52-го болгарских полков и трех рот 23-го полка; из них два батальона к востоку от дороги Bigla – Buf и остальные к западу от нее.

Уже в это время франко-русским войскам приходится терпеть большие затруднения по части снабжения. 18 сентября генерал Дитерихс доносит по команде, что на завтра у него нет совершенно продовольствия для людей и овса для лошадей. Он сообщает также о плохом состоянии в его частях обуви, износившейся в трудном походе по каменистой почве, и о невозможности наладить беспроволочное телеграфное сообщение, ввиду плохого качества присланного горючего. Снабжение отряда хромало по всем отраслям.

К вечеру 19 сентября 57-я французская дивизия овладевает высотами к северу от Флорины, a левее русских – 113-я французская бригада приближается к селению Pisoderi. 3-й особый русский полк, находившийся между этими частями, пытается продвинуться в направлении к селению Buf, напрягая все усилия для охвата правого фланга болгар.

Однако на сей раз доблестные усилия 3-го полка не сопровождаются обычным успехом. Болгары, значительно усилившись, стали переходить на всем фронте в контратаки. Городу Флорине одно время угрожала даже опасность снова оказаться в руках неприятеля. Что касается участка 2-й особой русской бригады, то на нем 24 сентября разыгрывается в районе селения Armensko крайне упорный бой. Цель его заключалась в том, чтобы отбросить болгар к северу и тем обеспечить доставку продовольствия по дороге из Флорины через Armensko – Pisoderi. В этом бою 3-й особый русский полк понес очень чувствительные потери: десять офицеров и пятьсот семьдесят шесть солдат, причем достиг успеха лишь на своем левом фланге. Вместе с задержкою наступления 3-го полка замялось и общее наступление группы генерала Cordonnier. Пришлось подтягивать подкрепления. В числе их подошел, наконец, и весь 4-й полк.

В результате остановки и предпринятой перегруппировки, генерал Дитерихс со своей бригадой оказался 29 сентября перемещенным в район между Флориной – городом и Флориной – железнодорожной станцией. В этом районе генерал Дитерихс вступил в командование отрядом, составленным из 3-го и 4-го особых полков, 2-й бис полка заувов и двух артиллерийских групп (Division Franco-Russe).

Болгары в этом участке занимали деревню Armenohor и холмы, тянувшиеся от селений Petorak и Yakufkoi к монастырю св. Марка.

Генерал Саррайль настаивал на скорейшей атаке болгар, но все подчиненные ему начальники, знавшие лучше его состояние своих войск и те трудности, которые придется преодолеть при атаке, считали эту поспешность недопустимой. После долгих обсуждений положения, атака была решена на 4 октября, с предварительной подготовкой ее огнем тяжелой и легкой артиллерии в течение двадцати четырех часов.

2 октября генерал Дитерихс отдал приказ по вверенным ему частям, согласно которого в день атаки, по окончании намеченной артиллерийской подготовки, наступление должно было быть произведено двумя колоннами:

А) В общем направлении на Kalenik:

Правая колонна: подполковник Оссиковский; 4-го особого полка – три батальона. Группа 75-мм батарей.

Б) В направлении деревни Kiestina:

Левая колонна: полковник Тарбеев; 3-го особого полка – три батальона. Группа конных батарей. В резерве должен был следовать 2-й бис полк зуавов.

Однако болгары, по-видимому, осведомившись о предстоящей атаке, в ночь со 2 на 3 октября стали отходить на север, на заранее укрепленную ими позицию за рекой Racova. Вследствие этого генерал Дитерихс отдает дополнительный приказ о преследовании отступающих на Kalenik и Kiestina.

Впрочем, у болгар была и другая причина, заставлявшая их начать отход на север. 30 сентября была взята сербами высота Kaimakchalan, а в ночь со 2 на 3 октября в их руки перешел и весь хребет Starkov Grob. В результате этих событий должна была, раньше или позже, пасть и вся линия обороны pеки Brod, а с нею вместе также участок позиции от Petorak до Pisoderi включительно. Болгарам приходилось торопиться с уборкой назад своего правого фланга, более к северу.

Как уже сказано, на Монастырском направлении они заняли позицию за рекой Racova. удержав за собою Kenali и Negocani (Негочаны); в центре – они отошли за излучину реки Crna (Черная), а на участке между Kaimakchalan и рекой Вардаром удержали за собою Dobropolie и Нита.

4 октября, с рассветом, франко-русская дивизия генерала Дитерихса должна была продолжить преследование отступающего неприятеля правым флангом на Negocani и высоту 588, a левой колонной – на Sv. Petka-Lazec и Holeven. Основная цель наступления – отбросить передовые части неприятеля и настигнуть его главный силы.

К вечеру того же дня 3-й и 4-й особые русские полки форсировали реку Racova, причем 4-й полк, составлявший правофланговую колонну, направился на селение Mesdjidli, а 3-й полк на селение Lazec. 2-й бис полк зуавов достиг селения Kalenik.

О существовании сильной Негочанской позиции войска предуведомлены не были, почему два батальона 4-го особого полка, отбив контратаку болгар, стремительно бросились за ними вперед, несмотря на надвигавшуюся темноту.

Оказавшись неожиданно почти у неприятельской проволоки и будучи встречены сильным пулеметным огнем, они понесли большие потери и вынуждены были отойти назад на свое расположение, тем более что правый фланг их был совершенно открыт для неприятельских контратак.

Потери бригады за этот день достигли двухсот пятидесяти человек, в их числе был ранен подполковник Оссиковский, убит адъютант 4-го полка капитан Кржановский и командир 2-го бис полка зуавов полковник Dechizelle.

Все 5 октября было употреблено дивизией на укрепление занятого положения.

На следующий день в 5 часов 45 минут пополудни 3-й и 4-й русские полки, составляющее боевую часть франко-русской дивизии, делают новую попытку ворваться в расположение болгар. Они достигают неприятельской проволоки, но, встреченные артиллерийским и пулеметным огнем и найдя проволоку почти неповрежденной огнем французской артиллерии, залегают вблизи ее, в ожидании наступления ночной темноты и возможности дальнейшего продвижения.

Новые потери: в 3-м полку три офицера и около двухсот солдат; в 4-м полку пять офицеров и двести пятьдесят солдат.

Ночь и несколько следующих дней проходят только в исправлении и закреплении достигнутого положения. Вследствие больших потерь, понесенных русскими полками, равно растянутости занятой позиции, пришлось выдвинуть в боевую линию не только по два батальона от каждого полка, но еще и 2-й бис полк зуавов, составлявшие до сего времени общий резерв дивизии. В ночь на 9-е октября этот полк вошел в боевую линию, примкнув правым флангом к 3-му русскому полку. Только один батальон зуавов остался в общем резерве дивизии.

Время было холодное, и люди жестоко стали по ночам страдать от холода. Генерал Дитерихс счел своим долгом обратить внимание командиров частей на необходимость широкого пользования домами деревень для укрытия в них людей. Но деревни эти были редки и маловместительны, почему большинству людей приходилось переносить ночной холод под открытым небом.

На 14 октября предстояла новая попытка для овладения неприятельскими позициями. Дивизии генерала Дитерихса было предписано принять участие в атаке французских войск, находившихся под командой начальника 122-й пехотной дивизии генерала Gérôme.

Вследствие этого, генерал Дитерихс уже 13 октября предписал подведомственной ему артиллерии начать соответственную подготовку и проделывание в неприятельской проволоке необходимых проходов.

Полки должны были ко дню атаки приблизиться к неприятельскому расположению приблизительно на триста метров и уширить передовые окопы настолько, чтобы в них могли быть введены роты резервов.

Болгары, чувствуя вероятность атаки, проявляли видимую нервность. К сожалению, в распоряжение франко-русской дивизии была предоставлена только одна тяжелая группа батарей из 155-мм коротких пушек и две группы легких батарей. Вместе с тем, наблюдением было выяснено, что большой процент тяжелых снарядов французской артиллерии не давал взрывов, вследствие болотистой почвы на позиции у болгар.

Франко-русская дивизия должна была произвести атаку на фронте около двух с половиной тысяч метров от дороги из Negocani в Монастырь на правом фланге до селения Lazek.

К полудню 14 октября артиллерийская подготовка закончилась, и передовые части 3-го и 4-го русских полков вышли из своих окопов.

Соответствующим донесением генерала Дитерихса разыгравшийся в этот день бой разделен на три фазы и рисуется в следующем виде.

Первая фаза – от полудня до 6 часов пополудни.

4-й особый полк, составлявший правый фланг. Две роты 1-го батальона поднимаются и выходят из окопов. Оне тотчас же встречаются сильным неприятельским огнем – артиллерийским и пулеметным. Продвижение вперед выполняется только поодиночке, но около 3 часов дня 1-й батальон успевает все же приблизиться на расстояние около двухсот шагов от неприятельской проволоки.

3-й особый полк, наступавший на левом фланге. Еще в период артиллерийской подготовки было замечено, что перед участком полка в неприятельскую проволоку попадает слишком малое число артиллерийских снарядов. Поэтому командир полка высылает вперед разведчиков 2-го и 3-го батальонов удостовериться, – существуют ли проходы в этой проволоке. Несмотря на пулеметный огонь, разведчики выполняют свою задачу и дают командиру полка отрицательный ответ: проволока цела.

В 4 часа 50 минут пополудни на участок полка прибывает командующий дивизией. Ознакомившись с обстановкой, он отдает распоряжение о новой артиллерийской подготовке, после которой в 6 часов вечера полк должен произвести атаку, совместно с 4-м полком.

Оба полка, имеющие в боевой части по два батальона каждый, усиливаются третьими батальонами, вызванными из резервов.

Вторая фаза – от 6 часов пополудни до 9 часов 30 минут вечера.

4-й полк смелым движением вперед приближается вплотную к проволоке противника. Его разведчики пользуются для сближения воронками, произведенными нашими снарядами в период предшествовавшей подготовки. Но огонь неприятельский становится столь сильным, что наступающие должны отойти несколько назад.

Левее начинает наступление 3-й полк, предшествуемый людьми, снабженными ручными ножницами. Немедленно он взят неприятелем под огонь его артиллерии и пулеметов, поражающих наступающего косвенным огнем. Тем не менее, люди, снабженные ножницами, добираются до проволоки, но здесь они буквально пригвождены огнем противника к земле. Кое-кто добирается обратно, и из донесений их ясно отсутствие в проволоке неприятеля проходов.

Роты в это время подходят к проволоке шагов на сто – сто пятьдесят. В центре, однако, произошла задержка из-за встреченного на пути болота.

Третья фаза – от 9 часов 30 минут вечера.

4-й полк пытается вновь двинуться вперед. Еще раз он встречен сильным пулеметным и бомбометным огнем. Под влиянием этого огня он снова принужден залечь на местности. Командир полка призывает на помощь огонь своей артиллерии, которая должна помочь пехоте выйти из полосы бомбометного огня, сделавшего невозможным всякое движение.

В 11 часов вечера командующий дивизией отдает приказ 3-му и 4-му полкам оттянуть их резервы на прежния места и занять боевою линией исходное положение, сохранив впереди, в вырытых окопах, передовые аванпосты.

Геройские усилия дня не увенчались на сей раз конечным успехом.

Потери: В 3-м полку – сто шестьдесят семь человекъ; в 4-м полку – до двухсот человек. Были также потери и во 2-м бис полку зуавов, который, впрочем, не участвовал в атаке неприятеля и служил лишь звеном для связи 3-го полка с французами.

Атаку предполагалось возобновить сначала 15, потом 16 октября, но затем обе эти атаки были своевременно отменены. Названные дни прошли лишь в артиллерийском состязании; полки же были заняты улучшением своих позиций и приспособлением их для нового наступления.

Помня минувшие кровавые опыты, в особенности 6 и 14 октября, генерал Дитерихс отдал распоряжение о переходе в будущем полками в атаку лишь после того, когда соответствующей разведкой прочно удостоверено, что в неприятельской проволоке проделаны необходимые проходы.

Понесенные 2-й особой бригадой 14 октября потери говорили о необходимости более внимательного отношения к человеческой крови. Генерал Дитерихс доносил главнокомандующему союзными армиями, что полки его бригады, в общей совокупности, потеряли: от начала кампании до 15 октября 1916 года: офицерами – пять убитых и восемнадцать раненых; солдатами – убитых сто семьдесят три, раненых тысяча девяносто девять и без вести пропавших сто двадцать восемь человек. Итого: тысяча четыреста двадцать три человека.

Вообще, в частях отряда генерала Cordonnier, куда входила франко-русская дивизия генерала Дитерихса, явилось убеждение в совершенной недостаточности наличной артиллерии. Генерал Дитерихс еще 6 октября, особым письмом на имя названного генерала, протестовал против тех способов, которые были усвоены на Македонском фронте для атаки укрепленных позиций[54]. Копии этого письма были, вместе с тем, отправлены им в Петербург и в главную французскую квартиру.

Но генерал Саррайль находил, что в условиях войны на Балканском полуострове, нельзя применять масштабов войны, выработанных в войне на европейском фронте, и что в тактических действиях главное – это быстрота действий, перед каковым условием должны падать все препятствия. На почве несогласий с этой точкой зрения, у генерала Саррайля произошли недоразумения с генералом Cordonnier, в результате которых последний был отозван во Францию, а во временное командование французской армией на Востоке вступил старший из местных французских начальников дивизий – генерал Leblois.

В ночь на 23 октября 2-й бис полк зуавов был переведен в состав французской дивизии генерала Gérôme, a участок, занятый русскими полками, ограничен с левого фланга дорогой от S-Petka на Lazec (для русских – исключительно).

Бои и значительная заболеваемость (в этот период времени особенно развились желудочные заболевания) в большой степени уменьшили численность полков. По сведениям к 7 ноября, в 3-м русском полку оставалось «под ружьем», всего 1 423 человека, а в 4-м полку – 1 396. Люди были истомлены усиленными работами, требовавшимися от них по условиям обстановки.

В течение изложенного выше периода времени сербам, действовавшим восточнее группы генерала Согdonnier, удалось достигнуть весьма существенных боевых результатов. Овладев высотами Kajmakchalan и хребтом Starkov Grob, в результате чего, как я уже заметил, болгары должны были оставить позиции за рекой Brod, сербы продолжали развивать дальше свой успех. Они переправились через реку Черную (Crna), на левый ее берег, у Skovicir и селения Brod, и после ряда упорных боев заняли 10 ноября высоты Cuké и деревню Polok. До пятисот пленных и несколько болгарских пушек в этом бою перешли в их руки.

Утверждение сербов на левом берегу реки Черной и успешное продвижение их к северу являлось угрожающим для защитников Монастырского района, путь отхода которых шел к северо-востоку, на Прилеп. Вследствие угрозы перехвата этого пути, можно было ожидать их отступления из района Монастыря в ближайшие же дни.

Вероятность эта не укрылась от генерала Дитерихса, который уже в приказе, отданном в следующий же день (11 ноября), требует от своей бригады внимательного наблюдения за противником, в особенности в ночное время. На случай же обнаруженного отступления, он требует от полков энергического преследования на Монастырь, указание же пути преследования болгар своими конными разведчиками генерал Дитерихс оставляет до более подробного выяснения обстановки.

И действительно, 16 ноября болгары сдвинулись со своих позиций. Генерал Дитерихс на 17 число приказывает своей бригаде наступать на фронт Bistrica-Holeven, чтобы облегчить выдвижение 57-й французской бригады на Barezani и Kanina.

В этот же день генерал Дитерихс доносить командующему французской армией генералу Leblois, что он решил стремиться занять Монастырь, каких бы усилий это ни стоило его войскам. Он находит необходимым торопиться, чтобы не дать возможности неприятелю вновь укрепиться, и еще потому, что, по условиям местности, его войска не могут долго оставаться в их настоящем положении. Их одолевает простуда, захваченная при прохождении болотных пространств, по колена в холодной осенней воде. Для облегчения поставленной задачи, генерал Дитерихс просит прислать ему тяжелую артиллерию, в дополнение к тем семи пушкам, которые только и остались у него в отряде. Однако общий недостаток тяжелой артиллерии помешал генералу Leblois исполнить справедливую просьбу генерала Дитерихса. Ему была прислана лишь одна батарея 120-мм длинных пушек и одна батарея 75-мм пушек.

Тем не менее, русская бригада с утра 18-го продолжала свое наступление: 4-м полком на Bistrica и 3-м полком на Holeven. Полки наступали по крайне трудной, болотистой местности с огромным порывом, но на пути своего движения они были встречены сильным огнем неприятельской пехоты и артиллерии всех калибров. К довершению трудностей, две французские батареи, расположившаяся у Porodin’a и облегчавшие своим огнем наступление наших полков, принуждены были артиллерией противника к молчанию. Вследствие таких неблагоприятных обстоятельств нашей пехоте удалось приблизиться к намеченным пунктам только на шестьсот – восемьсот метров.

С приближением ночи наступление прекращается, и полки стремятся закрепиться и устроиться на местности. Им приходится устраиваться на ночлег на почве, представляющей сплошное болото. Число убитых и раненых невелико, но заболевшие растут в угрожающем числе. Единственное средство спастись от окружающего моря воды – занять Монастырь.

В 10 часов 30 минут утра 19 ноября – коротенькая записочка начальника штаба бригады полковника Шишкина, адресованная командующему французской Восточной армией: «А 9 h. 30 le 1-er B-tn du 3-ème Régiment Russe entre à Monastir. La poursuite se continue»[55].

Затем еще через некоторое время: «Quartier Général Division Franco-Russe installé Monastir»[56].

Не теряя времени, 4-й полк, занявший Orisari и Krklina, стал продвигаться в направлении на Mogila. 3-й полк занял одним батальоном Orisari, два другие батальона были направлены для обеспечения головных железнодорожных сооружений.

При прохождении Монастыря русскими войсками было захвачено: шестьдесят девять болгарских солдат и два германца.

Сербский королевич Александр, прибыв в Битоль (Монастырь) через два дня после его занятия, выразил особую признательность русским войскам, победоносно вступившим в столицу южной Македонии, и отметил их заслуги пожалованием доблестному их начальнику, генералу Дитерихсу, высокой боевой сербской награды[57].

В приказе главнокомандующего союзными армиями, отданном им по случаю занятия Монастыря, генерал Саррайль, обращаясь к русским войскам, писал: «Russes, dans les montagnes comme dans la plaine serbe, votre bravoure légendaire ne s’est jamais démentie». (Русские, в горах, как и в сербской равнине, ваша легендарная доблесть никогда не изменяла вам).

Глава X

Прибытие на Македонский фронт 4-й особой русской бригады. – Боевое назначение, полученное этой бригадой в составе сербской армии. – Перемещение 2-й особой русской бригады в излучину реки Черной. – Общие задачи Македонской армии на 1917 год. – Действия в районе озера Пресба и Монастыря. – Весть об отречении от престола императора Николая II. – Наступление союзников в излучине реки Черной. – Выдающаяся атака 2-й особой русской бригадой высоты у Дабица. – Неприятельские действия на остальных участках фронта. – Решение союзников о приостановке всей наступательной операции. – Оттяжка на отдых русских бригад. – Предположение о соединении их в дивизию

4-я особая русская бригада под начальством генерал-майора Леонтьева прибыла в Салоники между 10 и 20 октября 1916 года. Из телеграммы начальника бригады видно, однако, что ее материальное снабжение далеко не было закончено. Ко времени сосредоточения бригады в Салониках она не имела еще ни пулеметов, ни упряжи для лошадей и вьючных животных. В сущности, обоз ее еще не был организован вовсе, так как в нем имелось всего лишь тридцать повозок и двести девяносто вьючных седел на тысячу сто мулов. Кроме того, не был еще разрешен и вопрос о снабжении обоза бригады прислугою при вьючных животных.

После некоторого отдыха части бригады приступили к систематическим занятиям, для производства которых каждым полком был возведен участок укрепленной позиции с таким расчетом, чтобы оба участка, взятые вместе, составляли как бы расположение двух противных сторон. На этих участках роты учились атаке и обороне укрепленных позиций.

Однако период времени подготовки к боевой деятельности был для бригады недолог. Вследствие численной слабости Македонской армии, бригада была вскоре вытребована на фронт, и мы уже в самом начале декабря видим ее в резерве названной армии на берегах реки Черной (Crna), в районе селения Brod[58]. Как читатель уже знает, это было время перехода сербской армии в наступление, причем 1-я и 3-я сербские армии выдвигались в северном направлении вдоль обеих берегов реки Черной. Получив затем приказание двигаться в направлении селения Grunista, 4-я особая русская бригада одним своим полком приняла участие в двух боях (11 и 13 декабря), в связи с Дринской дивизией 3-й сербской армии, a затем заняла участок укрепленной позиции длиной свыше десяти километров, от вершины Budimira до вершины Grunista, фронтом на селение Staravina.

На этой позиции, в составе 1-й сербской армии[59] бригада простояла более двух месяцев, усердно работая над усовершенствованием своей позиции и над сооружением дорог для обеспечения подвоза из тыла необходимого продовольствия и боевых припасов.

Работа эта была очень трудна: дороги приходилось вести в твердом скалистом грунте и притом преимущественно ночью, во избежание потерь, которые даже при этом условии, не считая боев 11 и 13 декабря достигли за два месяца значительной цифры в три офицера и пятьсот двадцать солдат[60].

За время пребывания 4-й особой русской бригады в составе сербских войск ее несколько раз посетил сербский королевич Александр и однажды побывал даже на одном из наблюдательных пунктов в районе этой бригады.

Что касается 2-й особой бригады, то таковая, вслед за занятием Монастыря, получила приказание о передвижении в излучину реки Черной, наступление из которой в направлении на Прилеп, как уже выяснено, приобретало весьма важное значение.

Во исполнение этого распоряжения названная бригада в конце ноября сосредоточилась, подобно 4-й бригаде, в районе Брод, в распоряжении главнокомандующего Македонской армией. Затем она была направлена в излучину реки Черной через селение Iaratok и далее, на позицию близ высоты 1050. Там полки ее сменили левофланговые части 1-й сербской армии (дивизии Вардарская и Моравская), впоследствии передвинутой на правый берег р. Черной.

В течение декабря месяца бригада дважды атаковала неприятельскую позицию (9 – 12 декабря), но без особого успеха. Подготовка артиллерии и содействие ее во время самой атаки всегда оказывались недостаточными, и нашим частям не удавалось проникнуть за неприятельскую проволоку. Усилия их и жертвы убитыми и ранеными оставались, таким образом, бесплодными.

В конце декабря 2-я особая бригада перешла в новый сектор, где сменила части Дунайской сербской дивизии. Здесь, на новом участке, бригада занялась усовершенствованием своих позиций и устройством на зиму.

Большие трудности представлял вопрос каждодневной доставки продовольствия. Один из командиров полков свидетельствует в своем донесении, что бывали перерывы в подвозе в течение пяти дней, причем войскам приходилось довольствоваться лишь местной кукурузой. Столь же трудно было наладить эвакуацию больных и раненых, ибо во всей армии имелся лишь один автомобильный санитарный транспорт. Больным приходилось нередко ждать до трех суток, прежде чем являлась возможность удобно эвакуировать их в тыл.

С каждым днем погода становилась все более и более ненастной и затруднявшей боевую деятельность войск. Все преимущества перешли на сторону обороны, причем болгары сумели значительно усилить свои силы за счет войск, пассивно стоявших на Струме против англичан.

В серьезном отдыхе и реорганизации нуждалась, кроме того, сербская армия, понесшая значительные потери и пережившая глубокий внутренний кризис (заговор «черной руки»).

В таких условиях, по заключению генерала Саррайля, одобренному французским главнокомандующим, Македонской армии должна была быть поставлена впредь задача прочного укрепления в занятом положении.

В боевых действиях наступил зимний перерыв.

В начале января 1917 года в Риме была собрана междусоюзная конференция по вопросу о задачах Македонской армии на текущий год. Неопределенностью своих постановлений конференция эта лишний раз подчеркнула слабые места почти всякой коалиционной войны: отсутствие прочного руководящего управления войной и единой воли в ведении операций. Происходить это из-за разности политических заданий и отсутствия единого командования вооруженными силами государств, входящих в коалицию.

Впечатление генерала Саррайля, вызванного на эту конференцию, было таково, будто некоторые члены конференции наводили его на признание необходимости полной эвакуации Македонии.

«А как же быть в случае отступления, которое весьма вероятно?» – спрашивали они.

«Его не будет», – отводил от себя этот вопрос генерал Саррайль.

В результате совещаний была найдена примирительная формула, оказавшаяся приемлемой для большинства, по-видимому, вследствие ее большой неопределенности. Она гласила: «сохранить за Македонской армией прежнюю роль, но, для «настоящего» времени, с теми ограничениями, которые рекомендованы были французским главнокомандующим[61] о прекращении атак, сохраняя, впрочем, готовность к их возобновлению»…

Подтверждая эти постановления, французская Главная квартира в своей директиве генералу Саррайлю от 24 января сообщала, что к концу февраля силы союзных армий в районе Салоник будут доведены до двадцати одной дивизии, по следующему расчету:

Восемь дивизий французских, шесть дивизий британских (равных по силе семи обыкновенным дивизиям), шесть дивизий сербских, в действительности уменьшившихся вследствие потерь и других причин до размера трех дивизий, полторы дивизии итальянских, одна дивизия русская (две бригады), одна бригада греческая (из сторонников Венизелоса).

В дальнейшем предполагалось довести силы Македонской армии до двадцати четырех дивизий пехоты, восстановив полностью сербские дивизии, и до десяти полков кавалерии (не сведенных в дивизии), а также довести все эти части до полных составов. Таким образом, Македонская армия должна была к весне 1917 года достигнуть до такой численной силы, до которой она еще никогда не доходила.

И действительно, по данным французского военного министерства, к 21 мая 17-го года в рядах Македонской армии числилось до шестисот тысяч человек при 1 048 орудиях легких и горных и при четырехстах полевых тяжелых пушках и мортирах.

Силы противостоявшего неприятеля к этому же времени исчислялись французским военным министерством следующим образом:

Болгары – девять дивизий (имевших, в отношении пехоты, силу шестнадцати дивизий), турки – одна – две дивизии, германцы – две дивизии, австрийцы – половина дивизии.

Итого, пехоты по расчету девятнадцать – двадцать дивизий, при меньшем числе орудий, чем в армиях Держав Согласия.

Сообщая генералу Саррайлю о своих пожеланиях, изложенных выше, французское военное министерство находило необходимым расширение базы для более удобного использования союзных сил и высказывало пожелание, чтобы каждой из союзных армий была предоставлена отдельная зона на театре действий. Вместе с тем, главнокомандующему союзными армиями на востоке предлагалось теперь же наметить наступательный план, к осуществлению которого возможно было бы приступить в начале апреля, по сборе всех помянутых выше сил. К этому времени ожидалось также приурочить начало наступления русских войск на австро-венгерском или румынском фронтах. Впрочем, более определенпый срок будущего наступления русско-румынских войск должен был быть выяснен только по возвращении из России командированного туда генерала Кастельно.

Генерал Саррайль в своих ответах по первому вопросу настойчиво подчеркивал, что наиболее важным и насущным вопросом является вопрос об изменении позиции Греции, которая, под влиянием короля Константина, продолжала вести вероломную политику. Генерал Саррайль находил, что этот политически узел может быть разрублен только силою меча, то есть вооруженным вмешательством. По второму вопросу – о предоставлении отдельных зон – он сообщал, что район от озера Presba до pеки Crna им предполагается предоставить французской армии. Три итальянских бригады намечаются к сосредоточению на правом берегу реки Cerna до селения Makovo.

Остальное протяжение в излучине pеки Cerna он имеет в виду занять одною из русских бригад[62], которая прикроет своим расположением Вардарскую и Моравскую сербские дивизии, оттягиваемые назад для отдыха. Другую русскую бригаду[63] генерал Саррайль намечал оставить на участке позиции правого берега pеки Cerna, рядом с частями сербской армии (дивизиями Дринской, Шумадийской и Тимокской), в тылу которой должна была сосредоточиться 30-я французская пехотная дивизия. Далее, до Вардара, должна была стать франко-греческая группа и на правом берегу этой реки, а также на Струме – англичане. Наконец, Дунайскую сербскую дивизию генерал Саррайль предполагал направить в Kozani, куда должна была направиться также вновь прибывшая в Салоники 16-я французская колониальная дивизия. Одна английская дивизия, выделенная из состава британских войск генерала Мильна, должна была оставаться в Katerini.

Независимо от изложенного, все вновь ожидаемые к прибытию войска, по предположению генерала Саррайля, должны были быть направлены против Греции, улажение конфликта с которой представлялось главнокомандующему Македонской армией наиболее срочной задачей.

Приложенная схема положения сторон в Македонии, извлеченная из архивных дел 1917 года, показывает, что намечавшаяся генералом Саррайлем программа развертывания его армии была почти целиком осуществлена уже к 1 марта 1917 года.

Что касается плана будущих действий, то генерал Саррайль доносил[64] о своем нежелании «faire un roman», и что в силу этого он не намечает особенно отдаленных целей. Главной его задачей явится атака сербской армией на правом берегу реки Черной (Crna) неприятеля, укрепившегося на позициях в районе Vetrenik, откуда наиболее выгодным представится движение к реке Вардару, в тыл неприятельским войскам, расположенным на фронте Ljumnica – Majadag. Для выполнения этого предположения генерал Саррайль находил, однако, необходимым дополнительное снабжение его армии тяжелой артиллерией. Затем, в излучине реки Черной, генерал Саррайль проектировал наступление на Topolcani (на дороге Монастырь – Прилепъ), а для прикрытия левого фланга войск, действующих из Монастырского района, – выдвижение к городу Ресену для наблюдения за австрийцами, продолжавшими хозяйничать в северной Албании.

Что касается, наконец, англичан, то, по заявлению генерала Саррайля, на сей раз командующий британской армией генерал Мильн решил выйти из бездействия и атаковать в первых числах апреля неприятельские позиции, лежащие к западу от озера Dojran, с целью их прорыва.

Имея в виду желательность одновременных действий, генерал Саррайль запросил 1 марта 1917 года вновь назначенного командующим французской армией на востоке генерала Grossetti, с какого числа возможно будет считать готовыми к наступлению французские войска. Генерал Grossetti через два дня ответил, что на подготовку ему необходимо до сорока дней, и таким образом начало наступательной операции определялось не ранее 12 апреля.

Однако до начала общего наступления, уже в первой половине марта, в районе озера Presba началось продвижение к северу 76-й французской пехотной дивизии, которое закончилось, впрочем, неудачей. Равным образом и в районе Монастыря зашевелились французы, имевшие там некоторый местный успех. Развитие его было, тем не менее, задержано генералом Саррайлем, предпочитавшим сохранить силы своих войск до периода общего наступления.

Снежная погода и задержки в подготовке то той, то другой армии заставляли несколько раз откладывать начало общего наступления, которое, в конце концов, было назначено только на 9 мая.

К началу апреля, в числе других армий, оказались не вполне готовыми к боевым действиям и русские бригады, переживавшие в это время первые тревожный вести из России. Еще в конце марта до бригад дошел манифест императора Николая II об отречении, а в начале апреля в русских полках происходила присяга на верность Временному правительству. В частях 2-й бригады этот акт произошел без всяких осложнений[65]; в 4-й же бригаде, по донесению генерала Саррайля, он вызвал некоторые волнения, которым надо было дать время улечься. Уже через несколько дней после новой присяги в расположении частей бригады были обнаружены неприятельские прокламации пасифистического характера. Генерал Саррайль, однако, выражал уверенность, что с началом боевых действий в бригаде водворится полное спокойствие.

За несколько времени до начала наступательной операции 2-я русская бригада была изъята из состава сербской армии и включена в группу французского генерала Лебока, командовавшего французскими и итальянскими войсками в излучине реки Черной. Таким образом, все войска, предназначенные для действия в названной излучине (французские, русские и итальянские) были объединены единым командованием.

В предвидении общего наступления, назначенного на 9 мая, начало артиллерийской подготовки было установлено на этом секторе 5 мая.

Противник – германцы и болгары – пользовался каждой удобной минутой для восстановления разрушаемых артиллерией союзников позиций. Их артиллерия, в свою очередь, усиленно обстреливала фронт и тыл союзников.

Накануне атаки, 8 мая в 6 часов 45 минут пополудни, разыгралась сильная буря. 9 мая погода поуспокоилась, но в течение всего утра стоял густой туман. До 1 часа пополудни он мешал наблюдению. Видимость была исключительно плохой[66].

Тем не менее, артиллерия союзников поддерживала все время огонь, препятствуя противнику исправлять сделанные в его укреплениях повреждения.

В 6 часов 30 минут началась на всем фронте атака со стороны пехоты союзников. Исключая высоты 1050 и некоторых других участков, наступавшим почти повсюду удалось проникнуть в первую неприятельскую линию. Но уже через час начались контратаки неприятеля, которыми противник успел восстановить почти полностью свое первоначальное положение.

Одна лишь русская бригада сохранила ею взятые укрепления. Она атаковала неприятеля обоими своими полками: на правом фланге – 3-м полком (полковник Тарбеев) и на левом фланге – 4-м полком (полковник Александров). На долю 4-го полка пришлась атака высоты Dabica, оборонявшейся германцами. Ручными гранатами удается русским проложить себе дорогу вперед, и к 8 часам утра высота переходит в руки героев 4-го полка. В качестве трофеев – семьдесят восемь пленных 42-го германского полка, при четырех офицерах.

Положение частей 4-го особого русского полка, однако, очень непрочно. Они окружены с трех сторон усилившимся неприятелем, и их позиция насквозь простреливается неприятельским огнем.

Вследствие этого в 5 часов 30 минут пополудни, после вторичной подготовки артиллерийским огнем, французскими и русскими частями производится новая атака с целью расширения успеха. Она не дает, однако, положительных результатов. Три волны французской атакующей пехоты последовательно отброшены в исходное положение. Положение частей 4-го полка на высотах Dabica делается невозможным. Поэтому к вечеру, когда уже стемнело, русские храбрецы 4-го полка, занявшие Дабицу и продержавшиеся на ней целый день, принуждены были под действием ураганного огня неприятельской артиллерии начать отход в исходное положение.

Потери русской бригады за день очень серьезны: двадцать пять офицеров (из них трое убитых) и до девятисот пятидесяти солдат.

Приказом на следующий день было назначено продолжение атаки. Но ввиду отхода 4-го полка с высоты Дабица наступление было отменено. Вследствие порчи телефона, однако, не все части группы генерала Lebouc’a получили своевременно извещение об этой отмене, и на левом фланге французы, выйдя из окопов для наступления, понесли некоторые потери. На остальном фронте день прошел в артиллерийской перестрелке.

11 мая последовала новая попытка овладеть неприятельской позицией со стороны французских и итальянских частей группы генерала Lebouc’a. Артиллерийская подготовка началась с рассветом и продолжалась до 8 часов утра. Затем в атаку двинулась пехота: три батальона французов и два батальона итальянцев. Немцы защищались отчаянно, развивая огонь артиллерией, пулеметами, минами. На некоторых участках дело доходило и до ручных гранат. Вдобавок ко всем затруднениям, на пути атаки перед французскими наступающими колоннами оказался участок чрезвычайно тяжелой скалистой местности, преодолеть который оказалось до чрезвычайности трудно. В бесплодных усилиях прошел весь день, и к вечеру французские атакующие части собрались в своих исходных траншеях. Итальянцы отказались от атаки много раньше, как только выяснилась задержка в атаке соседей.

Общие потери за день оказались свыше пятисот человек; среди эвакуированных было семь офицеров и сто двадцать пять солдат, отравленные газами во время бомбардировки немцами в ночь на 9 мая района Suhodol.

Столь же безуспешны были действия и 12 мая.

К 15 мая генерал Саррайль так обрисовывает обстановку у себя на фронте[67]:

Действия англичан на реке Струме имели целью недопущение болгарам, как это было осенью минувшего года, перемещения их сил на наиболее угрожаемый правый фланг.

В излучине pеки Черной общая атака, после значительная успеха (намек на взятие русскими войсками высоты Дабица), вследствие численно превосходных сил и, в особенности, преимуществ в артиллерийском отношении, сошла на нет. Генерал Саррайль выразил намерение попытаться взять постепенно то, чем ему не удалось овладеть с маху. Во всяком случае, возможность переброски противником сил из района реки Черны на другие участки фронта исключена.

В таком же положении, по мнению главнокомандующего союзными войсками, находится противник и к западу от реки Черны.

Что касается генерала Regnault (начальника франко-греческой группы войск, то, при помощи коротких активных ударов (coups de mains), он заставляет неприятеля опасаться наступления на высоты Нита, через которые пролегает кратчайший путь к Вардару.

Все эти меры по удержанию германо-болгар на месте должны позволить, по словам генерала Саррайля, сербской армии искать решительного столкновения. Плохая погода, местные затруднения и решительное сопротивление, оказываемое неприятелем, не благоприятствовали еще общим действиям сербов, но, говорит главнокомандующий союзными армиями на востоке, «я имею в виду настоять на них. Если прорыв не удастся, я прекращу операции на всем фронте. В другом случае буду действовать сообразно полученному результату»…

Таким образом, генерал Саррайль предполагал, видимо, применить на Македонском фронте тот же прием решительного удара, который подготавливался и на западном французском фронте новым французским главнокомандующим генералом Нивелем.

Между тем, боевые действия в секторе генерала Lebouc’a продолжались. В ночь с 15 на 16 мая одной из бригад 17-й французской колониальной дивизии были взяты укрепления на вершине Richard. Будучи превращена в опорный пункт, высота эта удерживалась французами в течение суток. Но уже в следующую ночь высота была взята обратно неприятелем после очень горячего боя ручными гранатами.

В то же время 16 мая разыгрались упорные бои на Монастырском фронте. 156-я и особенно 57-я французские дивизии настойчиво атаковали болгар. В течение 11 часов полки 57-й дивизии пытались проникнуть и укрепиться в неприятельском расположении, но усилия их оказались безуспешными. Болгары оказывали отчаянное сопротивление, и день закончился лишь кровавыми потерями.

Столь же безуспешны были попытки одержать над противником осязаемый успех и в следующие дни. Поддерживаемые более сильной артиллерией, к тому же богаче снабженной боевыми припасами, болгары стойко держались в занимавшихся ими позициях, к тому же прочно укрепленных.

Вследствие этого, 21 мая генерал Саррайль, не перестававший до того времени настаивать на крайнем напряжении войск и убедившийся, видимо, в бесплодности делаемых усилий, предложил командующему французской армией генералу Гроссетти прекратить общую наступательную операцию и поставить себе дальнейшею задачею – лишь прочное укрепление в занятом положении, дабы иметь возможность противостоять всем атакам неприятеля.

Большая часть войск должна была быть оттянута назад для отдыха. В числе этих частей с позиций должна была быть снята также 2-я русская особая бригада.

Новое расположение войск, по смыслу отданных распоряжений, не должно было, однако, давать повода неприятелю думать, что он вновь не будет атакован.

В соответствии с этим генерал Гроссетти должен был установить распределение и расход боевых припасов, а также наметить программу местных операций.

Таким образом, общая атака сербов выполнена не была. Только в районе 2-й сербской армии были взяты передовые позиции у Dobropolje.

Македонская армия союзников понесла к концу мая очень серьезные потери: англичане потеряли выбывшими из строя – до восьми тысяч человек, русские – тысячу двести человек[68], итальянцы – две тысячи четыреста человек и французы – четыре тысячи человек.

Новый французский военный министр Пенлевэ одобрил решение генерала Саррайля[69], указав на невозможность и бесполезность, при данных условиях, продолжать таковое ввиду неготовности русско-румынского фронта к переходу в решительное наступление. К тому же на Македонскую армию надвигалась неизбежность разрешения вооруженной рукою греческой проблемы, которая будет изложена ниже.

Читатель, кроме того, должен вспомнить о том впечатлении, которое на всю французскую нацию произвела выяснившаяся к тому времени неудача решительного наступления генерала Нивеля (см. гл. VII). Явилось сильное течение против стратегии решительных сражений и увлечение теорией ограниченных целей.

Уже 15 мая Пенлевэ указывал генералу Саррайлю, что наступательные операции против германо-болгар не должны развиваться до предела крайнего напряжения и, наоборот, находиться в строгом соответствии с силами войск. «Вам принадлежит, – телеграфировал министр главнокомандующему союзными армиями, – определение момента, когда операции должны быть остановлены»[70].

В числе наиболее переутомившихся частей Македонского фронта, несомненно, была 2-я особая русская бригада. С августа 1916 года, то есть в продолжении восьми месяцев, без всякого перерыва она несла боевую службу и выдержала ряд серьезных боев, стоивших ей больших кровавых потерь. В течение последних пяти месяцев, в излучине реки Черны, названная бригада занимала сектор, где нельзя было найти отдыха ни днем, ни ночью. Противник находился в расположении ста – двухсот метров и проявлял усиленную деятельность. Нужно было быть все время начеку, ибо каждую минуту неприятель мог сделать попытку ворваться в траншеи бригады. Почти непрестанно люди находились под неприятельским огнем, причем особенно их беспокоили мины, имевшие большую разрушительную силу. Даже в резервах не было возможности укрыться от огня, вследствие исключительно неблагоприятных условий местности. В то же время угнетающе действовало сознание, что смерть и страдание вносит в русские ряды болгарский солдат, сын того народа, которого русские всегда считали братским и за свободу которого несколько десятков лет перед тем сражались наши отцы. К этим переживаниям морального характера присоединялась еще усиленная заболеваемость, проистекавшая из особенности климата и физической усталости. Люди были измучены тяжелыми работами в трудном грунте и при крайне неблагоприятной погоде по укреплению позиций и проведению в тылу дорог, едва обеспечивавших подвоз необходимых им предметов продовольствия и боевого снабжения.

Начальник бригады генерал Дитерихс, высокодоблестный генерал, прекрасно знавший настроения своей бригады и правильно оценивавший ее силы, счел себя, наконец, обязанным обратиться с письмом (от 18 мая 1917 года) к генералу Саррайлю с откровенным словом и ходатайством о продолжительном и вполне заслуженном отдыхе для частей своей бригады.

«Я обязуюсь добавить, – писал генерал Дитерихс, – после изложения уже приведенных мотивов, что положение русских войск в Салониках еще утяжеляется численно незначительным составом всего отряда, таким образом особенно остро чувствующим свою оторванность от всего родного.

Войсками английскими и французскими эта отчужденность чувствуется менее.

В особенности острым это чувство стало теперь, когда на Родине происходят события, недостаточно ясно понимаемые и ложно трактуемые услужливыми агитаторами и пропагандистами.

И тем не менее, последние бои показали, что боевая мораль войск прекрасна. Оба полка смело пошли в атаку и в обстановке боя дали блестящие доказательства своей боеспособности.

Достаточно сказать, что в течение четырех дней бомбардировки, предшествовавшей атаке, войска потеряли тридцать три убитых и двести двадцать шесть раненых. Это не уничтожило их моральной силы ко дню атаки. 4-й полк, например, впоследствии дважды подряд бросается в атаку на неприятеля под смертоносным дождем его снарядов и пуль, извергаемых артиллерией и пулеметами, причем каждый раз врывается в окопы противника. В неприятельском расположении впереди и в изолированном положении он удерживается в течение целого дня до глубокой ночи, потеряв свыше половины своих людей.

Но всяким силам имеется предел. Чтобы сохранить в войсках бригады боевой огонь, необходимо им предоставить временно полный отдых. Это будет заслуженной наградой за восемь месяцев трудной работы. Из двенадцати тысяч человек, которых я привез из России, – заключает генерал Дитерихс, – и которых я получил здесь в качестве пополнений, я потерял убитыми, ранеными и контуженными до четырех тысяч четырехсот человек и до восьми тысяч человек разновременно переболело в госпиталях. Эти цифры достаточно красноречивы и показательны, чтобы свидетельствовать о трудности пережитого времени. Нужен полный отдых, который нельзя дать людям на позиции, нужны также пополнения, ибо теперь в частях остались едва достаточные кадры».

Прошло, однако, еще несколько дней, прежде чем генерал Саррайль отдал распоряжение об оттяжке 2-й бригады в тыл. Только 24 мая командующий французской армией на востоке генерал Гроссетти получил приказ о направлении бригады в Eksisu.

Почти одновременно была оттянута в тыл и 4-я русская бригада, бессменно находившаяся на позициях в течение полугода. Части ее расположились в районе Ваnia-Petrsko, и с 13 июня обе бригады окончательно вышли из подчинения сербской армии. С этого дня русские бригады перешли в непосредственное ведение генерала Саррайля.

Одною из причин, по которым генерал Саррайль решил оттянуть обе бригады в тыл и расположить их в одном районе, было полученное им 26 мая сообщение о том, что русская ставка окончательно решила вопрос о соединении обеих бригад в одну дивизию.

Дивизия должна была принять название 2-й особой русской дивизии и получить следующий состав:

1. Пехота:

Штаб дивизии;

две пехотные бригады по два полка каждая (двенадцать батальонов);

два маршевых батальона.

2. Артиллерия:

Управление артиллерийской бригады;

две группы 75-мм батарей;

одна группа 65-мм горных батарей;

одна группа из двух батарей 120-мм;

одна траншейная батарея из шести орудий 58-мм;

одна запасная батарея;

управление парковой бригады;

трех парков (арт. и пех., смеш.).

3. Инженерные войска:

две роты саперов;

одно отделение инженерного парка;

одна запасная рота;

одно прожекторное отделение;

одно телеграфное отделение.

4. Обоз:

1 рота – обозная;

1 рота – вьючная.

Вследствие такого сообщения генерал Саррайль распорядился объединить командование обеими русскими бригадами в лице старшего бригадного командира, и 5 июня 17-го года генерал Дитерихс вступил в обязанность командующего 2-й особой русской дивизией.

2-я особая бригада составила 1-ю бригаду 2-й особой дивизии, а 4-я особая бригада – 2-ю бригаду той же дивизии.

Однако в действительности намеченная программа не могла быть быстро доведена до конца. Причина тому – необходимость подачи значительного числа дополнительных пополнений[71], а также разраставшаяся в России революция, нарушившая планомерность отправки дополнительных укомплектований из России и сделавшая для французского правительства, опасавшегося революционной заразы, их прибытие даже нежелательным.

Читатель уже знает, что вопрос о дивизионной организации русских войск, отправленных за границу, возник еще в 16-м году, почти одновременно с появлением русских войск на территории Франции. Однако с развитием русской революции от осуществления этой мысли отказались на территории Франции, где влияние этой революции на русские части сказалось быстрее и, может быть, в более острой форме. Напротив, общая недостаточность союзных сил на Македонском фронте, в связи с более значительной изолированностью этого фронта от агитаторов и пропагандистов, позволила генералу Саррайлю прийти к решению о желательности продолжать присылку русских пополнений для скорейшего осуществления идеи переформирования 2-й и 4-й особых бригад в дивизию, снабженную своею артиллерией и инженерными войсками.

Необходимые для проведения этой реформы люди стали прибывать, однако, только в сентябре и октябре 17-го года. 14 сентября во Флорину прибыл полковник Студенцов с эшелоном 2-й особой артиллерийской бригады, но еще долгое время часть батарей дожидалась своих пушек. Только 17 ноября прибывший в Македонию командир артиллерийской бригады генерал Беляев закончил артиллерийскую разведку позиций и расчет необходимых средств связи. Затем затребованы были транспорты для перевозки боевых припасов. Лишь в конце декабря французская артиллерия на фронте правофлангового участка дивизии могла быть усилена батареями 2-й особой артиллерийской бригады и начальником артиллерии этого участка назначен полковник Перминов.

Что касается 2-го особого саперного батальона, то таковой прибыл во Флорину 2 ноября. Получив там лошадей и мулов для транспортирования своей материальной части, батальон выступил в расположение дивизии. Но к этому времени, как читатель увидит в следующей главе, уже значительно изменилась физиономия русских войск в Македонии, так что вновь прибывшие специальные части могли быть использованы на боевом фронте дивизии лишь в очень ограниченном размере.

Пребывание на отдыхе и переформирование русских бригад в дивизию совпало с рядом весьма значительных измененин в командном составе русских войск на Салоникском фронте и с начальным периодом деятельности войсковых комитетов, уже избранных в середине мая.

Естественным результатом включения 4-й особой бригады в дивизию было отозвание в Россию начальника этой бригады генерала Леонтьева, пользовавшегося правами начальника «отдельной» бригады. Должность командира 2-й бригады была возложена на произведенного в генералы бывшего командира 3-го особого полка полковника Тарбеева. В командование же 1-й бригадой временно вступил полковник Александров, оставшийся одновременно и командиром 4-го особого полка.

Наконец, в начале июля был вызван в Россию и генерал Дитерихс, получивший более высокое служебное положение, и в командование 2-й особой русской дивизией временно вступил все тот же генерал Тарбеев. 4-я особая бригада поступила под команду полковника Грундштрема.

При всех выдающихся личных качествах и служебных достоинствах вновь назначенных лиц, нельзя, однако, не заметить, что эти перемены были крайне несвоевременны. Солдатские умы переживали тяжелый период революциокного смятения, и частые смены начальствующих лиц, укрепляя влияние войсковых комитетов, несомненно ускоряли процесс разложения войсковых частей.

В первых числах августа от 2-й дивизии, с согласия генерала Саррайля, в Россию отправилась через Францию делегация в составе шести офицеров и тринадцати солдат, для доклада русскому Временному правительству о чаяниях частей дивизии. Наиболее всеобщим и сильным желанием дивизии было возвращение ее на Родину. Делегация, кроме того, должна была приветствовать Временное правительство и осведомиться о том, что происходить в России.

Глава XI

Новые недоразумения между Державами Согласия и греческим королем Константином. – 1 декабря в Афинах. – Постановления французского и британского правительств. – Миссия г-на Жоннара. – Действия в Фессалии. – Высадка союзников в Пирее. – Участие в десанте русских войск. – Отречение короля Константина и вступление союзных войск в Афины. – Выдвижение 2-й особой дивизии на позицию в озерный район. – Моральное состояние русских войск. – Боевая служба их на фронте и революционные переживания. – Неприятельские попытки, направленные к ускорению разложения русских войск. – Снятие с позиции русских войск и оттяжка их в тыл. – «Триаж»

Читатель уже знает о тех недружелюбных и недоверчивых отношениях, которые установились между Державами Согласия и правительством греческого короля Константина. Отношения эти стали почти враждебными со времени образования в Салониках особого автономного правительства Венизелоса и начала появления греческих войск из сторонников этого правительства в составе армии союзников. Постепенно дело дошло до того, что пришлось изолировать Македонию от старой Греции установлением в виде как бы буфера нейтральной зоны шириною в несколько километров, протягивавшейся от моря, южнее Katerinis, до Koritza.

К декабрю месяцу между королем Константином и союзниками накопились новые причины для обоюдных неудовольствий.

Чтобы лишить германские подводные лодки пристанища, пришлось выделить особый отряд (из ста русских и пятидесяти французов) под начальством офицера для занятия района Афонской горы, где греческие монахи – сторонники короля Константина, пользуясь большинством, свили себе прочное гнездо. В одном из греческих монастырей обнаружен был даже тайный склад оружия и патронов. Только впоследствии, уже летом 17-го года, когда на Халкедонском полуострове утвердились сторонники Венизелоса, генерал Саррайль нашел возможным отозвать назад этот отряд, что, впрочем, вызвало протест со стороны русского правительства.

Еще острее дела сложились в Фессалии и в Аттике. Вкратце, судя по воспоминаниям генерала Саррайля, события развернулись там следующим образом:

Французскому правительству через своего представителя удалось заключить с королем Константином словесный договор, в силу которого греческие войска подлежали отозванию из Фессалии. Король, сверх того, выразил свою готовность уступить Державам Согласия греческий флот и материальную часть своей армии. Когда, однако, наступило время исполнения этих обещаний, то в выполнении их произошли задержки. В желании оказать давление на афинское правительство, на побережье Аттики был высажен морской французский десант, небольшие отряды которого заняли различные пункты в Пирее и Афинах. Командам было строго-настрого запрещены какие-либо враждебные действия, и в особенности открытие огня. Однако 1 декабря – в день, назначенный афинскому правительству для окончательного принятия предъявленных ему требований, в греческой столице начались беспорядки. Между Афинами и Пиреем французские матросы были окружены толпой и атакованы. Французский корабль, с которого был спущен десант, открыл по нападавшим огонь. Были раненые и убитые. Инцидент грозил разрастись, но усилиями дипломатов его удалось потушить; к сожалению, с некоторою потерею престижа для Держав Согласия.

В дальнейшем непрерывное наблюдение, установленное за военною деятельностью приверженцев короля Константина в Фессалии, все более убеждало союзников в том, что для обеспечения тыла и левого фланга Македонской армии, по-видимому, не остается другого средства, как занятие названной области союзными войсками[72]. Генерал Саррайль уже давно доносил своему правительству о необходимости покончить раз навсегда с враждебными отношениями Греции и короля Константина к союзникам. К тому же, упрочить свое влияние в Фессалии нужно было союзникам и для облегчения снабжения их армии в Македонии продовольствием. Между тем, положение стало особенно тревожным к весне, когда в нейтральной зоне стали хозяйничать враждебные союзникам банды. Главнокомандующий союзными армиями оказался даже вынужденным отдать приказ об употреблении против вооруженных комитаджей оружия. Начались, таким образом, кровавые пограничные столкновения. Французскому правительству, которому принадлежала главенствующая роль в руководстве македонскими делами, приходилось взглянуть надвигавшейся опасности прямо в глаза.

30 мая телеграммой французского военного министра было сообщено генералу Саррайлю о состоявшемся соглашении правительств Парижа и Лондона, по которому, в интересах безопасности союзных армий, было признано необходимым лишить короля Константина возможности царствования в Афинах. Вытекающие из этого решения меры должны были быть приняты, однако, если возможно, без объявления Греции войны.

В соответствии с таким постановлением было намечено:

1. Назначить в Афины особого верховного комиссара Франции и Великобритании, а также России и Италии, если эти последние государства примкнут к данному постановлению. Должность эту предложить господину Жоннару.

2. Возложить на верховного комиссара обязанность предложить греческому королю Константину отречение от престола, обосновав таковое несоблюдением им условий, установленных основным договором 1863 года (о нерасчленимости Греции и конституционном порядке управления ею).

3. Поручить генералу Саррайлю немедленно изготовить войска для действия в Аттике, в случае необходимости.

4. Обязать его же принять все необходимые меры к установлению в Фессалии контроля над урожаем, закупка которого должна составить одну из задач верховного комиссара.

5. В случае, если король откажет в отречении, имелось в виду установление полной блокады. Если же в Греции будут спровоцированы беспорядки, то назначенная на тот случай сила союзников должна будет занять Коринфский перешеек и направить свои войска в Аттику.

В соответствии с этим генерал Саррайль изготовил к началу июня для действий в Фессалии два отряда: один в Servia и другой в Katerini. Отряды эти должны были двинуться вглубь страны, занять Лариссу и выдвинуть передовые части еще более к югу. Кроме того, для высадки в старой Греции было подготовлено также два отряда: один в целях занятия Коринфского перешейка и изолирования северной части Греции от полуострова Морей (пехотный полк с артиллерийской группой из трех батарей), и другой (30-я французская дивизия и части 2-й особой русской дивизии) – для занятия Афин и осуществления морального давления на короля и его правительство. Во главе войск, назначенных для действия в Аттике, был назначен французский генерал Regnault[73].

Таким образом, в состав отряда, предназначенного для действий против Афин, были назначены и русские части 2-й особой дивизии. По первоначальным предположениям они были включены в состав отряда, предназначенного для действий в Фессалии со стороны Servia, но затем предположение это было изменено, и 2-я бригада была переключена в состав десантного отряда. В действительности в Афины были доставлены только 3-й полк и один батальон 4-го особого русского полка.

Кроме того, в десантной экспедиции принял участие также английский батальон из двух рот (пятьсот человек). Хотя для привлечения к греческой экспедиции русских войск и требовалось предварительное согласие русского правительства, но условие это своевременно выполнено не было, что в свое время и вызвало протест русского посланника в Афинах.

Все изложенные выше мероприятия были известны главе Салоникского правительства г. Венизелосу, который в случае успеха предприятия должен был прибыть со своими министрами в Афины.

В ночь с 10 на 11 июня началось наступление союзных войск в Фессалию. 12-го была занята Ларисса и к 18-му числу вся названная область была во власти союзников. Их отряды выдвинулись к Volo и Lamia.

Одновременно с началом наступления в Фессалию, к Коринфскому каналу подошли транспорты с французскими войсками, которые к утру 11 июня были высажены на материк и заняли перешеек. В Пирее, однако, дело не обошлось без задержки. Париж, с которым не переставал сноситься верховный комиссар, задерживал высадку войск в ожидании результата предъявленного королю Константину ультиматума. Этот последний был вручен г. Жоннаром через председателя афинского совета министров Займиса, и срок его истекал лишь в полдень 12-го. От ответа короля зависело – будет ли союзный десант спущен на материк при условиях мирной или военной обстановки.

Как известно, король Константин уступил союзникам и передал свой престол своему брату королю Александру, чем было избегнуто кровопролитие. Союзные войска беспрепятственно высадились в Пирее, и, таким образом, дело союзников, несмотря на крайне ограниченные силы, на которые оно опиралось, было выиграно.

Через несколько дней генерал Regnault осматривал русские батальоны и их лагерь. «На мое приветствие: „Здравствуйте молодцы”, – описывает он свое посещение, – люди, к которым было обращено это приветствие, отвечали с веселым видом. Русский лагерь был хорошо разбит, госпиталь – помещен в монастыре и хорошо содержан. От всего виденного я получил хорошее впечатление и, в случае необходимости боя, наши русские союзники способны были бы дать его, став рядом с нами»…

Наш посланник в Афинах князь Демидов, выражая протест против командирования русских войск в Афины, требовал их возвращения в Македонию. Требование его, однако, не могло быть немедленно удовлетворено вследствие слабости высаженного отряда и неуверенности в прочности политического положения. Лишь после того, как в Афины прибыл г. Венизелос, ставший во главе нового правительства и установивший твердый порядок, приемлемый для союзников, русские войска, вступившие к тому времени вместе с остальным отрядом в Афины, могли быть отправлены по железной дороге в Салоники.

Случилось это лишь в начале июля. Русские батальоны были перевезены по железной дороге до станции Plati, a затем они двинулись походным порядком в район Banica, где находился штаб 2-й особой дивизии.

В районе Banica дивизия находилась до конца июля. Моральное состояние ее частей стало быстро ухудшаться под влиянием тех реформ, которые принесло революционное время в России и которые оказались для армии смертельными. Авторитет офицеров упал, ибо в них хотели видеть остаток прежней власти, против которой шло со всех сторон усиленное гонение. К тому же офицерская масса, привыкшая только к честному исполнению своих обязанностей, оказывалась нередко бессильной вступать в словесные «дискуссии» с хорошо натасканными и часто мало добросовестными агитаторами. Офицерство терялось, не имея точных директив, как поступать, и все больше отходило от солдатской среды. Так в отношениях двух сторон появились первые трещины, которыми весьма искусно воспользовались агитаторы, чтобы их расширить и сделать непроходимыми.

Генерал Саррайль был осведомлен о тяжелом внутреннем разладе, переживавшемся русскими частями, и выражал готовность идти навстречу всем тем начальникам, которые предупреждали его о необходимости предоставления дивизии продолжительного отдыха. Однако обстановка, в которой находилась Македонская армия, складывалась для этого крайне неблагоприятно. Англичане выражали определенно свое желание уменьшить число дивизий, находившихся у них в районе Салоник. Формирование новой греческой армии шло не столь быстро, как бы того хотелось. Итальянцы не соглашались на расширение занимавшейся ими зоны. Наконец, сами французы нуждались в отдыхе. Некоторые их дивизии бессменно находились на позициях. Французская безответственная пресса кричала, что все люди, находившиеся на театре военных действий полтора года, заслужили бесспорное право на отдых и отпуск. Этот крик был, конечно, подхвачен в армии; в результате же его оказалось, что во французских дивизиях Македонского фронта до двадцати тысяч человек могли претендовать на увольнение в отпуск. Было явно недопустимо увольнение такого значительного числа солдат. На этой благодарной для агитаторов почве выросли в войсках волнения и даже случаи явного неповиновения. Пришлось прибегнуть к разоружению зачинщиков…

В таких обстоятельствах генерал Саррайль оказался вынужденным отдать 24 июля 1917 года приказание о выдвижении 2-й особой русской дивизии на позицию. Дивизия эта должна была войти в состав французской Восточной армии и сменить: 76-ю французскую пехотную дивизию – на фронте между озерами Пресба, Охридским и озером Малик, и четыре левофланговых батальона 156-й французской дивизии – между озером Пресба и горной цепью Баба-Планина.

Смена частей прошла без всяких инцидентов. К своему сектору дивизия была подана на тракторах; обоз же, пулеметные роты и рота конных разведчиков совершили необходимое передвижение походным порядком.

6 августа генерал Тарбеев счел себя обязанным донести командующему армией генералу Гроссетти, что протяжение назначенного дивизии фронта (около шестидесяти километров, не считая озера Пресба) находится в несоответствии с численным составом полков дивизии.

Слабый состав полков давал себя знать тем более, что полки в техническом отношении были по-прежнему крайне бедно снабжены (особенно в отношении средств связи) и что в них чувствовался недостаток, особенно в офицерах и в унтер-офицерах. На роту приходилось не более одного офицера, да и то малоопытного и с ограниченными познаниями[74]. Наличный состав полков был ослаблен также необходимостью выделения большого числа людей в хлебопекарни и на наблюдательные пункты. К тому же дивизии угрожала опасность развития эпидемических болезней в виде скорбута и палюдизма. С другой стороны, ожидать прибытия подкреплений из России не приходилось ввиду условий революционного времени. И хотя в маршевых батальонах числилось до двух тысяч человек, но среди них большинство были больны или переутомлены. Таким образом, по существу, маршевые батальоны оказались командами для слабосильных.

Ввиду изложенных мотивов генерал Тарбеев ходатайствовал о возможном сокращении фронта.

Просьба эта, однако, была отклонена ввиду общей слабости Македонской армии.

Приходится, однако, отметить, что в слабости полков нашей дивизии на боевом фронте играла не последнюю роль и трудно поддающаяся лечению болезнь всей вообще русской армии, заключающаяся в значительном разрастании тыловых хозяйственных потребностей и людей для их обслуживания, по сравнению со штатами. Чтобы избегнуть упрека в голословности, достаточно сослаться на один из приказов генерала Тарбеева (10 августа 1917 года), отмечающего следующие цифры:

По данным этого приказа, в 7-м полку состояло налицо 2 875 человек, и в 8-м полку – 2 876. Так как штатный состав полка был определен в 3 078 человек, то в сущности некомплект (в 203 и 202 человека) не мог быть, конечно, назван угрожающим. Но на позиции, при проверке, оказалось в 7-м полку 1 026 штыков, а в 8-м полку даже только 900. Ясно, что боевой состав был ослаблен в столь значительной степени усиленным откомандированием людей из рот в тыл. Время, положим, было революционное, в которое трудно было установить порядок.

Согласно приказа по дивизии от 7 августа 17-го года, части дивизии развернулись на указанном им фронте следующим образом:

Особенно затруднительным оказалось установление связи правого участка со штабом дивизии, отделенным от войск полковника Александрова огромным озером Presba. Телефонную связь пришлось вести кругом озера на Pobli – Zelova – Biklista и Pustec (до семидесяти километров), использовав участок армейской телефонной сети от Zelova на Biklista. Кроме этой линии была устроена и другая линия связи, хотя и более короткая, но также недостаточно быстрая, при помощи моторной лодки от Popli до Gorica.

Столь же кружно производилось перемещение частей с восточного берега озера Presba на западный и обратно. Лишь впоследствии наладилось сообщение на барках через пролив, отделяющий большое озеро Presba от малого.

Вдоль фронта дивизии была установлена голубиная почта. С наступлением темного времени и осенних бурь на озере Presba, в период которых воем ветра и всплеском волн заглушался всякий шум на воде, значительно облегчались всякого рода неожиданные нападения на берега.

Ввиду этого в октябре месяце штабом дивизии был возбужден вопрос о предоставлении в распоряжение дивизии французской прожекторной части. Сначала в удовлетворении этой просьбы было отказано, и только в ноябре дивизия получила два прожектора, установленные в деревнях Konsko и Stenja.

В таком приблизительно положении (не считая мелких внутренних перемещений) дивизия простояла до начала января 18-го года, когда возник вопрос об окончательном выводе из боевых линий русских войск на Македонском фронте, ввиду той позиции, которую заняло в вопросе войны утвердившееся к тому времени в России большевистское правительство.

Что касается неприятеля, то ко времени прибытия нашей дивизии в указанный выше сектор, он состоял из германцев, австрийцев, болгар и турок, причем силы его исчислялись на участке к востоку от озера Presba – в пять батальонов и в междуозерном районе – в десять батальонов.

Противник временами вел себя вызывающе. Кроме того, необходимо еще иметь в виду, что вверенный 2-й русской дивизии участок позиции являлся крайним левофланговым, если не считать небольших французских отрядов, выдвинутых из Koritza к реке Devoli. Так как связь с итальянцами, оперировавшими со стороны Валлоны, далеко не могла считаться упроченной, то естественно, что при таких условиях левый открытый фланг представлял известную угрозу. Таким образом, участок 2-й особой русской дивизии, перерезанный к тому же озерами, никак не мог считаться «спокойным районом», как его характеризовал генерал Саррайль!

Действительность подтверждала этот вывод. Уже в ночь с 8 на 9 августа участок к западу от озера Presba, занятый 7-м особым полком, подвергся неприятельскому нападению. С 8 часов 50 минут вечера до 3 часов 40 минут ночи шла усиленная перестрелка ружейная и пулеметная, сопровождавшаяся громом неприятельских артиллерийских орудий. Затем последовала атака пехоты, силами до батальона. Противник успел ворваться в окопы 9-й роты 7-го особого полка, но затем был из них выброшен. В остальной части сектора наступление было остановлено нашим огнем.

Потери 7-го полка не были значительны – всего несколько убитых и раненых, но потому, что большинство ручных гранат, бросавшихся неприятелем, не взрывались.

В ночь на 16 и 17 августа – новые безуспешные попытки неприятеля проникнуть в наши траншеи. Противник, очевидно, заметил происшедшую смену частей на нашем фронте.

Эти ночные попытки вынуждали людей бодрствовать и выполнять ряд работ не только по восстановлению разрушенных артиллерией построек, но и по дальнейшему их усиленно.

22 августа командующий дивизией генерал Тарбеев отдал особый приказ, устанавливавший жизнь и распорядок дивизии на позиции. Было приказано: сделать повсюду русские надписи и поставить соответствующие указатели, чтобы легче было ориентироваться в лабиринте укреплений; обратить особое внимание на маскировку укреплений, для скрытия их от наблюдений сверху; упорядочить рубку леса, чтобы не нарушать маскировки местности; очистить траншеи от валявшихся в них патронов и гильз; заняться переводом на русский язык планов и схем, оставленных предшественниками, причем названия местных предметов, данные французами, должны были быть сохранены и впредь.

Также изданы были правила хранения ручных гранат, во избежание несчастных случаев.

Но практика еще раз подтвердила известную истину, что «всуе законы писать, если их не выполнять».

Уже 29 августа в расположении 7-го полка, на посту «Пирамиды» произошел случай взрыва ящика с ручными гранатами, стоивший жизни семи русским и двум французским солдатам; пять русских солдат, кроме того, были ранены.

Следствием было установлено, что взорвавшиеся гранаты хранились в ящике из-под сухих овощей, который был прикрыть тонким жестяным листом. Севший на этот ящик солдат, собравший вокруг себя кучку людей для беседы, очевидно придавил своею тяжестью покрышку, в результате чего и произошел взрыв. Случай этот произвел в полку большое впечатление, о нем много говорили.

Следующая наступательная попытка неприятеля была организована в ночь на 6 сентября. Она была направлена все на тот же 7-й полк. Атаке предшествовал сильный артиллерийский огонь и забрасывание наших окопов минами. Один из передовых окопов полка, расположенный на вершине горы, носившей название «Круглой» (Piton Rond), был совершенно разрушен. Против него-то и были направлены главные усилия врага, которые на сей раз увенчались успехом. Разрушенный окоп был удержан неприятелем, несмотря на произведенную в следующую ночь контратаку.

Потери полка на сей раз были более значительны: тридцать два убитых и раненых и на следующий день при контратаке – пять убитых и пятьдесят пять раненых.

Таким образом, в течение всего первого месяца пребывания на позиции части 2-й особой русской дивизии находились в состоянии некоторого боевого напряжения.

В воспоминаниях генерала Саррайля, относящихся к этому периоду времени, дается следующая оценка боевой деятельности дивизии[75]: «Русские, в их секторе, давали полное удовлетворение. Тщетно неприятель испытывал их почти ежедневно. Они доказывали, что умеют сдерживать свои обещания и оставаться верными союзниками».

В сентябре месяце генерал Саррайль пожелал выдвинуть свой левый открытый фланг и укрепить его положение занятием важного узла дорог Pogradec. С этой целью им была сформирована под начальством генерала Jacquemot временная дивизия (из частей 57-й и 156-й французских дивизий), которая постепенно сосредоточилась к городу Koritza и отсюда должна была 7 сентября начать наступление на север. Это возлагало на дивизию генерала Тарбеева новую задачу по оказанию наступающим всяческого содействия. Задача эта ближайшим образом была возложена на части 8-го особого полка, находившиеся между озерами Okrida и Malik, с какового фронта и должно было начаться наступление частей дивизии генерала Jacquemot. В селении Bratomir был организован склад материалов и инструментов для быстрого закрепления нового участка местности, который предполагалось занять атакующими. 11 сентября генерал Jacquemot занял Pogradec и затем, чтобы обеспечить его от противника, выдвинулся до селения Lin на западном берегу озера Okrida. Соответственно сему выдвинулся вперед и левый фланг нашего 8-го особого полка.

Действия войск 2-й русской особой дивизии к западу от озера Presba стоили ей немалых боевых усилий. Особое напряжение потребовалось от 7-го полка, против которого были направлены главные удары неприятеля. Численное превосходство артиллерии противника давало себя серьезно чувствовать. Траншея за траншеей неприятель разрушал постепенно позиции полка и наносил ему весьма чувствительные потери. Особенно губителен был минометный огонь. Генерал Тарбеев в своих донесениях[76], свидетельствует, например, что в ночь с 8 на 9 сентября, кроме артиллерийских снарядов всякого рода, неприятелем было выпущено по нашим окопам до ста пятидесяти мин, причем в 7-м полку оказалось до сорока человек раненых. Всего же в этом полку за тридцать пять дней позиционного пребывания в окопах выбыло из строя: тридцать один убитый и двести эвакуированных раненых.

Хуже всего было то, что в силу недостатка в войсках чрезвычайно была затруднена смена частей для отдыха, которая могла производиться лишь частично и крайне редко. Лишь 1 декабря командующий французской армией, которому была непосредственно подчинена русская дивизия, нашел возможным сократить несколько левый участок, сменив 2-й батальон 8-го полка и установив новую разграничительную линию по вершинам хребта Mali-Sat.

Условие это, несомненно, тяжело отзывалось на настроении полков, которые к тому же усиленно стали подвергаться тайной пасифистической пропаганде.

Одновременно до русских частей в Македонии стали доходить волнующие слухи о беспорядках в русских частях, находившихся во Франции. Давила мысль о желательности добиться возвращения в Россию. Служба на фронте, вдали от родины, сопряженная с боевыми лишениями, претерпеваемыми за неясные идеалы, казалась чем-то вроде принудительного пленения, от которого необходимо было бы, по мнению солдат, поскорее избавиться.

Между тем, у главнокомандующего союзными армиями генерала Саррайля явилась мысль о дальнейшем развитии на крайнем левом фланге фронта наступления в долину реки Skumbi. Для содействия последнему на участке 2-й русской дивизии приказано было произвести демонстративные действия, сопряженные с трехдневным бомбардированием неприятельских позиций, начиная с 18 октября.

Итак, снова наступление! Уже третий месяц дивизия бессменно находится на позиции! К тому же предстояли новые работы по возведению тыловой линии укреплений!

Такая обстановка дала повод к первому массовому отказу в русских войсках от выполнения боевого распоряжения. 6-я и 7-я роты, наиболее утомленного прошлою деятельностью 7-го особого полка, отказались выступить 29 октября из резерва в селение Lescovec для работ по возведению 2-й линии укреплений. Прибывший как раз в это время в Салоники вновь назначенный начальник дивизии генерал Тарановский тщетно пытался убедить по телеграфу неповинующихся указанием, что, по разъяснению министра Временного правительства Керенского, боевые приказы должны выполняться беспрекословно. Столь же бесплодным оказались и уговоры начальствующих лиц, находившихся на месте. Потребовалось несколько дней, чтобы сломить неповиновение и добиться нового постановления ротных комитетов. Только в соответствии с ним роты согласились на отправку их в Leskovec с таким расчетом времени, чтобы после одного – двух дней отдыха, начать там работы 8 ноября.

Эти последние с каждым днем становились все труднее. 17 ноября подул холодный ветер, и в горах лег снег. Стало морозно.

В этот же период времени началось проникновение в наше расположение со стороны неприятеля массовой революционной литературы. 13, например, ноября, болгары, с помощью нескольких специально приспособленных мин, засыпали наши окопы прокламациями и агитационными листками. Однако попытки противника войти с солдатами в непосредственные сношения еще не удавались. В архивных делах имеется, например, донесение французского артиллериста о том, что 23 ноября болгары выслали в русские линии своих людей, старавшихся завязать переговоры. Высланные, однако, были объявлены военнопленными, а по болгарским окопам, по просьбе русских, французской артиллерией было сделано четыре выстрела.

1 декабря такая же попытка повторилась вновь, причем со стороны болгар для переговоров вышли уже офицеры. Они были обстреляны французской артиллерией.

Общее состояние умов среди русских солдат продолжало все это время оставаться достаточно спокойным. Роты не отказывались даже от ночных поисков в расположении противника, и, например, высланная в конце ноября от 8-го особого полка команда произвела столь смелый налет на неприятельский передовой окоп, что новый начальник дивизии генерал Тарановский счел себя обязанным отметить действия этой команды особой благодарностью в приказе по дивизии.

Дело, однако, уже изменилось в декабре 1917 года. 8 декабря генерал Тарановский принужден был донести своему непосредственному начальнику в Македонии, командующему французской армией[77], что в последние дни болгары забросали часть его дивизии прокламациями и разного рода революционной литературой. В разбрасывавшихся листках приводились приказы Ленина о прекращении борьбы. 30 ноября командир французской артиллерией, расположенной в междуозерном районе, по своему слуховому телефону перехватил болгарскую телефонограмму, в которой один из командиров батальонов передавал своим подчиненным: «Война с русскими закончена. Это сведение почерпнуто из официальной телеграммы, полученной в Софии».

Имея в виду полное отсутствие сведений из России, добавляет генерал Тарановский, болгарские сообщения не могут не оказывать на людей дивизии влияния. Участились также попытки войти с солдатами в непосредственные сношения и побудить их к переходу на сторону противника. Призыв болгар переходить к ним увлек пока только семь человек, но, по имеющимся сведениям, сообщал начальник 2-й особой дивизии, «сегодня ночью предстоит прибытие в окопы целой миссии, прибывшей из России через Австрию и Болгарию». В конце сообщения генерал Тарановский сообщил, что им дан приказ задержать эту миссию, и выражал уверенность, что все обойдется благополучно.

Тем не менее французы из опасения неожиданностей нашли необходимым держать за русскими войсками свои батальоны. Эти батальоны в случае надобности могли быть потребованы генералом Тарановским или в качестве поддержки русским войскам, или для их смены. «Nous connaissons parfaitement la mentalité russe, – писали французские офицеры, бывшие в прикомандировании к русской дивизии, – et comme l’âme russe s’incline vers la года был назначен на его место новый командующий французской армией на Востоке генерал Henrys.

rêverie et l’idéalisme, il y a lieu de surveiller ces tentatives de fraternisation qui pourraient provoquer un mouvement brutal et absolu. Les Russes sont des grands enfants»[78].

К концу декабря положение в русской дивизии стало заметно ухудшаться. Разложение стало идти быстрыми шагами вперед. Посещение болгарами русских окопов становилось явлением обычным. Наша пехота не позволяла французской артиллерии стрелять по болгарам под предлогом попадания в своих и угрожала в противном случае действовать против стрелявших батарей ручными гранатами. В русских батареях оказались также распропагандированные элементы, которые учиняли насилия над офицерами. Но в большинстве случаев батареи оставались в руках, и, чтобы оградить их от насилий пехоты, пришлось окружать орудия проволокою, и артиллеристам, в свою очередь, запасаться ручными гранатами.

В общем, в отношении противника установился как бы перерыв в военных действиях. Люди свободно бродили по местности, выстрелов не было слышно ни с той, ни с другой стороны.

К концу года стали распространяться сведения, что большевистское правительство заключило мир, и Россия вышла из войны. Весть эта весьма быстро облетела все полки дивизии. Положение становилось тревожным в том смысле, что вожаки комитетов могли подбить людей на любой опрометчивый поступок. В одном полку ими было уже сделано предложение людям перейти на сторону болгар, под условием отправления их в Россию[79]. Хотя выполнение этого плана и казалось маловероятным, тем не менее осторожность требовала принятия предупредительных мер. При таких условиях главнокомандующий союзными войсками на востоке счел необходимым снять русскую дивизию с позиции, тем более что к этому времени во французском военном министерстве назревали новые предположения об использовании русских войск.

Однако только в первой половине января 1918 года произошла фактически смена частей русской дивизии французскими войсками (175-й и 176-й французские полки 156-й дивизии).

Ввиду настроений солдат французские власти, памятуя события, имевшие место во Франции, чрезвычайно опасались оставлять у отходящих в тыл частей оружие, и на очередь стал острый и деликатный вопрос разоружения дивизии.

Применение силы для этой цели могло вызвать крайне тяжелые эксцессы. Противником велась усиленная пропаганда в пользу сохранения солдатами в их руках оружия «для защиты своей свободы от покушений французов и русских офицеров». Пропаганда эта поддерживалась некоторыми злонамеренными элементами в солдатской среде.

Однако выручила находчивость начальника дивизии. Генералом Тарановским было дано в приказе указание, что артиллерия и пулеметы составляют достояние позиции; что же касается винтовок и патронов, то таковые, в случае желания, при отходе в тыл могут сдаваться на всех попутных этапах. Идти было далеко, и в результате ни одна винтовка не была унесена солдатами в глубокий тыл, а громадное большинство людей сдало винтовки и патроны непосредственно после смены частей с позиции.

Так, не раздражая солдатской массы, удалось разоружить ее и этим самым избегнуть вероятности в будущем возникновения каких-либо тяжелых осложнений и кровавых эксцессов.

Первым был снят с позициии 7-й полк, затем 8-й, 3-й и, наконец, 4-й полк.

Работа неприятеля по разложению частей продолжалась и в период смены. 11 января в 4 часа дня на фронте бригады был такой случай: появились два германских офицера, вступившие в переговоры с солдатами. Предупрежденные, что по ним будет открыт огонь, офицеры принуждены были удалиться. Немедленно немецкая артиллерия открыла огонь. Столь большая согласованность говорила, конечно, о том, что работа по разложению частей являлась со стороны неприятеля не случайной, а хорошо организованным делом, исходившим сверху, со стороны штабов.

Русских солдат по смене с позиции доставляли в тыл в камионах или по железной дороге от Флорины. Они располагались эшелонами, по полкам, в районе Verria. Весь путь, совершенный ими, прошел без инцидентов, но 20 января в Verria состоялся огромный солдатский митинг, направленный против офицеров. Агитаторы, по-видимому, прекрасно сознавали, что сплоченное офицерство – единственная сила, еще препятствовавшая превращению войсковых частей в толпу наивных и темных русских людей, всецело подпавшую под влияние соблазнительных лозунгов.

Французский комендант города Verria, донося своему начальству о характере митинга, сообщил, что на нем было решено предъявлять офицерам ультиматум:

«С Лениным ли вы, или против него?»

В том же донесении комендант сообщил, будто на митинге солдаты порешили передать командование ротами и батальонами унтер-офицерам и фельдфебелям. Постановление это провести в жизнь комитетам, однако, не удалось.

29 декабря новый главнокомандующий союзными войсками на востоке генерал Guillaumat, заменивший отозванного генерала Саррайля, уведомил генерала Тарановского о том, что перемирие, заключенное с неприятелем правительством, оказавшимся во главе России, не распространяется на Македонский фронт, но что в случае непринятия такой точки зрения на войска 2-й особой дивизии могут быть распространены те же меры, которые применены к русским войскам, находящимся во Франции.

Дело шло о разделении личного состава дивизии на три категории (triage) и использовании русских военных контингентов сообразно их пожеланиям.

Так кончилась боевая деятельность 2-й особой русской дивизии. С августа 1916 года части этой дивизии в составе отдельных бригад принимали деятельное участие почти во всех важнейших операциях союзников на Македонском фронте. При взятии Флорины и Монастыря, явившихся началом освобождения Сербии, а также в междуозерном районе было пролито немало русской крови, о чем свидетельствуют многие могилы русских офицеров и солдат, разбросанные на полях и высотах Македонского театра. По свидетельству бывшего начальника дивизии, генерала Тарановского, 3-й особый пехотный полк был награжден за боевые отличия французским Военным крестом на знамя, а 4-я бригада – орденом Звезды Карагеоргия 4-й степени.

Глава XII

Революционные настроения в русских войсках за границею. – Невозможность разрешения вопроса об их репатриации. – «Триаж» и его результаты. – Трудное положение русского офицерства. – База в Лавале. – Ее начальники и их деятельность. – Положение русских солдат-рабочих и их настроения. – Стремления к сохранению русской вооруженной силы на заграничных фронтах

Известие о разлагающем влиянии революции в России на внутреннюю жизнь и порядок в русских войсках, находившихся во Франции, дошло до Петрограда в двадцатых числах мая 17-го года.

Находившийся там французский министр снабжений А. Тома, имея в виду опровергнуть статьи некоторых газет, запросил телеграммой от 25 мая Париж, насколько эти слухи достоверны. Ему было отвечено, что, действительно, случаи нарушения дисциплины наблюдаются, и что при этих условиях возникает даже вопрос о том, насколько желательно дальнейшее пребывание русских войск во Франции. Во всяком случае, признавалось необходимым прекратить дальнейшую отправку русских войск и их укомплектований на французский фронт. «Это мнение, – добавлялось в ответе, – не относится, однако, к войскам, предназначенным на Салоникский фронт, для которых пребывание на нашей территории не является необходимым».

Ввиду этих соображений в русской Ставке возникла мысль собрать все русские войска на Македонском фронте, соединив их в один корпус. Однако генерал Фош, занимавший в то время должность начальника французского Генерального штаба, сообщил в Ставку, что образование из двух русских дивизий корпуса не вызывается условиями Македонского фронта, и что самое переформирование 1-й и 3-й особых бригад в дивизию может встретить затруднение в снабжении этой дивизии материальной частью.

Во всяком случае, добавлял он, об этом переформировании и отправке бригад в Салоники можно будет говорить только по восстановлении, распоряжением русской власти, порядка в ныне находящихся во Франции бригадах. Ответ этот относится к первой половине августа 17-го года, то есть ко времени, когда бригады эти уже находились в двух враждебных друг другу лагерях: la Courtine и Camp du Courneau.

Генерал Занкевич, считавшийся представителем в Париже временного правительства, и генерал Лохвицкий, вступивший в командование 1-й дивизией, неутомимо хлопотали об отправлении 1-й и 3-й особых бригад в Салоники. Но французский Генеральный штаб, указывая на серьезные беспорядки в Куртинском лагере и опасаясь вредного примера, ставил условием отправки предварительный запрос генералу Саррайлю, с тем чтобы в случае отказа добиваться репатриации этой дивизии в Россию. Последнее предположение было сообщено русскому правительству телеграммой на имя французского посла в Петербурге от 24 августа.

Мы уже знаем, что все попытки найти необходимый тоннаж для отправки из Франции русских войск в Россию не увенчались успехом. Французский военный министр письмом на имя генерала Занкевича от 16 октября 17-го года сообщил, что англичане категорически отказали в предоставлении тоннажа для обратной перевозки русских войск из Франции. Министр добавлял, что им будут приняты все меры к тому, чтобы найти для этой цели необходимый тоннаж в пределах средств собственной страны, но заранее предупреждал, что средства эти будут очень ограничены.

Не состоялась также переброска русских войск на Македонский фронт, между прочим, вследствие неудачи предпринятых мер по восстановлению в бригадах порядка. Французский Генеральный штаб решительно отказался признать возможным отправку в Салоники русских солдат, сосредоточенных в лагере La Courtine.

Между тем, часть офицеров и солдат 1-й русской дивизии продолжала настаивать перед генералом Занкевичем о своем желании участвовать в военных действиях на французском фронте до конца враждебных действий. Спрошенный по этому поводу главнокомандующий французскими войсками генерал Петэн в своем ответе французскому военному министру от 14 октября 1917 года за № 4345 ответил, что признает это желание вполне законным, но что он может допустить пребывание русских контингентов в составе французских войск лишь при полном подчинении их французской дисциплине и безусловном отказе от каких бы то ни было комитетов (советов).

Так как формирование вновь русских воинских частей на установленных генералом Петэном условиях не могло захватить всех людей, входивших в состав 1-й и 2-й особой дивизии, то начальник французского Генерального штаба генерал Фош, письмом от 27 ноября 1917 года, уведомил генерала Занкевича о предположении французского правительства подразделить русские военные контингенты на три категории – желающих сражаться, добровольцев-рабочих и вовсе не желающих подчиняться каким-либо правилам, каковые люди и подлежали бы отправке в Северную Африку. Соображения эти вызвали у генерала Занкевича некоторые сомнения, особенно в отношении отправления неповинующихся в Северную Африку, что, по мнению нашего представителя, легко могло быть истолковано в России, как акт «некоторого насилия».

Так как, однако, помещения лагеря La Courtine требовалось освободить для ожидавшихся в декабре американских контингентов, то параллельно с этими переговорами во французском военном министерстве в конце октября была образована комиссия, задача которой и заключалась в том, чтобы обсудить вопрос, как поступить с русскими контингентами, занимавшими этот лагерь.

Наконец вопрос был окончательно разрешен постановлением от 16 ноября 17-го года за № 27576 1/11 французского военного министра Клемансо, состоявшего в то же время председателем Совета министров. Согласно этого постановления, русские солдаты, находившиеся во Франции, подлежали распределению на три категории:

1. Желающих продолжать боевую службу на фронте Северных и Северо-Восточных армий в условиях, определенных главнокомандующим этими армиями в его письме от 4 октября 1917 года за № 4345. Воинские чины эти должны рассматриваться как волонтеры, предназначенные для участия в военных действиях в рядах особо назначенных для этой цели войсковых частей. При этом может быть допущено сформирование лишь нескольких таких батальонов, из которых каждый должен быть приписан к одному из французских полков в качестве четвертого батальона этого полка и подчинен французской дисциплине. Впрочем, генерал Петэн допускал формирование из этих батальонов и особых полков в том случае, если батальоны эти докажут свою боеспособность. Во всяком случае, люди, поступающие в эти части, подлежат особо тщательному отбору, и никакие солдатские комитеты (советы) не могут быть допущены в их организации.

2. Допускается затем переход русских военных контингентов на положение добровольных рабочих при том же условии недопущения в их организации каких бы то ни было комитетов, и, наконец,

3. Русские солдаты, не пожелавшие войти в одну из двух перечисленных выше категорий, признаются подлежащими отправлению в Северную Африку.

При этом французское правительство, ввиду прекращения высылки из России соответственных кредитов, брало на свое попечение все расходы по содержанию русских контингентов.

Условия труда, его оплаты, а также порядок содержания и размеры продовольственного пайка были установлены весьма точно и подробно. В этом смысле французское правительство весьма бережно отнеслось к защите интересов людей, посылаемых им на работу. Были даже установлены правила вознаграждения рабочих за увечья во время работы.

Требования на рабочих были столь многочисленны, что французский министр снабжений в июне 1918 года хлопотал даже об отправлении людей из Салоник в его распоряжение на лесные работы. Им заявлялось, что он мог бы поместить от четырех до шести тысяч рабочих. Вообще, это министерство проявляло необычайный интерес к привлечению русских военных контингентов на работы.

Но уже через несколько дней по издании этого постановления, Клемансо возвращается снова к мысли о полной репатриации русских контингентов. В письме к французскому министру иностранных дел от 19 ноября он указывает, что единственная возможность выполнить это предположение состоит в том, чтобы использовать американские суда, которые высаживают свои войска во Франции. Прибывающим необходимы помещения, постройка которых, без сомнения, обойдется дороже, чем отправка шестнадцати тысяч человек в Россию, при каковом условии отправляемые освободят лагеря La Courtine и Courneau, которые дадут крышу для размещения двадцати трех тысяч человек. Клемансо просит обратить на это соображение внимание генерала Першинга, которому и сам собирается об этом писать.

К тому же всю материальную часть бывших русских бригад во Франции имелось в виду уступить американским войскам.

Мне неизвестен в точности ответ, данный американскими властями на этот вопрос, но вполне очевидно, что он был отрицателен, ибо в декабре месяце было приступлено к «триажу», то есть разбивке людей на три категории, согласно уже изложенного постановления французского военного министра.

К этому времени также окончательно выяснилась невозможность сосредоточения всех русских войск в Македонии, не только в силу внутреннего состояния частей, находившихся во Франции, но и по причине братания, начавшегося между русскими и болгарскими частями на Македонском фронте, каковая причина заставила подумывать о снятии с позиции даже 2-й особой дивизии, уже находившейся в Салоникском районе.

Из донесения генерала Comby (командующего войсками 12-го Лиможского района) от того же 9 декабря видно, что первоначальный приказ полковника Котовича[80], объявленный по лагерю в 11 часов утра, вначале не произвел никакого впечатления, и число людей, пожелавших быть отправленными на работу, было очень ограничено. Но уже к 5 часам дня число таких солдат возросло до тысячи ста человек. По впечатлению названного лица, число это должно будет еще увеличиваться.

В общем, триаж прошел вполне благополучно, и командующему 12-м районом не пришлось прибегать к предоставленной в его распоряжение вооруженной силе ни для отобрания оружия, ни для освобождения лагеря.

Отправка в Марсель, для отправления в северную Африку, не пожелавших стать добровольно на работу, началась 13 декабря. Общее число таких солдат достигло цифры 3 272 человека, из четырех тысяч, находившихся в лагере La Courtine.

В первой половине декабря, по окончании сбора всего брошенного имущества, началась частичная передача лагеря американским войскам. 20 декабря распоряжение о триаже получил от военного министра и командующей войсками 18-го района в Бордо, в ведении которого находился лагерь Courneau. Так же, как и в лагере La Courtine, операция по эвакуации прошла безболезненно.

В интересах исторической справедливости следует отметить настойчивую работу генералов Занкевича и Лохвицкого по сохранению русских воинских частей путем различных способов их переформирования, по смягчению принятия французским правительством постановлений о русских войсках и по облегчению условий их жизни на работах.

Генерал Занкевич категорически протестовал против отправки наших солдат в Африку, выдвигая те доводы, что для массы русского населения отправка в Северную Африку будет казаться равноценной применявшейся в России ссылке в Сибирь, или в места отдаленные. Таким образом, русским максималистам будет дана возможность трактовать эту меру как крайне нежелательную репрессию. Во всяком случае, генерал Занкевич требовал:

1. Назначения в команды отправляемых русских офицеров, русского доктора и священника;

2. Установления в Африке такого же режима, как и в других местах, и

3. Назначения переводчиков.

К 6 января 1918 года численность русских военных контингентов во Франции и в Африке определялась следующими цифрами:

1. Рабочих в различных округах Франции 11 522

2. Отправленных и имеющих быть отправленными в Северную Африку 4 746

3. Находящихся на фронте (в положении бойцов) 225522

4. Больных и в командах различного назначения 2 499

5. Заключенных под стражу (Ile d’Aix) 12

Итого: 19 031[81]

Весьма трудно перечислить характер тех работ, к выполнению которых были привлечены русские военные контингенты. Они работали и в тылу армии, находясь в распоряжении французского главнокомандования, и в предприятиях государственного характера, в ведении различных министерств, и на частных заводах, рудниках, земледельческих фермах, лесных заготовках, и даже в торговом мореходстве. Нужда в рабочих была во время войны во Франции огромная и своим трудом русские солдаты продолжали, хотя и в другой форме, приносить пользу общему делу Держав Согласия. Сначала наших солдат разбирали с некоторою опаскою, но впоследствии спрос на русскую рабочую силу вырос весьма значительно. И в самом деле, трудоспособность русского простого человека общеизвестна. Что касается поведения рабочих, то это последнее можно охарактеризовать словом – «пестрое». Имелись и жалобы, но нигде не наблюдалось массовых беспорядков. В общем, число предпринимателей, довольных трудом русских солдат и их поведением, несомненно превосходило. Мнение это доказывается хотя бы тем, что на удовлетворение всех заявок не хватало людей. Вначале главная французская квартира высказывалась против назначения русских рабочих отрядов для работ в тылу армий. Через некоторое же время тот же орган уже протестовал против увода тех же рабочих (их было до пяти тысяч человек) из района армейского тыла, находя работу их полезной[82]. При этом русские рабочие работали не только в тылу французских армий, но и американских войск, а также канадийцев. Освобожденные из-под власти комитетов и влияния агитаторов, имевших возможность замешаться лишь в некоторые партии рабочих, люди выполняли свои обязанности, в общем, добросовестно.

Рабочие, согласно изданных в отношении их постановлений, должны были быть разбиты поротно, считая по пятьсот человек (позднее по двести пятьдесят человек) в роте. Каждая такая рота должна была находиться под командой русского обер-офицера, у которого в качестве помощников было положено еще по четыре младших офицера. Роты, работавшие в одном районе, могли быть соединяемы в один отряд под начальством русского штаб-офицера. Для связи местного французского командующего войсками с отрядами рабочих должны были быть назначены особые офицеры из французской армии. Задача их заключалась в том, чтобы заботиться о наилучшем разрешении различных возникающих вопросов, не исключая тех, которые были связаны с использованием труда этих рабочих. Конечно, допускались и различные отступления от этого общего порядка, вызывавшиеся местными условиями и характером работ.

На македонском фронте известие о «триаже» произвело среди 2-й особой русской дивизии сильное возбуждение. Отрицая право французского правительства на расформирование русских войсковых частей и не отдавая себе ясного отчета в той анархии, которая водворилась в России, солдаты, а частью и офицеры, задавали вопрос и требовали ответа – утверждена ли новая организация русским Временным правительством[83]? Известно ли о ней, по крайней мере, генералу Занкевичу или, в крайности, нашему послу в Париже? Генерал Тарановский выражал в телеграмме на имя генерала Занкевича большую тревогу по поводу того, что к операции «триажа» приказано было приступить слишком спешно, не дав возможности подготовить к нему людей; поэтому и результаты опроса, добавлял он, будут малоудовлетворительными. Многие выражали желание остаться на Македонском фронте, но отказывались ехать сражаться на французский фронт. Артиллеристы соглашались служить только в особом артиллерийском легионе, но отказывались подписать ангажемент на дальнейшее участие в военных действиях, если им не будет предоставлена возможность нести дальнейшую службу в артиллерии. Их удалось, в конце концов, использовать в Македонии в артиллерийских парковых частях. Вызывала также недовольство намеченная отправка не желающих стать добровольно на работы в Северную Африку, причем такие люди спрашивали себя, почему бы их не отправить на острова Архипелага? Словом, появилась масса вопросов, требовавших предварительного разрешения. В связи с их невыясненностью, первые результаты «триажа» были, в самом деле, очень неудовлетворительными; они сгладились лишь впоследствии.

Опрошенные к 11 февраля 1918 года части 2-й дивизии, имевшие в своем составе 13 198 человек, дали следующие цифры: в первую категорию пожелали быть записанными всего 556 человек; во вторую категорию – 1 185 человек и в третью категорию были отнесены остальные, в числе 11 487 человек, из которых 4 200 человек были уже отправлены в Северную Африку. Правда, генерал Гийома утешал себя тем, что в частях, не подвергшихся еще «триажу», настроение солдатских умов было более трезвое и уравновешенное, но факт большого числа людей третьей категории, подлежавших отправлению в Северную Африку, все же был налицо. После же дополнительного опроса число третьей категории возросло до двенадцати с половиной тысяч человек. Это обстоятельство было тем более обременительно для Франции, что надежды на согласие Греции разместить всех людей этой категории на островах Архипелага не было никакой, и что проект генерала Гийома отправить русские воинские контингенты полностью во Владивосток при помощи японских судов оказался также неосуществимым.

К началу марта месяца из людей первой категории был сформирован батальон под начальством капитана Павлова. Батальон этот состоял: из роты сапер – четыре офицера и двести солдат, роты пехоты – четыре офицера и двести солдат и пулеметной роты – четыре офицера и сто тридцать солдат. Он был сформирован в Verria, прекрасно снаряжен и производил видом своих людей очень бодрое впечатление. 3 марта батальону была назначена посадка на суда, и по прибытии во Францию его использовали для сформирования 4-го батальона волонтеров.

Данные французских архивов об общем распределении русских контингентов несколько противоречивы, что, по-видимому, происходило от допускавшегося перехода русских солдат из одной категории в другую. Чтобы не загромождать читателя цифровыми данными, ограничусь приведением лишь одной таблицы, относящейся к лету 1918 года, когда «триаж» был уже совершенно закончен.

Из письма французского военного министра к министру иностранных дел от 21 июня видно, что русские военные контингенты, находившиеся к этому времени во Франции, состояли:

I

1. Из четырех батальонов Русского легиона, различного состава, сформированного согласно декрета 11 апреля 1918 года.

2. Из тридцати двух рот добровольцев-рабочих, имевших русский командный состав; из них десять рот находилось в зоне армий и одна специальная (дисциплинарная) рота – на острове d’Aix. Таким образом, рабочие роты были использованы не только внутри страны, но и в зоне армий, не ближе, однако, тридцати километров от линии фронта.

3. Из восьмисот уволенных с военной службы людей, находившихся в западных районах Франции (такое же число было уже перевезено в Россию).

Общий состав военных контингентов, находившихся, собственно, во Франции: 453 офицера и 15 590 солдат.

II

Люди, не выразившие желания работать во Франции или Македонии (около девяти тысяч, из которых около четырех тысяч прибывших из Франции), были собраны в Северной Африке. Жизнь их, по многим данным, протекала в условиях, близких к условиям военнопленных. Они были размещены в пунктах, по возможности, малонаселенных и находились под надзором алжирских стрелков. Из их числа, в конце концов согласившиеся на работу были сосредоточены в Алжире, где организованы были в роты приблизительно по двести человек с французским командным составом.

Оставалось еще пять тысяч человек, которые окончательно отказались от работы.

До семисот человек были приняты в части Иностранного легиона, причем ожидалось дальнейшее увеличение их числа.

III

Большинство офицеров использовано в батальонах Русского легиона, на базе и в рабочих ротах. Излишки находились в учебных центрах. Пятнадцать офицеров были использованы в гидроавиации.

IV

Русские военные контингенты имелись также в Македонии, в числе двухсот семидесяти пяти офицеров и пятнадцати тысяч солдат. Они составляли:

1. Две группы артиллерийского парка (двенадцать офицеров и шестьсот тридцать солдат).

2. Двенадцать рабочих батальонов (десять тысяч человек).

3. Тысяча восемьсот человек, предоставленных в распоряжение английской армии и греческого правительства. 4. И еще некоторое число различных отрядов, использованных различным образом.

Решение французского правительства о расформировании русских воинских частей ставило в очень тяжелое положение русских офицеров. Огромное большинство их оказалось не у дел, хотя и желало продолжить свое участие в военных действиях, почему в некоторых полках пришлось прибегнуть к жребьеметанию. В продолжении службы офицерство видело выполнение своего долга перед Россией. С другой стороны, воспитанное в иных принципах, оно не могло приспособиться к новым уродливым формам существования, создавшимся в русской армии в результате революции, справедливо усматривая в них начало полного уничтожения воинских дисциплины и порядка. Положение офицеров затруднялось еще тем, что, не понимая трагизма их судьбы, но видя лишь результаты наступившего разложения войсковых частей, во Франции многие склонны были обвинить офицерский корпус в бездеятельности, легкомыслии и даже недостатке понимания своего долга. При этом упускалось из виду, что жало искусной пропаганды было направлено именно и прежде всего против офицерства, наиболее верного оплота порядка и доблести при наступивших условиях. Ускользало также то соображение, что русское офицерство воспитывалось и росло вне всякой политики, ставшей главным занятием русского солдата революционного времени. Не будучи подготовлено к политическим дебатам и уступая в ораторских талантах некоторым агитаторам, оно почувствовало себя безоружным и предпочитало уклоняться от споров, производя этим впечатление безразличия и легко теряя своей молчаливостью свой прежний авторитет. К этому еще надо добавить отсутствие сверху твердых руководящих указаний, как им держаться. Все растерялись, и никто не желал брать на себя ответственности. К тому же, стоя на прежней позиции, легко было подвергнуться со стороны солдат обвинению в реакционности, результатом чего могла явиться опасность для жизни; наоборот, сойдя с этой позиции, офицер подпадал под подозрение в потакании и неблагонадежности. Что было делать русскому офицерству, численный состав которого постепенно разросся до солидной цифры в девятьсот человекъ? Первое время, когда русские войска в Македонской армии еще сохранились, образовалась тяга офицеров из Франции в Салоники, но весьма скоро (январь 1918 года) отправка офицеров в Македонию была прекращена. Воспрещение русским офицерам прибывать в Македонию соблюдалось столь строго, что со стороны французских властей встретились затруднения даже в отправке из Марселя в Салоники вновь назначенного командира одного из полков 2-й особой дивизии! Репатриация в Россию офицеров также устраивала их мало: на Родине они должны были бы встречаться с такими же условиями, или с еще худшими, перед которыми они оказались бессильными за границею. К тому же, возможность репатриации оказалась не существующей. Генерал Ниссель, глава французской миссии в России, со своей стороны писал о ряде поступивших к нему ходатайств в России со стороны русских офицеров, искавших приема их на службу во французскую армию[84]. Генерал Ниссель ходатайствовал о приеме их во французскую армию, указывая на то, что многие русские офицеры, отличаясь большими знаниями и боевыми достоинствами, поставлены условиями революции в такое положение, при котором служба для них в их частях стала невозможной.

Вопрос о судьбе русских офицеров, оказавшихся во Франции, обсуждался во Франции весьма долго, в целом ряде комиссий, но не получил удовлетворительного разрешения. Несмотря на массовые заявления[85], прием во французскую армию, как общее мероприятие, не был признан возможным, и некоторое исключение было сделано лишь для особых специалистов (например, авиаторов). Также почти была закрыта возможность устройства русских офицеров в американские и даже в сербские войска. Лишь немногие офицеры имели возможность записаться, вместе с людьми первой категории, в формировавшиеся из волонтеров русские добровольческие части. Но частей таких было мало, и потому число офицерских вакансий являлось в них ограниченным. В некоторых полках, чтобы соблюсти справедливость, пришлось прибегать к жребьеметанию. Другая часть офицеров сумела устроиться в полках Иностранного легиона и в командах солдат рабочих второй и третьей категорий. Многие же, не находя выхода, принуждены были перейти на состояние демобилизованных и искать себе частного заработка в пределах Франции или других стран. Части офицерской молодежи из числа не успевших до войны окончить высшее образование помогло американское общество Y. M.C. A., которое дало им возможность переехать в Соединенные Штаты и там поступить в высшие учебные заведения. Все это, однако, достигалось с трудом, с большими лишениями и после долгих, подчас надламывающих здоровье и энергию усилий.

Впоследствии право перехода в разряд демобилизованных было распространено также на нижних чинов, при выполнении ими известных условий.

Что касается юридической стороны, то до разделения военных контингентов на три категории все русские воинские чины подлежали исключительно русской военной юрисдикции. После же «триажа», в ведении этой последней остались лишь воинские чины первой категории, люди же, перешедшие на положение рабочих, поставлены были в зависимость от французских военных трибуналов и подлежали военному или гражданскому суду по общефранцузским законам.

Для заведывания всеми русскими военными контингентами после расформирования дивизий была учреждена, распоряжением французского военного министерства и под его высшим наблюдением, русская база в Лавале (близ Mans). По мысли французских военных властей, начальником базы должен был быть генерал русской службы с подчинением ему начальника штаба базы и интенданта из чинов французской армии. На эту базу должны были быть направляемы все воинские чины, оставшиеся неиспользованными по тем или иным причинам после расформирования русских лагерей в La Courtine и Courneau. Там же, на базе, должно было быть сосредоточено тыловое управление полковника Карханина, подлежавшее ликвидации ввиду перехода военных контингентов на попечение французского правительства. На этой же базе должен был быть открыт госпиталь для пользования в нем больных и раненых из состава русских добровольческих отрядов (легионеров), лечение же воинских чинов, перешедших на рабочее положение, должно было производиться во французских лечебных заведениях, находившихся в пунктах поблизости места их работы.

Для Македонского фронта предполагалось организовать подчиненную Лавальской вспомогательную базу в Салониках, равно небольшие депо в различных пунктах Франции, где должны были находить себе временное пристанище одиночные люди из состава русских военных контингентов, оставшиеся почему-либо без работы и не подлежавшие отправлению на главную базу в Лаваль.

В период обсуждения вопроса об организации главной базы для русских военных контингентов в Лавале у французских властей явилось предположение о назначении начальником этой базы генерала Занкевича. Но затем, письмом от 6 января 18-го года, генерал Занкевич был запрошен французским Генеральным штабом, не встречается ли препятствий к назначению начальником этой базы генерала Лохвицкого. Последний и получил это назначение, причем начальником штаба названной базы был утвержден полковник французской службы Barjonet.

Что касается генерала Занкевича, то он после некоторых неудавшихся попыток отстоять самостоятельность русских военных контингентов, находившихся заграницей, письмом от 30 января 1918 года на имя председателя Совета министров и военного министра, счел вынужденным снять с себя ответственность за будущее этих контингентов и сложить (résilier) свои обязанности, не находя возможным, при данных условиях, их осуществлять.

При этом свои полномочия он передал, в отношении русских военных контингентов, находившихся во Франции и Македонии, соответственно генералу Лохвицкому и генералу Тарановскому, а в отношении своей личной канцелярии – генералу графу Игнатьеву.

Генерал Лохвицкий состоял начальником базы в Лавале до 11 июня 1918 года, когда французским военным министром было принято решение о замещении этого поста генералом французской службы.

Про русские военные контингенты, находившиеся в Лавале, складывались различные неблагоприятные слухи, разраставшиеся до обвинений в предательстве и шпионаже. Лучшим ответом на все эти небылицы служит мнение начальника штаба базы полковника Barjonet, выраженное им в одном из его донесений в военное министерство[86]: «Какова бы ни была в будущем национальность войск, которые будут размещены в Лавале (вопрос шел о выводе русских контингентов из Лаваля ввиду разного рода нареканий местных властей), наблюдаемые неудобства от соседства населения и иностранцев будут существовать, ибо я не вижу таких, которые могли бы быть приписаны специально русским войскам».

Нельзя также не привести письменный ответ французского военного министра от 27 марта 1918 года одному из сенаторов, в котором Клемансо, опираясь на заключения командующих войсками в различных районах Франции, говорит об общем поведении русских контингентов:

«За исключением нескольких единичных случаев антидисциплинарных поступков, поведение русских солдат-рабочих в общем удовлетворительно (satisfaisante dans l’ensemble). Во многих районах их работы являются ценной помощью (une aide appréciable) местному производству, и некоторые префекты даже просят о снабжении их районов увеличенным числом солдат-рабочих».

В качестве заместителя генерала Лохвицкого начальником базы был назначен дивизионный генерал французской службы Brulard, a полковник Barjonet, бывший начальник штаба базы, получил звание его помощника. 22 июня новый начальник базы уже вступил в исполнение своих обязанностей[87].

Уход генерала Лохвицкого с поста начальника Лавальской базы и назначение на его место французского генерала вызвали возбуждение и уход некоторых ближайших помощников первого. Таким образом, в значительной мере расстроился тот административный аппарат, который имел целью поддержание возможного морального настроения среди русских военных контингентов и приток новых волонтеров в русские добровольческие отряды (см. последнюю главу).

Замечание это ни в какой мере не должно, однако, умалять заслуг и достоинств генерала Brulard’a, который, состоя в должности начальника русской базы в Лавале, проявил стремление войти в сущность событий; его сердечное отношение к нуждам русских военных контингентов и исключительная о них заботливость и отзывчивость, заслужили всеобщую признательность.

Объехав значительное число рабочих рот, генерал Brulard в высшей степени беспристрастным донесением своим от 28 августа 1918 года свидетельствует, на основании собранных данных, о значительно улучшившемся моральном состоянии и поведении русских военных контингентов, в особенности там, где на них не смотрят как на предателей и изменников, а стараются войти в их сложные переживания, явившиеся результатом революционного времени. В общем, он повторяет, что труд русских рабочих очень ценен и что требования на русские рабочие руки постепенно возрастают. Особенно хорошо положение, говорит генерал Brulard, русских бывших солдат на земледельческих фермах. Хорошо принятые, хорошо кормленые, они нередко входят там в семьи фермеров и все чаще приходится встречаться с случаями браков и натурализации.

Хуже положение русских, а в соответствии с этим и поведение последних, в зоне армий, где бывают случаи, что их приравнивают к положению военнопленных. «Неудивительно, – говорит автор отчета генерал Brulard, – что там, где существует желание держать русских рабочих за проволокою, подобно военнопленным из немцев, могут иметь место и серьезные инциденты… Но всегда под влиянием тайных агитаторов…»

Жалобы, по свидетельству генерала Brulard’a, приносились ему всегда в корректной форме.

Жаловались на недостаточный отпуск хлеба (всего триста граммов), на трудность доставать табак (его во Франции было вообще недостаточно, почему приходилось либо становиться в хвост, либо перекупать табак на стороне, разумеется, переплачивая), на отсутствие свежих овощей (приходилось довольствоваться сухими); на невыполнение обещаний, относившихся к организации деталей работы. Но больше всего печаловались отсутствием известий с родины, причем выяснилось, что многие не получали писем уже по несколько месяцев. Говорили также о неодолимом стремлении своем к возвращению в Россию (агитаторами распространялись сведения, что французы из эгоистических побуждений – иметь лишние рабочие руки – не пускают их обратно).

С таким же рвением генерал Brulard содействовал идее возрождения русских вооруженных сил на французском фронте.

Нет нужды долго говорить о том, что эта мысль являлась одною из самых дорогих для всех тех, кто в период русской революции не забывал о достоинстве и чести России.

Читатель уже знает, что не только офицеры, но и часть солдат обеих русских дивизий выражали свое горячее желание продолжать борьбу рядом с союзниками России до конца. Основываясь на этих заявлениях, еще генерал Занкевич изыскивал способы, которые позволили бы сохранить на французском фронте русские воинские части, хотя бы в сокращенном виде. В этом деле ему помогали всеми доступными средствами его ближайшие сотрудники – начальники всех степеней названных выше войск. Едва ли не каждый из них обдумывал и в свое время представлял свой проект реорганизации русских воинских частей, казавшийся ему наиболее практичным и клонившийся к конечной цели сохранения русской воинской силы за границей, долженствовавшей свидетельствовать о верности России общесоюзному делу.

Как читатель уже знает, генерал Занкевич хлопотал одно время о сосредоточении всех войск в Македонии, по-видимому исходя из мысли, что на Балканах, как на фронте наиболее изолированном, войска могут быть легче охранены от злостной агитации. Когда этот проект оказался неисполнимым, то возник ряд мыслей о формировании особой русской воинской части из добровольцев (Legion russe). В этот легион предполагалось открыть доступ вообще всем русским, находящимся за границей, а также тем русским военнопленным, которые успеют скрыться из плена.

Легионеров предполагалось одеть в русскую форму и дать им возможность сражаться под русским знаменем. Особые заботы по скорейшему формированию из имевшихся добровольцев русской боевой единицы проявил генерал Лохвицкий, задумавший эту работу, как только выяснилось ослабление боевого порыва в 1-й особой дивизии.

Много позднее, уже в августе 1918 года,[88] посол русского временного правительства В. А. Маклаков, в заботе о более интенсивном развитии формирования русских добровольческих частей из контингентов, находившихся за границей, возбудил вопрос о назначении начальником всех русских военных элементов, оставшихся во Франции (pour le commandement des éléments russes restés en France) генерала Миллера (E. К.). Нынешний глава Общевоинского союза состоял тогда военным представителем русской армии при итальянском правительстве, причем являлся одним из генералов русской армии, имевшим большой командный и административный опыт. Мысль эта поддерживалась и французским министерством иностранных дел, но встретила несогласие со стороны тогдашнего председателя Совета Министров и военного министра Клемансо, по поручению которого был дан ответ, что замена русского командования французским (в Лавале) дала хорошие результаты и поэтому представляется затруднительным вновь возвращаться к пересмотру данного вопроса.

Мы уже видели, что под давлением необходимости найти выход для тех, кто горел стремлением донести участие России в борьбе до общего конца войны, французское правительство, поставленное в необходимость решиться в декабре 17-го года на расформирование русских особых дивизий, выразило согласие на создание категории добровольцев и сформирование из них особых частей.

Как было выполнено это формирование и в чем выразилось участие в дальнейшей войне на французском фронте наших волонтеров, – читатель найдет в последней главе.

Глава XIII

Формирование и боевая деятельность частей «Русского легиона». – Боевая работа 1-го батальона этого легиона в составе 1-й Марокканской дивизии. – Бои 26 апреля и 30 мая. – Участие этого батальона в июльском наступлении генерала Манжена. – Бои 2 и 14 сентября. – Наступательный марш Русского легиона от Нанси к Рейну. – Участие его в оккупации левобережной части Германии. – Демобилизация

В соответствии с постановлениями французского военного министра о порядке распределения русских контингентов по трем категориям, генерал Лохвицкий немедленно по вступлении в должность начальника базы в Лавале приступил к подготовительным работам по формированию из людей первой категории русских добровольческих отрядов. Он широко распространил сведение о таком формировании и на сделанный призыв откликнулись русские добровольцы, не только проживавшие во Франции, но и находившиеся в Голландии, Италии, Северной Африке и даже в Калькутте и на Дальнем Востоке. Все явившиеся волонтеры собирались на базе в Лавале. Там они должны были подписать соответственный ангажемент, которым брали на себя обязательство подчиняться французской военной дисциплине, не допускавшей наличия в войсковых частях солдатских комитетов (советов).

1-м батальоном Русского легиона назначен был командовать полковник 2-го особого полка Готтуа. Батальон составился из четырехсот человек, прибывших из лагеря Курно; он был прикомандирован, властью французского командования, к Марокканской дивизии и отправился на фронт уже 7 марта 1918 года.

Затем было приступлено к формированию из людей Куртинского лагеря 2-го батальона Русского легиона, в командование которым вступил подполковник 1-го особого полка Еске. Этот батальон, численностью в двести семьдесят человек, был прикомандирован к 178-й французской дивизии и отбыл на фронт 10 марта.

Сверх отправленных на фронт, в Лавале оставалось еще сто двадцать человек, которые должны были послужить ядром для формирования 3-го батальона. В действительности они образовали одну роту этого батальона, которая была временно прикомандирована к 1-му батальону. Наконец, из Салоник ожидалось прибытие сорока офицеров и пятисот тридцати волонтеров, которые могли дать материал для 4-го батальона того же Легиона.

Таким образом, уже в первой половине марта дело формирования добровольческих частей стало заметно налаживаться. Впоследствии ряды первых четырех батальонов предполагалось усилить дальнейшим влитием в них дополнительных укомплектований, так как имелись все основания ожидать дальнейшего развития добровольческого движения. И действительно, около 20 марта прибыло из Африки триста человек, изъявивших желание перечислиться в первую категорию, которые и были разбиты по существовавшим уже батальонам. К сожалению, впоследствии выяснилось, что среди них в ряды Русского легиона пробрались и агитаторы, не прекращавшие своей разлагающей работы.

Батальонная организация Легиона препятствовала принятию непосредственного участия в добровольческом движении старшим чинам бывших особых дивизий (полковникам и особенно генералам), но с этим недостатком ее приходилось мириться в ожидании возможности более широкого развертывания добровольческих частей.

Русская колония горячо радовалась успеху этих формирований. Сохранилось донесение, согласно которого 10 марта поезд с русскими волонтерами, шедший из Лаваля на фронт, был торжественно встречен в Версале бывшим российским послом в Париже В. А. Маклаковым и русскими дамами, привезшими солдатам подарки.

Генерал Daugan, начальник 1-й Марокканской дивизии[89], к которой был прикомандирован 1-й батальон полковника Готтуа, уже 26 марта донес своему командующему армией о том, что прикомандированная к нему русская часть произвела на него прекрасное впечатление. Он просил при этом отправить поскорее в Россию письма из этой части, надеясь, что они явятся хорошим средством для соответствующей пропаганды в России здоровых настроений.

Полковник Barjonet, начальник штаба Лавальской базы, около того времени доносил во французское военное министерство, что из Салоник прибыл на базу отряд добровольцев (под начальством капитана Павлова) в полном порядке и в прекрасном обмундировании. Сформированный из этих людей батальон был прикомандирован к 56-й пехотной дивизии и отправлен на боевой фронт 9 апреля.

К 10 апреля 1918 года численность поименованных батальонов Русского легиона была такова:

По донесению генерала Лохвицкого от 13 апреля, среди этих людей имелось четыреста сорок шесть человек, имевших Георгиевские кресты или знаки отличия Военного ордена.

Однако уже в период формирования этих батальонов возникли серьезные опасения, насколько, с точки зрения международного права, будет легально положение этих войсковых частей на театре военных действий, ввиду состоявшегося заключения большевистскою властью в России мира с Германией. Не может ли, в самом деле, последняя рассматривать эти батальоны как части, составленные из не комбатантов, что грозило бы чинам их, в случае пленения, очень тяжкими последствиями. Соображение это приобрело особое значение в связи с непременным желанием русских военных контингентов сохранить русскую военную форму и сражаться под русским национальным знаменем.

После очень длительного исследования этого вопроса и в желании обеспечить русским частям законное существование, пришлось вступить на путь некоторого компромисса и согласиться на ношение русскими легионерами формы французских колониальных войск, с трехцветною, однако, повязкою на левой руке из национальных цветов, на которой должен был быть наложен штемпель французского военного министерства.

Что касается национального знамени, то таковое после выхода России из войны также не могло быть предоставлено русским добровольческим отрядам, и они должны были довольствоваться тем, что знамя из русских цветов должно было быть прикреплено к древку французского образца.

Со своей стороны, в стремлении легализировать положение русских легионов, французское военное министерство издало от имени президента французской республики особый декрет (от 11 апреля 1918 года), которым официально устанавливалось формирование на все время войны четырех батальонов, составленных специально из русских добровольцев.

При всех этих условиях положение русских добровольческих отрядов могло считаться в известной мере узаконенным. К сожалению, однако, под влиянием все той же неутомимой работы агитации, ограничение в правах ношения русской формы вместе с другими причинами, о которых будет изложено несколько ниже, послужили причиной весьма серьезного возбуждения среди солдат-добровольцев, которое весьма неблагоприятно отразилось на дальнейшем развитии столь удачно начатого дела формирования русских добровольческих отрядов.

Дело заключалось в том, что 13 мая, на смотру батальона полковника Балбашевского одним из высокопоставленных французских генералов, последний произнес неосторожную речь, в которой в довольно жесткой форме напомнил, что батальон составлен из волонтеров и что, следовательно, тот, у кого нет настоящего желания сражаться, может в любое время оставить ряды своей части. Так как мысль о возможности свободного оставления рядов батальона во всякое время существенно расходилась с тем, что говорилось солдатам раньше, во время «триажа», при выделении их в первую категорию, то под влиянием некоторого раздражения содержанием речи, главным же образом – злонамеренной тайной агитации, среди людей батальона возникли волнения. Люди, выдвигая вперед факты заключения России с Германией мира и недостаточно справедливой оценки союзниками их жертвенного порыва, стали выражать нежелание находиться в дальнейшем в составе вооруженных частей и соглашались лишь на зачисление их в разряд добровольных рабочих. К этим основным мотивам отказа от боевой службы стали присоединяться и другие, более второстепенные мотивы, как, например, нежелание их носить нерусскую форму, сражаться под непривычным знаменем и другие. Волнения не замедлили перекинуться и в другие батальоны (например, батальон полковника Иеске, особенно когда стало известно, что при заключении ангажемента на службу не были соблюдены все формальности, делавшие по закону контракт нерушимым, а именно, подписание такового в большинстве случаев происходило в отсутствии соответствующего представителя французского правительства)[90].

О нарушенном равновесии духа в батальонах полковников Балбашевского и Иеске главнокомандующий французскими войсками счел своим долгом довести до сведения французского военного министра[91]. Генерал Петэн, признав вышеупомянутую речь французского генерала неудачной, все же высказался за необходимость расформирования русских добровольческих батальонов, в которых последними событиями, по его мнению, была скомпрометирована воинская дисциплина. Если же по условиям общей обстановки, добавлял французский главнокомандующий, все же необходимо сохранение Русского легиона, то легион этот должен бы быть создан на основаниях, принятых в Иностранном легионе, то есть он должен находиться под французским командованием и со смешанным офицерским составом.

Однако к этому времени батальон, находившийся под командой полковника Готтуа, завоевал себе столь прочную боевую славу, что о его расформировании не могло быть речи.

Батальон этот, в составе одной строевой и одной пулеметной роты, в который впоследствии постепенно влились люди прикомандированной к нему роты 3-го батальона, был, по сформировании, включен, как читатель уже знает, в состав 1-й Марокканской дивизии, которая пользовалась во французской армии выдающейся боевой репутацией.

Будучи перевезен вместе с названной дивизией в район Нанси, упомянутый русский батальон был придан непосредственно к 8-му зуавскому пехотному полку, находившемуся под командой подполковника Лагарда.

В районе Нанси русский добровольческий отряд оставался недолго. Весьма скоро ему пришлось оказаться в боевой обстановке и показать свои исключительные боевые качества.

В последней трети марта 18-го года, после заключения большевистским правительством Брестского мира, германцы получили возможность произвести грандиозное наступление на их западном фронте. Наступление было направлено против англичан в районе Амьен – Арраса. Фронт союзников оказался прорванным, и положение их становилось очень серьезным. Генерал Фош, в руках которого, вследствие сложности положения, было объединено командование союзными войсками, направляет к месту прорыва все наиболее свободные силы. Но операция затягивается, и положение на фронте союзников продолжает оставаться критическим. Наступают исключительно тяжелые дни операции с 26 по 30 апреля. К этому времени к месту действия подвозят на автомобилях Марокканскую дивизию. В составе ее находится также и русский отряд. Вместе с другими частями он от Виллер-Бретонэ переходит 26 апреля в контратаку, которая и производит значительное улучшение в положении.

Вот несколько горячих строк из «Истории славы Марокканской дивизии»[92]. Оне стоят того, чтобы быть приведенными в доказательство русской доблести и русской жертвенности.

«В наиболее критический момент боя на горизонта появляется небольшая часть… Она смело бросается вперед, между зуавами и стрелками, со штыками, устремленными на неприятеля… Опасность им нипочем… Кто эти храбрецы?..

Это русские Марокканской дивизии! Слава им…»

По поводу боя 26 апреля генерал Daugan донес, что он очень доволен ротами русского Легиона, ему подчиненными: офицеры и солдаты показали себя в бою пылкими и мужественными.

Общие потери русских: три офицера раненых; солдаты – убито девятнадцать, ранено – семьдесят четыре.

Чтобы не дать расстроиться кадрам, начальник марокканской дивизии просит поскорее выслать этим ротам соответствующие пополнения, которые находились в это время в Лавале, в числе около двухсот волонтеров.

С особою восторженностью генерал Daugan отзывается о деятельности в этом бою строевой роты капитана Лупанова и пулеметной роты капитана Разумова. «Эти части, – говорит он, – двинулись в бой с беспримерным (sans pareil) пылом и храбростью, которые привели в восхищение (en admiration) всех, видевших данное движение, и особенно зуавов, с которыми они наступали рядом».

Капитан (ныне полковник) Лупанов был тут же, на поле сражения, награжден орденом Почетного легиона, а два особо отличившихся унтер-офицера – военными медалями.

Кроме названных лиц, французских боевых наград были удостоены еще другие чины Легиона.

Весь же батальон Русского легиона, находившийся под командой полковника Готтуа, за участие в атаке 26 апреля 1918 года был признан заслуживающими «Etat de récompenses».

Но вот наступает следующий месяц – май. Атаки германцев во Фландрии и Артуа, несмотря на проявленную настойчивость, в общем не приводят к ожидавшимся немцами результатам. Французское командование перебрасывает в атакованный район сильные резервы, которые останавливают развитие успехов, сопровождавших первоначальное наступление неприятеля. В результате произведенной перегруппировки, естественно, наступает ослабление положения союзников в других районах, и особенно на ближайших подступах к Парижу, в районе Суассон – Реймс. Этим обстоятельством пользуются германцы, чтобы именно сюда направить свой новый удар.

Марокканская дивизия вновь на автомобилях перебрасывается в атакованный район и здесь более месяца работают наши легионеры, участвуя в разного рода боевых столкновениях с превосходящим по числу противником. Лишь к началу июля заканчивается боевая деятельность легиона в этом районе, и он в составе все той же дивизии отводится в армейский резерв в Виллер-Котерэ.

Французские газеты того времени особенно восторгаются геройством русского отряда в бою 30 мая под Суассоном. Они подчеркивают большое количество боевых наград, предоставленных французскими военными властями русским легионерам.

Вновь вступившие в ряды отряда люди, сражаясь как львы, соперничают в доблести с ранее прибывшими легионерами.

Особо отмечалось мужество убитых – поручика Орнатского, подпоручика Руднева, доктора Зильберштейна – и раненых – капитанов Разумова, Иордана и поручика Васильева[93].

Среди донесений, свидетельствующих о доблести чинов Русского легиона, участвовавших в этом бою, выдается донесение командира 1-й роты о геройстве подпрапорщика Дьяконова[94].

В бою под Суассоном, при контратаке, он был тяжко ранен несколькими пулями в грудь, живот и руку. Вследствие того, что роте при отходе пришлось пробиваться штыками к своим, вынести подпрапорщика Дьяконова с поля боя не было никакой возможности.

«Тем не менее, подпрапорщик Дьяконов, – свидетельствует донесение, – не потерялся; собрав вокруг себя столь же тяжело раненых, как и он сам, названный подпрапорщик составил из них команду, огнем которой прикрывал тыл своей роты, облегчая тем ее отход.

По-видимому, подпрапорщик Дьяконов не остался в живых, так как о нем прекратились всякие сведения.

(Следует перечень свидетелей ранения).

Подпрапорщик Дьяконов имел Георгиевский крест 4-й степени и Croix de guerre (с пальмой)».

Этот бесхитростный рассказ про одного из многих. Сколько, в самом деле, таких скромных русских героев, имена которых не удалось сохранить, осталось лежать на полях Франции и Македонии, выражая своею геройской смертью протест против власти большевиков и их дерзости распоряжаться судьбами не принадлежащей им Великой России!..

Интересно привести выдержку из письма одного очень вдумчивого офицера Русского легиона, участника славного боя 30 мая, написанного им генералу Лохвицкому и в переводе находящегося в соответствующем архивном деле. В нем говорится приблизительно следующее: «Относительно настроения офицеров и солдат могу сказать, что мы себя считаем приговоренными, без всякой надежды вернуться назад целыми, подобно батальону «смертников» в России, уничтоженному целиком, без всякой реальной пользы для общего положения[95]. Его приходится рассматривать скорее как «идею», чем как организм для использования в бою».

К сожалению, добавляет автор письма, мечта о том, чтобы батальоны Русского легиона были соединены вместе, до сих пор не осуществилась; действуя же раздельно, малыми пакетами, под начальством французских офицеров, эти части не могут осуществить какой-либо самостоятельной задачи, и вся их роль сводится к содействию успеху других частей. Между тем, жалуется он, лучшие солдаты уже перебиты, остальных ожидает та же судьба. «Боюсь, что при таких условиях ни задача, ни идея, положенные в основу при организации Русского легиона, не будут полностью осуществлены».

12 июня командование 1-м батальоном переходить от полковника Готтуа к капитану Лупанову. А накануне, 11 июня, французским военным министерством отдано распоряжение о замене старых ангажементов новыми, в которые вводилось определенное обязательство служить «до конца войны», и которое должно было быть подписано каждым легионером, как того требовал основной закон, в присутствии французского представителя (sous-intendant).

Согласно этого распоряжения, русским легионерам, подписавшим новый контракт, предоставлялось право либо продолжать службу в специальном Русском легионе, либо перейти в состав Иностранного легиона. Не пожелавшие подписать нового контракта подлежали переводу в разряд рабочих, или, в случае нежелания работать добровольно, отправлению в Северную Африку на общем основании. Французское военное министерство отдавало себе отчет в том, что требование подписания нового ангажемента поведет к значительному уменьшению числа добровольцев, но, по его мнению, другого выхода ликвидировать накопившиеся недоразумения у него не оставалось.

Конечно, данной обстановкой не преминули воспользоваться большевизанствовавшие элементы, которые, будучи повсюду вкраплены, усилили свою агитацию вообще против существования Русского легиона. По донесению генерала Лохвицкого, отпускные и лежавшие в госпиталях чины легиона, а также солдаты, находившиеся в Лавале, подверглись новой волне агитации, подобно тому, как это имело место в 17-м году. Агитаторы поджидали отпускных на вокзалах, особенно в Париже.

В противовес этому течению, в Париже и Ницце были устроены патриотическими благотворительными обществами особые патронажи для чинов Русского легиона, целью которых было предоставление чинам этого Легиона поддержки – моральной и материальной.

Между тем, в первую половину лета 1918 года положение французов на путях к Парижу становится, как известно, чрезвычайно трудным. Германцы глубоко вдались в их расположение в районах Мондидье и Шато-Тьери, оказавшись всего лишь в шестидесяти километрах от Парижа. В районе Шато-Тьери им удалось даже перейти на левый берег Марны.

В такой обстановке 18 июля начинается знаменитое фланговое контрнаступление 10-й французской армии генерала Манжена со стороны лесов Виллер-Котерэ. В этом наступлении принимает участие и Марокканская дивизия, имея в своем составе части Русского легиона, значительно поредевшего после операции вторичного подписания ангажемента.

Марокканская дивизия наступает в центре; на флангах ее – две свежие американские дивизии. Наступление генерала Манжена поддерживается огромным количеством артиллерийских батарей, сотнями танком и тучею аэропланов. Ревущий и клокочущий вал, которым и сметается немецкое сопротивление…

В дальнейшем, в начале августа, в результате июльской наступательной операции французов на фронте Реймс – Суассон, германцы находятся в отступлении от Марны к реке Эн; несколько же позже, после стремительного натиска англо-французов у Мондидье, немецкие войска отходят в начале сентября на свои основные позиции 17-го года.

В этот период времени Русский легион претерпевает еще одну реконструкцию, имеющую целью использовать всех людей, подписавших второй ангажемент, и рассредоточить их небольшими группами в четырех различных батальонах. Реконструкцию эту поручено было произвести начальнику 1-й Марокканской дивизии генералу Daugan, по соглашению с генералом Brulard, новым начальником Лавальской базы. Эти лица ближе других, из состава французской армии, стояли к русским военным контингентам и потому считались в данном случае и наиболее компетентными в русском вопросе. Оба названные генерала, вместе с тем, являли тот тип французских военноначальников, которые относились бережно к русским военным контингентам и к их исключительно тяжелым переживаниям, вызванным революционным временем и пребыванием вне родины. Однако, как это видно из донесения генерала Daugan на имя главнокомандующего французскими войсками от 14 августа 1918 года № 4949, мнения двух названных лиц серьезно разнились в деле наилучшей организации добровольческих элементов. Генерал Daugan был полон стремления сохранить их у себя на фронте в качестве активно действующей части, организовав в тылу всего один или несколько «комплектующих» батальонов, в соответствии с количеством накапливавшихся пополнений.

При этом генерал Daugan выражал мнение о желательности передачи командования русским действующим батальоном французскому штаб-офицеру, который, по его мнению, будет один в состоянии точно и быстро согласовать действия этого батальона с общими заданиями начальника французской дивизии или бригады. Им же признавалось полезным наличие в батальоне некоторого числа французских офицеров для сглаживания тех шероховатостей, которые искусственно были создаваемы пропагандой между русскими офицерами и солдатами со времен начала революции.

Что касается генерала Brulard’a, то последний являлся сторонником другой системы, предлагая оттянуть с фронта все русские добровольческие части, не исключая и находившуюся в составе 1-й Марокканской дивизии, чтобы воспользоваться ими в качестве кадров для новых, более широких формирований, которые в будущем и могли быть использованы для боевой работы на французском фронте.

Нетрудно видеть, что эта вторая система, преследуя более обширное задание, могла бы дать плоды лишь по истечении нескольких месяцев. В действительности же она лишила бы русские военные контингенты лишь возможности принять боевое участие в событиях последних месяцев войны на западном фронте.

По счастью, она не была принята.

Вследствие принятия предложения генерала Daugan, отряд Русского легиона, находившийся в составе 1-й Марокканской дивизии, получил в августе месяце довольно значительные подкрепления за счет других батальонов того же Легиона.

Он развернулся в батальон из двух с половиной рот стрелков и одной пулеметной роты и вошел, уже как самостоятельная часть, в состав 1-й бригады Марокканской дивизии. Бригада эта образовывается из Иностранного легиона: (три батальона), Мальгашского батальона (из туземцев острова Мадагаскара) и батальона Русского легиона. Командует этой бригадой французский полковник Bouchez, нынешний начальник штаба страсбургского военного губернатора.

В таком составе русский батальон, давно уже принявший в своем внутреннем обиходе почетное название «Легиона чести», перебрасывается еще раз на автомобилях к северу от Уазы и здесь ведет в течение всей первой половины сентября, в районе Терни-Сорни, многодневное наступление в направлении на Лафо, на один из наиболее выдавшихся вперед углов укрепленной линии Гинденбурга.

Батальон несет здесь крупные потери, особенно в боях 2 и 14 сентября. В первом из названных боев, по свидетельству участников боя, два французских офицера (командующий батальоном Commandant Tramuset и Capitaine Brun) падают на поле сражения «смертью храбрых» рядом с русскими легионерами: высокодоблестным врачом батальона Клейманом и георгиевским кавалером протоиереем Богословским, шестидесяти лет, получившим уже право на перевод в Россию, но считавшим своею священною обязанностью участвовать в сражении и напутствовать шедших в атаку крестным благословением. Эта смерть в одном бою героев, принадлежавших к двум союзным национальностям, ярко подчеркивает общность идеи, воодушевлявшей самоотверженно гибших русских и французских людей.

Привожу ниже, в переводе, текст донесения генерала Daugan об этом легендарном бое[96]:

«Батальон Русского легиона, который принял участие в общей атаке 2 сентября 1918 года, получил задачу овладеть деревней Sorny. В боевом порядке батальон этот находился во второй линии, позади 12-го батальона Мальгашских стрелков, который, миновав дорогу Суассон – Бетюн, должен был атаковать деревню Terny-Sorny.

С началом атаки войска, продвигавшиеся под прикрытием катящегося вала барражного огня, попали под действие сильного флангового пулеметного огня, исходившего со стороны северной опушки леса Beaumont и вершины 172. Правофланговые части Мальгашских стрелков под влиянием этого огня несколько замялись; левый же фланг наступавшего батальона успел все же достигнуть западной части названной деревни. Однако на северной опушке названной деревни пулеметы противника развили столь адский огонь по продолжавшей наступать колонне, что продвижение всего отряда должно было прекратиться.

В этот момент некоторые части батальона Русского легиона, по собственной инициативе их офицеров, принимают самостоятельное решение двинуться к востоку с целью обхода атакованного селения и овладения им путем охвата его с севера.

Под градом артиллерийского и пулеметного огня, в то время как вся первая линия замерла, части русского батальона вполне отчетливо выполняют этот сложный маневр.

С замечательной решительностью, в неугасаемом порыве, имея в голове движения своих офицеров, русский батальон овладевает деревней. Схватка жестока. Противник, прочно засевший в развалинах деревни, решил держаться в ней, чего бы это ему ни стоило; он защищается с энергией отчаяния, схватывается грудь с грудью и сопротивляется большую часть ночи, никому не давая пощады. Но на рассвете деревня полностью переходит в руки русского батальона, который организует ее оборону и удерживается в ней, несмотря на бешеные контратаки противника. В течение трех дней, 3, 4 и 5 сентября, батальон держится в ней, напрягая все свои силы и невзирая на жестокую неприятельскую бомбардировку орудиями всех калибров и снарядами с удушливыми газами[97].

В период этих действий русский батальон взял сто шестьдесят пленных, и в руки его досталась значительная материальная добыча в виде разного рода предметов вооружения и снабжения.

Жертвенность, с которой этот батальон выполнил свой маневр ввиду серьезности общего положения, смелость и отвага, с которыми он его осуществлял под самым сильным неприятельским огнем, поразительная энергия и выносливость, каковые свойства были им проявлены, – требуют представления батальона Русского легиона к заслуженной им награде…»

Представление это было уважено главнокомандующим французскими армиями 30 сентября 1918 года, и батальон Русского легиона получил право ношения особого отличия, называемого во Франции «Fouragère» (род аксельбанта, носимого всеми чинами части на левом плече).

Названное награждение было сопровождено особым приказом маршала Петэна, главнокомандующего французскими войсками.

«Награда эта, – говорить генерал Daugan в своей «Notice», – напоминает не только о прекрасном боевом поступке батальона Русского легиона, выполненным им 2 сентября, но о всех героических делах, в которых батальон принимал участие в апреле 1918 года.

Батальон особо отобранных людей, непримиримая ненависть которых к врагу, в соединении с полным презрением к смерти, воодушевляет все их действия, проявил редкую храбрость в течение боевых операций на Сомме с 26 по 30 апреля 1918 года (см. выше), содействуя своим героическим сопротивлением и ценою больших потерь остановке продвижения неприятеля на Амьен.

Этот же батальон принял не менее блестящее участие в операциях у Суассона 30 мая и теперь, 2 сентября, где он выявил те же качества и ту же жертвенность, сражаясь беспощадно в целях удержания за собою раз взятой территории и захватывая у неприятеля многочисленных пленных и матерьяльную часть».

Наконец, 14 сентября 1918 года отряд Русского легиона принимает не менее почетное участие в общей атаке укрепленной позиции Гинденбурга, северо-восточнее плато Laffaux. Участие это рисуется по тому же источнику в следующем виде:

«В ночь с 13 на 14 сентября батальон оставляет свое бивачное расположение, занимавшееся им со времени блестящего боя 2 сентября. Его новое назначение состояло в том, чтобы, выдвинувшись из резерва в первую линию боевого порядка своей бригады, занять участок между Иностранным легионом и 12-м батальоном Мальгашских стрелков справа.

Боевая задача батальона заключалась в овладении весьма сильно укрепленным неприятельским узлом сопротивления, который представлял значительную опасность для наступления всего отряда. После захвата на фронте этого узла двух траншей (du Rossignol и Avancée) необходимо было штурмовать Chateau de la Motte и, овладев последним, привести его в состояние обороны.

В назначенный день и час 1-я рота батальона Русского легиона бросилась в атаку со своей обычной стремительностью, поддерживаемая следующей за ней в расстоянии ста пятидесяти метров 2-й ротой. В своем безграничном порыве первая атакующая волна захватывает траншею «Rossignol», почти мгновенно преодолевая вторую промежуточную траншею, и овладевает штыковым ударом, соединенным с действием ручных гранат, траншеей «Avancée». Этому действию в широкой мере помог отряд, направленный на отметку (82, 41), где находился немецкий блокгауз, отбивавшийся от нашествия неприятеля всеми своими минометами и пулеметами, прикрытыми бетонными убежищами.

Очистив от неприятеля захваченные траншеи, Русский легион продолжал свое наступление и, опередив заградительный огонь своей артиллерии, стремительным штыковым ударом овладевает последним предметом своих действий, Chateau de la Motte. Быстрота действий русских легионеров была такова, что немцы не успели оказать им сопротивления, и в руки атакующих попало много пленных, пулеметов и разных предметов боевого снабжения.

Все эти действия были ведены так блестяще и с такой безоглядной стремительностью, что потери батальона были относительно весьма незначительны: всего девять убитых и двадцать пять раненых. Но впечатление от этих побед в значительной мере увеличило и без того славную боевую репутацию, которую стяжала себе доблестная фаланга русских легионеров в 1-й Марокканской дивизии»

Так доносил 26 октября 1918 года своему начальству генерал Доган, начальник 1-й Марокканской дивизии. На том же донесении имеется следующая отметка генерала Gérard, командующего 8-й французской армией:

«С апреля 1918 года, времени сформирования[98], батальон Русского легиона, вошедший в состав 1-й Марокканской дивизии, давал неоднократно доказательства самого лучшего своего поведения в различных операциях, в которых ему приходилось принимать участие.

Качества, которые делали из этой части войск в руках его начальников весьма ценный боевой инструмент, отмечены в мотивах представления батальона к награде, полученной этой частью 30 сентября 1918 года.

При этих условиях желательно оказать содействие к дальнейшему укомплектованию русскими контингентами этого батальона, входящего в состав 1-й Марокканской дивиизи.

29 октября 1918 года.

Подпись: командующий 8-й (французской) армией

Генерал Gérard».

Таково же было мнение и главнокомандующего французскими войсками, выраженное им в октябре 1918 года.

Громкая боевая слава Русского легиона привлекла в его ряды новых добровольцев. Являлись желавшие записаться в его ряды из разряда рабочих. Кроме того, много русских, служивших в частях Иностранного легиона, пожелали перечислиться на службу в специально Русский легион. В архивных делах сохранилась заметка о том, что, согласно разрешения французского военного министра, 1 ноября 18-го года в батальон Русского легиона при 1-й Марокканской дивизии было влито сто пятьдесят два человека из числа русских, служивших в частях Иностранного легиона.

Вследствие этого батальон Русского легиона, несмотря на потери в боях, не уменьшался в своей численности. Наоборот, силы его в некоторой мере даже росли. По донесению генерала Daugan, к 1 ноября 18-го года в его рядах состояло пятьсот шестьдесят четыре человека, причем батальон был разбит на три строевые и одну пулеметную роты.

С такими силами Русской легион вновь оказался готовым к дальнейшим действиям.

Но уже в первой половине октября немцы, по общей обстановке, вынуждены были, как известно, очистить всю линию Гинденбурга, представлявшую исключительно сильно укрепленную полосу местности с бетонными постройками и скрывавшейся артиллерией. Подорванная к этому времени психика немцев не могла найти себе опоры в мертвых постройках. Начался отход немцев к границам…

В таких условиях в конце октября Марокканская дивизия в полном своем составе была перевезена в Нанси, откуда должен был начаться заключительный маневр ее, в составе группы армий генерала Кастельно, по правому берегу реки Мозеля на Майнц. В этом маневре, имевшем задачею удар по сообщениям отходивших германских армий, должен был принять участие также Русский легион. Только перемирие 11 ноября 1918 года прервало выполнение задуманной операции. Тем не менее, Русский легион «чести» продолжал и в дальнейшем свое существование, приняв участие в оккупации союзными войсками левого берега pеки Рейна. Выступив через несколько дней после объявления перемирия из района Нанси, он пересек Лотарингию, Эльзас, Сар и Ренанию. По окончании же названного походного движения общим протяжением до двухсот километров, батальон этот занял предназначенные ему для оккупации пункты на Рейне против Мангейма.

Здесь батальон простоял до 25 декабря 1918 года и только в самом конце года был оттянут внутрь Франции для демобилизации.

Так кончилась славная служба этой небольшой русской части, вобравшей в себя все самые сильные и крепкие духом элементы русских особых дивизий.

По свидетельству легионеров, они в течение всего боевого периода их деятельности были окружены со стороны французской армии знаками исключительного внимания, особенно со стороны их боевых товарищей по дивизии.

В период своей боевой деятельности на полях Франции упомянутый батальон Русского легиона своей доблестью, как уже отмечено, дважды заслужил чести быть отмеченным в приказах по французской армии и тем приобрел право на особое внешнее отличие. Многие чины этого батальона удостоились получения французских боевых наград; особенно заслуживает внимания награждение орденом Почетного легиона «солдата» Введенского (по специальности врача, но поступившего в отряд рядовым добровольцем) – случай чрезвычайно редкий в практике награждения генералом Петэном этим орденом военных чинов, не занимавших офицерских должностей.

Мы, таким образом, должны констатировать, что в течение всего 1918 года, вплоть до заключения общего перемирия 11 ноября, в рядах вооруженных сил Держав Согласия на территории Франции неутомимо сражался против центральных держав небольшой русский отряд. Этот отряд принял участие и в общем наступлении армий Держав Согласия к Рейну для оккупации левобережной Германии.

Присутствием своим на берегах Рейна русские легионеры запечатлели свою верность тем обязательствам, которые приняла на себя Россия, вступив с Державами Согласия в договор о совместном ведении войны с державами Тройственного Союза до конца.

Слава за эту непоколебимость и проявленную, вместе с тем, доблесть живым героям, вечная память их погибшим соратникам!

Схемы

Схема 1

Схема 2

Схема 3

Схема 4

Примечания

1

«Орлам случается и ниже кур спускаться, Но курам никогда до облак не подняться». Крылов

2

При чтении настоящей книги, полезно иметь перед глазами географическую карту французского и македонского фронтов.

3

Телеграмма российского мин. ин. дел С. Д. Сазонова послу в Париже А. П. Извольскому от 17/30 августа 1914 г.

4

«La Crise Mondiale», том I франц. издания, стр. 253.

5

Телеграмма мин. ин. дел С. Д. Сазонова послу в Париже от 29 ноября/13 декабря 1914 года и ответ А. П. Извольского от 30 ноября/13 декабря того же года.

6

Телеграмма росс. мин. финансов Барка С. Д. Сазонову для председателя совета министров, из Парижа от 20 января/2 февраля 1915 года.

7

Телеграмма российского посла в Лондоне гр. Бенкендорфа от 8 февраля 1915 года.

8

Телеграммы м. и. д. С. Д. Сазонова российскому послу в Париже от 14/27 ноября 1914 года и от 1/14 февраля 1915 года.

9

Телеграмма росс. мин. ин. дел С. Д. Сазонова росс. послу в Париже А. П. Извольскому от 27 сент./10 окт. 1915 года.

10

Телеграммы росс. мин. ин. дел А. П. Извольскому от 24 сент./ 7 окт. 1915 года и ответ росс. посла в Париже С. Д. Сазонову того же числа.

11

Записка принадлежала перу Андрэ Шерадама.

12

От 30 октября/12 ноября 1915 года.

13

Его телеграмма от 15/28 декабря 1915 года.

14

Телеграмма 16/29 декабря 1915 года.

15

Телеграмма генерала Алексеева генералу Жилинскому 17 декабря 1915 года.

16

Впоследствии каждой бригаде имелось в виду придать по одной траншейной батарее и по одному противотанковому орудию.

17

Телеграмма его от 23-го июля 1916 г.

18

Телеграмма его в Париж от 2 ноября 1916 года.

19

В сборнике произведений русских воинов «На чужбине» (изд. газеты «Русский Солдат-Гражданин во Франции») мне удалось найти иллюстрацию, изображающую Мишку, готовящегося вступить в борьбу со своим приятелем солдатом по всем правилам «боксерского искусства». Кругом толпа смеющихся земляков 5-го полка.

20

22 августа 1916 года № 4422.

21

Донесение генерала Лохвицкого от 20 июля 1916-го года.

22

Из донесения штаба 1-й особой русской бригады.

23

29 сентября № 4942/Д.

24

Донесение генерала Dumas командующему 4-й армией от 11 января 1917 года.

25

Секретный приказ генерала Марушевского от 6 марта 1917 года № 53 и 53 compte-rendu de Groupe О. 9. Mars (6 h) au 10 Mars (6 h) 1917.

26

Ношение «пальм» на ленточке военного креста разрешается только в том случае, если награждение военным крестом последовало властью командующего армией; награждение командира корпуса дает право на золотую звездочку, начальником дивизии – на серебряную и командиром бригады или полка – на бронзовую.

27

Правильнее называть эту группу: Groupe d’armées de rupture.

28

В районе этих высот немцами в марте 1918 года были установлены известные пушки «Берты», обстреливавшие Париж с дистанции свыше 100–110 километров.

29

Во всех предварительных распоряжениях, для скрытности, день атаки условно обозначался буквою «J»; буквою же «H» обозначался час атаки. Счет времени в этот день велся от этого часа вперед (Н + 230) и назад (Н – 315).

30

Compte-rendu de la 1-еге Brigade Russe Speciale.

31

Автор использует также французское название «La Tête du Cochon» (прим. ред.)

32

То есть, квадрат (фр.) (прим. ред.)

33

Compte-rendu de la 3-eme Brigade Russe Speciale. См. схему № 2.

34

Не выяснен вопрос, почему этот четырехугольник укреплений не был подвергнут атаке со стороны правофлангового сектора, выдвинувшегося вперед.

35

Донесение от 23 апреля 1917 года. В сборнике «На чужбине», издания газеты «Русский солдат-гражданин во Франции», имеется (неполный, конечно) список русских воинов 1-й и 3-й особых бригад, убитых и умерших от ран и болезней во Франции.

36

Письмо генерала Жанен генералу Алексееву от 22 апреля 1917 года.

37

Н. Валентинов. Военно-Исторический Сборник, вып. IV.

38

Вся фактическая сторона данных событий извлечена из французской литературы; см.: «L’offensive Française de 1917» par Henri Galli) (Député de Paris), стр. 213–253; «L’offensive du 16 Avril» par J. de Pierrefeu, стр. 99–132 и «L’offensive de 1917» Commandant de Civrieux», стр. 209–257.

39

По свидетельству участников указанного собрания, происходившего в ночь с 7 на 8 июля, генерал Занкевич согласился на разделение дивизии лишь после продолжительных колебаний и под давлением руководящих элементов из чинов 3-й бригады.

40

Читателей, которых не удовлетворят мои данные, отсылаю к статье Юрия Лисовского «Лагерь Ля Куртин» (Архив Русской Революции, том XVII).

41

Телеграмма французского посла Нуланса от 8 августа 1917 года.

42

По свидетельству участников событий, декрет этот остался неиспользован.

43

Предположение о замещении генерала Занкевича осуществлено не было.

44

Все числа, по-видимому, по старому стилю.

45

По рассказам свидетелей событий, общее командование отрядом, предназначавшимся для усмирения людей, находившихся в Куртинском лагере, было вверено генералу Беляеву, командиру 2-й особой артиллерийской бригады, a пехотными частями, в состав которых дополнительно вошли два батальона 5-го и 6-го особых полков, сформированные из людей, находившихся в лагере Курно, командовал полковник Готуа, назначенный командиром 2-го особого пехотного полка.

46

Дивизии – Моравская, Вардарская, Шумадийская, Тилюкская, Дринская и Дунайская.

47

Вместе с сербскими войсками в Салоники прибыл также русский военный агент в Белграде полковник Артамонов, не покидавший сербской армии в течении всего времени ее трагической судьбы. Впоследствии полковник (ныне генерал) Артамонов принял на себя также функции русского коменданта в Салониках и председательствование в комиссии по эвакуации больных и раненых из Салоник. Своим участливым отношением в разных областях жизни отряда генерал Артамонов заслужил особую благодарность русских частей, сражавшихся в Македонии.

48

Болгарские дивизии имели 22 батальона.

49

Телеграмма главной французской квартиры генералу Саррайлю от 15 июля 1916 г. № 4977, окончательно устанавливавшая оперативную задачу Македонской (Восточной) армии.

50

Телеграмма генерала Дитерихса в Париж графу Игнатьеву от 10 августа 1916 года.

51

Дальнейшее изложение действий частей 2-й особой бригады составлено по ежедневным донесениям генерал-майора Дитерихса.

52

Движение по железной дороге было восстановлено только в конце ноября.

53

Самый город Флорина был занят отрядом французского генерала Леблуа, вошедшим в него еще 17 сентября.

54

Mermelx: «Le commandement unique». Deuxième partie: Sarrail et les Armées d’Orient, p.p. 102–103. Cm. cx. № 3.

55

В 9 ч. 30 м. 1-й батальон 3-го русского полка вошел в Монастырь. Преследование продолжается.

56

Штаб франко-русской дивизии водворился в Монастыре.

57

По рассказам участников этой операции, головные роты 3-го и 4-го особых полков вошли в Монастырь еще в ночь с 18 на 19 ноября.

58

Донесение генерала Леонтьева от 2 декабря 1916 года.

59

3-я сербская армия была весною 1917 года расформирована по случаю больших потерь, понесенных сербскою армией в предшествовавшем году. 1-я сербская армия была составлена из дивизий Дринской, Дунайской и Моравской. К началу наступательного периода она заняла левофланговый участок армии от высоты Sokal до р. Черны. 2-я же сербская армия (дивизии Шумадийская, Тимокская и Вардарская) развернулась на фронте от высоты Vetrenik до правого фланга 1-й армии, фронтом к хребту Dobropolje.

60

Донесение генерала Леонтьева генералу Michaud, начальнику штаба союзных армий, от 13 февраля 1917 года.

61

Телеграммы Главной французской квартиры от 11 декабря 1916 г. № 576 и последующие.

62

Второй.

63

Четвертую.

64

Телеграмма от 8 февраля № 1326/3. См. схему № 4.

65

Напоминаю читателю, что полки этой бригады были составлены путем выделения из корпусов целых рот, что дало ей, под начальством генерала Дитерихса, выдающуюся стойкость в боевом отношении и более прочную сопротивляемость в отношении революционных переживаний.

66

Все описание действий в излучине р. Черной составлено по подлинным «Compte-rendus journaliers».

67

Его телеграмма от того же числа французскому военному министру.

68

В том числе не менее тридцати офицеров.

69

Телеграмма его от 24 мая 1917 года.

70

Телеграмма французского военного министра г. Пенлевэ генералу Саррайлю от 15 мая 1917 года.

71

По данным к 1 окт. 1917 г. численный состав 2-й русской дивизии должен был равняться 377 офицеров и 17 928 солдат, а 16 окт. того же года генерал Саррайль доносил, что для доведения названной дивизии до полного состава ей не хватает еще 143 офицеров и 6 500 солдат.

72

«Mon commandement en Orient», Général Sarrail (p. 230).

73

См. его книгу «La conquête d’Athènes».

74

По сведениям к 17 августа в дивизии не хватало 131-го офицера (в 3-м полку – 40 офицеров, в 4-м полку – 38-ми, в 7-м полку – 23-х, в 8-м полку – 30 офицеров).

75

«Mon commandement en Orient» (p. 269).

76

Рапорт его генералу Гроссетти от 9 сентября 1917 г.

77

24 сентября генерал Гроссетти, занимавший этот пост, вынужден был по болезни сдать командование французскими войсками временно генералу Regnault и уехать во Францию. 31 декабря 17-го

78

«Compte-rendu» du 2 Dec. 1917.

79

Донесение генерала Henrys от 2 января 18-го года новому главнокомандующему союзными армиями генералу Guillaumat, заменившего генерала Саррайля в конце декабря 1917 года.

80

Полковник Котович вступил в командование 1-м особым полком после генерала Нечволодова.

81

Цифры эти следует считать только приблизительными; они часто менялись и точное установление их по сохранившимся документам, вообще говоря, очень затруднительно.

82

Письмо франц. главнокомандующего военному министру от 16 августа 1918 г. № 16371.

83

Телеграмма генерала Гийома от 28 января 1918 года.

84

Письмо генерала Нисселя № 5882/1, вероятно, относящееся к октябрю 17-го года.

85

Письмо русского военного агента в Париже полковника графа Игнатьева военному министру от 18 дек. 1917 г. № 4741.

86

Рапорт от 5 июня 1918 г. № 4643.

87

Рапорт его военному министру от 22 июня 1917 г. № 5209.

88

Телеграмма французского посла в Риме Barrèr министру иностранных дел Франции Pichon от 17 августа 1918 г.

89

Генерал Daugan до последнего времени был командующим корпусным районом в Монпелье.

90

Письмо французского военного министра главнокомандующему армиями Северного и Северо-Восточного фронта от 17 мая 1918 года.

91

Письмо его 20 мая 1918 г. № 26 998.

92

Стр. 60.

93

В действительности поручик Руднев и доктор Зильберштейн были тяжело ранены и захвачены в плен.

94

Уроженец села Медведки Курской губернии, где у него остались жена и трое детей.

95

Очевидно, намек на бой «18 июня» 1917 года.

96

Notice, faisant ressortir le rôle joué par le Bataillon de la Légion Russe dans ces derniers engagements, auxquels il a pris part (Signé: Le Général Daugan, Cdt la 1ère Division Marocaine. 26 octobre 1918).

97

Людям приходилось пребывать в масках.

98

Сведение неточно: батальон уже в начале марта был отправлен в состав Марокканской дивизии.

Content

Юрий Никифорович Данилов
Русские отряды на Французском и Македонском фронтах
1916–1918: воспоминания

Предисловие

Глава I Первые попытки союзников привлечь русские войска к участию в военных действиях на заграничных фронтах

Глава II Нарастание во Франции мысли об использовании русских живых сил на французском фронте в связи с недостатком в России вооружения. – Миссия П. Думера и отношение к ней в России. – Постепенное формирование и отправка четырех особых бригад, по две на французский и македонский фронты

Глава III Французские кадры в русских частях. – Две системы формирования русских особых бригад. – Впечатление, произведенное русскими войсками во Франции и в Париже. Отношение к этим войскам местного населения. – Русский Мишка. – Довольствие русских воинских частей. – Моральные условия их пребывания во Франции

Глава IV Общая характеристика 1916 года на западном фронте. – Camp de Maillу и пребывание в нем русских войск. – Устройство тыла. – Мысль о переформировании бригад в дивизии. – Встреченные затруднения и окончательное решение этого вопроса русским правительством

Глава V Выступление 1-й особой бригады на боевой фронт и занятие ее частями участка позиции у Aubérive. – Характеристика этого сектора и работы по его усилению. – Боевая служба частей бригады. – Смена 1-й бригады и отправка ее на отдых. – 3-я особая русская бригада на том же секторе. – Период газовой войны. – Боевая деятельность бригад и coup de main 9 марта. – Смена бригады и перевозка ее на отдых

Глава VI Настроения, сложившиеся во Франции в конце 1916 года. – Общее положение на театрах войны. – Постановление конференции в Шантильи о наступлении. – Генерал Нивель во главе французских армий. – Он же главный руководитель действий союзных войск на западе. – План наступательной операции. – Степень участия в нем 1-й и 3-й особых русских бригад. – Колебания и отсрочки. – Компиенская конференция. – Начало атаки

Глава VII Сражение 16 апреля 1917 года – Действия 1-ой особой русской бригады. Ее успех. – Потери. – Бой следующего дня. – Отвод бригады в резерв. – Назначение полков 3-й особой бригады. – Атаки на Mont-Sapigneul и Mont Spin. – Потери этой бригады и отзывы о ее действиях. – Замена генерала Нивеля генералом Петэном и прекращение всей наступательной операции союзников. – Оценка действий русских войск в период апрельской наступательной операции на западном фронте

Глава VIII Потери французской армии в апрельской операции. – Последствия отмены этой операции. – Влияние этой отмены, в связи с революцией в России, на моральное настроение русских войск. – Отозвание русских бригад. – Вопрос об репатриации русских войск. – Печальные события в лагере «La Courtine»

Глава IX Боевая деятельность русских войск на Македонском фронте. – Прибытие в Салоники 2-й особой русской бригады. – Общая обстановка войны к этому времени и задачи, выпавшие на долю Македонской армии. – Состав этой армии и неоднородность задач, которые преследовались на Балканах государствами Держав Согласия. – Наступление болгар. – Успехи их в Западной Македонии. – Формирование франко-русской группы и задачи, на нее возлагавшиеся. – Встреченные при выполнении трудности. – Наступление к Флорине и ее взятие. – Формирование франко-русской дивизии и ее боевая деятельность в направлении на Монастырь. – Негочанская укрепленная позиция болгар. – Успехи сербов и утверждение их на северном берегу реки Черной. – Оставление болгарами Монастыря и вступление в него русских частей

Глава X Прибытие на Македонский фронт 4-й особой русской бригады. – Боевое назначение, полученное этой бригадой в составе сербской армии. – Перемещение 2-й особой русской бригады в излучину реки Черной. – Общие задачи Македонской армии на 1917 год. – Действия в районе озера Пресба и Монастыря. – Весть об отречении от престола императора Николая II. – Наступление союзников в излучине реки Черной. – Выдающаяся атака 2-й особой русской бригадой высоты у Дабица. – Неприятельские действия на остальных участках фронта. – Решение союзников о приостановке всей наступательной операции. – Оттяжка на отдых русских бригад. – Предположение о соединении их в дивизию

Глава XI Новые недоразумения между Державами Согласия и греческим королем Константином. – 1 декабря в Афинах. – Постановления французского и британского правительств. – Миссия г-на Жоннара. – Действия в Фессалии. – Высадка союзников в Пирее. – Участие в десанте русских войск. – Отречение короля Константина и вступление союзных войск в Афины. – Выдвижение 2-й особой дивизии на позицию в озерный район. – Моральное состояние русских войск. – Боевая служба их на фронте и революционные переживания. – Неприятельские попытки, направленные к ускорению разложения русских войск. – Снятие с позиции русских войск и оттяжка их в тыл. – «Триаж»

Глава XII Революционные настроения в русских войсках за границею. – Невозможность разрешения вопроса об их репатриации. – «Триаж» и его результаты. – Трудное положение русского офицерства. – База в Лавале. – Ее начальники и их деятельность. – Положение русских солдат-рабочих и их настроения. – Стремления к сохранению русской вооруженной силы на заграничных фронтах

Глава XIII Формирование и боевая деятельность частей «Русского легиона». – Боевая работа 1-го батальона этого легиона в составе 1-й Марокканской дивизии. – Бои 26 апреля и 30 мая. – Участие этого батальона в июльском наступлении генерала Манжена. – Бои 2 и 14 сентября. – Наступательный марш Русского легиона от Нанси к Рейну. – Участие его в оккупации левобережной части Германии. – Демобилизация

Схемы

Примечания