Дочки-матери, или Во что играют большие девочки

Художественное электронное издание

© Головинская И. Г., составление, 2021

© Оформление, «Время», 2021

⁂

Осторожные муки

Людмила Петрушевская. Мать-дочь[1]

при Хрущеве

при мамонтах так сказать

книжки не продавались

они по-партийному распределялись, по-свойски

и единственным выходом было

по-польски читать

так некоторые и поступали

например

как позже выяснилось

польскому выучился Бродский

наши братья-поляки тоже жили

в соцлагере

но в самом веселом бараке

у них был театр и кино

и они переводили всё

и для нас светились Беккет и Джойс

по-польски

в полнейшем соцмраке

и для нас тоже вертелось

обозрения высокое колесо

сами-то верхи Лубянки

а также низы-топтуны

это дело прошляпили

так как по-польски не разумели

они за нами таскались в шляпах

в порядке ведения литературной войны

и они нас с этим польским

прямо сказать

прозвиздели

итак польская пресса

добрый десяток лет

свободно поступала

журналы завозились в киоски

я сбегала на филфак

и у полонистов списала

как читаются

звуки це-зет и эс-зет

и это знаменитое щч

по-польски

и на этой абракадабре

я по-польски прочла

продираясь сквозь эр-зет и носовые звуки

сценарий Бергмана

«Осенняя соната»

про такие дела

что мать и дочь

причиняют друг дружке

вежливые и осторожные

муки

я сочла что это неправда

такая далековатость и холодность

как было у Бергмана

такие дочь и мать

я тогда была просто дочь

у меня протекала бурная молодость

а у моей мамы поздняя зрелость

и что Бергман в этом

вообще мог понимать

потом я оставаясь дочерью

стала мамой

(которая мыла раму)

с точки зрения моей матери

я это делала спустя рукава

куда там было бергмановской «Осенней сонате»

моя мама

старалась это дело поправить

толкуя при детях

насколько ее дочь-мать не права

я думала об «Осенней сонате»

об этих просторах дождях и лужах

о холодных красавицах Ульман и Бергман

об этой проблеме дочь и мать

мы тоже были с мамой

девушки никого не хуже

но все было как говорится на нервах

и прохладными

нас было не назвать

затем меня пригласили в Швецию

писать пьесы

для бергмановского театра

стокгольмского

совпадение если можно это так назвать

театр дал мне квартиру

машинку

переводчицу как у Тарковского

Лейлу Александер

и я начала работать

и я решила правду сказать

я пьеску написала

в честь «Осенней сонаты»

в честь проблемы проблем

в пику Бергману на самом деле

у меня выросла двойная женщина

создание странноватое

двухголовый урод Бифем

мать и дочь

оказавшиеся в одном теле

там была фантастика даже не выговорить

но и тут был Бергман

был его театр Стокгольм и я

жизнь играла со мной

в какие-то странные игры

где-то там в Москве

жила моя бедная советская семья

а на соседней улице

обреталась богиня Астрид Линдгрен

я написала

три пьески за десять дней

они не были поставлены

ВААП наша театральная Лубянка

пронюхала и встряла

мы не имели права

ставиться абы где

но и на родине

мы ни на что не имели права

много лет спустя

один из моих детей

вспомнил про пьесу «Бифем»

они у меня со стола читали

и он велел мне

этот текст ему дать прочесть

он хотел режиссера найти

короче

ко мне даже курьера

за пьесой прислали

перед этим

я работала сутки

наяву и во сне

я давно не пахала так

чтобы с утра до рассвета

моя мама уже умерла

но не во мне, не во мне

и я гимн сочиняла

о любви материнской

что не знает ответа

в честь любви простодушной

отчаянной и слепой

в честь руки протянутой

губ протянутых

старых увядших

я не плакала

но мама была со мной

я сама была уже мамой

из того же племени падших

спасибо ребенку Феде

он тогда режиссера мне не нашел

спасибо за текст

я его теперь театру оставлю

ребенок сам поставил «Бифем»

все дороги прошел

он сказал мне в детстве

никто тебя не знает как ставить

я поставлю

Евгения Пищикова. История берсерка[2]

Вообще, я хотела сына.

Можно ли придумать более тривиальное начало для текста о дочери? Я даже уверена, что если собирается целая книжка из материнско-дочерних историй – вернее, если бы она собиралась среди менее элегантных авторов, – то уж два-три рассказа точно начинались бы с этого игривого противопоставления. Есть такие банальности, которые людям начинающим (или среднеумным) кажутся вызовом, огнем и порохом, – так, на всяких литературных экзаменах процентов семьдесят юношеских текстов начинается со сцены благовеста будильника и отчаянного утреннего похмелья, хотя, воля ваша, трудно сообразить, что в этом может быть оригинального.

Но – так и было, я мечтала о сыне.

На дворе стояло лето 1996 года, жаркое, странное, долгое лето, и под окнами родильного дома ездили желтые машины радиооповещения, еще советские, с крутящимися решетчатыми антеннами; приглашали поспешить на избирательный участок, рвали полуденное марево хриплыми призывами сделать правильный выбор. На ярком свету было видно, что машины не первого года службы, облупленные, в потеках краски. Где служили, что делали, кого пугали? Они казались приехавшими из фантастического мира, параллельной реальности, но именно от своей потрепанности – так застряло в памяти – нестрашными. Уже тогда все советское и облупленное становилось символом нестрашного, меняя в безвоздушном пространстве памяти свою лютую природу на противоположную, добродушную.

Нестрашным казалось всякое государственное заброшенное зло, зло неухоженное, за которым плохо смотрят, которое делают без огонька. Настоящее государственное зло – так виделось тогда – должно быть методичным, дорогостоящим и подтянутым, как подтянуты бывают войска.

А главный страх ведь в том году был перед злом негосударственным, самодельным – перед толпой, перед обиженными, непонявшими. Из рупоров машин неслись призывы идти на выборы («а бабушку запри дома»). В дни моего предродового ожидания как раз проходил второй тур знаменитого противостояния Ельцин – Зюганов – венец тех единственных реально прошедших в России выборов, первых и последних, которые завершились обманом. Победил-то страх, самодельная толпа, бабушка – ну, если по циферкам.

Тогда все началось и все кончилось. Лето рождения моей дочери и лето смерти нашей нелепой младенческой демократии, которую заспали в колыбели, совпали. Издалека кажется: как же можно сравнивать столь несопоставимые вещи – рождение живого, бесконечно важного и бытование искусственного, общественного, надстроенного. Между тем кто из нас не знает, как бодро искусственное и надстроенное умеет убивать живое.

А в то лето я, уложенная на сохранение, была готова не только к родовым, но и к общественным схваткам.

Роддома в принципе обладают способностью к сохранению сущностей. Больницы и роддома – современные замки с привидениями. В квартирах больше не рожают и не умирают, из всего неповседневного в наших домах остались только оргазм и молитва, младшие братья рождения и смерти. Так что, возможно, в легких слоях родильного дома на Соколиной Горе, там, где теснятся фантомы безумия и идиотизма, до сих пор мотыляется толстая роженица в малиновом халате, банши из башни из слоновой злости, которая бегает по воздушным этажам с воплями: «Сестры, только не за Зюганова!»

Ну что ж, за что боролись, на то и напоролись. Думаю, безумие моего родового лета как-то срифмовалось со всем дальнейшим. В тот раз меня чуть не силой оттащили в родзал от гробового избирательного ящика. Честное слово, больше я такой общественной прыти не проявляла, очевидно, тут был гормональный конфликт, рождающий ощущение бешеной незащищенности. Но вообще столкновение природного и социального, истинного и мнимого, главного и подставного – это мое.

Родила я, конечно, девочку. Память у меня оказалась здоровая, крепкая, спасительная – то есть я почти ничего и не помню. Помню, как лежала и смотрела на круглые настенные часы над дверью – вот типа, старуха, час и минута рождения твоего ребенка. А что на часах было, вспомнить не могу. Зато лицо ребенка помню хорошо. Дочь моя при рождении имела самое то выражение горького разочарования, которое иной раз явственно видно у новорожденных. Клянусь, мимическая картина ее лица складывалась в сообщение примерно такого типа: «Нет, блин, вы серьезно?»

Моя мама – жила она тогда в городе Нью-Йорке – прислала мне письмо. «Дорогая девочка, теперь я спокойна за тебя. Я счастлива, что теперь у тебя наконец есть Своя Дочь».

Своя дочь. В этой конструкции звенит все то, чем так умело оперируют сейчас юнцы и юницы в качестве обвинения, – присвоение, объективизация, запрет на раннюю сепарацию или на сепарацию вообще. Да-да. Бу-бу. Бойтесь, сопляки.

Все это правда. Я мечтала о мальчике оттого, что в моей семье из поколения в поколение передавалась традиция чрезвычайной связи матери и дочери. В определенном смысле у нас многопоколенческая семья симбиотов.

Это не семьи матрешек, состоящие из трех звеньев «бабушка – мать – дочь», живущие и развивающиеся без мужчин. Матрешечные семьи – социальные, вынужденные симбиоты. О, у нас не так.

Мужчины в наших семьях были всегда, потому что мужчины (ну, как и девушки, тут вечная игра в недоступное) реально любят страдать, страдание – род творчества и так далее. Они всегда приходят к тем женщинам, которым они не очень-то и нужны. Женщинам же нашей семьи нужны были только дочери.

Я могу описать вам все способы взаимосвязи между матерями и дочерьми, которые были осуществлены в нашей семье, – да интересно ли вам будет? Должна разве что сказать, что тут далеко не только подавление, использование зависимого во имя комфортной старости или жгучие игры победительной тещиной ревности. Там были примеры жертвенности высокого ряда.

Матери отдавали и умирали. Матери поднимали дочерей. Совместные диссертации и достижения, коллективный разум, создание симбиотического творческого союза, совместное интеллектуальное и волевое усилие – это тоже все в списке случившегося. Я бы сказала, в нашей семье произошла даже совсем замечательная история, когда в короткие временные периоды (мать между своими сорока и шестьюдесятью, дочь между двадцатью и сорока) наши симбиоты являли собой мощные двухуровневые биомашины, в рамках которых матери получали возможность прожить вторую молодость и довоплотить творческие амбиции, а дочери имели за спиной силу второго разума, – и карьерные и научные результаты обеих были впечатляющи.

Но были и такие, знаете, эротико-биологические провалы. Когда дочери-симбиотки срывались с крючка и посреди восхождения на эвристический Монблан убегали в любовь, выбирая, так сказать, другой род слияния.

Или – это считалось самым больным – рано рожали Своих Дочерей и создавали связь с ними, делая матерей-симбиотов сиротами. Потому что тройственный союз не работал.

В общем, вы поняли. Все непросто. Я не хотела быть симбиотом. Не могу сказать, что из новомодных соображений априорной отделенности ребенка от матери. Скорее, из эгоцентрических соображений отделенности матери от ребенка.

Но что толку об этом говорить? Я думала, что традиции семьи никак не могут подействовать на человека, не приемлющего традиции.

Я смотрела на лицо рожденного мною младенца и упивалась двойной радостью. Младенец радовал меня своим циническим недоумением и сильно мне нравился. Но этак покровительственно. Типа твое время пришло, щенок, не тушуйся.

Но – бинго – никакого всеобъемлющего счастья я не испытывала. А ведь миг экстатического счастья на родильном столе, когда роженица чувствует себя центром вселенной, вокруг нее и тьма и свет, и тоннели, и завихрения, и косая чечевица галактики висит над столом, – это норма у нас в семье, обязательный пункт программы.

Обошлась без нормы, приехала домой, ликуя, через три месяца поняла, что испытываю к ребенку род не любви, а бешеной звериной зависимости. Если что-то болело у нее, это же болело у меня, и все в таком роде.

Это был эпический провал. Когда дочери было три года, она в магазине зашла за стойку с одеждой и вроде как пропала, и на крики не отозвалась, меня остановили с помощью охраны: я положила целый одежный ряд. Тетя-берсерк.

Дети нынче прошаренные, их боги – гормоны и границы, и моя дочь уже много лет оскорблена моей неправильной любовью.

Это мы росли в романтическом представлении, что любовью оскорбить нельзя, – еще как можно. Только ею и можно. Оскорбляет ведь только тот, кто важен, так ведь?

Я думаю о своей семье – что такое традиция? Моя излишняя привязанность и удушающий страх (и да, своим страхом за дитя я уничтожила коммуникационный потенциал и зачатки самостоятельности в ребенке, это мне объяснили) давно диагностированы как особенность моего патологического гормонального фона, и давно выявлена спровоцированная этим цепочка панических эпизодов. Так что же такое родовая история?

Все женщины семьи имеют определенные гормональные особенности? Мы больны любовью, мы берсерки? Гормональные особенности как вид родового безумия, биохимия, которая строит нашу жизнь? Так насколько же твоя химическая начинка индивидуальна и имеет ли смысл лечиться от истории и судьбы? Я мало, разумеется, знаю о своем роде – два-три поколения в активной памяти, смесь говорящих и молчащих сословий; мужчины вымываются жизнью. Но женское вечно живо.

Я не сумела справиться с семейным заветом – хотя мне казалось, что тайное хлюпающее и биологическое меня не достанет и я выстрою жизнь рационально. Моим рацио были работа и мечта о построении приличного мира. Сейчас этот набор смотрится жалко.

Моей милой дочери как действующему лицу своего поколения главными кажутся знание и договор – и опять же, золоченая и нечистая телесная подкладка мира ей не так интересна. Власть и страсть – близнецы-братья, к Одину их.

Она сидит на полу в комнатенке, которую сняла задешево, – замученная моей любовью. А я нависаю над ней, как дирижабль, как большая надувная розовая свинья над трубами старой фабрики с давнего альбома «Энималз» у «Пинк Флойд», – ты же видишь, я воздушная, я легкая, я тучка, а вовсе не медведь.

Я стараюсь отстать от нее, у меня ничего не получается.

Она поднимает на меня глаза – голубые, чистые, семейные глаза.

Я знаю, чего она хочет. Я не знаю, чего она хочет.

Но я точно уверена, что жизнь ее научит плохому. Ведь когда-нибудь она родит Свою Дочь.

Екатерина Барабаш. Мы с тобой одной крови[3]

Мам, привет! Как вы там с папой?

…

У меня тоже все супер. Квартирка что надо. Фотки попозже пришлю. Хозяева хорошие – даже залог не взяли.

…

Да ладно тебе – никакой грязи разводить не буду, не начинай. Швабру завтра же куплю…

…

Ага, и занятия тоже завтра начинаются.

…

Мам, ну ты даешь – как я сейчас могу сказать, какую специальность выберу? Пока достаточно, что выбрала медицину – тебе мало? Ну а там видно будет. Рано пока: я еще будильник к первой паре не поставила, а ты – «какую специальность». Ладно, так и быть, скажу: хочу быть проктологом – буду в человеческих душах копаться.

…

Ой, да ладно – ну, шутка такая, забей.

…

Мам, ну почему обязательно хирургом? Потому что бабушка и дедушка потомственные хирурги? Сама соскочила, в гуманитарии подалась, а теперь на мне хочешь отыграться? Я, кстати, думаю, что из меня хирург никакой – руки очень неловкие, в тебя.

…

Ну уж извини, чего тут обижаться. Мордой в бабушку вышла, это факт, а вот руки – твои. Я тоже, как гвоздь захочу вбить – считай, полпальца нет.

…

Почему грубо? «Морда» – это ласково, бабушка сама так всегда про свое лицо выражалась. Она, кстати, была единственная, кто меня понимал. Всегда говорила, что когда мне после операции перелили ее кровь – у нас с ней стала одна кровь на двоих.

…

Ну и с тобой одна, получается, куда ж я без тебя. Тебе бы все обижаться. Про нас с бабушкой всегда говорили, что у нас с ней профили одинаковые, а как кровь перелили – вообще как сиамские близнецы стали.

…

Это да – характер не ее. Жаль. И руки кривые – тоже не в нее. Вот, блин, как такое получается: один маленький сперматозоид решает, что тебе взять от родственников, а что сразу выбросить на помойку. Кто ему такое право дал?

…

А кто решает? Опять ты, что ли? Ты у нас всегда все решаешь.

…

Ничего подобного, никакого наезда. Голая констатация. Слушай, а может, генетикой заняться? Дико ведь интересно. Говорят, в психиатрию идут люди, которые подсознательно стремятся с ее помощью решить свои проблемы. Поэтому среди психиатров столько нестабильных. Ну а я тогда решу наконец свои проблемы – может, пойму, в кого я такая неудалая. Как это происходит, что там гены вытворяют, как они скачут от родителей к детям, ну и все такое. А главное – можно ли с этим что-то поделать.

…

Знаешь, мне как-то твоего заверения мало. Ты говоришь, нельзя, а вдруг генетика уже так далеко вперед ушла, что придумала, как можно? Я ж для чего-то на медицинский поступила? Так хоть делом займусь. Вот, например, ты когда выходила замуж за папу – неужели не думала, что если у него рост метр девяносто два и у вас родится дочка, то она почти стопроцентно будет дылдой? Вот ты вышла замуж по любви, тебе хорошо, а я со своим метр семьдесят восемь до сих пор парня себе не нашла.

…

А я думаю, что поэтому. Не могу сказать, что шарахаются, но как-то сторонятся. Дефолтом по остаточному принципу – только так кто-то всегда и находится. Или по пьяни.

…

Да не надо ко мне со своими утешениями – я сразу себя начинаю чувствовать совсем убогой. Ну красивая, красивая, ладно, знаю. Хорошо хоть сейчас что к росту, что к возрасту отношение проще, но все равно: кому ж с метром семьдесят четыре захочется с метром семьдесят восемь ходить? Спать еще можно – тут рост не помеха, а выйти в свет – ну как?

…

Да ну какой цинизм, ты чего? Была бы я дочкой миллиардера или какой-нибудь селебрити – тогда еще можно, но я-то не селебрити и денег у меня никогда не будет. Ты-то этим не заморачивалась, когда меня от папы рожала, а я всю жизнь страдай из-за твоей любви неземной. Могла бы и на сторону сходить, кстати, с каким-нибудь середнячком в смысле роста. Ха-ха-ха, опять забей – это я так шучу.

…

Не хочешь – не слушай. Могу вообще не звонить. Раз в кои веки надумала что-то сказать серьезное – ты опять со своими обидами и поучениями.

…

Да все время поучаешь, пилишь, пилишь, как бензопила. Папа тоже, кстати, от тебя научился, вы меня вместе все время пилите. Я и ленивая у вас, и бессердечная – квартиру убирать не люблю, мало помогала за бабушкой ухаживать, когда она парализованная лежала. А ты очень сердечная?

…

А, ну конечно: как не нравится, так «при чем тут я?». Ты ни при чем, да-да-да. Тетя Мотя из третьего подъезда при чем. Это она мне, ну когда я совсем маленькая была, даже сказок не читала, правда ведь? А сбагрила в какие-то ясли на пятидневку – не помню, что там было, зато запомнила на всю жизнь, как мне там все время было страшно, как няньки на нас орали, а я все время плакала, а больше ничего не помню.

…

Не перебивай меня каждую секунду, ладно? Или я пошла. Ну так вот – я с тех пор теток в белых халатах дико боюсь, до дрожи просто, сразу хочется забиться под одеяло и уши заткнуть. И никто мне никогда не читал сказок.

…

Ничего подобного – я бы запомнила, если бы читала.

…

Нет, и папа не читал, и как после этого нормальным человеком вырасти? Вот как можно было меня такую маленькую в какие-то бесконечные ясли отдавать? А теперь ты говоришь – я бессердечная. А в кого я бессердечная? Не знаешь, а?

…

Сейчас трубку повешу. Кончай перебивать. Дай закончить. Мы вообще с тобой слишком похожи, чтобы ты могла мне какие-то предъявы делать. Ну и вообще – чего человека прессовать, если все у него от родителей. И добро, и говно. Про добро не знаю, а говном ты меня наградила от души. У папы я только рост взяла, а у тебя – все остальное.

…

Мам, последний раз прошу – дай сказать. Хорошо, не «говном» – скверными чертами характера. Так норм? Тебе же проще думать, что я ниоткуда взялась такая – бессердечная и ленивая. Вот ты обиделась, что я тебя с Восьмым марта не поздравила в прошлом году. А кстати – на фига оно тебе уперлось, это Восьмое марта, ты ведь феминистка? Но для тебя это почему-то важно. А когда я просила меня поздравлять с Международным днем кошек – ты почему-то сказала, что это не праздник и смешно с ним поздравлять. А у меня ближе наших котов никого никогда и не было. А нет, бабушка еще. Ну тогда и Восьмое марта не праздник и смешно поздравлять. Как ты – так и я. Я ж и говорю, что я вся в тебя. Так что не жалуйся теперь, терпи меня, какая есть.

…

Не знаю. Накопилось, наверное. Про котов вообще обидно было, правда. И про ясли. Это ведь серьезно, ты не отмахивайся.

…

Нет, ну теперь-то уж и правда ничего не поделаешь – только осмысливать и рефлексировать. В смысле тебе – мне-то зачем. Про ясли я всю жизнь помню, но всегда в себе держала, думала, что когда-нибудь вы с папой поймете, что это было жестоко и что я из-за этого такой бессердечной и выросла. Но вы ничего не поняли, вот я и решила напомнить.

…

Нет, больше ничего. Или ты стебешься? Ладно, я тему подкинула – ты теперь думай.

…

Конечно, буду звонить. Завтра сразу после первой пары позвоню – расскажу, как там и чего.

…

Да знаю, знаю. Я тебя тоже люблю. Папе привет и kisses.

…

Ага, пока.

⁂

– Томусь, а почему ты ее с Днем кошек-то не захотела поздравлять?

– Да я не то что не захотела – просто она заявила, что пойдет отмечать его в дорогой ресторан с кем-то, денег попросила. Немало, кстати. Я и сказала, что это не тот праздник, на который выкидывают деньги в дорогом ресторане. Она обиделась, сказала, что тоже меня ни с чем поздравлять не будет, что Ляля и Бася – наша семья. Хлопнула дверью. Ну ты ее знаешь, короче.

– Да знаю, конечно. И что за рост на меня обижена – тоже всегда знал. Не говорила никогда, правда, но я знал. Слушай, а что за ясли? Про какие ясли она говорит, не понял?

– Это она себе вбила в голову, что мы ее в раннем детстве отправляли в какие-то ясли, где ей было плохо. А на самом деле она смутно вспоминает детский дом до того, как мы ее забрали. Дура я, что тебя послушала. Давно надо было рассказать, да и вообще – не скрывать с самого начала, как в цивилизованном мире и делают. Ты, кстати, тоже сфотографируй на смартфон ту бумагу об удочерении: чем больше копий – тем лучше…

Люба Гурова. Искусство разговора[4]

Мы знакомы пятьдесят лет.

Жили вместе двадцать.

Тридцать лет говорим по телефону, последние двадцать – каждый день.

Если меня спросят, что я делала 58 мая или 39 ноября любого года после девяностых, я скажу: говорила по телефону с мамой.

Это мало для профессии, основного занятия. Немало – для формирования навыка.

Вот если бы я так же часто и подолгу отжималась от пола или танцевала степ – то сейчас уже могла бы давать уроки? хотя бы в красном уголке при ЖЭКе?

Полчаса, каждый день, двадцать лет.

Таких стойких привычек у меня не так уж много. Иногда я забываю почистить зубы. Почти не пропускаю время пить чай.

И вот – звоню. Столько лет, каждый день.

За это время любой навык может быть доведен до совершенства.

Казалось бы! но нет.

Я звонила по телефону с диском. В аппарате была щель для монеты в одну марку. Одной марки надолго не хватало. Умельцы подвешивали монету на петлю из тонкой лески и не давали ей провалиться. Я не умела.

Звонила по телефону с диском и щелью для пластиковой карты на десять марок.

Звонила по кнопочному телефону в желтой будке. Потом будки стали цвета маджента. У меня появился свой телефонный аппарат, но звонки в Москву стоили дорого. Поговорить полчаса – неделю не обедать.

К концу века появились бумажные карточки с длинными кодовыми номерами. На карточке полоска, полоску стереть – под ней цифры. Цифры ввести перед набором номера. За десять марок – а потом и евро – можно было поговорить пару раз минут по десять. Прогресс.

Тогда же, кажется, московская телефонная станция расщепила Москву на районы с кодом 495 и 499.

Потом появился интернет, в интернете печатали номера для дешевого набора. Бумажные карты стали не нужны, стоимость дешевого звонка добавляли к телефонному счету.

Телефонные аппараты с витым шнуром начали исчезать. Появились беспроводные трубки, с которыми можно было ходить туда-сюда. Из моего окна был вид на берлинскую телебашню и рекламу на слепой стене большого дома. Там очень долго висела реклама самого первого айпода.

Уже разрушился мой первый собственный компьютер, работал первый собственный ноутбук. В нем был интернет, но еще не было скайпа. Разговоры продолжались по телефону.

Мама вышла на пенсию, заметив, что слабеет память. Я потеряла работу и, по-рыбьи глотая воздух, старалась отрастить жабры. Мама сказала: «Не пора ли вернуться домой?»

Этот невинный вопрос, показалось мне, зачеркнул, как ошибку, все пятнадцать лет в Берлине. Разговор закончился очень обыкновенно.

Через полгода я нашла работу в Москве.

Мама бывает права.

Какое-то количество разговоров кончается ссорой. Предмет ссоры всегда выветривается из памяти. Возможно, размолвок было меньше, когда платили монетой, картой или ПИН-кодом. Трудно ссориться, если разговор обрывается автоматом.

Чем лучше и доступнее телефонная связь – тем богаче узоры перебранок.

Я овладела этим мастерством. Я отточила навык.

Или нет. Я – сапер. Могу проползти по минному полю и не взорваться. Могу взорваться на двадцать седьмой минуте – а вы попробуйте!

Посмотрим на это дело именно так: бывает и такое, что мы не ссоримся – и это, знаете ли, моя работа. Вот за это мне давайте орден и медаль.

Короче, гордиться нечем. Но что знаю, расскажу.

Сначала – правила общей безопасности.

Звони в расцвете сил. Если не в форме – не звони. Не в том дело, что голос должен быть фальшиво бодрым, а в том дело, что если я устала и не держу удар, то какой-нибудь ловкий хук да пропущу и поезд сойдет с рельсов.

Записывайте, проверяйте: не звоните натощак, не звоните, если вы курильщик и не сможете спокойно покурить, не звоните, если болит голова. Не звоните после тяжелого дня, если вы весь день терпеливо отвечали на неприятные вопросы и ни разу не сорвались. Или сорвались, тем более не надо. У вас должны быть пуды терпения, чтобы хватило на двух верблюдов. Тогда звоните. А иначе – деньги на ветер.

Итак, звоним из хорошо проветренного помещения, после еды, выспавшись и погуляв, давление и пульс как у космонавта. Под рукой, наготове: стакан воды или другого благородного напитка. Хорошо бы чем-нибудь занять руки: спиннер, ручной эспандер, небольшая бесшумная в использовании настольная игра. Хорошо иметь карандаш благородного дерева, погрызть между делом вкусный «Кохинор».

Затем – контент-контроль.

Возьмем дела с высокой ставкой и высоким риском. Вы сильно вложились и боитесь потерять. (Пишете оперу! строите амбар! хотите выйти замуж!) Про такие вещи маме не говорите. У мамы радар на все, что может в вашей жизни пойти не так. Радар устроен интересно, мамина карта звездного неба с вашей ни в чем не совпадает, но на маминой карте много страшных зверей. Мама беспокоится. Если у вас все спокойно – мама найдет, о чем беспокоиться. Пусть это будет что-то, о чем вы сами точно не беспокоитесь. Если вы будете беспокоиться вместе, кто будет настолько спокоен, чтобы успокоить маму?

– Кстати, давно хотела спросить.

– Мм? (Я по интонации чувствую, что это будет то же, о чем говорили на прошлой неделе.)

– Вот ты говоришь – у тебя много работы.

– Мм.

– А как у вас сейчас там платят переводчикам?

Вообще, по-всякому; я понимаю, ты хочешь спросить: как с деньгами, вам хватает? Но ты не любишь спрашивать прямо, такая культура, надо с подходцем; тебе, наверное, опять рассказали по телевизору, как Запад загнивает; вообще-то я объясняла про свой бизнес, но ты не помнишь; устройство жизни после 1989-го плохо уложилось в голове, таковы последствия шока; сейчас 2020-й; я долго выстраивала свою схему, она прочная, но тонкая; в любой момент все может рухнуть, и всему конец; зависит от множества вещей, и я боюсь, конечно, постоянно; мне есть чего бояться; но я вырулю – всегда выруливала, это медицинский факт; вот и сейчас я вижу месяца на два вперед, а дальше черт знает; на эту местность уж нету карты, иду вперед по абрису; это твоя песенка, мама, твои байдарки; но так я говорить не буду; я, мама, в хороший день отвечу так:

– Да нормально платят. Нам хватает. Работа есть. Ты же видишь – я много работаю.

И переведу разговор на музыку и цветы.

В не самый хороший день я скажу:

– А ты в какой связи интересуешься?

(Эх, не то, не то.)

– Ну а что, я не могу спросить? Ни ты, ни твой брат ничего мне не рассказываете. Я тебе уже все свои новости доложила. До мельчайших подробностей! Но от тебя ни слова не добьешься.

Если хватит ума, скажу:

– Да знаешь, все в порядке. Все нормально, нам хватает.

Она тогда еще немножко скатится под горку:

– Ну и что, так трудно? Разве трудно так сразу и сказать?

И я, не уняв сварливости, добавлю:

– Я так и говорю. Нетрудно. Ты спросила – я сказала.

И обе надуемся в досаде. В многолетней рассаде досады.

После такого поворота бывает трудно вывести разговор в нейтральные воды. Ну ничего, прощаемся до завтра.

Не стоит жаловаться на здоровье. Если говорите по скайпу – не щурьтесь и не трите лоб.

– Что ты щуришься?

Глаза устали.

– И давно это у тебя?

Ну как. Бывает.

– Но ты проверяешься?

Конечно. Проверяюсь.

– Ну а когда последний раз?

Ну что, есть чем крыть? А мне как раз есть! Я как раз была недавно! Мне дали новые красивые очки! Мы даже несколько раз уже об этом говорили. Но недавние события укладываются в непредсказуемом порядке; к этому можно привыкнуть.

– Я, мама, была у оптика. Мне дали очки. Очень удобно. Оправа легкая, на нос не давит.

– А, ну ладно. А то мне кто-то говорил, что есть такие специальные, ну как это… Ты знаешь. Японская разработка. Помнишь, я была еще тогда у тебя в Берлине, ты жаловалась, что устают глаза. Такие тренировочные очки.

Я помню, был такой разговор году в девяносто седьмом. Что-то такое продавалось в подземном переходе у метро, и была навязчивая реклама, что можно натренировать глаза против мерцания мониторов. Я все это зачем-то помню, но куда бы нам отсюда отрулить, чтобы никого не обидеть?

В хороший день я говорю:

– Мамуля, у меня хорошие очки. Безопасные. Мониторы теперь стали лучше. Да и вообще, я не так уж устаю.

И мама переключается на то, как была у меня в Берлине и какой там был рядом с домом розарий. Правда был! Это typisch мама: в самом, казалось бы, жутком месте хардкорного Берлина оказался розарий. Без мамы он бы в мое сознание не проник, но он был. Вообще в Берлине много цветов, это очень весомо. Не знаю, что она думала о моей жизни там, но мне кажется, что, кроме цветов, она не находила в моем выборе понятных преимуществ. Я никогда не слышала от нее слов на эту тему; приезжая ко мне в гости, она впадала в особый сорт беспокойства и не получала заметного удовольствия от пребывания в этом малознакомом городе. Впрочем, мы слишком разные люди, и я плохо понимаю ее чувства. Я только ощущаю все вибрации.

Разговор о цветах вообще полезен, он у меня в первой тройке надежных тем. Но и в этом саду есть неверные тропинки, с коих, однако, не свернешь.

Вот я, бывает, запеваю:

– Знаешь, мама, я сегодня гуляла – сирень цветет! И белая, и розовая, и лиловая – а запах!

– Что ты говоришь, неужели? Так рано? У нас еще заморозки!

– Но ведь в Германии всегда теплее. Все раньше месяца на полтора. У нашей соседки, фрау Кампе, огромный куст весь осыпан лиловыми гроздьями. (Это я у мамы училась, но у нее получается лучше. Мамины описания природы – совсем Аксаков. Однако моя задача – держать мысль.)

– Да… это верно… у вас теплее. Никогда не забуду, как приехала к тебе в Берлин в марте. Уезжала из Москвы в метель, а у тебя перед окном – крокусы! Сколько я ни старалась, сколько ни сажала крокусов, таскала с дачи, выпрашивала у соседей – ничего у меня под балконом не выросло. И зачем я только билась столько лет. То ли почва не та. А может, сторона северная.

– Но, мама, ведь у тебя тоже куст сирени. Скоро зацветет!

– Сирени? Наверное… Чего я только не придумывала! Снег сойдет – и ничегошеньки не видно. Вот Лидия Федоровна – такая молодец. Если бы ты видела: такой цветник!

(Я видела, разумеется; люпины, георгины.)

– Но, мама, помнишь, тебе же грамоту давали за благоустройство. И даже, кажется, была в газете заметка. «Наш Северо-Запад».

Мама неуверенно отзывается. Она не помнит. Кусок земли под северным балконом, в самом деле бросовый и несчастный, закиданный отвалами, пропитанный реагентами, все-таки много лет процветал ее заботами. Были времена, когда, не дозвонившись, я знала, что она внизу, в компании привязанной на длинном поводке собаки, возится со своими десятью квадратными метрами ничейной земли или поливает свой цветник с балкона с помощью приделанного к крану в ванной шланга.

Балкон, понятное дело, был также ухожен, унавожен и блистал.

И были грамоты из управы и даже – видела сама – заметка в муниципальной газете.

Эти важные вещи начала нулевых стерлись из памяти, но осталось огорчение, что все труды напрасны… Со временем, я вижу, стирается весь нарратив, вся цепочка причин и обид. Но мысль садовая навсегда связана с идеей несправедливости мироустройства. Раньше это была целая сага, во много колен – от маминого отца, не разрешавшего ей сажать на даче сирень, через невестку, перекопавшую розы на клубнику, к соседке сверху, ревновавшей к успехам палисадника, к ремонтным рабочим, спилившим на ограде балкона железные балясины под цветочные горшки…

Впрочем, стоп. Это уже я. Это я не так давно, позвонив, застала маму в агрегатном состоянии «не брани меня, родная». Был капремонт, все как-то сумели с рабочими договориться, и только мама и ее сосед, ровесник и тоже балконный садовод, не посмели спорить – и остались с голыми железными балконами, без цветов. Она боялась, бедная, что я ее отругаю.

Как я впитала обиды маминой ботанической саги. Ничего, что она забыла все изгибы. Теперь их помню я.

Помню эту дорожку, эту борозду на пластинке, в которой всегда застревает игла.

Но и с этой дорожки мы научились уходить.

– Ну что, – говорю, – давай поплачем о нашей садовой судьбе. «Я садовником родился. Не на шутку рассердился».

Мама улавливает суть. Она смеется.

– Все цветы мне надоели, кроме!

Ах! Что с тобой? Влюблен! В кого?

Ах!

Екатерина Корсунская. Где ж девался тот цветочек, что долину украшал[5]

– Хочется петь, а петь не с кем. Поэтому я пою про себя. Я когда ложусь спать и нужно уснуть, начинаю свой, второй голос тянуть, а первый слышу, чтоб вступить.

Мы с мамой живем в одном городе, но сейчас карантин, мы не видимся и только два-три раза в день говорим по телефону и в Zoom… Маме девяносто два года.

– Всегда оно во мне звучало. Даже не могу тебе это объяснить. Шила, убирала, гладила, бывало, и грядки полю – и пою. Я и здесь-то, в Нью-Йорке, – на кухне готовила или гулять идем – все время голосила. Но ведь у меня мама такая же была. Помню, стоит умывается и поет. Вообще, у нас же мама, папа, Женя, Варя, ты и я, шесть человек, все пели. Да еще папа твой. Да Женины обе девочки и Вера – это десять, тетя Маруся и дядя Геша – двенадцать. Бывало, девятого августа на день рождения отца собирались все, готовили стол там нормальный, садились, и потом только-только по первой, по второй – и понеслась, начали петь, начали плясать. У двухэтажного дома народ высыпал и слушал, целая толпа всегда стояла – знаешь, двухэтажный, как идешь на край деревни, на Волхонку. И пока мы не переставали беситься, всё слушали. А слышно, в вечернем воздухе, знаешь, как слышно. Ой, какой там воздух был в Торбееве, боже мой! Я такого воздуха нигде не пробовала.

Торбеевский дом смотрел на широкий луг, посередине его росла старая ветла, и мимо нее шла тропа «в город» – мама родилась там, в Богородске, переименованном два года спустя в Ногинск. Главная улица деревни отворачивала от большой дороги к городу и заканчивалась у старого сада на Волхонке, внутри которого стоял усадебный дом князей Волконских.

– А ты помнишь, как дорожкой с Волхонки от ручья идешь вверх-вверх на холмик и там была сосна высоченная? Стояла одна, наверно, было ей лет двести, называли ее «сосна Ваньки Каина» – говорили, будто его повесили на ней. Песню ты знаешь? Мы с тобой ее пели. «В саду ягодка-малинка под закрытием росла, свет-княгиня молодая с князем в тереме жила – а у князя был слугою Ванька-ключник молодой (мама выпевает “клюшник”), Ванька-клюшник, злой разлушник, разлучил князя с женой! Князь дознался, догадался – как ты понимаешь, свои же донесли – посадил Ваньку в тюрьму. Ах вы слуги, мои слуги…» Ну, давай первый голос, давай!

Я вступаю:

– «…Слуги ве-ерные мои, вы подите приведите Ваньку-клюшника ко мне!»

Мама запевает снова:

– «Во-от ведут – давай! – ох и ведут Ваню-у-ушу на шелковом поясу! Ты скажи…» Ну, какого дьявола ты отстаешь-то?

– Это звук отстает в интернете, мам, это не я!

И продолжаем вместе:

– «…Ох и скажи, Ваню-у-уша, сколько лет с княги-иней жил?»

– «Это знает…» – запевает мама, и я подхватываю: «…князь, подушка да перина пухова».

– «Еще знает…» – запевает мама, и я подхватываю: «…князь, подружка, свет-княгиня молода».

– Ты сваливаешь на технику, – говорит мама, – а на самом деле ты или текст не знаешь, или чего-то. Да-да, моя птичка!

После революции в бывшем барском доме открыли школу – там в двадцатых годах моя бабушка на танцах встретила деда (игравшего в маленьком оркестре на мандолине вальс, польку и падеспань), в тридцатых училась мама, а в семидесятых жила летом я, ходила в строю по липовым аллеям и ненавидела танцы и пионерские лагеря.

Когда я думаю о женщинах нашей семьи, я представляю себе такую линию: бабуся, мама и я, три припаянные друг к другу фигурки, как в игре в настольное поло. На моей дочке линия спотыкается. Я и сейчас подробно вижу вросший в землю дом маминого детства, его печку, кровать с кружевным подзором и двумя высокими белыми подушками, ведро с водой из колодца, рукомойник и керосинку на кухне, слышу, с каким звуком залипала обитая ватой и дерматином дверь в сенях, помню, как кололся и пах лугом матрас, который дед набивал сеном, и вкус райских яблочек с дерева у крыльца – созревая, они становились почти прозрачными и косточки были видны на просвет. Моя дочка летом жила на даче под Нью-Йорком, смотрела, как по стриженой лужайке выходят к дому дикие индейки, в жару включала кондиционер, а торбеевский дом сгорел, и описать его нельзя.

– Во-первых, все в одной комнате, трое детей и двое родителей. Во-вторых, голод, холод и незнамо что. В пристройке невозможно было жить, кругом были дыры, все продувалось, да и у нас мы по два раза в день топили печку. И я от этого очень страдала… Старалась ни с кем не сдруживаться, ото всех шарахалась как черт от ладана. Ведь не то что не могла домой привести, а боялась показать свой дом, который стоял как полная развалюха, ты помнишь? Забыть нельзя.

Когда в шестидесятые годы мои родители получили квартиру в кирпичной хрущевке на Дмитровском шоссе, бабуся приехала на новоселье, оглядела единственную изолированную шестиметровую комнату, где стояла моя кроватка, и сказала: «Ребенок живет в раю». В этой квартире мама клеила обои, расставляла посуду в горке, шила занавески, вешала на стены эстампы и говорила, что не понимает, как все это может быть мне неинтересно.

Я думала: мне нечего написать о маме. Мама – это плацента, детское место, питание и дыхание. Но дыхание – это пение.

Мы всегда пели. Пение было главным нашим разговором. Остальное – мамина ежедневная забота: не слишком ли поздно вернусь, «пошла с мокрой головой!», «что ты себя измызгала, как тряпку половую, ты себя на помойке, что ли, нашла, и так ты загружена выше головы, нельзя так безоглядно!», и вопрос «хорошо ли ты одета?» всегда означал «тепло ли?». Она так беспокоилась за меня, что постепенно я перестала ей рассказывать, что со мной происходит, чтобы не волновать ее. Но когда мы пели, это был другой разговор. У мамы на стене висит фотография: я, двенадцатилетняя, сижу рядом с ней, пою и смотрю на нее, скосив глаза и открыв рот, с обожанием и восторгом, а она, в фартуке, поет с закрытыми глазами, с сосредоточенным лицом, глядящим внутрь себя.

Мама мне часто шила. Черно-золотой «Зингер» достался ей от свекрови, моей бабушки. Было скучно подолгу, не двигаясь, стоять на тоскливых примерках, пока она подкалывала подол булавками или наметывала белыми нитками швы. Она кроила из отрезов, которые ей удавалось по случаю схватить в магазинах, или перешивала из своего. Новую белую куртку с капюшоном я отдала подруге Ленке, у нее не было ничего на осень, – но мама тогда обиделась, рассердилась, заставила вернуть, правда, куртка, по ее словам, уже превратилась в тряпку. А в сшитом ею длинном пальто на ватине, которое запиралось, как дом, я прожила три холодные зимы в Костромской области. Но она расстроилась, когда приехала меня летом навестить и узнала, из чего сделан мягкий пуфик на балконе.

Переехав в Нью-Йорк, мама первое время тосковала без швейной машинки, но все же так и не купила ее тут – одежду стало легче найти в магазине, чем шить самой.

– Ты, конечно, не обижайся, но я тебе одну вещь скажу. Вот этот костюм спортивный, что ты купила мне, помнишь?

– Нет.

– Ну, черные брюки и куртка такая. Ты знаешь, там погончики эти – есть в них что-то грубое. Не знаю, не красит он меня совсем. Брюки я вообще не носила, а с куртки я, к сожалению, сняла эти погончики – но ты возьми у меня его и подаришь кому-нибудь. Или сама будешь носить?

– Нет, мам, я не буду.

– Ну отдашь. Но мне все равно нужен такой костюм – но только чтобы он был симпатичный. А то я надела эту куртку черную, посмотрела в зеркало… И еще мне нужна куртка джинсовая, как та, которую ты мне купила сто лет назад – я тебе уже давно говорю про это, ты забыла.

– Мам, я не забыла, я смотрела же!

– Ну да. Вот купи мне такую, но только, пожалуйста, симпатичную, чтобы мне шла, – такую, как ты умеешь купить, если думаешь об этом.

В мамином детстве в доме тоже была машинка «Зингер», ножная. Бабуся шила соседям и всегда что-то перешивала и лицевала двум дочкам и сыну. Даже при мне она еще садилась за нее и, в такт нажимая на ажурную ножную педаль, строчила и пела: «В маленькой светелке огонек горит, молодая пряха у окна сидит…»

– У бабуси в пении было особенное выражение лица. Она совсем забывала себя, когда пела.

– Да? Я не помню.

– А она была нежна с тобой?

– Ей было некогда.

Мама и ее младшая сестра Варя говорили мне, что их мать никогда детей не хвалила. Они жили бедно. Из зарплаты вычитали деньги на облигации – отец приносил зарплату домой, отдавал маме, а она наутро плакала. В войну он ушел на фронт, а ей приходилось часто уезжать за хлебом, за едой. Никогда не заставляла детей ничего делать, но они делали сами. Мама была старшая дочь, она проверяла, как младшая мыла пол: ходила босыми ногами и заставляла перемывать.

– У нас нравы в семье были простые, никто не наставлял ничему. Мама и папа, как тебе это выразить… у нас было много общего. Мама никогда ничего не советовала, она считала, что мы сами разберемся.

Мне странно это слышать. Моя мама советовала все время. В детстве я чувствовала себя совершенно счастливой, а взрослой начала составлять список обид, как будто постепенно осознавая их. Обиды выстраивались в ряд и тянули руки, кто первый: мама всегда знала, как надо; рейтузы чуть не до мая месяца, которые я сдирала с себя на лестничной клетке, а однажды даже на парадной лестнице Эрмитажа; она могла два дня подряд молчать, не разговаривая со мной от обиды, но я должна была извиниться, даже если не было моей вины, и всегда чувствовала себя виноватой. Отдельной строкой в этом списке стояла фраза моей маленькой дочери: «Бабуля, ну почему ты всегда должна говорить правду?»

– Вот я тут, между прочим, читала книжку об одном писателе и так несколько комплиментарно о себе подумала: ну точно я. Он не любил спорить, считал утомительным, но никогда не менял своего мнения, сдвинуть его было невозможно. Я тоже, водится за мной такое. Вообще, меня поражает, какие вещи ты мне говоришь иногда… Вот, например, это говорение правды. Ведь должен кто-то говорить правду в семье. Я всегда считала тебя умным, тонким человеком, ты просто не даешь себе труда задуматься.

Я больше похожа на папу, и в детстве мама говорила мне: «Как жалко, что у тебя не курносый носик!» – и приподнимала мне кончик носа пальцем. У меня на носу маленькая горбинка, и если рассмотреть мое лицо в три четверти, например, в зеркале примерочной, то будет видно, что кончик носа у меня чуть опущен вниз и выглядит, правда, неприятно. А мама на молодых фотографиях похожа на артистку тридцатых-сороковых годов – задорная, кудрявая, улыбчивая, красивая. Я быстро выросла, «телебашня на дому», как сказал тогда брат, но красивая женщина должна была быть маленькой, как мама. Я никогда не носила каблуков, даже когда уже решила, что я более-менее среднего роста.

И надо было доесть, чтобы выйти из-за стола. Я держала котлету за щекой, а мама сидела рядом и говорила: «Жуй! Жуй! Глотай!» Любовь была в том, чтобы накормить. Ей самой в детстве доставалось немного. Работал только мой дед, бабушка была лишенкой – лишена гражданских прав за принадлежность к эксплуататорскому классу: помогала своей матери, державшей в деревне колбасную лавку, – это мешало устроиться на работу. Потом дед ушел на фронт, оставив ее одну с тремя детьми, которым без конца хотелось есть. В девяносто два года мама помнит, какие сорта хлеба появились в магазине после конца войны: «ситный, горчичный, пеклеванный, ржаной, очень вкусные рижский и особенно бородинский, и белый: калачи, бублики, булочки французские за тридцать шесть и семьдесят две копейки, но это не знаю, когда мама и покупала – так, принюхивались; в булочной пахло – можно было в обморок упасть, после войны-то».

– Вот мне, знаешь, что пригрезилось – мне захотелось такой рыбки, типа наваги, как она называется, не вспомню, вот целиком ее жаришь, эту рыбочку, и у нее такой особенный вкус. И так мне захотелось этой рыбочки! А кстати! Вот у меня несколько дней лежат сливы, я сварю их, и в этот раз ты возьмешь – знаешь почему? Потому что я сделаю повидло и положу сахара всего полстакана на кило. Оно без воды варится и очень долго, надо стоять, чтоб не подгорало. Раньше бабушка в Москве варила, и я здесь, когда слива бывала по 75 копеек, ну то есть центов. Оно, когда сварится, очень вкусное, кисленькое такое. Я его не очень, а папа ел хорошо. Там сахару с гулькин нос, в розеточку положил да съел. Вчера я еще что-то стряпала… пожарила мясо с картошкой, изжога началась, таблетку взяла. Очень мне чего-то грустно… я чаще всего спокойно, а иногда чего-то поднавалит.

Мы никогда по-настоящему не ссорились – или я забыла, и поэтому мне кажется, что самая большая в нашей жизни ссора случилась не так давно. Мама просила ей срочно помочь, а я приехала через два с половиной часа, она с трудом дождалась меня.

Вот что я записала потом. Мама говорит, что я ее не знаю. «Удивительно». Она думала, что я могла бы ее узнать за эти годы, но нет. «Тогда и ты меня не знаешь», – говорю я. Она соглашается. Мне плевать на нее, говорит. Тут я говорю: «… твою мать!» И выскакиваю в соседнюю комнату. Я слышу, как нелепо звучат эти слова, когда я говорю их маме, поминая, получается, ее мать, мою нежную бабусю, которая за жизнь, наверно, никогда не выругалась матом.

После этого я помогала ей мыться. Она попросила помыть спину и ноги. Откуда у нее в Нью-Йорке такая мочалка? Мочалка из мочала, спутанный жгут, она мылит ее куском мыла из пластмассовой мыльницы. Кажется, ее купила Варя в Москве на рынке, после того как я не смогла найти настоящую мочалку, какую ей хотелось. Мама моется детским мылом, я вожу его из Москвы раз в год летом. Она моет мылом и голову: «В шампуне всего намешано». В ванне стоит стул с широким сиденьем, но для меня мама встает, чтобы я могла вымыть ее ноги. В этот день я остаюсь у нее ночевать, и вечером она произносит:

– Сейчас ты меня спокойно послушай.

Я отвечаю:

– Нет! Нет, давай просто совсем не будем об этом!

Мама говорит:

– Пожалуйста, больше никогда не говори мне таких слов. Я даже не знала, что ты так умеешь. Я думала, небо обвалится.

В конце разговора сказала: «Целую, моя родная». Она так не всегда говорит. Со своими без нежничанья, особенно с любимыми. Я не видела ее уже около трех месяцев из-за карантина, и мне немного страшно. Может быть, поэтому она так сказала?

– Вот я очень раньше любила «По Дону гуляет», ну-ка, запой!

Я запеваю.

– Нет, – говорит мама, – «До-ону», вверх же! Сейчас, подожди, я очень люблю там вступать… «О чем, дева, плачешь…» Ну, Катя! «О чем пла-ачешь…» Нет, ты неправильно. Ты чего-то сбиваешься. Давно не пела её?

– Давно не пела.

– Вот послушай меня тогда, как должен первый: «А как мне не плакать, а как мне не плакать?» Вот так должен первый.

Я любила петь, точно как она, везде. Я долго думала, что человек, целый день распевающий в квартире, – украшение дома. Позднее я с удивлением узнала, что для некоторых это похоже на громко работающее радио.

– Мы знаешь, что замечательно пели с тобой? Мы всё с тобой замечательно пели. Ты мне очень скрасила вторую половину жизни в этом смысле. Потому что петь хотелось, а здесь не с кем. «Утро туманное», помнишь, мы с тобой пели?

– Да, да. А вторая половина жизни – это тут, в Нью-Йорке?

– Да, конечно. «Утро туманное, утро седое…» Знаешь, чьи слова-то?

– Тургенева?

– Тургенева, молоток! «Утро туманное…» Ну-ка, давай-ка!

– «Утро туманное, утро седое…»

– Нет, «седо-о-ое».

Мама говорит, что научилась слушать романсы и классическую музыку благодаря радио. Его никогда не выключали. Каждый день оно поднимало семью в шесть утра – до войны громом гимна, а во время войны грозным хором «Вставай, страна огромная!». По радио передавали трансляции спектаклей, концертов, даже балетов.

– А как зафигачат оперу целиком, хочешь не хочешь запомнишь. «Невольно к этим грустным берегам меня влечет неведомая сила… Знакомые, печальные места! Я узнаю отдельные предметы…» (Черная тарелка радио висела над дверью их деревенского дома даже еще в моем детстве, хотя ее и потеснил тогда уже стоявший на комоде телевизор.) «Вот мельница, она уж развалилась, тяжелый шум колес ее умолкнул, а вот…» Здесь мелодию забыла… Это из «Русалки». Это поет главный виновник торжества, он пришел, потому что ему скучно стало на сердце, и он вспомнил девушку, которую оставил в положении. «Онегина» я знала почти всего – он, помнишь, начинается с бала у Лариных, они там наигрывают: «Что ж ты, Ленский, не танцуешь, или лапти бережешь?» Очень я любила оперы. Арии знала наизусть.

– Но оперное не пели у нас в доме, мам.

– Как это не пели? «Знай, испанок жгучие глаза шлют восторг и привет!» Это после первой они пели. Мужики соберутся – папа, дядя Геша да их приятели. Они любили, знаешь, какие песни? Как Ермак Тимофеевич размышлял на суровом бреге Иртыша. Это после войны. А до войны, когда я была ребенком, они пели «В парке Чаир» и «Вам возвращаю ваш портрет». Я думала потом, ну вот чего они маялись дурью, пели эту ерунду, а не народные песни. Бывало, смехом «Шумел камыш» запевали, якобы были очень трезвые все. Но до войны – или «В парке Чаир», или «Чтобы тело и душа были молоды». Остальное все считалось темень деревенская колхозно-навозная и отсутствие культуры. Знаешь, у нас в Торбеево какая культура была? Возами. Хоть отбавляй. А уже после войны стали любить романсы: не спрашивай, не искушай, не подходи, не говори и скажи зачем – все роковые русские вопросы отражались в этих романсах.

Наш домашний репертуар был не деревенский, а подгородний, поэтому еще больше, чем народные песни, мы пели романсы, классические и городские, жестокие.

– «У церкви кареты стояли, там пышная свадьба была, все гости шикарно одеты, на лицах их радость была…» Ну-ка, давай-ка, пой первый!

Я пою: «Невеста была в бе-елом платье, ве-енок был приколо-от из роз…»

– Что-то у меня не получается, низко очень, – говорит мама. – Ну, в общем, она на святое распятье печально взирала сквозь слез. А! Ты помнишь, как мы были у Волошиной Марии Степановны в Коктебеле? Тебе было лет тринадцать-четырнадцать. Мы пели ей тогда, это тоже, и потом Мария Степановна говорит: «Да-да, у нас в Петербурге маляр, бывало, красил забор или стену и в такт водил кистью», – и показала рукой вот так, вниз-вверх, вниз-вверх: «У-церк-ви-каре-ты-ы-сто-я-а-ли…»

Чтоб петь вдвоем, надо вместе дышать, поэтому между поющими возникает особая близость. Нужно угадывать движение чужого голоса и там, где он прерывается на вдох, держать звук за обоих. Ты вливаешь свой голос в чужой, как будто попадаешь внутрь него, движешься за ним и подчиняешься ему, а он тебе. Счастье от пения чувственное, поешь всем телом, в тебе ходит струя воздуха, и ты отвечаешь ей, как орган. Когда поешь с матерью, чувствуешь утробную любовь.

– Вот еще какую песню я люблю, «Вдоль по Питерской», и никогда мне не нравилось, как ее поют. Все ее кричат, а ты ее послушай. Это женская песня, и в начале такая любовь ко всему: и к своему милому, и к этой улице, и к колокольчику этому! И орать ее нечего. Какие там слова! «Едет миленький, сам на троечке! Едет ладушка, с колокольчиком!» Такой восторг от жизни! А сколько потом она выпила, это меня не беспокоит. Ты же знаешь, она пила не из рюмочки, а из полуведра. А вот, кстати, эту помнишь? Гейт аид ин шейнкл, дринкт ер ойс а глезеле вайн – «входит еврей в шинок, выпивает стаканчик винца»!

Еврейские песни мама выучила от свекрови, моей бабушки, Татьяны Борисовны – Тубы Боруховны по паспорту. Бабушка Таня до двадцати лет жила в черте оседлости, но не в местечке, а в украинской деревне, и говорила, что знает, как решить проблему антисемитизма – всем еврейским парням надо жениться на русских девушках. Так и случилось у нее в семье, но ее, стихийную интернационалистку, не сблизили с невесткой даже песни. Бабушка пела, только если просили, тонким неверным голосом, немного как девочка. Я не переняла ни одной из этих ее песен на идиш и украинском – с тем большим восхищением мы с папой смотрели, как мама, закрыв глаза, запевала глубоким грудным звуком, чуть добавляя театральности: «Гева-а-алт!» И вниз по гамме: «Ву нэмт мэн, ву нэмт мэн, ву нэмт мэн… а локшнбрет аф кацен ди варничкес?» И быстро переводила гостям: «Ой-ой-ой, помогите! Где взять мне доску раскатать варенички? Он хейвн ун он смалц, ун он фефер, ун он залц – без соли, без сыра, без перца и жира? Гева-алт! Ву нэмт мэн, ву нэмт мэн, ву нэмт мэн… а бохер аф цу есн ди варничкес? Ой, где мне взять парня, чтоб кушал мои варенички, без соли, без сыра, без перца и жира?»

Я не пела на идиш и не научилась у бабушки готовить гефилте фиш, а мама покупала зеркальных карпов и перед приходом гостей делала фаршированную рыбу, рубила форшмак, смешивала вареные яйца с луком и начиняла гусиные шейки. Я знала, почему я не пою еврейских песен: я выросла в Москве, дома не говорили на идиш и не ходили в синагогу – понятно, что я люблю куст ракиты над рекой. Не хотелось думать, что мне было проще быть русской – и целиком, а не наполовину.

– И еще была песня, твой папа любил ее: «На припечке горит фитилек». Песня была на идиш, но «припечек» говорился по-русски.

«Что-то печется во мне прямо сейчас», – записала я в телефоне. Я хотела написать «меняется», но автокорректор исправил на «печется». Это правильно. Я пекусь о ней. На меня наползает облаком страшная мне, детская, неизмеримая любовь к ней.

– А я кино смотрела, где Гурченко играет директора фабрики и показывают елагинскую фабрику нашу, и в одном месте пустила слезу: она едет в электричке из Москвы, и там объявляют: «Следующая остановка “57-й километр”». Это ведь Ногинск, хоть его и не называют. А в электричке сидит девочка и поет: «Сронила колечко со правой руки, забилось сердечко…», помнишь, мы с мамой пели? И очень я любила эту, Кать, как ее? «Потеряла я колечко, потеряла я любовь»! Может, тебе первый? Давай! «Я по этому колечку…»

Я вспомнила, как мы ее пели: папа держал низ, в середине альтом мама, выше Варя, еще чуть выше я и еще бабуся, дедуся, дядя Женя и тетя Вера, маленькие Таня и Аня, гудел Варин муж Феликс, на него махали руками, чтоб подвирал потише, подпевали братья Алик и Вовка. А сейчас больше половины нас нет.

– «…буду плакать…» – давай!

– «Буду плакать день и но-очь. Где ж девался тот цветочек, что долину украшал?»

Проходя по житейскому морю, пять сердец я разбил дорогих

Лилия Владимирова. Как смотрят дети[6]

Аэропорт казался мне волшебным караван-сараем, с барханами чемоданов и сумок, снующими путниками, громкими разговорами и предвкушением чудес. Мама сказала, что сначала мы полетим в Москву.

– В Москву? Это там, где живет Алла Пугачева? Мы пойдем к ней в гости?

В гости к Пугачевой мы не попали, а летели еще и еще на гигантском самолете Ту-134. Спустя четыре часа мы приземлились. Нам пришлось выйти из теплого салона на туманное от мороза взлетное поле, чтобы самолет заправили. Норильск, стылый и строгий, был нам не рад и быстренько выпроводил дальше на восток. Следующей, но не конечной точкой путешествия оказался старый аэропорт города Певека – небольшой деревянный дом. В нем на полу сидели удивительные люди, в шкурах, с собаками и детьми, курили странного вида трубки и пахли каким-то мясом. Я не видела раньше ничего подобного. Спящие на чемоданах дети, яичная скорлупа, запах уставшей вареной курицы, одинокие лампочки под потолком и ошарашенная мама, стоящая посреди этого хаоса в модном приталенном пальто с норковым отложным воротничком и кожаных перчатках.

В нашей с мамой последующей жизни было много летных часов и разных аэропортов, но то первое путешествие память сохранила как увлекательное приключение, как будто впереди было что-то новое и хорошее.

Новым было слово «пурга». Пуржило несколько дней, «борта» не летали, скопилась толпа народу, и все ждали, когда ветер утихнет и начнут вывозить. О том, что мы полетели над декабрьской Чукоткой в Ан-2, я узнала, будучи почти взрослой. Не могу себе представить, как тот полет в неизвестность с маленьким ребенком на привинченных деревянных лавках в грохочущем и вибрирующем «кукурузнике» пережила мама и сколько раз впоследствии она сожалела о нем. Приземлиться на бетонную взлетную полосу – «трр-бум, трр-бум, трр-бум» – мы почти успели. Начиналась новая пурга. Гудело и выло, морозило и пугало. Через открытую дверь самолета из темноты закричали:

– Кравченко есть? Есть Кравченко?

Мы были. Какие-то руки схватили меня и стали передавать вторым, третьим, я потеряла маму, но наконец-то оказалась в объятиях отца. Приехали. На Чукотку.

⁂

Общежитие номер 27 представляло собой длинный одноэтажный барак со входом посредине. Двадцать комнат, узкий коридор, уборная на три очка в обоих концах постройки. Как в лучших домах Парижу, а не «на тридцать восемь комнаток всего одна уборная». При входе с улицы стояли двухсотлитровые просмоленные бочки из-под горючего, в которых хранилась тундровая вода для питья. Комната-сушилка с кирзачами и ватниками на крючках по периметру, общая кухня с раковинами, электроплитки в комнате у каждого свои. У нас был широкий деревянный топчан, железная кровать с продавленной сеткой, крашенный голубой масляной краской стол с дверцами под клеенкой и бобинный магнитофон «Соната» с рычащим Высоцким: «Все равно я отсюда тебя заберу во дворец, где играют свирели».

Первые ночи из-за разницы во времени и общего, видимо, шока мама проводила со мной, ножницами и бархатной бумагой. Мы вырезали фрукты, ягоды и цветы, приклеивали их в клетчатую тетрадку. Я до сих пор помню те сливы, вишни и тюльпаны. После этого мы ели бутерброды с салом, привезенным с «материка», и под утро засыпали.

Просыпаться иногда приходилось под жуткие вопли вроде:

– Зарезали! Ваньку зарезали!

Многонациональные наши соседи после работы пили, дрались, музицировали на фортепиано, убивали друг друга, лепили пельмени, играли в лото и танцевали в коридорах.

Примерно год мы прожили в бараке, где мама выходила в публичное пространство исключительно на каблуках, в длинном халате и с начесом на голове. Тогда же случился ее 30-летний юбилей, после которого я впервые видела маму лицом в тазике. Соседка тетя Вера, дебелая штукатур-малярка, держала над блюющей мамой стопку с водкой и настаивала:

– Я грю, выпей. Выпей, я те грю, и сразу полегчает.

Так мама научилась опохмеляться, а мы переехали жить в квартиру. С подселением.

⁂

Второй этаж, вид из окна на деревянную горку и засыпанные по самую крышу одноэтажные вагончики – балки. А у нас – квартира. С ванной и унитазом. Соседям досталось две комнаты, одна большая – нам. По справедливости, соседям надо было бы отдать всю эту квартиру, поскольку у них было двое детей, девочка и мальчик, но отсутствие отдельной комнаты соседскому сыну восполнял мой папа, катавший его в кабине своего огромного грузовика. Папа был обожаем дворовыми пацанами, потому что разрешал им (но никогда мне) залезать на машину и подавать ключи во время ремонта. О том, что мама не любит нашу соседку, я догадалась быстро. Каждый раз, наблюдая возвращение с работы поварихи тети Люды с двумя переполненными сумками, мама закатывала глаза и бурчала под нос:

– Харчей натащила, а готовит все равно по-столовски.

Мама готовила божественно. Можно предположить, что любой ребенок хвалит мамину стряпню и не может быть объективен, однако есть нюансы. Дело в том, что подавляющее большинство приезжающих на Север за длинным рублем ставило во главу угла заработок этого самого рубля, а значит, режим жесткой экономии и максимального накопительства на сберкнижку. Поэтому угощения в большинстве домов были простыми и дешевыми: бутерброд со шпротами, тефтельки в «краснодарском» соусе, краковская колбаса, блины да оладушки.

Мама никогда не экономила продукты и не жалела еды вопреки папиным нотациям. То ли сытное детство дочери председателя колхоза сказалось, то ли предчувствие, что жить нужно здесь и сейчас. Мамин стол всегда ломился мясными блюдами и ослеплял гостей красотой подачи. Белая льняная скатерть с острыми, как ножи, краями и хрустальная посуда, натертая до скрипа, – это как минимум. Максимум – еще и фигурно свернутые льняные салфетки в каждой тарелке, украшенные морковными розами салаты, восхитительный торт «Негр» в шоколадной глазури и прочий ресторанный шик. Моя мама, выбравшаяся из румынского села в крупный индустриальный город и заброшенная вновь в село, теперь уже на берег Северного Ледовитого океана, зажигала в коммунальной комнатушке огни большого города.

Посреди долгой полярной зимы в лучах мигренеприносящего северного сияния случился мамин роман с капитаном катера и японский двухкассетник «Шарп». Хотя, справедливости ради, и то и другое я обнаружила как раз солнечным полярным летом, когда началась навигация и на горизонте можно было наблюдать сияющие огоньками сухогрузы, источники ароматной японской жвачки и капроновых колготок. Мамин капитан был красивым брюнетом, он рассказывал мне, как служил в Москве, в карауле у Вечного огня, и какая у меня чудесная мама. Вопрос, какого рожна меня таскали в адюльтерные прогулки, возник в моей голове только спустя двадцать лет. Тогда же я наблюдала счастливую маму и мечтала, что каким-то волшебным образом она станет жить со своим капитаном, а вовсе не с моим отцом, человеком добрым и обаятельным лишь в присутствии посторонних. Когда он впервые на моих глазах схватил веселую и пьяненькую маму за шею и прижал к полу, шипя что-то отвратительное, я плакала и просила, чтобы он перестал. Папа смеялся и говорил, что ей не больно и все в шутку.

Таких несмешных шуток становилось в нашей жизни все больше. Мама устроилась работать в секретный отдел воинской части в соседнем гарнизонном поселке, ее часто вызывали на работу по новенькому домашнему телефону и привозили поздно на боевом уазике. Магнитофон сменил марку, но не особо изменил репертуар, теперь вечерами я засыпала под грохот швейной машинки и хрип Высоцкого: «В тот вечер я не пил, не пел, я на нее вовсю глядел, как смотрят дети…»

Утром меня, как Золушку, ждал новый карнавальный костюм. И даже не один. О сладкое время моих новогодних утренников в бешеном количестве: в школе, в доме культуры, у папы на работе, у маминых подруг на работе. Мне почти всегда на праздниках доставался первый приз за маскарадный наряд, и я ужасно гордилась маминым умением шить. Да что там шить! Мама казалась мне уникальным сочетанием качеств, которые я не видела ни в одной другой маме, мама никогда не болела, мама умела все! Маму обожали на работе все мужчины, от прапорщика до полковника. Ей завидовали женщины-коллеги и бесконечно ценили женщины-подруги.

Иногда неожиданно обнаруживаю в себе, что пою, как мама, так же зажигательно могу танцевать, поражаю и раздражаю перфекционизмом генеральной уборки, импульсивно крашу потолки, шью шторы, запоем читаю книги, заразительно рассказываю истории, трепетно дружу, консервирую закуски, вот только совсем не умею играть азартно в карты.

Я не рискую и все контролирую, я почти всегда настороже.

Тогда, лет тридцать пять тому назад, я очень быстро научилась постоянно тревожиться, чутко прислушиваясь к тому, как неровно мамины каблуки подходят к двери, как ключ несвязно тычется в замочную скважину, как на эти же звуки выходит из комнаты отец, набрасывается на нее в коридоре, если я не успеваю выскочить первой, и начинается скандал.

⁂

Этап кровавых скандалов начался в новой квартире, нашей собственной, двухкомнатной. Без соседей. Без свидетелей.

Не знаю, как маме удалось выжать из моего довольно скаредного отца роскошный ремонт. Мама наклеила удивительные обои, где она их достала – ума не приложу. В то время, когда у всех были голубые цветочки и масляная краска до середины, у нас были обои цвета хаки, с серебристым геометрическим орнаментом, перекликавшиеся с серыми шелковыми шторами, однотонными и ровными; никаких кружевных тюлей, но огромные каллы и гортензии в горшках на широких подоконниках. Да, пресловутая «стенка» тоже случилась, зато в ней стояли Азимов, Уэллс, Гаррисон, Корчак, Булгаков и бессчетные «классики и современники».

В книги я уходила от реальной жизни. Моими друзьями были не только герои, но и библиотекари. Раз в неделю я приносила домой около восьми книг, в то время как другим со скрипом давали четыре. Для библиотеки я заполняла формуляры, расставляла книги по полкам, протирала пыль, сидела в продавленном кресле и гладила жесткую шерсть на голове чучела белого медведя со стеклянными глазами. Я любила заснеженный берег океана, где стояла библиотека, окруженная сугробами до крыши, сквозь которые я нехотя пробиралась домой. К сожалению, вечером библиотека закрывалась, а моя тревога в ожидании встречи с домом усиливалась. Иногда все было хорошо, родители ужинали, рычали на меня, что я поздно где-то шляюсь и пол не мыт, я с облегчением просачивалась в мир Агаты Кристи, где уютный камин, чай и дворецкий-убийца. Но чаще было совсем иначе. В лучшем случае дома сидел озлобленный отец и ждал маму, в худшем я обнаруживала ее у нашей двери, не имеющую сил подняться, вволакивала в дом и хотела исчезнуть от страха грядущего скандала.

Библиотека, клуб, школа, все доступные места проведения досуга вне дома – были моей вотчиной. Я участвовала в спектаклях, олимпиадах, праздничных линейках, огоньках, парадах, подготовках, стенгазетах и прочих интернациональных кружках, где никто не догадывался о жизни моей семьи. Мне довольно долго удавалось держать лицо отличницы, потому что мама не ходила в школу. Мамы никогда не было там, где мне удавалось собой гордиться: ни когда меня принимали в пионеры, ни на последнем звонке, ни на выпускном бале. Один раз по возвращении из летнего трудового лагеря, когда меня на общем собрании похвалили за рекордное количество убранных сорняков, мама присутствовала и потом рассказала своей приятельнице; мои подслушивающие уши полыхали от восторга. Я лезла из кожи вон, стараясь быть лучшей, чтобы мама заметила и оценила, даже попала на страницы местной газеты как борец за мир во время гонки вооружений. Для того чтобы отсутствовать в моей жизни, у мамы обычно были веские основания:

– Ты же понимаешь, какая у меня работа! Я ж не Веретючка, которая сидит целый день на проходной, салфетки крючком вяжет и может в любой момент хоть в школу, хоть в магазине торчать в очереди!

Мамина важность как будто лишала меня права хотеть, чтобы она меня видела и замечала, чтобы гордилась мною, как другие мамы, пусть и не такие деловые. Разумеется, я перестала просить и ждать, но одиночество только усиливалось.

На летних каникулах было хуже. Два отвратительных сценария: меня отправят на все лето к деду в село или я останусь «месить грязь». Хороший вариант случался один раз в три года – когда родителям оплачивали дорогу, тогда был совместный отпуск и мама кутила на широкую ногу, одаривая всю родню северными гостинцами. Отец скрежетал зубами, но я была довольна: мама рядом, лучи ее славы обогревали немного и меня.

Мы много времени проводили вместе, поскольку в сельском отдыхе ежедневно пахали: белили и красили чей-то дом, собирали ягоды и варили их в огромных тазах, вытряхивали коврики, мыли, ухаживали за могилами наших родных. В тишине кладбищенских оград, в перерывах между песнями Любы Успенской, я узнала, что моя бабушка умерла в мамины тринадцать лет, оставив ее старшей с братом, сестрой и старой бабкой. А еще очень быстро появилась ненавидящая мачеха, которая была любовницей деда еще при жизни бабушки.

Таская на пару ведрами воду из колодца, мы встретили какую-то женщину, отводящую глаза, и я внезапно выяснила, что маму с отцом поженили против их воли, просто родители просватали, распорядившись жизнями детей так, как им казалось правильным. И эта несчастная женщина, встречавшаяся в юности с моим отцом, узнав о грядущей свадьбе, топилась в этом самом колодце. В такие моменты я узнавала о судьбе мамы жуткие и печальные истории, рассказанные случайно и вскользь. В сельском отпуске было много посиделок родни, которые, если слушать внимательно, давали ох как много грустных сведений, застрявших в моем детском мозгу, чтобы прорасти позже. Обратно на Чукотку летели долго, с чемоданами, набитыми вином, орехами, салом, вареньями, с пересадками и какими-то иллюзорными признаками нормальной семьи.

Если же на лето я оставалась в поселке, то мое одиночество углублялось и расширялось, почти сравниваясь с океаном, берег которого становился моим спутником в длительных прогулках. Отец уезжал на рыбалки в тундру со своими коллегами, мама со своими друзьями проводила время в поездках на шашлыки, я была предоставлена книгам и написанию писем уехавшим друзьям. Осенью возобновлялась спасительная школа, постепенно подходившая к концу.

После экзамена по химии, где я внезапно получила четверку и золотая медаль растаяла как дым, меня, рыдающую, встретила мама и влепила пощечину, потому что по-другому, наверное, она переживать не умела.

Зато мама покупала. Скандал за скандалом продолжался, отец убеждал больше класть на сберкнижку, мама прятала от него в антресоль отрезы шифона, выдавая за подарки родни с материка. Как ей во времена дефицита удавалось находить вещи редкого качества? Спустя дцать лет уже моя дочь бегала по купленному мамой немецкому ковру, не утратившему ни шерстинки, ни цвета. Маме очень нравилось жить хорошо. Но чем старше я становилась, тем меньше я верила в то, что она хорошо живет. Я точно знала, что она несчастна. Видела, как много она пьет. Постоянно находила и выбрасывала в море бутылки с коньяком. Покрывала ее перед отцом. И я никак не могла ей помочь.

Потому что мама никогда не выглядела человеком, который нуждается в помощи или поддержке. Ни тогда, когда хоронила лучшую подругу, погибшую при крушении теплохода в свой 45-летний юбилей. Ни тогда, когда хоронила младшую сестру, которую стремительно сожрала саркома в ее 26 лет. Даже когда мама сидела на полу, пересчитывая фантики, оставшиеся от наших накоплений после павловской денежной реформы, она не выглядела растерянной или слабой. Как можно спасти сильную, выносливую, энергичную женщину, которая идет по жизни смеясь? Что может сделать ребенок, с горечью и бессилием наблюдающий, как его любимый родитель утрачивает свою личность?

⁂

Единственное, что можно сделать, – это выжить. Потому что, хотим мы того или нет, мы почти всегда привносим в зрелую жизнь черты своих родителей. Их достоинства и недостатки, их сценарии и ошибки, их манеру поведения и жесты, свою потребность в их любви и принятии.

Когда мне было семнадцать, моя мама закончилась для меня как человек. Она улетела с Чукотки на материк, не дождавшись моего выпускного бала. Разумеется, у нее были мощные основания. Окончив школу, я тоже приехала к ней – жить в своем родном, но абсолютно чужом огромном городе, куда меня в одиночку отправил отец, решивший в тот момент начать новую жизнь на Чукотке без нас. Фактически она ушла из жизни в мои двадцать пять, но восемь лет нашей совместной не-жизни были потрачены мною на то, чтобы удержать в памяти все хорошее и человечное о ней, а ею на то, чтобы погружаться на самое-самое дно. Она преуспела лучше меня.

Я много лет не могла о ней даже думать, не говоря о том, чтобы простить. Все материальное, что мне было дорого, было выменяно на дешевый самогон. Тот самый ковер просто достался мне в качестве приданого, и мама не успела его поэтому пропить. Но злилась я не из-за утраты золотых колечек.

Злилась я совсем на другое. На то, что она рассмеялась мне в лицо, услышав о моем желании поступать на актерский факультет:

– Ты себя в зеркало видела, ну какая из тебя актриса?

На то, как быстро растворялись в алкоголе восхищавшие меня черты. На то, что мама на самом деле оказалась слабой, не справилась, бросила меня в водоворот взрослой жизни без поддержки. На то, что я так отчаянно ее любила и нуждалась в ней. На то, что повторяла ее ошибки, вечно, как голодная собака, искала любовь среди отбросов и дико, безумно ее жалела. В минуты просветления она пыталась объяснить мне, уже взрослой, почему утратила все, кроме боли, унять которую можно было лишь алкоголем. В эти моменты я рыдала внутри себя от сочувствия, нежности и беспомощности.

– Знаешь, я ведь только в сорок два года узнала, что такое оргазм, можешь представить?

– Мама, ну зачем было столько терпеть?

– Потому что женщина без мужа – не жилец.

Я до исступления злилась на отца, который бросил меня на этом тонущем корабле с мамой, уже не пытавшейся выплыть. В чужой фактически уже Украине, без денег, без образования, с огромной ответственностью за существо, оставшееся от мамы. С отцом я не общаюсь до сих пор, если не называть общением СМС-поздравления с днем рождения.

Однажды, когда мне было уже за сорок и за плечами были сотни часов психотерапии, я увидела в зеркальном отражении маму, на которую стала очень похожа. «Но разойтись я, кстати, сразу согласился. И разошелся, то есть расходился», – включился во мне обожаемый Высоцкий. Чуть не разбила зеркало. Как так-то? За что? Я много лет пыталась изжить из себя прошлое для того, чтобы оно сейчас смотрело на меня с зеркальной поверхности?

Только осознав себя похожей на маму, я позволила себе признать, насколько я отличаюсь от нее. Только ощутив благодарность к маме за то, что я стала тем, кто я есть, смогла присвоить собственные таланты и профессиональную ценность. Благодаря пережитому опыту я стала психологом и занимаюсь лучшей в мире работой – помогаю взрослым девочкам осваивать управление своей жизнью, прощать и быть.

Я есть. И я простила. Лишь иногда, замечая в зеркале маму, ощутив внутри себя и стойкость, и бессознательность, я отвожу глаза, потому что до сих пор очень скучаю.

Наталия Ким. Монолог на Немецком кладбище[7]

Весь Facebook пестрит сообщениями, мол, мир отмечает нынче День матери. В 80-х не было никаких спецдней, да, мам? Ну разве что 8 марта папа приносил цветы нам обеим, и то со всякими шуточками, нивелирующими гендерный праздник. Я тебе не рассказывала сон, я не знаю, могла ты оттуда посмотреть его вместе со мной? Он повторялся уже много раз за эти 20 лет – будто ты не умерла, а лечилась где-то в тайном месте, на островах каких-то, и про это нельзя было никому знать, но вот я получаю письмо, что ты поправилась и летишь домой, и я еду тебя встречать. Ты почему-то не удивляешься тому, как я выросла, да ладно, не просто выросла – резко постарела. Вот я сажусь за руль – ты весело комментируешь, что вот, мол, все-таки не зря ты меня учила водить еще на «копейке» в 98-м, и мы едем долго-долго домой из Шереметьева, по дороге ты все время всплескиваешь руками, поражаясь тому, как изменился город. Тебе все интересно, ты задаешь тысячу вопросов в минуту, комментируя билборды, «Москва-Сити», марки машин, одежду, собак, торговые центры… Я специально еду очень долго, потому что совершенно не знаю, как придется объяснять – почему я везу тебя не в наш дом, почему там нету папы и Ксюши, зато есть двое незнакомых тебе детей, взрослых, проблемных, совершенно чужих тебе, как рассказать, откуда они взялись и где их отец, и почему я без мужа «опять» – я же слышу это твое огорченно-досадное «опять!..». Вот мы уже на Автозаводской, и ты в очередной раз восклицаешь что-то удивленное про шлагбаумы возле арок, и мы долго паркуемся, и ты сердишься и хочешь сделать это сама, а я объясняю про то, что у меня машина-автомат, вызывая в твоем переполненном впечатлениями сознании очередной всплеск удивления и радости – надо же, как удобно! Я веду тебя в наш дом, где мы живем почти 15 лет уже, но он не твой, ты открываешь рот, а я быстро забалтываю тебя чем-то ненужным, смешным, не даю вставить слова, пока мы поднимаемся на лифте. И вот я вставляю ключ в дверь, из-за двери почему-то лает всегда молчаливый пес, которого я за всю его длинную жизнь слышала раз пять всего, и ты восторженно говоришь: «Ка-а-ак, у нас снова собака?» Я вставляю ключ в дверь – и просыпаюсь.

Я просыпаюсь с облегчением, потому что ничего не придется объяснять и чувствовать себя виноватой за все, что тебя может огорчить, но чувствую себя виноватой за это облегчение, и так было всегда, мам, ты же помнишь. Ты помнишь наши разговоры на подтекстах, твои попытки уберечь свою единственную дочь – от себя и от меня самой, мою морду ящиком в ответ и очи долу за ворованные и испорченные шмотки – тот единственный хлопок, что ты могла носить из-за псориаза, мучившего тебя десятки лет; стыренные сигареты и деньги, раскуроченную косметику, бесконечное вранье и попытку суицида напоказ; мой бешеный пубертат и то, как ты рано утром кралась за мной, выслеживая, куда, в какой подвал или на какую крышу я тащу завтрак своему возлюбленному юному уголовнику, ты скрываешься, потому что боишься спугнуть, оскорбить меня своим присутствием – в страхе, что я замкнусь совсем и сорвусь с катушек окончательно. Ты так боишься за меня, что хочешь в какой-то момент показать психиатру, но слава богу, у тебя лучшая в мире подруга, которая простым разговором без криков, укоров и рукоприкладства ставит на место мои мозги и реанимирует ощущение нужности городу и миру, и главное – тебе.

Наверное, я до сих пор стараюсь заслужить твое одобрение, потому что помню все эпизоды, когда разочарование вспыхивало в твоих глазах и оседало на дне, и помню тот последний замах, который я перехватила, потому что была уже выше и сильнее тебя, и вдруг чуть не впервые заметила удивленное уважение в ответ на слова «если ты еще раз ударишь меня, я дам сдачи». С того момента мы больше не боялись друг друга, и ты разрешила мне курить при себе, но велела ныкаться от папы. Мы завели с тобой собаку и радовались ей совершенно одинаково по-детски. Ты простила мне мой стремительный детсадовский брак и ребенка в 18 лет, хотя сама не отошла еще от смерти моей сестры. Мы успели прожить только один отличный год – когда я уже отошла от развода, а ты еще не заболела, и справили мое 25-летие так счастливо, ярко, по-родному и без всяких фиг в кармане, – с тех пор я не праздновала, мам, не пришлось. Ты всегда боялась залетевших в дом птиц, поэтому всегда стараюсь не допустить, а допустив, оставить рядом с собой, чтобы этот условный символ смерти близкого перестал быть символом, оставшись простой тупенькой синичкой, машиной для поедания сверчков, орехов и семечек, ничего страшного… Твоего ухода не предварила никакая птица, и ничто для нас с папой не предвещало, мы же так верили, что израильская медицина – это волшебство, и даже предупреждение «если хочешь увидеть маму живой, вылетай немедленно» было также немедленно вычеркнуто из сознания, мы с папой верили не в смерть, а в то, что ну хотя бы в августе успеем еще поехать в твои любимые полтавские Шишаки. Дураки, да?..

Масштаб твоей личности и огромную глубину я, кажется, начинаю понимать только сейчас. Тут дело не столько в твоем жутком детстве, тяжелом отце и твоей искореженности, диссидентстве, «Хронике текущих событий», твоих раскопках в дневниках К.Р. или черновиках Блока, твоем иной раз кромешном одиночестве, твоем умении любить людей или ярчайшем уме и обаянии. Дело в том, что я становлюсь похожей на тебя. Мне подчас очень этого не хочется и не очень нравится, когда меня твои старые друзья называют твоим именем, а потом восклицают: ну ведь вы одно лицо, – но я не смиряюсь, а принимаю. И вот, сидя тут, на скамейке в ограде Немецкого кладбища, где тебя нет, потому что ты лежишь на горе Гиват Шауль в Иерусалиме, говорю тебе, мам: спасибо тебе за то, что ты мне дала и что я смогла взять у тебя, я не судья ни тебе, ни себе, за все спасибо, я не лучше и не хуже, просто – другая. Думаю, что ты уже это понимаешь и тебе не обидно…

Через пару лет мне будет столько, сколько тебе, когда ты умерла. Я часто из своего нынешнего возраста пытаюсь представить, была ли ты такой же, как я сейчас. Что тебя мучило, что дарило надежду? Единственное, в чем я не сомневаюсь, – это в том, что ты была абсолютно живой, когда не терзали болячки, – энергичной, стремящейся на помощь, умеющей забыть обо всем, когда дело касалось чьих-то, что теперь называется, «прав человека». Звонки после твоего ухода продолжались еще несколько лет – от тех, кому ты помогла, а мы и не знали с папой. Ты дорастила мою Ксюшу до такого момента, когда человек уже сформировался, и в ней много от тебя – в обход меня. Думаю, что тебе более-менее все там видно, так что не буду рассказывать, насколько все удалось или не удалось. В людях я так и не научилась разбираться, хожу по граблям, как по тысячу раз переложенному на Автозаводской асфальту. Езжу на Немецкое кладбище. Теперь там наших гораздо больше, ты знаешь. Продолжаю врать себе в чем-то самом главном, ну потому что страшно, а иногда потому что лень разбираться. Прости меня за те единственные твои кроссовки, которые я сперла и сразу потеряла в школе. Ты так плакала, а мне так не было стыдно. Но теперь, мам, тот стыд перешел в другое количественно-качественное, и, пока жива, буду посюжетно разбираться, приходя каждый раз к одному и тому же финалу. Помнишь, за год до того, как тебя не стало, папа написал:

Проходя по житейскому морю,

Пять сердец я разбил дорогих.

Правда, если бы я не разбил их,

То разбил бы четыре других.

Все равно, брат, вались на коленки

И тверди, подводя результат:

«Виноват. Виноват.

Виноват. Виноват.

Виноват. Виноват. Виноват!!!»[8]

Тинатин Мжаванадзе. Купание младенца[9]

Через две недели после родов я поняла, что могу убить ребенка.

Он орал, и орал, и орал, а я не справлялась.

Беспомощно уговаривала его успокоиться, а он как раз этого и не делал, как назло – его что-то терзало.

Выпрастываясь из топкой слабости, я старательно проверяла и отбрасывала все возможные причины: голод – нет, и жажда – нет, устал, жарко или холодно, мокрый или обкаканный, – кажется, все в порядке, но он все равно орет, отчаянным басом, пробуравливая во всем моем существе – через диафрагму и сердце в мозг – тоннель с резьбой.

Свекровь заглядывала в комнату, брала младенца на ручки на пару минут, поправляла складочку на ползунках, растрепав нам нервы еще больше, потом уходила.

Было очевидно, что она недовольна мной, я не оправдала ожиданий – мало того, что родила кесаревым, а не сама, и потом не вскочила на второй же день, полная здоровья и сил, а ползаю бледная и в довершение ко всему не могу успокоить младенца.

Вообще-то я знала, в чем проблема: младенца надо купать каждый день, хоть какой холод за окном.

А я не могла, хоть мое желание справиться самой и разрывало меня изнутри по любому поводу.

Для мытья младенца нужно проделать массу простых для здорового человека действий: взять эмалированные ведра, спуститься в подвал, наполнить их из дохленького крана, притащить эти полные ведра на четвертый этаж – литров примерно двадцать, вскипятить и остудить одно ведро, поставить на стулья тазик, развести воду до нужного градуса, проверяя локтем – не горяча ли, выстелить дно полотенцем, положить на него голенького мальчика, держа одной рукой за шейку, и поливать скругленной ладошкой, чтобы вернуть его в покой и сладость утробного состояния.

Мылить и смывать, проводя ладонью по пугающе нежной коже, пока не заскрипит.

Потом сполоснуть с ног до головы чистой прохладной водой – держа тяжеленького младенца на весу одной рукой – и завернуть в пахнущую утюгом и пудрой простынку.

Все это было совсем несложно, конечно.

Свекровь так и делала дней десять, и у нее все выходило довольно ловко – мальчик молча болтал руками, взбивая пузыри, довольно тараща глаза.

А я не могла даже подержать чайник – голова кружилась, в глазах темнело, по дороге до кухни за чаем я стукалась об косяки раза четыре, грудь распирало и давило изнутри, жар выкручивался все выше, и облегчения пока не было видно.

Свекровь и без того обихаживала всю семью, и тут добавилась еще одна головная боль – конечно, она стала пропускать купания.

– Вообще, у нас принято после родов сорок дней у матери лежать, – обронила она мельком, когда замечания насчет орущего младенца поступили даже от соседей.

Я не очень хотела ехать к родителям в деревню по многим причинам.

Потому что муж, носившийся по заработкам целый день, утешал нас хотя бы вечерами. Именно он видел, что мне надо дать поспать хоть немного, иначе я могу придушить бедного, ни в чем не повинного ребенка, которому не повезло родиться у слабачки, и брал его, пока я кое-как забывалась всем изрезанным телом в прерывистом сне.

Потому что там, в деревне, холодный неотремонтированный дом, печка стоит только внизу в общей комнате, а тут хотя бы чисто и не продувает.

И еще – приехать такой размазней к родителям, какое поражение!

Я хотела заявиться пританцовывая, в одной руке – румяный мальчик, в другой – сумка с гостинцами, наготовить там всего, убрать весь дом, все перестирать, и под вечер пойти качаться в гамак, улыбаться и грызть фрукты, пока мама и папа утирают слезы радости при виде внука.

Они вообще не надеялись, что я смогу организовать свою жизнь, а тут такая внезапность. Но все мои планы крошились как мокрый мел.

В голове совсем помутилось, и в конце второй недели я сжала орущего ребенка в объятиях и стала трясти, чтобы он хоть на секунду перевел дух.

Мальчик ошеломленно замолчал и потом взвыл с новой силой – уже от боли и страха.

– Что ты делаешь, соображаешь или нет, – вырвал сверток муж. – Иди спать уже!

– Давай уедем, – заплакала я. – К маме.

– После работы, – согласился он.

Наутро, узнав о моем отъезде, все вздохнули с облегчением – так мне показалось.

– Матери не говори, что ты с температурой уехала, – сказала напоследок свекровь в окошко машины.

– А что говорить? – сознание немного отставало от происходящего, приходилось напряженно обдумывать каждое слово по отдельности, и это отнимало последние силы.

– Что жар поднялся по дороге, – легко разрешила задачу свекровь, глядя мне в лоб, и мы тронулись с места.

Мальчик мгновенно умолк – машина отлично укачивает, и мы с ним вдвоем, вконец измученные, задремали.

По этой дороге я ездила миллионы раз и могу каждый ее километр угадать с закрытыми глазами. Выезд из города, начало серпантина, пряный воздух возле вечнозеленых зарослей Ботанического сада, йодовое дуновение морского ветерка, потом плавный спуск и шелест бамбуковой рощи, а дальше – машина переваливается через железнодорожный переезд, и мы входим в эфирные испарения эвкалиптов и чая.

Сквозь полунаркотический сон-забытье сознание отмечало знакомые любимые точки – вот горбатый мостик, на котором машины подпрыгивают и на полсекунды повисают в воздухе, опустошая нутро веселым ужасом.

Дальше дорога идет вся латаная, в заплатках асфальта, вывозит в забытый мир, до которого все докатывается в последнюю очередь.

Дремать, привалившись щекой к сопящему младенцу, было так сладостно, что хотелось продолжать наше путешествие.

Может, это и есть лучшее в жизни: ехать и ехать без конца, безмятежный сын на руках, а рядом – тот, кто нас защищает, и все наконец без боли и тревоги, без обид и разочарований, в идеальной точке ожидания встречи.

Хруст щебня под колесами напомнил, что мы уже на месте и надо выходить.

Я с сожалением открыла глаза.

Мама семенила через двор к воротам, крошечная, скрюченная, с оживленным лицом, возле ворот махал хвостом красивейший и тупенький шотландский сеттер Рокки, и я снова испытала стыд за то, как выглядит мама, и стыд за этот свой стыд.

Свекровь моя намного моложе мамы, высокая длинноногая женщина, всегда хорошо одетая, по ней не скажешь, что она родилась и выросла в деревне – она всегда стремилась оттуда убежать, чтобы никогда не трогать руками землю.

И на контрасте – моя городская мама, умница и светлая голова, гордость университета, вернулась в деревню, чтобы разбить сад и жить как хочется.

Сад был чудесный.

А дом – просто огромная бестолковая махина, в которую все свозили старые вещи. Мама их не выбрасывала, складывала в комнаты с расчетом, что хозяева когда-нибудь потребуют с нее имущество, а они забывали, хлам копился, папа ругался, я в отчаянии грозилась все сжечь, мама стояла насмерть – кто привез, пусть тот и выбрасывает. «Я понял! Твоя мама – хиппи», – как-то осенило моего племянника, и мы похохотали, но раздражение никуда не ушло.

Мне там было нехорошо, словом.

Книги валялись везде, мама читала на протяжении дня свои обожаемые труды по биологии, попутно делая деревенские дела – прополку, посев, сбор семян, заготовку плодов, выхаживание слабых цыплят, роды у коровы.

И вот, кстати, незадолго до моих родов мамина корова померла родами, и она оплакивала потерю, не зная, что мне в это же время было тоже очень нехорошо.

– Хватит рыдать, – не выдержала старшая сестра и выдала маме нашу тайну, которую мы скрывали во избежание лишней нервотрепки: про то, что мне пришлось два месяца лежать на сохранении и плохо прослушивалось сердцебиение плода.

К счастью, все обошлось, мальчик родился на редкость здоровым, а проблемы с прослушиванием сердцебиения доктор объяснил предлежанием плаценты.

Мама просто всего этого не знала, но я все равно была обижена, не додумывая мысль до конца, – наверное, я всего лишь хотела, чтобы она снова стала молодой и сильной и приходила помогать сама, как это было с другими внуками: сдержанная и внушительная, как английская королева, на каблучках и с прямой спиной.

Она перестала быть такой – стала странная, невероятная, не желающая нравиться любой ценой.

Что толку, что мама университетский преподаватель – этого не видно, и она никогда не покажет своего превосходства. Наоборот, она ведет себя так, чтобы собеседник ощущал себя умнее и выше. Я никогда не видела на маминых руках маникюр – всегда коротко подстриженные ногти, раньше хотя бы чистые, а сейчас из-за копания в земле чернота не уходит, если только по специальным случаям не отпаривать их дня три в соде.

Узнав о моем кесаревом, мама, говорят, чуть сама не отправилась следом за усопшей коровой, так что теперь ее не напугаешь.

Отдав ребенка ей сразу же у ворот, я убрела в дом, сильно знобило – температура явно поднималась выше. Ребенок снова закряхтел – убаюкивающей машины его лишили, а есть не давали.

Я легла на тахту и укрылась шерстяным одеялом. Оно кусалось и пахло дымом, и до меня все доносилось через толстый слой воды – как переговариваются мама с моим мужем, как папа колет дрова на заднем дворе, как звякнули крышки от больших кастрюль на печке.

Мамина шершавая рука легла мне на лоб.

– Ничего-ничего, у меня было то же самое, сейчас папа чай заварит, – сказала она странно звонким голосом, и покой скользнул на всю меня целиком, как шелковое покрывало.

Она сновала с ребенком под мышкой, невозмутимая и неутомимая, взбудораженная, отдавала распоряжения, все двигалось и само устраивалось на положенные места.

В полумраке комнаты звучали разные успокоительные звуки – плеск воды, шуршание сухих листьев, позвякивание тазика. Мама ни слова не сказала о том, почему ее дочь лежит тут совершенно обессиленная, выброшенная на берег, как китиха, с зашитым животом и огромными твердыми и пылающими булыжниками вместо грудей. Она что-то ворковала орущему малышу, развернула его и осмотрела и только раз ахнула: под мышками у ребенка слезла кожа и все там пылало огнем.

– Мы не могли его купать, – только и смогла я пролепетать, не представляя, чем я могу оправдаться.

Почему мне ни разу не пришло в голову проверить подмышки?! В каком заговоренном сне у меня отняли разум?

– Этого не было еще пару дней назад, – твердо сказал муж. – Я сам его переодевал.

Мама одобряюще улыбнулась ему.

– У новорожденных кожа как лепестки розы, моментально преет, – сказала она.

Словно кто-то проколол пузырь вины, и он сдулся и исчез, и не надо было ничего больше говорить.

Комнату заволок травяной пар, мама опустила мальчика, держа за ручки, в теплый целебный настой, и крик смолк, но не сразу, а как бы меняя интонацию и громкость, плавно переходя сначала в удивленное, затем в вопросительное кряхтенье и затем вовсе сойдя в тихое посапыванье.

Огонь гудел в железной печке, скалясь яркими зубами в темноте, мамины руки плескали отваром на младенца, папа в кухне заваривал чай, резал большим ножом серый хлеб, мои ноздри втягивали живительные запахи отчего дома – сколько раз я стеснялась его неказистости, без конца перестирывая шторы, покрывала, подушки, выбивая на солнце матрасы, намывая окна и полы и отчаиваясь довести его до аккуратности, и теперь он, все такой же закопченный и неухоженный, взял меня и обнял целиком, не спрашивая ни слова, и я подремывала, улавливая все происходящее в этой темной уютной вселенной, понимая с каждым выдохом – спасена.

Снаружи дома тоже были звуки – из-за большого пустого воздуха они звучали четко и ударялись о стекла и улетали прочь, оставляя тихий звон: прошуршала машина по дороге, цепочка собак приветствовала ее эстафетой взлаивания, у кого-то на дальнем холме упало ведро на бетонный пол и укоризненно крикнула женщина, с другого конца длинно промычала корова, призывая к своему набухшему вымени хозяев, и я вспомнила про свое молоко, из-за которого мне сейчас было так плохо, – оно прибывало и прибывало, а выхода наружу не могло найти и было слишком горячим для мальчика, и предстояло что-то с этим делать, только не сейчас, не сейчас, дайте мне спать, и разверзлась тьма и поглотила меня в черный бархат забытья.

Через несколько часов в ночи я проснулась – вынырнула отдохнувшая, хоть и по-прежнему с высоким жаром, но сил прибавилось и будущее прояснилось – все наладится, мама все сделает.

Во тьме сиял крошечный огонек печки – тлели угли, и этот небольшой красноватый свет вычерчивал картинку: младенец лежал у мамы на коленях развернутый, махал ручками и ножками и блаженно молчал, а она говорила ему что-то очень интересное для обоих и попутно общипывала листья для следующей ароматической ванночки: до меня доносились запахи лавра и эвкалипта.

– …и персик тоже положим, знаешь, какой у него прекрасный аромат? В нем тоже есть эфирные масла, – ворковала мама младенцу, над лицом которого мельтешили в темноте длинные струящиеся листья. – И крапиву мы тебе положим, и обязательно череду, дедушка твой собирал, и ромашку положим, и будешь ты у нас белый и целый, моя красота ненаглядная.

Не вставая с места, мама управляла миром при помощи рук и разумного расположения рычагов: зачерпнула из одной кастрюли, налила в тазик, потом из чайника крутую булькающую струю, и понеслись раскрываться во тьме зеленые листья всех оттенков.

Помешала рукой воду, обсушила возле печки ладони, подняла ручки младенцу вверх, посмотрела ранки – прошептала что-то изумленно-сердитое, подула на подмышки, сказала ему опять что-то круглое и обволакивающее, младенец смотрел на нее с видимым удовольствием.

Я не могла пошевелиться от покалывающего долгожданного покоя, будто ангелы развязали мои туго скрученные узлы: так чисто вошла в пустую голову темная вода сна.

Муж мой, видимо, спал наверху.

– Твоя мама – вообще, – сказал он вполголоса утром за чаем, его лицо тоже разгладилось и успокоилось. – Как этот. Алхимик! Посмотри на него.

Наконец я разглядела мальчика.

Он оказался необыкновенно хорош собой, изливал сияние из глаз и был весьма доволен своим появлением на свет.

Мы все думали примерно об одном и том же, и каждый испытывал разные чувства – но обсуждать это было невозможно.

– Кожа заживет быстро, – сказала мама. – Скоро совсем потеплеет, и можно будет хоть на целый день его раздевать!

К полудню муж уехал, успокоенный, что все выживут, а ему можно продолжать работать.

Я завернулась в кокон целебной скуки, стенки ее настолько толсты, что не пропускают язвительных кривляний остального мира.

Мы перебрались наверх, в светлую гостевую спальню.

Папа сгонял в город и купил маленькую печку, она быстро раздувалась и шпарила тепло так, что приходилось откидывать стеганые одеяла.

Температура немного спадала, мальчик рос прямо на глазах, и только грудь оставалась огромной и болезненной.

– Тебе не стоит много пить чая, – сказала мама, надевая на мальчика шапочку. – У Назико невестка медсестра, ты же ее помнишь, придет скоро. Она умеет рожениц приводить в чувство, все пройдет. А мы пойдем цыплят кормить.

Мама ушла вниз по лестнице, шагая очень осторожно, чтобы не уронить ребенка, а я снова задремала.

Папа снес курице башку, он ее ощиплет и сварит бульон.

Мама напечет своего овсяного кекса с киви.

Время прилегло рядом и подуло мне в лоб.

Наверное, когда-нибудь я все пойму.

Диана Арбенина. Горький[10]

Дайте мне слово, что она это не прочитает. Пожалуйста. То, что я вам расскажу, слишком интимно. Местами слишком откровенно. В целом – запредельно серьезно. Но время пришло. Мне 46. Ей – 73. Можно помолчать еще десять лет. Но уже опасно. И в том, и в другом случае.

Помню как вчера: стоим на коленках у меня в кабинете под письменным столом и разбираемся в инструкции подаренного сейфа. Головы сомкнуты над листом с инструкцией. Одинаково ничего не понимаем, синхронно, простите за грубость, тупим. Наконец сдюжили, разобрались. «Мам, так какой код придумаем?» – «Давай мой возраст». – «Точно! Давай!» Высунув язык, как первоклашка над прописью, медленно набираю: «6… 8…»

Помню как вчера то, что было 5 лет назад.

Помню как вчера: полночь в глухой американской деревне. Завтра я рожаю двойняшек. Черепаха с панцирем наоборот, слоняюсь по дому из угла в угол. Сна ни в одном глазу. Мама стоит над гладильной доской и гладит голубые ползунки. Стремительно водит утюгом по маленьким махровым сосисочкам в форме детских ножек. Я устала и жалуюсь: «Мам, а у меня живот когда-нибудь станет нормальным? Я не вижу свои ноги!» Смеется: «Все пройдет, пройдет и это».

Помню как вчера то, что было 10 лет назад.

Помню как вчера: приехала ко мне паровозом из Москвы. «Где у вас ванная комната?» Веду в знойную комнатенку с ржавой ванной, в которой уже неделю лежат соседские вещи. Лежат и тухнут. И, судя по запаху, уже стухли. «Ой, мамуля, прости, сейчас скажу ребятам, чтобы убрали». – «А где у вас кухня?» Веду в комнату с кудрявым потолком, сальными зелеными стенами, у ног вьется слой пыли, в раковине гора чьей-то осклизлой посуды, пустые коньячно-пивные бутылки нескромным боулингом приветствуют нас, сомкнув ряды. «Ой, мамуля, прости, сейчас скажу ребятам, чтобы убрали». – «А где ты спишь?» Открываю дверь в комнату – на моей кровати спит некто, заблудившийся с прошлого вечера. «Ой, мамуля…» – «Я, пожалуй, пойду погуляю». И в ужасе убежала в летний Петербург. Казанский собор, за которым мы снимали комнату в коммуналке, был в двух секундах ходьбы. Неудивительно, что она бросилась в него и в порыве отчаянья приняла крещение. Вернулась в нашу ночлежку помолодевшей и счастливой. Видимо, как-то все-таки договорилась с Богом о том, чтобы не бросал меня на произвол судьбы.

Помню как вчера то, что было 20 лет назад.

Помню как вчера: утро побега из Магадана в Петербург. С землистым цветом лица стоит, сжатая в пружину боли. Все в ней звенит от напряжения и отчаянья. Рядом отец, держит в руке спортивную сумку – мое приданое. Я выхожу замуж за жизнь. Мама против. Мама не дает благословения. Иду наперекор, бесстрашное эгоистичное чудовище. Отец: «Пора». Делаю шаг к ней и натыкаюсь на шлагбаум сложенных ладоней: «Нет». Обнять не дает. Так и лечу без маминых рук. Так и умру с этой картиной перед глазами.

Помню как вчера то, что было 30 лет назад.

Помню как вчера: мне шесть лет. Я сижу у мамы на коленях в нашей чукотской кухне и плачу навзрыд. Единственный раз в жизни плачу до основания, безутешно и горько. Дышу маминым запахом и понимаю, что прощаюсь с ней. Своим незрелым детским сознанием умудряюсь почувствовать, что больше никогда в жизни не буду сидеть вот так, уткнувшись в ее шею, в шею самого любимого существа на земле. Сандалеты беспомощно висят в воздухе, не доставая до пола, влажное тельце в мятом белом платьице с красным воланом на подоле сотрясается от рыданий и становится листиком. Обескураженная отсутствием реальной причины, она гладит меня по спинке и шепчет: «Доченька, ну что ты, что ты? Что случилось?» Я переживаю наше прощание с тобой, мама. Я ухожу. Вот и все. Нас с тобой больше нет. Из детского кокона, который в эти минуты распластан у тебя на груди, вылупляется, нет, увы, не бабочка, а птица с огромными крыльями, которой суждено остаться одинокой на всю жизнь. Прощай, мама. Меня похищает жизнь. Защитить от жизни ты меня не сможешь. Противостоять ей тоже. Она отрывает нас друг от друга, и я уже горюю по тебе, живой, молодой и красивой. Моя крохотная душа чувствует первую в жизни взрослую боль. Не разбитой коленки и прищемленного пальчика, а боль одиночества и разобщенности.

После этого не помню больше таких горьких и безутешных слез. В шесть лет я стала взрослой, и вектор движения поменял акцент: теперь не «от рождения», а «к смерти».

Помню как вчера то, что было 40 лет назад.

На сегодня довольно. Вспоминать все это – все равно что резать по живому. Первую часть жизни я бросалась на боль как на амбразуру. Ходила по краям питерских крыш, заигрывала с небом, травила себя всем подряд, совала руку в огонь и даже удивлялась шипению. Что это было? Глупость? Невежество? Ребячество? Уже не важно. Теперь я укрываюсь от боли. Под моей кожей наитончайшая броня. Сначала я надевала ее, выходя на улицу. Теперь я не снимаю ее даже на ночь: сны – территория коварства. Недаром так много людей умирают во сне. Кто знает, что они видят перед тем, как.

Так вот, на сегодня довольно. Я обещала рассказать о самом таинственном человеке в моей жизни? Расскажу. Но не все сразу. И не через силу. Ведь уже ясно, кто победил в том, что никогда не назовешь войной. Но и миром тоже сложно.

Новый день. Начинаем сначала. Надеюсь, она это не прочитает.

Я поломала ей жизнь. Причем трижды. Первый удар я нанесла в 19 лет, сбежав из родительского дома в пустоту. Теперь, спустя 30, понятно, что не зря и все было решено не нами, а судьбой. Но для мамы мой побег в Питер был и остается предательством. И это при откровенной демократии, царившей в семье, и либеральном отношении к детям. Почему вдруг такое жесткое и категоричное неприятие попытки дочери найти свою дорогу в жизни? Материнский страх? Безусловно. Но только ли он? Думаю, проблема глубже. Я пошла против ее воли. И согнуть меня в бараний рог было делом принципа. Я не имела права. В этот переломный момент мне четко дали понять, кто главный и кто решает за меня, что мне лучше.

Стоп. Тогда о какой демократии может идти речь? Пустить на самотек школьное образование, не проверять дневник и не следить за кругом общения – это ли свобода? Магаданский конфликт 1994 года разгорелся с такой силой, что случилась пресловутая коса на камень. «Камень, ножницы, бумага» – детская игра, и в ней камень оказался сильнее косы. Коса сломалась. И ее обломки до сих пор между нами. А самое главное – если судьбе было бы угодно повториться, даже зная итог, моя мама все равно бы меня не благословила, считая предателем, а я все равно бы уехала.

Второй удар был похлеще первого. Я не вышла замуж и не завела семью в традиционной ее композиции «муж – жена – дети». Если с побегом в Питер мы еще как-то разобрались, закопав топор войны так глубоко, насколько смогли, то мое яркое несоответствие общепринятой модели поведения девушки в брачном возрасте стало источником постоянной глухой досады и разочарования. И вообще сермяжное «что скажут люди» сыграло не последнюю роль. Кстати, а что говорят люди? У вас странная дочь, не замужем, поговаривают о нетрадиционной сексуальной ориентации, все о-о-очень подозрительно, в биографии сплошь темные пятна, и этот опасный непромытый русский рок. Как это выдержать красивой молодой журналистке с огромным кругом общения и яркой общественной жизнью? Никак. Терпеть. Вот она и терпела. И только иногда выдавала себя телефонными звонками в четыре часа утра: «Ты позор, позор нашей семьи!»

И наконец, третий, самый страшный удар, разделивший ее жизнь на до и после. «Мама, я беременна, у меня двойня. Ты поможешь?» – «Да, доченька, конечно». И в 62 года, на пике своей карьеры, она бросает любимую работу на посту директора телевидения и уходит в никуда. Это фиаско амбиций и, по сути, молодости. Бабушкой становиться она не хочет. Точнее, слово «бабушка» для нее – женщины, полной сил и будущего, – звучит как приговор и могильная плита.

Безусловно, мы всего этого не понимаем, находясь в эпицентре ситуации. Да и сложно понять уровень последствий, совершая те или иные, казалось бы, самые взвешенные поступки. Но тем не менее последствия катастрофические. Я лишаю маму любимой карьеры. Краду как минимум 15 лет ее жизни. Она думает, что все обойдется. Но нереализованный потенциал начинает стучать набатом и методично уничтожаться день за днем.

Пеленки, распашонки, гули-гули? Прекрасно. Только дни превращаются в длинную одинаковую колбасу, и мама на это точно не подписывалась в самых альтруистических своих порывах. Мама самоотверженна в любви к дочери и внукам, но черт возьми, а где ее жизнь? Где ее планерки, эфиры, ежедневный поток новостей, где ее люди, огромный штат людей, которыми она управляла и которые любили ее и считали самым крутым начальником? Где эти люди, которые устроили ей прощальный вечер, построили самодельный трон и, усадив на него королеву ослепительной красоты и харизмы, пронесли на руках по всем этажам телецентра, отдавая почести со слезами на глазах? И это беззубое: «Мы ждем вас в любой момент, когда решите вернуться». Понятно, что никто никуда уже не вернется. Игра окончена. Жизнь круто изменила русло. Только вот нужна была такая жертва? Оглядываясь назад, я уверена, что нет. Видит бог, я не хотела. И двойняшек можно было поднимать, не бросая ее работу. Как? Взять няню, разрываясь на две части, но выгребли бы.

Но мама без оглядки поступила иначе. Во имя внуков уничтожила себя. Захлебнулась своим талантом. Не написала огромное количество блистательных статей, не сняла огромное количество классных программ. Не успела. Не успела из-за меня.

Все это моя мама. Самый охрененный человек в мире. Самый яркий и честный. Знойный эпитет «охрененный» здесь уместен, и заменять его на «чудесный», «несравненный», «достойный», «умопомрачительный» я не стану. Я оцениваю ее сейчас в первую очередь не как мою мать, а именно как человека, приведшего меня в этот мир, человека, с которым мне было предначертано встретиться и общаться всю жизнь. И вот что я скажу: она действительно самый мощный человек, которого я встретила. И я так сильно ее люблю, что порой даже робею не то чтобы признаться в своих чувствах, а даже прямо посмотреть ей в глаза. И это не только благодарность. Это недосягаемость. Она круче меня. Была, есть и останется. А я маленькая сопля, рвущаяся за установленные границы и ни черта пока не знающая о самопожертвовании. И когда Господь даст мне такие же испытания, что выдержала от меня моя мама, вот тогда я смогу понять, кто я и чего стою. Наблюдая за своей 10-летней дочерью, уже могу предположить, что испытаний будет предостаточно.

Кто дает нам право осуждать и препарировать поступки наших родителей? Кто вообще дает нам право открывать рот в их присутствии, пока нас не спросили?

Помню как вчера гастроли в Чите. Иволгинский дацан. Аудиенция с буддийским гуру. В комнате темно, смрадно, дымно. Он сидит передо мной в окружении своей свиты. Я стою, как обычно, с высоко поднятой головой. Гордыня рулит. «Протяни вперед руки». Недоумевая, протягиваю вперед левую и правую. Жду подвоха. «Чьи это руки?» А вот и подвох. «Мои». – «Нет. Это руки твоих родителей. Иди и помни об этом каждую минуту своей жизни». Аудиенция окончена. И это все? Меня выпроваживают. Я разочарована. Но фраза крутится в голове и не отпускает. И до сих пор не отпустила. Все эти годы я осмысливаю ее и с каждым годом понимаю глубину того, что он мне сказал. Чему смог научить за считаное количество минут, с порога увидев мою суть.

Ты победил? Ты добился? Ты смог? Серьезно? А может, тебе дали шанс победить? Может, тебе подарили возможность выиграть?

Воистину, гордыня один из худших пороков.

Все мы до единого – всего лишь продолжение своих родителей. Не более. И наивные рассуждения о собственном величии и независимости меня забавляют все больше и больше. Людям свойственно вестись на декорации, забывая о том, что одежда – всего лишь внешний покров и когда-нибудь придется раздеться. И вот то, что под ней, и есть наша суть, беспомощная и косноязычная перед сотнями лиц тех, кто был до нас, перед историей наших предков.

Еще один день и последняя глава. Текст шероховатый. Пишется сложно. Мне по-прежнему больно.

Но почему больно? Ведь сейчас все хорошо. Мама жива. У нас прекрасные отношения. Она, конечно, по-прежнему чем-то во мне недовольна. Платье не той длины, интервью не той степени искренности, настроение чересчур мрачное. Но мы притерлись друг к другу. Сложили копья и установили прочный и безапелляционный мир.

И знаете, что я вам скажу? Все, что происходило между нами, было абсолютно естественным процессом общения между людьми. Мы всю жизнь знакомимся и узнаем друг друга заново. В наших отношениях нет ригидности. Между нами нет формализма. Мама стала моим сверстником и соратником. Все, чем мы занимаемся, начиная от ежедневных телефонных разговоров и заканчивая отработанными вместе концертами, пропитано жизнью и молодостью. Мы возродились друг в друге заново. Рискую предположить, это наш последний шанс и судьба больше не подкинет испытаний. Кроме одного. Нашего прощания навсегда. Но когда оно произойдет, предполагать страшно и бессмысленно. Маме 73. Мне – 46. Кто из нас уйдет первой, никому не известно. Мама до сих пор верит в то, что смерти нет. И она права. Мы не покинем друг друга. А физическая разлука – ерунда по сравнению с эмоциональной разобщенностью, которой, слава богу, больше нет в парадигме наших будней.

Помню как вчера: концерт на Сахалине. Сахалин – мамина родина. Обращаюсь к залу: «Сегодня у моей мамы день рождения. Ей исполняется 71 год. Мама, поднимись, пожалуйста, на сцену». Зал ликует и аплодирует. Мама, проклиная все на свете, точнее мою безбашенность, превозмогая робость и волнение, поднимается на сцену. Зал ахает: перед микрофоном стоит молодая хрупкая женщина. Ну, 55. Ну, в крайнем случае 60. Я шучу: «Мама, как ты умудрилась подмахнуть свой возраст? Ты дала взятку паспортистке?» Мама моментально реагирует на слово «взятка» (более честного и принципиального человека я не знаю): «Доченька, какая взятка?! Что ты такое придумываешь?» Зал смеется. «Мне просто очень повезло. Я работаю в прекрасном коллективе “Ночные Снайперы”. И все вы, ребята, дарите мне энергию и желание жить».

И это правда. Теперь она работает в моей группе, и мы заражаем ее своей молодой жизненной силой. Она ездит с нами по всему миру, и я не помню ни одного дня, чтобы она устала, пожаловалась на самочувствие после перелета и не вышла к своему столу с горой дисков, пластинок, футболок и моих книг. О каждой вещице из ассортимента продукции группы она готова рассказывать часами. И здесь уместен вопрос: после карьеры в журналистике и на телевидении мама работает обычным продавцом продукции? Да. И это еще один ее подвиг. Встать за стол и начать служить делу жизни дочери, приняв все, против чего так ярко протестовала, более того, полюбить эту музыку и людей, которые стоят с ней плечом к плечу, – настоящий подвиг и эволюция сознания. Она смогла переосмыслить и принять меня такой, какая я есть.

Казалось бы, чего мне хотеть еще?

Я отвечу вам. Смирения и благодарности. И еще памяти, не позволяющей забыть все, о чем я рассказала вам выше.

Ошибка многих родителей в том, что они считают нас, детей, своей собственностью. Это глубочайшее заблуждение, через которое прошла моя мама.

Ошибка нас, детей, в том, что мы без оглядки и сострадания совершаем поступки, которые глубоко ранят наших родителей. В 17 лет нам не понять, как страшно отпустить единственную дочь на другой конец огромной страны. Мы рубим сплеча и жертвуем отношениями с самыми близкими людьми. Вечный вопрос отцов и детей. Он был, есть и будет. Именно поэтому я прошу у Бога смирения и сил принять то, что мне предстоит пережить с моей дочерью. Мама прошла все испытания и выиграла кубок «Самая классная мама в мире». Смогу ли я? Время покажет.

И для этого, по большому счету, я начала говорить о своей маме.

Вот так.

Дайте мне, пожалуйста, слово, что она прочитает это. Все, уложенное на лист бумаги, препарированное безжалостным скальпелем правды, становится неопасным и приобретает ясность. Я слишком люблю свою маму, чтобы смягчать и идти на компромисс там, где он неуместен и путает карты. И теперь через ваши глаза, которые читают это, и ваши сердца, которые реагируют на мой рассказ, я говорю маме спасибо – и признаюсь ей в любви.

Все, что я рассказала вам, было именно так – кроваво и болезненно. Но две бесстрашные женщины, не похожие друг на друга и одинаковые в самом главном – мы с моей мамой, – все это пережили и одержали победу. Теперь нас связывает то, чему нет названия, и то чувство, глубже которого нет в природе.

И в этом смысл моего появления на свет и бессмертие материнской любви.

А у вас разве не так?

Линор Горалик. На, на[11]

На, на

Для Полины Барсковой

Анжела, у которой мама уходила накрашенная вечером куда-то на Петроградку и возвращалась домой утром с размазанной помадой и синяками на руках, объяснила им, что главное – никогда не ходить гулять с солдатами: солдаты оголодавшие, ты пойдешь с одним, а остальные ждут за углом: выскочат, навалятся всей толпой – и тебе конец. От этой фразы у Саши в желудке поднялся нехороший ком, и, чтобы помочь ему провалиться обратно, она засмеялась, и Анжела влепила ей пощечину. Ничего такого в этом не было, из какого-то фильма они тогда взяли моду на оскорбления и пощечины, Саша и сама влепила в тот вечер пощечину Ирке Малой за то, что она сказала про Егорушку: «Он парень с прыщавой совестью». «Никогда с солдатом не пойду, – сказала Ирка Дырка, поведя большим плечом, – меня Павел в землю закатает и ноги оторвет», – и они покивали, хотя знали отлично, что нет на самом деле у Ирки Дырки никакого восьмиклассника Павла ни в каком Колпино, а потом Анжела сказала, что пора бы им валить, сейчас матери начнут названивать, семь часов уже, и обе Ирки пошли вместе писать на дорожку, и когда все уже стали выходить в коридор и громко целоваться с Анжелой на прощанье по три раза крест-накрест, Саша все сидела на диване и терла себе пальцами запястье. Через час ледяной троллейбус с полуспящими мужиками и милующейся толстой парой вытряхнул Сашу среди огромных темных многоэтажек и вечных раскисающих котлованов, и она побежала к своему дому так: надо было посчитать сто шагов, а потом угадать, сколько раз осталось по сто шагов (всегда получалось одиннадцать или двенадцать); страшно болело у Саши в груди от мороза, и страшно неудобно было бежать, потому что одну руку умная Саша держала в расстегнутой школьной сумке, задирающей юбку и лупящей по бедру, – и там, куда не доставал ни один фонарь, выскочил из-за угла навстречу Саше оголодавший солдат и пошел на нее. «А-а-а-а-а, – засипела Саша и начала пятиться назад, – а-а-а-а-а», – а девятикопеечная подъеденная булка все не хотела вылезать из сумки, цеплялась за молнию, теряла корочку, но Саша дергала и дергала и выдернула-таки – и, отступая, держа эту булку в трясущейся руке, шепотом стала приговаривать: «На… На…» Солдат остановился и все не брал булку – наверное, боялся Саши или слишком ослаб, – и умная Саша положила булку на землю и начала, держа руки за спиной, медленно обходить солдата так, чтобы ни на секунду не терять его из виду, а потом бросилась бежать, и почему-то все не могла перестать считать шаги, и еще не могла перестать думать, что остальные солдаты, наверное, сейчас выскочат, навалятся страшной кучей и станут драться за эту булку, что всей толпой они будут драться за эту булку и что победит, наверное, самый умный. Дед Саши во время войны был генерал-майор и один раз шепотом объяснил ей, притянув к себе и дыша пьяной селедочкой, что всё вранье, что для умного человека всегда кусок хлеба найдется; на запястье у него были следы чьих-то зубов; дед начал рассказывать, как он шел по улице и как там, куда не доставал ни один фонарь, выскочил на него из-за угла один человек, – но бабушка оттащила деда от Саши, влепила ему пощечину, и дед ушел и не возвращался до утра.

Вот такусенькую

Маме

Сначала были акробаты, и это было не очень интересно, потому что Катя и раньше видела акробатов, и ей не нравилось, что ножки и ручки у них в этот раз какие-то короткие, а еще не нравилось, что обычно акробаты летают, как волшебные люди, и от них хочется летать, и ночью после цирка она всегда представляет себе, как летает под куполом, а подбрасывает ее Алик, и они такие красивые, и весь класс сидит внизу и смотрит на них, – а этим акробатам летать было тяжело. Она сказала это папе, а папа сказал, что тем важнее им хлопать, и она очень громко хлопала, но ей все казалось, что хлопать надо совсем за другое. Два клоуна залезали в огромную настоящую тыкву, в которой они с Аликом могли бы устроить себе дом, а человек обычного роста требовал с них плату и выгонял, но они обливали его водой откуда-то из штанишек, и зал хохотал, а папа сказал: «М-да». Но зато потом на сцене появились пони, они танцевали и носили на себе кувыркающихся джигитиков, и пони так понравились Кате, что она забыла обо всем на свете и хлопала, и подпрыгивала, и дергала маму за рукав, и кричала: «Ты видишь?! Ты видишь?!», а мама говорила, что видит, и добавляла: «Не маленькая уже, да постыдись ты», но Кате было все равно, хоть бы и не маленькая. А потом свет погас и остался только один сияющий круг, и в этот круг вошла малюсенькая лошадка, меньше пони, невозможно было даже представить себе, что бывают такие малюсенькие лошадки, и папа сказал: «Ого, да это фалабелла». «Фалабелла», – шепотом повторила Катя: понятно было, что только таким невероятным именем могли звать вскочившую на лошадку девочку, крошечную девочку, еще меньше всех этих маленьких людей, и платьице ее сияло голубыми огнями, и она встала на носочки и сделала у лошадки на спине пируэт, как настоящая балерина. «Мама! – задыхаясь, прошептала Катя, заглядывая маме в лицо, – мама!!! Ты видишь?!» – и внезапно поняла, что мама плачет. «Мама!.. – сказала Катя в ужасе. – Что, мама?..» – «Мне бы тебя такую крошечку, – сказала мама и некрасиво, быстро сглотнула. – Мне бы тебя такую малюсенькую… Я бы тебя в карман бы положила, и все».

Пополам

Ей было настолько страшно, что приходилось все время говорить себе: «расслабь живот», «расслабь живот», – но все равно, когда они с мамой вышли из магазина, у нее от напряжения так болел пресс, будто вчера она провела три часа в спортзале. Снаружи, на солнце, среди людей ей стало полегче, и вся прогулка перестала казаться таким уж опасным делом. Мама согласилась выйти из дома, мама позволила купить ей новое платье (потому что на старое, если честно, за эту неделю стало страшно смотреть), мама не плакала, мамина рука была доверчивой и мягкой, и ей удалось убедить себя, что мама не вырвется, не убежит. Мама всегда любила эклеры; раньше они ели их с двух концов и всегда шутливо дрались ложечками за лакомый кусок в середине, и мама всякий раз шумно признавала свое поражение, уступала. Официант сказал, что эклеры очень свежие, очень хорошие. Она вопросительно посмотрела на маму, мама кивнула, и пришло огромное, счастливое облегчение. «Нам один», – сказала она официанту, и тут мама сказала: «Я тоже хочу», – и она, подавившись собственным голосом, попросила у официанта два эклера. Но когда официант поставил перед ними два блюдца и мама взяла ложечку, она осторожно отъела у маминого эклера кусочек, и мама не рассердилась, а даже улыбнулась, и все опять встало на свои места, и она вдруг с силой вдохнула – запрокинув голову, взахлеб, до боли в груди, потому что вдруг показалось, что она в последние четыре дня не дышала вообще. На людей, которые подошли к их столику и назвали маму незнакомым именем, она сперва так и смотрела – запрокинув голову, приоткрыв рот, и уже знала, что выдохнуть – значит, все потерять; но когда они стали спрашивать маму, ничего ли у нее не болит, и когда один из них попытался взять маму на руки, а та протянула руки ему навстречу, она выдохнула, закричала и стала глупо махать на этих людей чайной ложечкой, и один из них вдруг испуганно закрылся руками, как будто ждал удара чем-нибудь огромным и тяжелым. Она кричала и рвалась, ее удерживали, маму уже целовала какая-то другая женщина, захлебываясь слезами, продавец из магазина – чертов седой хрыч, не хотел нести им платье, а вместо этого все спрашивал, почему она «называет эту девочку мамой», – теперь смотрел в ее сторону, поджав серые губы, и кто-то уже записывал его неразличимые, но явно мерзкие слова в твердый блокнот. Потом ее повели к машине, а она упиралась и пыталась объяснить им, что не может вернуться в будущее без мамы, что ей надо забрать маму с собой в будущее, что так же невозможно жить. Они поняли и пообещали ей помочь, и она извинилась, что кричала, и сказала, что в будущем нет никаких полицейских, она просто не привыкла, просто не знала, как правильно себя вести.

Узелок

Она решила, что расскажет все Катрине наутро за завтраком. Потом решила, что расскажет ей в понедельник, перед тем, как отправит в школу, чтобы девочке было чем отвлечься. Потом решила, что не расскажет вообще, – просто сделает вид, что все в порядке, и расскажет правду только через месяц или два, когда уже не будет выбора. На этом решении и остановилась.

Дверь в квартиру она открывала в три толчка, не дыша, так, чтобы не скрипнуло, но Катрина все равно не спала, поднялась с дивана ей навстречу, шлепнулся на ковер пульт от телевизора. Тогда она улыбнулась изо всех сил.

– Прости, я не позвонила, – сказала она, – не мать прямо, а ехидна. Но думала, ты где-то бегаешь.

– Нет, – сказала Катрина, – нет, я тут.

– Прекрасно, – сказала она. – Все прекрасно. Все прекрасно, представляешь себе? Это было просто уплотнение, узелок.

– Узелок, – сказала Катрина.

– Узелок, – сказала она, – просто уплотнение. На радостях пошла в кино, представляешь.

– Что смотрела? – спросила Катрина, приседая за пультом, но все равно не отводя глаз.

Она чуть не зарычала сквозь оскаленные в счастливой улыбке зубы.

– Некоторым, – сказала она строго, – давно пора спать. Некоторых я завтра в семь пятнадцать силком не подниму. Что некоторые думают по этому поводу?

– Слушай, – сказала Катрина, – дай мне эту юбку на завтра, а?

– В траве сидеть не будешь? – спросила она с напускным недоверием.

– В какой траве, – сказала Катрина тоскливо, – семь уроков и реферат.

Тогда она выбралась из юбки, сунула ее в руки дочери, неловко прижала девочку к себе – сильно, всем телом, так, будто ей, как прежде, лет пять или шесть – и быстро ушла в спальню. И пока она пыталась унять лютый озноб, лежа под ледяным одеялом в наваливающейся сверху слепой темноте, дочь в соседней комнате смотрела, не отрываясь, на бахрому юбки, завязанную по всему переднему краю в кривые, дерганные, перепутаные узлы, и не хотела ничего понимать – и уже все понимала.

Неудачная дочь

Саша Галицкий. Из блога[12]

– Я неудачная дочь, – сообщила мне неудачная дочь 51 года от роду.

– С чего ты взяла?

– Мама все время мне это говорит. И вздыхает: «Ну что же, видно, ничего уже не исправить…»

– Ты? Неудачная дочь?! Ты, которая почти каждый день заходит ее проведать, возишь по врачам, когда приспичит, и сидишь там с ней часами, выясняя на приеме у врачей подробности?! Tы, которая до десяти раз в день звонит ей по телефону – и последний контрольный звонок в ухо всегда ровно в 23:00? Что бы с тобой ни происходило в этот поздний час? Ты?! Которой, если, не дай бог, что-то все-таки случится, понадобится от 20 секунд до двух минут, чтобы, задыхаясь, оказаться подле маминой двери?!

– Да. Я. Неудачная дочь.

– Да, мать твоя крута. Но все-таки знаешь, что я бы сказал маме? Твоей маме. Своей я уже когда-то такие вещи говорил. Правда, мне тогда было 20 лет. Я бы сказал конкретной маме на твоем месте: «Знаете, мамо, если уж так у вас, к сожалению, сложилось со мной, то вы правы, и я типа пошла, чтоб не делать вам больно».

– У мамы сахар. Ей такое нельзя. Знаешь, какой плохой ее последний анализ?! Ей такое нельзя.

– А тебе такое можно?

– Мне ее жалко.

– А ей тебя?!

Разговор продолжался еще долго, но в принципе мы с неудачной дочерью так и не поняли друг друга.

А я потом подумал вот что. Может, у людей, как и у зверей всяких хищных, родители воспитывают щенков, натаскивая на все житейские сложности, пока озверевший подросток не покусает собственную мать за ее же хвост? И только тогда родители начнут щенков своих уважать, понимая, что наконец-то их воспитали и подготовили к жизни? А если этого не происходит никогда, то, мол, и «неудачная дочь»?

Как думаете?

И че делать?

ИЗ КОММЕНТАРИЕВ К ПОСТУ

Для меня это больная и личная тема. Пришла к выводу, что это не только патология, но и особенности нашей культуры (выходцев из СНГ). У нас почему-то принято считать, что родители – это святое и им позволено унижать, обесценивать, постоянно критиковать, это они так проявляют «любовь». Я уже давно решила, что могу счастливо и спокойно прожить без такой любви, и, соответственно, послала. О чем не жалею. С родителями, как мне когда-то сказали, тоже должно повезти. Они тоже бывают «неудачные».

Ира Нахова. Ускользающие единицы[13]

Эти записи так же фрагментарны, как и сами воспоминания, которые приходят и исчезают без особенных причин. Как во сне, так и наяву.

Мы всегда не совпадали по времени: когда я нуждалась в маме: «Мама! Мама!» – ей было не до меня. А когда она стала: «Ира! Ира!» – то я оказывалась в недосягаемости.

Мама и Голландия

Голландия для мамы была страна обетованная, страна мечты, в которой она прожила пять лет в детстве и отрочестве и которая уплыла в небытие после того, как она, ее мама и папа были призваны обратно в СССР в 1935-м. Папа был вскоре арестован и расстрелян: исчез навеки.

Сколько я себя помню, на мамином письменном столе всегда стояли две фотографии из того заоблачного государства, Голландии. Одна: они где-то в лесу, мамины папа и мама сидят вдалеке на траве под деревом, моя мама чуть ближе на пеньке. Эта маленькая фотография всегда привлекала меня своей таинственностью и одновременно обыденностью другого мира. Всё как у нас в СССР, такие же пеньки и деревья, такие же люди в точке неразличения. Но сами фотографии с замысловатым кружевным обрезом стоят в странных металлических рамках – таких ни у кого нет! только у нас! Почему среди арестованных в 1937 году верблюжьего одеяла и драных подштанников, скрупулезно зафиксированных в протоколе изъятия имущества грамотными холуями из города Горького, не оказалось этих фотографий из Голландии? Где их спрятали? Ведь они были самыми главными свидетельствами того, что было, а не просто придумано. Они могли бы стать главными уликами против всей семьи врага народа, разложившейся под вредоносным влиянием западной жизни. Правда, кому нужны были улики? В детстве я рисовала эту фотографию в цвете, пытаясь понять обыденное волшебство того давно ушедшего и пропавшего черно-белого праздника.

Другая фотография – мама на террасе делает зарядку, а где-то в глубине комнаты присутствуют мои дедушка и бабушка. Открытые двери на фотографиях всегда подразумевают чье-то незримое присутствие. Присутствие в памяти. Недаром мама уже совсем старенькой, с памятью, ослабленной, как я потом поняла, Альцгеймером, беспощадно возила шариковой ручкой по старым бесценным фотографиям, сильно нажимая и обводя лица, которые она помнила, и иногда писала прямо на фото, кто это и жив ли, или убит, или умер.

В надежде найти старые связи, уже после перестройки, мама написала письмо в Голландию своей школьной подружке по старому амстердамскому адресу. По-немецки! Она очень хотела удостовериться, что такая страна существует, и, может быть, даже съездить туда. Увы, пришел ответ, что такая-то не проживает по данному адресу. Мои советские предрассудки говорили мне, что если мама туда попадет, то она тут же и умрет. До сих пор не прощаю себе, что мы туда не поехали. В Голландию.

Когда же я, уже после маминой смерти, в первый и последний раз съездила туда в 2012 году, чтобы удостовериться, что да, есть такая страна, и да, мои дедушка и бабушка и мама были там, и фотографии эти не фикция, – я попросила моих голландских друзей узнать, как можно найти дом, где они жили. Адреса у меня не было, но были фотографии и фамилия! Архивариусы Амстердама – феноменальные люди. Мгновенно были найдены все адреса (их оказалось четыре! а не один, как всегда вспоминала мама), даты, где, кто, когда. Все подробности были там. Один адрес от другого находился в пятиминутной ходьбе, все рядом с Рейксмузеум. Каждый последующий снимаемый дом был лучше предыдущего: больше, с прекрасными видами, рядом с парками и каналами. И все это я находила на маленьких фото из Голландии. Видимо, дед поднимался по профессиональной лестнице. Шпионской? Или правда советские торговали лесом? Контора, в которой работал мой дед, называлась «Экспортлес». Она и теперь так называется. Советского посольства в Голландии не было.

Страна существовала, да и теперь существует. Правда, все равно в воображении больше, чем в реальности.

Сон о диване

У меня всегда была мечта: я хотела иметь огромный диван, на котором можно было бы валяться, смотреть кино, читать, спать и вообще проводить время. Не только одной, a при желании вдвоем. С большим запасом пространства. Видимо, эта мечта отразилась в моем недавнем сне: я и Джон спим на нашем обычном диване, друг друга во сне не задеваем, все удобно. Вдруг я просыпаюсь и вижу маму, она пришла и забралась между мной и Джоном на диван: «Можно я тут посплю? А то мне холодно». «Конечно», – говорю я и убеждаю недоумевающего Джоника, что это можно, ничего страшного, места всем хватит.

Наследственность

Я больше похожа на папу, особенно к старости все больше вылезают сильные еврейские черты. Как говорил один из персонажей детского писателя Юры Коваля, «нос большой, глазки маленькие – красивый я!» Мама же была вполне красавица по всем статьям. Правда, бабушка, мамина мама, Александра Константиновна, была еще большая красавица – даже в старости пышные пушистые вьющиеся короной над головой волосы, ни одной морщинки и гладкость кожи. Своей тихостью и бесправностью на продавленном матрасике в углу она вечно сидит кровоточащей занозой в моем черством, как говорила мама, сердце.

Авторитарность и застенчивость

Я вся в маму. Командир. Я прохожу королевой сквозь толпу расступающихся ободранных мужиков, стоящих за водкой где-то году в 77–78-м в крохотном магазине на Большой Грузинской улице, почти что напротив Тишинского рынка. Никто мне не сопротивляется. Я, как отточенная бритва, скольжу через всех, на них, других, не смотрю, покупаю свою бутылку и под восхищенные взгляды алкоголиков вылетаю на крыльях своих платформ и клёшей вон из этого смрада, – не загрязненная, ангельская красавица.

Сон о клочке волос

Чем больше я думаю о маме, тем больше она меня беспокоит. Прошлой ночью я долго била ее по лицу так, что руки заболели, потому что она, неожиданно подкравшись ко мне, отрезала здоровенный пучок моих прекрасных длинных волос. Я думаю, что это прямой перенос того, как мама в свой последний год с Альцгеймером брала в руки ножницы и оттяпывала клочки своих коротких волос. У меня есть фотография мамы в больнице, за полтора-два месяца до смерти она попала с переломом шейки бедра в Первую градскую. Всего на несколько дней – стариков таких не держат. Она сидит на каталке в коридоре. В моем черном свитере, очень элегантная и красивая, с прорехой в своей короткой стрижке и в свитере тоже. И я все пытаюсь понять – зачем? Волосы вроде в глаза не лезли. Все лишнее тяжело?

Как нянька могла допустить такое? Правда, говорилось, что эта нянька приводила поклонников, пытаясь устроить свою супружескую жизнь.

Мама и война

Продолжаю думать о маме в карантине по коронавирусу.

Рассматриваю ее довоенную фотографию: она со своей школьной подругой Таней Бауэр. Про Таню мама рассказывала довольно подробно, и я запомнила. Таня пошла на фронт в первые дни войны добровольцем. Есть даже такая книга – «Подвиг юной разведчицы», о Тане. Мама что-то писала в эту книжку или рассказывала о Тане ее авторам. Какой был у нее подвиг, я забыла, надо найти эту книжку и вспомнить. Но Таня очень быстро погибла. Можно предположить, что знала немецкий. Фамилия – Бауэр. А моя мама знала немецкий в совершенстве из своего детства, проведенного в Голландии, училась она в немецкой школе.

Мама тоже, как и Таня, пошла на фронт добровольцем в 1941 году, было ей 19 лет. Работала на передовых на допросах захваченных в плен немцев. Хватило ее довольно надолго – на целых два года. Подробно про себя на фронте мама не рассказывала. Говорила только, что офицеры относились к ней очень хорошо, по-отечески, и всячески ее оберегали. Мама была прехорошенькая. На немногих фронтовых фотографиях она в гимнастерке или в тулупе, одна или с однополчанами. В 1943 году мама вернулась домой. Я думаю, что она больше выдерживать этого не могла.

На фотографии с Таней Бауэр (я предполагаю, что эта фотография сделана весной 1941 года до их выпускного вечера) обе почти в профиль, смотрят слева направо, то есть по законам картины – вперед, в будущее. Фон фотографии – голые деревья террасами. Скорей всего, это Нескучный сад, парк Горького. Школа была на Донской, до Нескучного недалеко. Как эти юные девочки пошли на фронт? Я думаю, что у них не было страха неизвестного. В Гражданскую войну их еще не было на свете, кто такие немцы – вообще непонятно. Немцы-голландцы для мамы были прекрасными воспоминаниями детства.

В 13 маминых лет – стук-стук ночью, и ее папы больше нет. И все лучшее, воспоминания голландского рая – заклеймены как адское, запрещенное, вызывающее смерть. Пропагандистская машина сталинизма работала хорошо, и страх у мамы остался на всю жизнь.

Как ей волонтером пришло в голову идти бороться со своим детством? Как можно было забыть арест отца? Слова всегда были могучее всего в России. Если скажут «враг народа» – то и враг, несмотря на свои собственные чувства, опыт и понимание действительности. Мама жила в мире привнесенных конструкций и всеобщего умопомешательства. Как люди справлялись с этим? Немудрено, что мама всю жизнь страдала от депрессии, страшилась сумасшедшего дома как ужаснейшей кары и, чтобы побольнее уязвить меня, говорила: ты сумасшедшая. Это было одно из наиболее изощренных ругательств, но в то же самое время и так просто, на кончике языка, без особенной мысли, но очень оскорбительно.

Мама так или иначе присутствует постоянно: в фотографиях, в восьмимиллиметровых оцифрованных папиных фильмах, которые я довольно часто пересматриваю и использую как бесценный материал для моих собственных видео; в снах и страхах, в вазочках и вазах, в неожиданной комбинации слов, в запахе скошенного сена, да и в тысяче вдруг возникающих из ниоткуда воспоминаний. И чувство утраты, и что уже нет родительской крыши, и что мы уже следующие, и что нет Донской, куда можно прийти, а можно и не приходить. И конечно, жалость о том, что не случилось, но могло, чего я не сделала, но должна была сделать.

Мои работы

Некоторые мои работы – «Посылка», «Побудь со мной», мамин портрет – это выяснение отношений с мамой. Да, собственно, и «Без Названия», и «Червь Истории» – тоже о потерянном и вырезанном поколении моих дедушек-бабушек и мамы-папы, да и меня. Работы, отсылающие к опыту СССР, – это мои переживания о том, что родители рассказывали и не рассказывали мне.

Где-то в конце 90-х, наверное, 98-й или 99-й год, я живу в Нью-Йорке, из Москвы приезжает Лена Елагина на какое-то художественное мероприятие и привозит мне посылку из Москвы. От мамы. Упаковка посылки – это старая разломанная коробка из-под чешской обуви «Цебо», купленной еще в 70-е годы в СССР. Достали! Коробка, серая, с более темными вкраплениями засаленности, перевязана связанными между собой нитками, чтобы не развалилась. Коробка полностью забита лекарствами: полуопустошенными блистерами из-под сердечных средств, почти пустыми пузырьками, БАДами («тетя Соня пьет таблетки МКЦ-225 для похудания», каринат), инструкциями по применению из «Лавки жизни», тюбиками не до конца использованных кремов для рук. Всем, что мама когда-то покупала себе и не допила, к счастью, забыла. И еще маленький страшный китайский тигренок, видимо, замена львенка. Я Лев по знаку зодиака. Посылка стала для меня одной из самых страшных травм на всю оставшуюся жизнь. Только спустя много лет пришло понимание, что уже тогда мама была неисправимо больна, а не делала все это, чтобы достать меня. Она же была вполне разумным человеком. Где же ее разум? Как я не могла понять сразу, что это проявление болезни? Или это моя собственная тупость и черствость? К сожалению, понимание пришло только года за три до маминой смерти, когда она как будто заразилась от папы Альцгеймером. Пока он был жив, еще как-то держалась, а потом ее отпустило, и побежало-побежало… от одиночества, заброшенности и растерянности. Как их жалко. Как жалко.

Моя замедленная реакция на посылку была страшна в своей разрушительной силе. Все, что я делаю, – это та или иная реакция и осмысление того, что со мной происходит в жизни. Откуда это? – из жизни, вестимо. Посылка стала инсталляцией «Посылка»: несколько предметов из нее и сама коробка были увеличены в несколько раз.

Чудовищно слушать мамин голос на телефонном автоответчике, я сохранила ее бесконечные жалобы, перемежающиеся с угрозами и криками: «Отдай мою пенсионную книжку! Ты оставила меня без денег! На что я буду жить? Ирочка, милая моя, прошу тебя, отдай мою пенсионную книгу, сволочь!» – неслось из моего автоответчика на Малой Грузинской. Один, два, три, девятнадцать, двадцать три раза. Это тогда, когда мама еще могла звонить. То есть, наверное, года за полтора-два до смерти. Наташа Тамручи, уже тоже оставившая нас, хотела включить эти записи в мою инсталляцию у себя в галерее в 2010 году. Я отказалась, и мы поссорились на всю оставшуюся жизнь из-за этих невключенных аудиозаписей.

«Побудь со мной» – другая работа, вышедшая из моих не-разговоров с матерью. Поднимаешься по двум ступенькам в черную кабинку с красными прорезями в виде цветов. Заходишь внутрь, внутри все красно, садишься на маленький пуфик – и начинается… Включается ласковый и нежно укоряющий «мамин» голос: «Почему же ты не звонишь, не появляешься, я так страдаю без тебя, и что же мне делать, я так одинока», – и так до бесконечности закольцованных 25 минут. При этом стенки кабинки, в которой ты сидишь, постепенно раздуваются и заполняют маленькое пространство вместе с тобой, насмерть удушая и обволакивая тебя, как у мамы внутри, в твоем до-рождении, как в теплой ванне небытия. Женщинам тяжело, мужикам, как правило, приятно.

Почему у меня нет детей, я уже рассказывала: мои непростые отношения с мамой, политика СССР в области секса и невозможность самого существования в СССР навсегда отвадили меня от мысли продолжения рода.

Моим пониманием продолжения себя всегда была моя работа. Откуда взялось такое протестантское отношение? Тоже от моих родителей, и мамы в частности. Они, правда, были карьеристами в СССР, а моя «карьера Художника» была у меня в голове и сообразовывалась как минимум с вечностью.

Два дивана

Папа и мама спали в разных комнатах. На Донской их и было всего две. Двухкомнатная квартира. Мамина мама, моя бабушка Александра Константиновна умерла в 1991 году, а я вообще «сбежала» из дома в свои 16 лет, в 1971 году. И стали они спать каждый в своей комнате после бабушкиной смерти. Неправда! задолго да бабушкиной смерти! Бабушка и мама жили вместе в одной комнате довольно долго. Только когда же это началось? Я не помню. Я была занята собой, своими делами, своей жизнью и не очень-то вникала в то, что происходило на Донской. Для меня тогда это было скорее обузой. Атмосфера была там какая-то нехорошая, что-то там было не так. Мать и отец орали друг на друга всю жизнь. Отчасти от этого я и сбежала. Я не понимала, как они это выносят. А бабушке, конечно, идти было некуда. И в этой в полном смысле удушающей, отравленной атмосфере им троим приходилось перемещаться из коридора в коридор, в ванную, туалет, кухню, из одной комнаты в другую. В папину комнату вход не приветствовался, а для бабушки вообще был закрыт – и так на протяжении более пятидесяти лет.

Я точно не помню, когда родители купили себе два совершенно одинаковых дивана. Папа – себе в кабинет, так называлась его комната, обращенная во двор, холодная и сырая зимой. Тогда он постоянно включал свой стоячий синий железный обогреватель с чем-то налитым внутри, хотя мама и заклеивала каждый год рамы бумагой на зиму, чтоб не дуло. А весной с приходом тепла бумага отдиралась, отмывалась, как и сами окна, с помощью газет. Окна становились прозрачнее, влажные скомканные газеты скрипели по оконному стеклу, и этот скрип означал чистоту.

Диваны были вполне уникальной и удивительной конструкции. Можно сказать, гениальной по своей утилитарной простоте. Они представляли собой одинарную, ну, может быть, полуторную лежанку со спинкой, к которой на петлях была приделана двухстворчатая полированная деревянная крышка. Две створки этой полированной крышки открывались под углом в 90 градусов. В складном виде эту крышку можно было поднять, и тогда лежащий человек мог вполне комфортно разместиться по всей ширине дивана. А когда крышка открывалась и опускалась на лежанку, то получался диван со спинкой, внутрь которой убиралась расстеленная на ночь постель: одеяла, подушки и простынки. При желании худенький человек тоже мог бы спрятаться под этой диванной крышкой. Правда, без постельных принадлежностей. Проверено мной! Утилитарность этих изделий как-то всегда затмевала собой очевидность направленности этого произведения. А именно, его похоронность. Приобретенные в конце 70-х или начале 80-х годов, в период брежневского застоя, эти диваны были не только многофункциональными предметами позднего советского обихода, но и предметами искусства, забивающими последние гвозди в гроб советского существования. И делали они это значительно раньше, чем накрылся СССР. Более того, они перенесли моих родителей в постсоветскую эпоху, дали им дожить на своих абсолютно продавленных боках и закрыли крышки над ними обоими. Только пушинки тел моих родителей могли не замечать хребты и ущелья этих диванов. Хотя папа всегда подстилал себе два-три дополнительных слоя старых ватных одеял под простыню, чтобы эти разломы как-то скрашивать. Эти гробы-диваны их ненадолго пережили. Я, в спешке изгладить из памяти мамины незаживающие раны и пролежни и папин пластиковый мешок, куда его сложили деловитые санитары, стала лихорадочно расчищать Донскую, нещадно выбрасывая и раздавая, разоряя это родительское гнездо. Правда, сейчас, по прошествии не такого уж большого времени – мама умерла спустя три года после моего отца, в 2009 году, – я по крупицам восстанавливаю в своей памяти, в работах, через предметы, фотографии, воспоминания и сны то, что было так быстро разрушено и выброшено.

Sea Girt

12 мая 2020 г.

Вера Копылова. Будет так навсегда[14]

– Такой вкусный рассольник, а со сметанкой как хорошо! Ир! Положи себе в супчик сметанки…

– Мама, мне сорок пять лет, и я сорок пять лет не кладу в суп сметану.

⁂

– Ты зачем раскурочила мое тесто? Я говорила тебе…

– Мам, я не трогала.

– Ты посмотри на ноги свои. Посмотри, черные же все, грубые, как каменные. Посиди с тазиком, размочи в содочке…

– Отстань от меня!

– Посмотри…

– Отстань!..

– Ах ты… Ах ты! Какую тварь родила…

– Бабушка! Мама! Прекратите! Я сейчас дедушке позвоню!

⁂

Как мама и бабушка поссорились из-за тяпки и чашки.

– Ты брала мои чашки?

– Да, я взяла одну.

– Какую?

– С длинной ручкой.

– Какую?.. Мне нужна, для семян, дай мне.

– Она у двери маленького парника.

– Зачем ты ее туда потащила? В грязь? Кто тебе разрешал мое трогать?

– Я там пень выкорчевывала, чем ты еще хочешь, чтоб я мелкие корни рубила? Что тебе неймется?

– Зачем ты…

Слезы.

– Зачем ты мою чашку… Мою чашку… Спортила мою чашку…

– Твою что? Чашку?!

– Такую чашечку спортила…

– Тяпку! Я думала, ты про тяпку!

– Какую тяпку еще? Совсем дура! Чашку, а не тяпку! Дурой родилась, так дурой и останешься… Чего ты гогочешь?..

⁂

…Ездили, да, в Адлер ездили с Иркой, с мамой с твоей. Лет пять Ирке было, да, Ир? У меня была такая шляпа соломенная с полями, вот я тебе ее надела, и нас фотографировали…

– Мам, а вот ты мне что скажи. Ты помнишь, что ты меня без трусов там ходить заставляла? И мне так было стыдно! Ты говорила: бегай так, загорай. Все уже в моем возрасте в трусах, а я почему-то без трусов! Вот ты мне скажи: почему нельзя было в трусах-то?

– Не помню. Ничего не помню. Не было такого.

– Ну как не было, посмотри на фотографию, видишь, я без трусов стою.

– Да… Действительно, без трусов. Но я не помню про трусы. Ничего не помню…

⁂

– «Три желанья, три желанья, прошу, исполни эти три желанья, что я желаю – знаешь са-а-ам…» Мам, ты слышишь? Это Наташа Королева! Ты слышишь, как я пою? Мам, такая крутая песня.

– Да слышу. Три месяца уже слышу. Вер, когда на дачу к бабушке с дедушкой поедешь и будешь такую песню петь, если они тебе будут запрещать, скажи – «я ребенок перестройки, и мне все можно». Мне они в твоем возрасте запрещали про любовь петь.

⁂

– Вер, а Мария Васильевна что сказала насчет единых? Когда вам их раздадут?

– Я не знаю.

– Ведь я сейчас только поняла: сегодня последний день четверти, завтра новогодние каникулы. А проездные на январь? Вам их что, не раздали? Проездные на метро?!

– Нет. Мария Васильевна сказала к ответственной подойти насчет единых.

– А ты? Ты подошла?

– Я нет, я забыла.

– Ты – забыла? Кто у вас ответственный за проездные?

– Полина. Мы ей деньги сдаем.

– И что? А забрать? Просто забыла? И ничего нигде… Даже мысли не возникло, что деньги на единый сдали, а конец четверти и надо забрать? А другие? Другие забрали?

– Я не знаю. Я не помню. Кажется, на перемене вокруг нее стояли…

– Ты понимаешь, что ты никто. Ты ноль без палочки, пустое место. Одно только дело тебе доверили, одно. И ты забыла. Звони Полине! Сейчас же взяла и позвонила! Я не знаю, где я с ней буду встречаться… Сейчас же звони! Где у тебя ее телефон?

– У меня нет ее телефона.

– Даше звони, Ане звони! Взяла номер, позвонила Полине!

– Мам, но я с ней не дружу, с этой Полиной, она вообще меня ненавидит.

– А мне плевать, понятно?

⁂

– Не одену!

– Теплую. Зима, ну посмотри, минус девять. Я сказала тебе теплую одевать! Ну хватит торговаться!

– Не буду! Все едут в легких! Эта уродская, я не замерзну в легкой. Почему все в легких, а я в этой?

– Я тебе сказала, я тебя потом лечить должна буду? Значит так, ты сейчас одеваешь теплую шапку или не идешь никуда!

– Нет! Легкую! И я пойду!

– Как я устала от тебя. Хорошо, выходим на улицу, ты оденешь эту, но берешь с собой теплую, и там ты поймешь, что мороз, и одеваешь теплую. Ты поняла меня?

– Поняла.

…

– Смотри, мороз. И ты еще выпендривалась. Одевай теплую.

– Ладно…

– Где теплая шапка? В кармане?

– Сейчас… Э… Нету… Я забыла ее взять…

– Зараза…

⁂

– Мам, сегодня со мной один негр познакомился.

Пауза.

– Идиот. Наркоман. Придурок.

Со смехом:

– Понятно, мам…

⁂

Давно это все было. Бабушка умерла в 2015 году. Вечность без нее. А всего пять лет прошло. Невероятно.

А с мамой все в порядке. И со мной…

За эти годы я научилась разнице между «одевать» и «надевать». Наверняка заметно, что в моей семье с этим никто не заморачивался. Кстати, еще у бабушки было замечательное слово «спортить» (испортить) и «шпырять» (долбать, мучить и мять одновременно).

Воспоминания, которым стукнуло много лет, имеют свойство, как мы знаем, изменять самим себе, путаться в переулках, приукрашиваться, ошибаться при тестировании… И превращаться в воспоминания воспоминаний. Например, мама мне несколько раз рассказывала какой-то печальный (конечно, травматичный, какой же еще) эпизод из ее детства. В нем она совершила некую глупость, маленькое предательство по отношению к своему отцу, он же мой дедушка. Мамин эпизод в моих воспоминаниях заканчивается очень красивой фразой: «Дед шел и кидал в меня высокие травы, а я шла за ним и плакала».

Не уверена я, что дед кидал в нее высокие травы. Какие еще высокие травы? Больно высокий штиль. Может, я это сама придумала, пока слушала рассказ, не знаю. Пока еще можно выяснить это – нажать пару кнопок на телефоне, спросить. Но я что-то не хочу выяснять. Пусть будет так навсегда: «Дед шел и кидал в меня высокие травы, а я шла за ним и плакала».

Марта Кетро. Рассказы о вещах[15]

Когда мама занималась домашним насилием, она обычно напевала. Если я слышала из детской, как мама выводит себе под нос невнятную мелодию, это был верный знак, что она запихивает кубик в круглое отверстие, отпиливает ножки у журнального столика или еще что-нибудь улучшает. Больше всего вреда она наносила при сборке чего-либо. Даже недружелюбная советская мебель и монументальные кухонные устройства обычно подразумевали, что, если правильно вставляешь выпуклость во впуклость, особых усилий прилагать не нужно. Не лезет – не пихай, это первый закон эксплуатации бытовых устройств. Но не такова была мама. Наверное, сказалась работа в юношестве на заводе, где ей немного довелось побыть фрезеровщицей. Оттуда она вынесла знание, что любую вещь можно просверлить или обточить, а за неимением станка просто прилагала силу. Мама могла победить даже советскую мясорубку – не знаю как, но она умудрялась собрать ее неправильно. Что уж говорить о менее чугунных вещах: пластик и дерево она сминала и отламывала, как годзилла небоскребы. Злило меня это – не пересказать как. Неужели трудно минутку подумать и посмотреть на то, что держишь в руках, прежде чем издеваться над вещами?

А веду я к тому, что недавно загружала в кухонный комбайн грибы, лук и кабачок в количествах, явно превышающих его возможности, и вдруг услышала немузыкальное мычание – я точно знала, что он не потянет, но запихнула всё сразу и автоматически включила мамину песню. Ну и поняла все. Таким образом она пыталась успокоить предмет перед неизбежным насилием – примерно как заговаривала мне зубы и напевала перед тем, как всунуть в рот гадкое лекарство или меня саму – в трусы, колготки, футболку, штаны, колючий свитер, носки, валенки, шапку, шубу и шарф.

⁂

Люблю чужие вещи, прежде всего донашивать одежду. Из секонд-хендов, то, что не село на подружек, старые туфли чьих-то мам, просто только что купленное другими людьми и не подошедшее. В то время как на свете полно людей, ненавидящих платья, которые кто-то всего лишь примерял, я совершенно спокойно надеваю недевственное.

Попыталась разложить это на составляющие. Во-первых, у меня нет вкуса и я вроде как получаю гарантию, что, раз это кто-то до меня выбрал, вещь хорошая. Во-вторых, ищу способ влезть в чужой имидж и почувствовать себя кем-то другим. Какая-то девочка представляла себя сексуальной кошечкой в этом платье или приличной женщиной с деловой репутацией, а мне нынче не светит ни то ни другое.

Присвоение чьей-то истории – в этих туфлях девица ходила на свидание, танцевала, гуляла по Парижу. Я, конечно, ничего не узнаю о Париже, но вдруг, вдруг. Остаются же микрокамешки в рельефе стоптанных подошв, почему бы и в складках шарфа не остаться запахам и воспоминаниям.

Семейная память. У нас дома ничего не осталось, ни одного бабушкиного платка или брошки, а вещи старшей женщины девочке, оказывается, нужны. Не знаю зачем – может, чтобы не бояться. Мама тут была, и ты выживешь.

Игру в антиквариат тоже никто не отменял, даже масс-маркет, полежав лет тридцать, приобретает некоторую прелесть. Семь отвратительных слоников становятся фарфором из прошлого века, а платье в огромных астрах – стилем Лауры Эшли.

И много еще чего, но откуда это взялось? А оказалось, я в детстве тырила одежду старшей сестры – на нее шили красивые «девушковые» вещи, она умела быть нарядной и аккуратной. Сама я вещей не понимаю, не могла даже в куклы играть, просто откручивала им конечности и рассортировывала – руки к рукам, ноги к ногам. А сестра знала, что с ними делать, у нее все оживало, и одежда тоже. Ну и вообще, она такая красотка, я думала, надену и тоже стану высокой, рыжей и кудрявой.

В давние времена иногда покупала на «Итси» и других интернет-барахолках винтажные платья шестидесятых годов – в рамках создания маминого наследства. С мамой нас связывает поразительно мало в вещном смысле, из своего прошлого она почти все выбросила или раздала, поэтому я, например, назначила маминым золотое кольцо, которое мой муж как-то случайно нашел на помойке.

(Виток лирического отступления: у мужа невероятные способности к сталкерству. И он любит прежние вещи, ему от родителей тоже ничего не перепало в смысле памяти. Однажды он увидел, как вывозят очередную проданную квартиру из-под мертвых старичков – фотографии, елочные игрушки, книги и фанерные чемоданы. Открыл один, а там новенькие валенки с галошами сорок седьмого размера. У него есть друг, крупный режиссер и дворник, которому такие во как нужны зимой, поэтому прибрал. А потом лезет внутрь, а в валенке тряпица белая, в ней коробка коричневая картонная, а там цепочка, кулон из моржовой кости и колец золотых три штуки. И как раз то, что с александритом, я определила маминым.)

А на «Итси» я покупала голубой сарафан, в котором мама бегала на свидание с Митькой Кабышевым, и платье в гроздьях сирени, в нем она ходила на репетиции в театральный кружок, и еще то, что осталось ей от сестры Наденьки – с морским воротником, отрезной талией и юбкой-полусолнце.

Но денег у меня всегда меньше, чем вероятных маминых платьев, поэтому я выбирала придирчиво, по сложной системе, которая основывалась на ее рассказах и чужих семейных фотографиях, выцветших настолько, что люди на них будто растворены в вечном июльском солнце, даже те, на которых бобровые шапки и цигейковые воротники. Следовало отыскать единственно верное платье, чтобы я приехала в нем к маме, а она сказала: «Точно в таком я с папой на первое свидание ходила, тридцатого апреля. Только мое синее было».

И был у меня еще один критерий, мой личный: я покупала только те платья, которые показывали красивые девушки. Если на манекене или женщине обычной, я не брала, даже самое подходящее. А вот когда хрупкая брюнетка с белой кожей одной рукой поправляла на тонкой талии широкий пояс, другой убирала от лица кудрявую прядь, я тут же тащила в корзину. Потому что кроме маминых воспоминаний я еще хотела купить чужой красоты.

С тех пор многое изменилось, я теперь выбираю платья не только без прошлого, но и без будущего, шелковые китайские однодневки, которые не переживают даже сильного ветра. Но по-прежнему ищу те, что носят бестелесные девочки с фарфоровыми лицами, бледные куколки нечеловеческой природы, не такие, как я, не такие, как вы, а бесполезные в обычной жизни наброски женщин. Потому что кроме одежды мне еще хочется купить немного бессмертия, которым обладает только прозрачная подложка конфетного фантика, найденная между страниц дедушкиной книги.

Настолько, знаете ли, бессмысленная и мусорная вещь, что не нужна даже времени.

⁂

На Курском забежала в «Фикс-прайс» и лишилась ума, вкуса и совести. Вспомнила, как в детстве потратила цельный рупь в киоске – на карандаши, открытки, стёрки и еще какой-то неведомый мусор, который можно было на эту сумму купить без числа. И мама потом рвала, ломала и выбрасывала мои покупки, потому что ребенок должен был принести хлеба и сдачу вернуть, а не тратить на это всё. Не то чтобы мы бедствовали, просто непорядок. Ее разъяренный вид отучил меня от говношопинга, и это к лучшему, «Али-экспресс» надо мною не властен. Но сегодня я вернулась к райскому состоянию до того скандала и на 461 рубль обрела полное счастье. Разве же не счастье, когда менее чем за десять баксов можно завести себе целое хозяйство: папе крем для усталых ног, мужу тапки, себе кружку, чайник, воды, еще там всякое и сумку с бананом, чтобы все это положить. Заглянешь в нее, и сразу ясно: есть у тебя семья, дом, верное будущее и попить.

⁂

Каждое Восьмое марта я просыпаюсь и думаю: «папа». И на майские, и на ноябрьские. Потому что праздник всегда с тобой, папа, что бы там ни отмечали.

Но особенно, конечно, Восьмое. Я вскакивала утром и босиком, в линялой пижамке, шлепала в большую комнату, открывала дверь и сразу видела низкий журнальный столик, длинный, метра полтора, весь заставленный подарками, которые разделены на три равные части – маме, сестре и мне. Потом произошла долгая счастливая жизнь, в которой меня много любили и много баловали, но полметра подарков больше никто не дарил.

Первомай тоже папин, папа сначала надувал полдюжины разноцветных шариков (я любила большие, традиционной формы, а сарделечные не нравились, но они жили дольше других) – никто, кроме него, не мог сделать это как следует, чтобы шар целиком наполнился воздухом, но не лопнул, хвостик был надежно закручен и веревочка привязана нужной длины. Потом мы шли на демонстрацию, и папа сначала вел меня в кафе-мороженое возле парка – есть пломбир с вареньем из металлических креманок, потом пить молочный коктейль в универсаме и обязательно покупал мне нарциссы. Не для мамы, а именно мне, и пусть они по дороге успевали слегка поломаться, я до сих пор могу почувствовать в ладони их хрустящие влажные стебли.

Когда перебираешь больше сотни старых фотографий, в какой-то момент возникает надежда, кажущаяся не такой уж глупой: вдруг сейчас человек с этих фото как-то сложится и продолжится, зашевелится и заживет. Только присмотрись, повозись подольше с дешевой выцветающей бумагой, и он соберется из множества деталей. У нас с папой и этого нет, из прошлого только две совместные фотографии – где я в ползунках и еще одна, невероятно архаичная, как будто ее сняли лет на пятнадцать раньше. Мы на демонстрации, судя по одежде – ноябрьской. Кажется, это не мое фото, а только его, из его настоящей жизни, а я там вроде плюшевой игрушки – бессмысленная и теплая, в шапке из кролика и вряд ли в своем пальто, скорее, наследство от старшей сестры. Ничего не помню из детства, кроме холода в босых пятках, стола этого, залитого солнцем, льдинок в коктейле, стеблей в руках и еще скрипа голубого воздушного шара, когда украдкой пробуешь на зуб его упругий резиновый бок.

⁂

Увидела блистательную мумию Кармен Делль’ Орефиче и вспомнила точнейшую реплику одного фотографа (редко кому удается сформулировать за меня то, что я хочу сказать): чтобы в старости выглядеть, как «нью-йоркские старухи» и прочие роскошные древние фрики, надо прожить их жизнь. Быть богатой богемой, жить в центре мира, тратить миллионы. А вот мы, усталые, кругленькие, бедноватые и традиционные, стареем в то, что мы видим сейчас в метро. Нет, в семьдесят лет не вылупится из невзрачной куколки шикарная мертвая голова с размахом крыльев в два метра, серое драповое пальто не спадет с хрупких плеч, обнаруживая переливы золотистой охры, синего, изумрудного и антрацитового. Нет. Будет там мягонькая хлопковая футболка, застиранная олимпийка до горла и покойные ватные штаны. А еще верней – посмотрите на маму, и как бы ни сопротивлялось все внутри, но вы будете ближе к ней, чем к Делль’ Орефиче.

⁂

С интересом наблюдаю, как устраивается перезрелый ребенок, у которого плохой родитель – вот правда плохой, пьющий, истеричный или вовсе псих.

Из подросткового возраста большинство таких детей выходят с лозунгом «лучше сдохнуть, чем быть, как он/она». И потом часть жизни тщательно заботятся, чтобы обязательно все по-другому, готовы наворотить любое дерьмо, лишь бы это было их собственное, а не мамино/папино дерьмо. И всякую родительскую правду тоже отрицают, даже если она не расходится с общечеловеческой. А потом сценарии обычно распадаются – на жизнеспособный и самоубийственный.

Начну с интересного: «мой родитель гад, я всю жизнь работал, чтобы изгнать его следы из себя, и теперь я свободен». Такая непримиримая победоносная позиция хороша всем, кроме того, что перезрелый ребенок при этом часто не в ладах с телом, зависимостями, а партнеры его бывают чудовищными. Потому что напрочь отринуть половину корней безнаказанно не получается, они все равно прорастают внутри мерзкими побегами, которые нужно травить, душить и затаптывать – вместе со своим телом и личностью. И не факт, что героический боец к середине жизни не забухает, как папа, не сойдет с ума, как мама, или не укокошит себя каким-то собственным способом (булимия, анорексия, селфхарм – наши-то мамы и слов таких не знали).

А вот менее пассионарная стратегия оказывается как раз жизнеспособной. Гадский родитель заложил в меня черты, которые теперь дают силы, я сделал лимонад из его лимонов и канареек. Без этого наследства я был бы счастливей, но из-за него многому научился. Во мне – сюрприз – есть те же мины и подводные камни, но я о них знаю, вижу их, не наступаю на них, а иногда использую безопасно для себя. Даже если я делаю гадость, то не вру себе, что это нормально. Поэтому я молодец, пусть мамин и папин молодец, но сильней, умней и круче.

Не факт, что это правда, но так можно выжить почти с любым родовым клеймом и быть довольно продуктивным. Смешней всего, когда потом просыпается к фамильным недостаткам какая-то нежность, то ли родственная стокгольмскому синдрому, то ли тем семи отвратительным слоникам, что обернулись антиквариатом. А иногда срабатывает наконец магия маминых платьев и папиной коллекции трубок или что там от них осталось, и ты вдруг обретаешь возможность увидеть жизнь их глазами, пережить опыт, страхи, надежды, то, что сделало их такими невозможными для тебя людьми. И тогда их боль сначала оказывается у тебя внутри и говорит с тобой живыми голосами, а потом уходит – вместе с ненавистью и слезами.

Ольга Исаева. Я ехала домой[16]

1

Сейчас уже было трудно представить себе, что всего пару часов назад будущее казалось мне предсказуемым, как хорошо отрепетированный спектакль, по замыслу которого с сегодняшнего дня я должна была быть абсолютно счастлива. Если бы меня спросили, что такое счастье, то без малейшего затруднения я ответила бы, что это способность почувствовать мировую гармонию и слиться с нею, благодарно принимая неизбежные неудачи и наслаждаясь каждой секундой бытия. Эта формулировка, понятная лишь действительно счастливым людям, совсем недавно сменила в моем сознании старую, определявшую счастье как отсутствие несчастья. Умудренная своим двадцатитрехлетним опытом, я вполне допускала, что неуемная радость, присущая только самой первой поре влюбленности, возможно, сменится умиротворенностью, может быть, даже набухнет мутноватой скукой, но, во-первых, это когда еще будет, а во-вторых…

Позади были все страхи и метания, нервная бессонница и предсвадебная суета. Свадьба была назначена на послезавтра, ресторан, билеты в Питер, платье были заказаны, оплачены, и, в сущности, мне не о чем было больше беспокоиться. Я и не беспокоилась. Сегодня, в день своего рождения, я не ожидала от судьбы никакого подвоха. Чуть ли не впервые с момента знакомства мы с Сашкой никуда не спешили, ничего не планировали, а просто сидели рядышком на старом, доставшемся нам в наследство от чужой бабушки диване и наслаждались каждой секундой бытия друг с другом.

За окном гуляла традиционная для моих дней рождения ноябрьская свистопляска, под обоями тихо шуршали клопы, из мебели кроме дивана у нас были две раскладухи и деревянный ящик вместо стола, что вполне гармонировало с моим представлением о материальном минимуме абсолютного счастья.

Те, кто долго, как я, жили в общагах и коммуналках, понимают, как ценны редчайшие моменты уединения, когда все жильцы разъехались, оставив тебя в пустой, гулкой квартире, где никто больше не прислушивается к твоему шепоту, где можно наконец расслабиться, не чувствуя гнетущего присутствия посторонних.

Сегодня мы с Сашкой были в квартире совершенно одни, но если бы кто-то все же ухитрился подглядеть за нами, то не испытал бы ничего, кроме разочарования. Скукота. Сонное царство. Нам же скучно не было, так как впервые в жизни мы общались с помощью любовной телепатии, боясь раздавить хрупкие еще ростки близости.

Внезапно нас опрокинул и оглушил звонок входной двери. Решив, что это посылка от кого-то из Сашкиных родственников с очередным свадебным подарком, я побежала открывать. Не тут-то было! Вместо обещанного надеждой почтальона на пороге с радостным гиканьем возникла лихая орда друзей. В руках у них был портвейн, а в глазах читалась такая сокрушительная решимость, что я невольно отступила. Наперебой они кинулись целовать и поздравлять меня с днем рождения, сзади по лестнице подтягивались обозы с их миловидными подругами. Через секунду и следа не осталось от нашего с Сашкой интимного уюта. А еще через полчаса в салатных тарелках чернели бычки, магнитофон орал, как пьяный грузчик, а друзья, забыв о виновнице торжества, занялись своими обычными делами: Мишка пел, Костик интеллигентно блевал, Марик «права качал», то есть убеждал очередную избранницу не откладывать на завтра секс, который может быть уже сегодня.

Шустрым, вечно забегающим вперед событий внутренним взором я видела, как дверь за гостями захлопывается, я выгребаю прочь мусор, объедки; в раскрытое окно уплывает запах перегара, табачного дыма, похоти, а вместе с ними и само воспоминание о чужом непрошеном веселье, как внезапно услыхала, вернее догадалась, что где-то там, внутри коммунальных джунглей, уже давно захлебывается истерикой телефонный звонок.

Только благодаря моему противоестественно развившемуся в коммунальных сражениях слуху звук его сумел пробиться ко мне сквозь хмель, усталость и шум взбесившегося зверинца. Пришлось мягко отстраниться от полусонного Сашкиного объятья и на ощупь пробираться сквозь слоистый сигаретный туман и танцующих. Стоило же приоткрыть дверь в полутемный, загроможденный ржавыми велосипедами и тазами коридор, как на меня с удесятеренной силой набросилась его будто из клетки вырвавшаяся трель. Матернув про себя запропастившуюся куда-то бабку, я кинулась к телефону, но потом сменила бег на балетные прыжки, чтобы поймать свое летучее отражение в мутноватом общественном зеркале и с чувственным придыханием сказать в трубку: «Алло?»

В хронически простуженном эфире раздалось сначала тягостное молчание, а потом знакомый, но искалеченный болью голос сказал:

– Лека, это я… Девочка моя…

Нет, конечно же, это была не мама. Маму я навещала всего несколько дней назад, и позвонить из больницы она никак не могла. Однако голос был знакомый, как скрип входной двери в родном доме. Наконец я узнала. Звонила тетя Надя, мамина подруга, с детства заменившая мне толпу не слишком любезных родственников.

Скрыв очередной укус досады, как всегда, с чуть притворным энтузиазмом я ответила: «Теть Надь, у вас все в порядке?» В ответ я услышала, как она молчит, дышит, словно только что пробежала кросс, и сердце мое бухнулось куда-то в ноги.

Наконец она выдавила:

– Лека, ты только не пугайся, это наверняка ошибка, мне только что позвонили, у тебя никто не отвечал… Сказали: «Валя умерла».

– Какая Валя?

Все мгновенно поняв, я инстинктивно заслонилась надеждой, что умерла какая-то наша общая знакомая, но не мама!

– Лека, мужайся…

Недослушав, я отбросила трубку и осела в мягко вспорхнувшую коридорную пыль.

Не знаю, сколько времени я просидела так, силясь унять рвавшиеся наружу рыдания и вздрагивая при каждом новом взрыве хохота из ставшей вдруг непереносимо враждебной комнаты, пока в светлом проеме коридора не показался вытянутый Сашкин силуэт.

– Что с тобой, малыш?

Я сидела на корточках в темном углу, рядом с болтавшейся на шнуре трубкой, откуда навязчиво доносилось:

– Оа, Оа, Оа…

Стуча зубами, я попросила:

– Саш, поговори с ней…

Он послушно взял трубку, а во мне вдруг вспыхнула и ярким светом все озарила надежда, что сейчас он услышит и поймет что-то такое, от чего через секунду мы уже будем смеяться и…

Очень серьезно все выслушав, Сашка заговорил со мной ласково и фальшиво, как ветеринар, делающий укол раздавленной грузовиком собаке.

– Ты не волнуйся, это наверняка ошибка. Этого просто не может быть… Она же была в полном порядке…

Ему не удалось скрыть ни испуга, ни детской беспомощности. В его голосе так явственно зазвучало: «Нет, не хочу, пожалуйста, не надо», – что я поняла: не он мне, а я должна ему сейчас помочь. В долю секунды все в моей жизни неузнаваемо преобразилось. Даже намека не осталось от нашей с ним близости, потому что горе жадной звериной лапой схватило меня и с мясом вырвало из всей моей прежней жизни.

Я поднялась, и мы побрели в освещенную мертвенным светом уличного фонаря кухню, где в углу дремал разобранный на детали соседский «запорожец», на столах в самом разгаре шли тараканьи бега, а на выщербленном кафельном полу лежал светлый квадрат с темным крестом посередине. Сердце так и не вернулось на прежнее место, а уже совершенно отдельно билось где-то в горле. Горе проглотило меня, и теперь в полном одиночестве мне предстояло жить в его темном смрадном нутре. Было уже очень поздно. Однако, если поторопиться и взять такси, можно было еще успеть на последнюю электричку.

«Домой», – больно забарабанило в мозгу. С этого момента я почувствовала странное раздвоение сознания. Одна его половина сразу же капитулировала перед горем и наливалась все большим равнодушием ко всему прочему, другая с маниакальной силой ухватилась за соломинку надежды и отчаянно рванулась домой, туда, где прошло мое детство, туда, где «мы с мамой», к тому, что, казалось, еще можно было вернуть силой раскаяния и магией памяти. Мне страстно захотелось исправить предыдущие, полные холодного отчуждения годы, а особенно последнюю встречу в больнице, когда глухим от страдания голосом мама сказала: «Все… Больше я тебе не нужна». Я же, решив, что это очередной трюк для подавления моей воли, ехидно заметила, что постоянные упреки – шум, лучше всего заглушающий голос совести.

Весть о маминой смерти ядом мгновенно всосалась мне в кровь, и теперь не порабощенная еще горем часть сознания отчаянно боролась, в качестве противоядия поглощая огромные дозы здравого смысла.

– Нет. Не может быть. Это было бы слишком жестоко. Не могло это случиться в день моего рождения… Такое бывает лишь в бездарных романах… Не могла она умереть сейчас, за день до моей свадьбы. Мама! Мамочка!

Вдруг вспомнилось, как в восьмом классе первого апреля какой-то дебил, кажется, субъект по кличке Сяпа во время перемены перехватил меня на лету с надкушенным яблоком в руке и не с привычной похотливой издевкой, а с почти человеческим сочувствием сказал, что видел, как полчаса назад мою маму увезли на скорой с сердечным приступом. Я так дико испугалась тогда, что не сразу даже очнулась от ужаса, увидев грязно хохочущий мне в лицо рот того прыщавого дрочилы. Обманули дурака на четыре кулака! Я крепко врезала ему тогда по сопелке тяжелым, как булыжник, яблоком и на долгие годы забыла о его существовании. Может быть, и сейчас я стала жертвой жестокого розыгрыша? Ведь не может же быть, чтобы в эту самую минуту моя мама лежала под простыней в синем свете мертвецкой.

Домой, домой… Сашка попытался уговорить меня потерпеть до утра, но я и слушать не хотела. Не желала я также ничего объяснять, кивать в ответ на смущенные, опасающиеся собственной неискренности утешения, встречать пугливые взгляды, поэтому, найдя в хаосе прихожей наши пальто, мы уехали, не сказав никому ни слова.

На электричку мы успели, проскочив в готовые захлопнуться двери.

Какое-то время мы курили в ледяном лязгающем тамбуре, а потом вошли в покачивающееся тепло вагона. Мы не разговаривали. В вонючей утробе такси Сашка гладил мои волосы, до боли сжимал руки, но молчал – из страха нечаянно ударить по обожженным нервам неловким словом постороннего. Он и был посторонним. В вагоне я положила голову ему на плечо и притворилась спящей, чтобы хоть на ближайшие два часа освободить его от тяжелой необходимости мне сочувствовать. Однако самым важным сейчас для меня было сосредоточиться на безбрежном раскаянии и умолить судьбу дать мне шанс искупить свою вину.

2

В детстве я так боялась, что мама умрет, что заболела хронической бессонницей. Днем страх отступал, но ночью, как от толчка, всегда в одно и то же время я внезапно просыпалась от мысли, что ее больше нет и наутро вместо живой родной мамы я найду на постели холодное, всему постороннее тело. Стараясь не дышать, я прислушивалась… За окном свистел ветер, в форточку ледяной лапой стучал клен, беспощадно тикали бабушкины ходики, и я, как ни силилась, не могла расслышать сквозь гул ночи мерное мамино дыхание. Одеяло сбивалось в ком, матрац, казалось, был набит булыжниками, сон, как ни крутись, не возвращался. Наконец, измученная страхом, я вставала, по обжигающе ледяному полу бежала к маминой кровати и осторожно, чтобы не разбудить, склонялась к ее лицу. Она просыпалась, вздыхала, сонно спрашивала: «А? Не спишь?» – и безропотно приглашала: «Ну, иди ко мне». Ликуя, я забиралась в мягкое сонное тепло, прижималась к ее родному телу и, угнездясь, тут же сладостно проваливалась в сон, издалека слыша, как она ворчит, что ноги у меня холодные, как у лягухи.

На всякий случай я твердо решила тогда, что жить без мамы не буду. Проверив имевшиеся в доме ножи, я выбрала самый острый. Если она умрет, я им зарежу себя, и можно будет не страшиться детского ада, где меня обреют налысо, оденут в серое байковое платье и будут называть детдомовской.

Постепенно страх прошел, растворившись в скучном воздухе повседневности. Мама болела с тех пор, как я себя помнила. Впервые она попала в больницу, когда мне было четыре года. Я запомнила это время как непроходимое будничное болото. Дни тянулись долго, за окном заливался холодными злыми слезами ноябрь, в них и потонул весь тот месяц, что мы с бабушкой прожили одни. Зато день, когда мама вернулась из больницы, я запомнила по минутам.

Ждать ее я начала еще с вечера. Проснулась с ощущением, что вот-вот взлечу от счастья, как розовый шарик на первомайской демонстрации, но время шло, минуты гирями тянули к земле – она не приходила. Я маялась, чесала глаза, поминутно выбегала в коридор проверить, не идет ли. В конце концов вовсе ушла туда и устроилась играть у двери, зорко наблюдая за темной аркой лестницы.

До сих пор не понимаю, что случилось со мной в тот момент, когда она наконец появилась. Внутренне взликовав, внешне я почему-то онемела, прикинулась, что не узнаю ее, не выразила никакой радости и отравила своим притворством долгожданный праздник. Что вызвало тот первый приступ неискренности? Не понимаю. Знаю лишь, что с удивлением и горечью осознала в себе присутствие чего-то постыдного, болезненного, непонятно откуда взявшегося, чего-то, что отделяет человека от живущей внутри у него души.

В больницу мама попадала в среднем раз в два года, и постепенно это стало неоспоримым атрибутом реальности. Лет с десяти я по месяцу жила одна, обедая у соседей и ежедневно после школы навещая маму в больнице. Я даже полюбила эти визиты, и не только из-за радости, хотя встречи нередко кончались скандалом, особенно если она обнаруживала в моем дневнике стертую лезвием двойку или выдранный лист в тетради. Я их полюбила из вполне корыстных соображений. «Сокамерницы», как мама называла своих соседок по палате, щедро одаривали меня со своих коек – кто ирисками, кто яблочком, кто любезнейшим моему сердцу пирожком с капустой.

Болезнь становилась привычкой – мама все медленнее ходила, фигура ее стала напоминать некогда стройную, но потом оплывшую приземистую свечку. Частенько, встретив на улице какую-нибудь толстую тетку, она спрашивала: «Лека, скажи – кто толще: я или вон та женщина?» Сначала я искренне отвечала, что «та женщина», а потом… Что я могла сказать ей, если она и сама все время называла себя развалиной, кучей и колымагой?

В пятнадцать лет я, пожалуй, в последний раз всерьез испугалась за ее жизнь. Страх, однако, не был вызван болезнью. Причиной была ее несчастная любовь.

Уже и сама я к тому времени чуть ли не каждый день влюблялась то в Штирлица, то в тренера секции по спортивной гимнастике, то в старшего брата подруги. Могла я и всплакнуть порой, но так!

В тот день я вернулась домой из школы раньше положенного, сбежав, как всегда, с урока труда, проходившего на ткацкой фабрике. Овладевать почетной профессией ткачихи я не намеревалась. Спасибо большое! Я решила еще лет в шесть, что не собираюсь влачить жалкое существование в нашей задрипанной дыре, и твердо знала, что жить буду в Москве.

В последнее время мы с мамой часто ссорились. В минуты сокрушительного гнева, за плохие отметки, прогулы, за привычку оправдываться, за отсутствие авторитетов, неряшливость, лень, равнодушие она называла меня сволочью, свиньей и гадиной. Я и сама не понимала, что со мной происходит. Мне страстно хотелось быть хорошей, но ничего поделать с собой я не могла… Продолжая врать, хамить учителям, втайне курить и бессмысленно сквернословить, я с ужасом стала замечать, что моя прежняя беззаветная любовь к маме незаметно сменилась страхом перед ее гневом и ироническим отношением к ее экзальтации, романсам, верности поэзии Евтушенко, а главное, к ее все более безвкусной внешности.

Мамины волосы потемнели. Она стала краситься перекисью, от чего они перестали виться и повисли сухими, как сама она говорила, перьями, войдя в противоречие с темными бровями и одышливым сырым телом. Мама вызывала во мне жалость и яростное желание пойти другим путем.

В тот день случилось что-то необычное. Повертев ключом в дверной скважине, я убедилась, что дверь открыта. Конечно же, я струсила. Стоит войти, как на мою бедную голову прольется ушат ругани и придется уворачиваться от предметов, щедрой рукой швыряемых моей скорой на расправу мамочкой. Потом будет тяжелое молчание, мои неискренние слезы… Приготовившись к атаке, я вошла и увидела маму, сидящую на смятой постели в комбинации и одном чулке. Другой – беспомощной шелковой кучкой лежал на полу. Мама безучастно посмотрела на меня, и я поняла, что «детский крик на лужайке» – условное название для разного рода «сцен у фонтана», «избиений младенцев» и прочих учебно-воспитательных мероприятий – на сегодня отменяется. На мои осторожные расспросы мама ответила неопределенным жестом, означавшим «не мешай дело делать». Она плакала.

Слезы обильно, как вода, текли по щекам на подбородок, а оттуда капали на синтетические слезоотталкивающие кружева комбинашки. Смятое письмо лежало у нее на коленях, и я догадалась, что оно-то и было причиной слез. Была в маминой позе и в серьезных сосредоточенных слезах такая безутешная искренность, что я впервые с тех пор, как выросла из детсадовских платьиц, пожалела ее, как обиженную жизнью девочку. В то же время ехидное сознание ухитрилось отметить комичность сцены, ярко воскресившей в памяти другую, из оперного «Евгения Онегина», щекотавшего в носу желанием одновременно плакать, смеяться и посоветовать старушке Татьяне сбросить пудов этак парочку.

Я согрела маме чайку, обняла за широкие плечи, уговорила прилечь, и вот тогда-то в постели бледным отрешенным профилем своим она и напомнила мне мой детский ужас перед смертью. Позже, уже на ночь глядя, я все же разговорила ее. Патетически звенящим в ночи голосом она проговорила: «Ты одна осталась у меня в жизни. Не бойся, я не умру и никогда не предам тебя».

Честно говоря, я совершенно не понимала, почему, собственно, она должна меня предавать, не могла я понять также, почему она так сильно страдает от этого письма – ведь с возлюбленным своим она не виделась уже более двух лет. Он был симпатичным немолодым человеком – явным неудачником, когда-то много обещавшим, но не поднявшимся в карьере выше должности режиссера самодеятельной театральной студии. Юрий Александрович – так серьезно, даже подобострастно мама называла его всегда, даже в беседах с подругами. С младых ногтей я подслушивала, вернее, просто слышала через занавеску их возбужденный шепот и знала, что мамин Ромео был обременен семьей и чувством вины перед женой – старой актрисой, старше его чуть ли не на двадцать лет, всю жизнь удачно игравшей на этой возрастной разнице. Мне он нравился. Мне казалось, что они с мамой идеально подходят друг другу, но ясно было и то, что он никогда не оставит свою семью ради скромной учительницы из провинции. Их роман длился семь лет и был почти эпистолярным. Мама выплакивала ему в письмах свою любовь и отчаянное одиночество, а он, читая их, отогревался ощущением подлинного, ничего не требующего взамен чувства. За семь лет они виделись всего раз пять, и каждая встреча была в маминой жизни событием. Когда-то, еще в самом начале их романа, Юрий Александрович привез ей в подарок духи «Быть может», и годы мама жила надеждой на счастье, которое «еще быть может».

Все кончилось, когда его жена нашла мамины письма и инсценировала очередное самоубийство. Эпистолярный роман почил, вместе с ним и мамина надежда. Ничего, ничего в ее жизни уже «быть не может».

3

В пятнадцать лет я с отроческой жестокостью отнеслась к «жалкой мелодраме» маминой жизни. Впереди у меня была собственная, и я намеревалась прожить ее по своему сценарию. Однако после школы поступила не в театральный «через мамин труп», как хотела, а в Московский педагогический. В театральном блата не было, а в педагогическом был. Без блата втиснуться в гуманитарный вуз не стоило даже мечтать, у меня же, кроме страстной любви к независимости, не было ничего, даже элементарной грамотности. В своих театральных способностях я не сомневалась, но все же предпочла синицу журавлю, лишь бы не оставаться в опротивевшем вконец темном царстве незамужних ткачих еще на целый год. Вообще-то, в нашем городе был собственный педагогический институт, чтобы поступить туда, блата не требовалось, но этот вариант мама сама отвергла как неприемлемый. Засунув ради меня в долгий ящик свои драгоценные этические принципы, она разыскала в Москве бывшую однокурсницу – ныне завкафедрой в вожделенном столичном ликбезе.

Когда-то, став участницей трагического фарса, вошедшего в историю под названием «освоение целины», мама променяла скучную аспирантуру в родном пединституте на тяжелый жизненный опыт в казахстанской степи в обществе таких же, как и она, добровольных жертв коллективного безумия и невольных – массовых репрессий. На ее место в аспирантуру взяли нашу благодетельницу и теперь, через двадцать лет, приняв требуемые этикетом хрусталь и коньяк, та даже рада была помочь своей униженной просительнице. В ликбез меня приняли, несмотря на то что кое-какие вопросы на вступительных экзаменах приоткрыли мне глаза на фантастические размеры моего невежества. В сотый раз дав слово быть благоразумной, я уехала в Москву, а мама осталась в нашем богоспасаемом городишке и неожиданно вышла замуж за человека, внешностью и развитием напоминавшего насекомое. На мое возмущение ответом была слышанная-переслышанная речь о стакане воды.

Первые месяцы в огромном городе, не верящем слезам таких, как я, дурех, казались нескончаемыми, как детсадовская размазня пополам с соплями, и были окрашены ярким параноидальным ощущением тотальной неодушевленности. Людские потоки выплевывались разинутой пастью метро и обтекали меня, продолжая свое неостановимое механическое движение по железобетонным ущельям. Иногда из безглазой массы до меня долетала вдруг легкая бабочка смеха и тут же растворялась в шуме уличного движения. Иногда обрывок оживленного разговора заставлял вздрогнуть и устремиться ему вослед, но тут же уносился прочь, оставляя в душе горечь упущенного шанса. По вечерам у театральных подъездов бурно вспенивалась нарядная толпа, но с первым звонком утекала внутрь, так и не заметив моего жадного внимания. Мне оставалось лишь бессмысленно бродить по улицам и глазеть на освещенные окна чужих домов, гадая, не таится ли за ними та желанная, таинственная, недоступная мне столичная жизнь. Мысленно я заговаривала со скрывшимися за взглядонепроницаемым забором газет гражданами в метро, с погрязшими в неизлечимой рутине преподавателями, с фанатически мечтавшими о шмотках и замужестве однокурсницами, но из реальных попыток контакта не получалось ничего.

Не легче обстояло дело и с соседями по общаге. Я презирала их жлобскую домовитость, их пьяные оргии, сальную, пахнущую самогоном, луком и заскорузлым бельем похоть. Мне легче было быть совсем одной, чем развлекаться в растленном обществе местной оперотрядовской элиты, страдающей вечным похмельем и хроническим триппером.

Были, конечно же, в общаге и добропорядочные провинциальные барышни, но стоило к ним приблизиться, как их пугливая москвошвейская стайка снималась и исчезала за неприступными стенами комнат, где, по слухам, на окнах сохла герань, пылились банки с вареньем, окропленные невесомыми мушиными трупиками, а стены украшали фото возлюбленных в форме солдат внутренних войск и картинки из журнала «Работница».

Умопомрачительная тоска казалась такой непобедимой, что частенько хотелось на все начхать и вернуться домой к маминым страстным нравоучениям и истрепанной, как лоскутное одеяло, «Всемирке». Я даже, может быть, так и сделала бы, если бы не прискорбный факт – никакого дома у меня больше не было.

Казарму нашу сломали, и мама вместе с отчимом переехала в новую квартиру. Несмотря на все ее уверения, не могла я считать домом вылизанную мещанскую нору, где приходилось ходить, как говорили когда-то в казарме, «на цырлах, выкатив шары», а при прощании благодарно принимать от мамы «заныканный от дяденьки чирик». Я тосковала, много читала и нехотя принимала подобострастные, но оставлявшие неловкое чувство фальши ухаживания моего первого московского поклонника, носящего ко всем прочим недостаткам невыносимое имя Эдик.

Казалось, так и пройдут все мои лучшие годы – без дружбы, без любви, без успеха. Так и утонут в тошнотворной скучище лекций и конспектов, ан нет!

Как-то в медпункте, высиживая с градусником очередное освобождение от физкультуры, я услышала беседу двух обджинсованных, явно привилегированных девочек с романо-германского. Были они смазливые, вертлявые, меня злостно игнорировали, с жаром обсуждали то да се и между прочим некую Лидку, которая с целью заловить ценного кадра два года ошивалась перед входом в МГИМО, в результате чего выскочила замуж и на днях отваливает с мужем за бугор.

Убогая провинциалка, за одну лишь улыбку этих московских матрешек готовая променять весь свой тяжелый, как толстовский том, внутренний мир, я, конечно же, понятия не имела ни о том, что такое МГИМО, ни тем более, почему так важно было стремиться за какой-то там бугор. Столичный сленг был для меня иностранным языком, однако главный смысл их воркотни я уловила – ценных кадров надо искать в среде их обитания. Как-то само собой решилось, что мои ценные кадры должны обитать в публичной библиотеке.

Кого я искала? Как выглядят те желанные «интересные люди», не похожие на безликих, отштампованных советской машиной для деланья самых крепких в мире гвоздей граждан, я не представляла. Из всех встреченных мною за семнадцать лет самым живым и интересным человеком была моя мама, но стремилась я, по понятным причинам, к кому-то максимально непохожему на нее. В публичке я не задержалась. Уже через неделю я вышла из-под ее прокопченных сводов, загипнотизированная красноречием юного казановы – обладателя экстравагантной внешности, снисходительной улыбки двадцатилетнего всезнайки и коллекции парадоксальнейших, с моей точки зрения, взглядов. С его помощью мне удалось без долгих сожалений расстаться с собственной невинностью и пробиться-таки в его по-сектантски замкнутый круг, где царили политический скепсис, эстетствующая ирония и наркотическая уверенность в собственной исключительности.

Возвращаясь в общагу после первой в моей жизни тусовки, я ног под собой не чуяла от радости и всю дорогу безотчетно повторяла «все они красавцы, все они таланты, все они поэты». Впрочем, не таланты даже, а гении. За честь вариться в золотом котле неформальной литературно-художественной тусовки я с энтузиазмом пожертвовала своей весьма спорной индивидуальностью, безропотно согласившись на сложноподчиненную роль в интеллектуальном (и не только) соитии с первыми в моей жизни друзьями. Чтобы им соответствовать, мне пришлось день за днем, час за часом выдавливать из себя по капле рабу общеупотребительной эстетики, морально-бытовых условностей и притворной демократичности. Экзотические термины «концептуализм» и «нонконформизм» заменили в моем сознании привычные, как вкус перловки, «типичность» и «народность»; школьное «искусство отражает действительность» уступило место экстремистскому «искусство не отражает ничего, кроме внутреннего мира художника». Но самой привлекательной из набора новейших идей мне показалась та, что провозгласила предметом творчества художника прежде всего его собственную жизнь. Вооружившись ею, я черт знает что творила, азартно кидаясь из огня одного любовного сюжета в полымя следующего. Я все еще не умела жонглировать заимствованными из философского словаря словами, я смущалась, если кто-то обращался ко мне с вопросом, смысл которого был так же темен, как и ответ, зато я быстро научилась, минуя одиозные фамилии, называть кое-кого из любимцев самиздата по отчеству, элегантно щуриться, затягиваясь сигаретой с навозно-мифологическим названием, и сглатывать обиду, высокомерно приподнимая бровь. «Молчи – за умную сойдешь», – слышала я в казарме моего детства. В богемных подвалах моей юности мне пришлось проверить народную мудрость на деле. На несколько лет традиционный для юности вопрос «быть или не быть» был подменен в моем слишком податливом сознании дилеммой «быть или казаться». Чтобы быть в тусовке, я, не задумываясь, выбрала второе.

Казаться крутой, ироничной, надменной, неподражаемо «своей», чтобы никто, даже самые любимые «любимые» не смогли распознать за светской штукатуркой мою растерянность и неадекватность. Кроме того, чтобы стать по-настоящему своей, срочно требовалось обрести собственное амплуа, ибо в среде поэтов и художников нет и не может быть «своих», кроме них самих, а роль девочки-дурочки меня не устраивала. Здесь мне не помогли бы ни эффектная внешность, ни актерская способность к мимикрии. Помощь пришла с совсем неожиданной стороны.

Мои друзья – обладатели подозрительно звучащих для русского уха фамилий, обитатели коммуналок, хрущоб и подвалов, чьи деды приехали в Москву из местечек, а отцы из мест заключения, адепты самиздата, не столько отверженные социумом, сколько его категорически отвергшие, с космополитическим задором объявившие своей исторической родиной столицу мирового концептуализма – город Нью-Йорк, были тем не менее инфицированы исконным вирусом российского интеллигента – фрейдистским комплексом любви-ненависти ко всему русскому. Очень скоро я догадалась, что, даже не отличая Кьеркегора от Шопенгауэра, Кабакова от Булатова, Некрасова от Рубинштейна… могу заработать себе популярность, смачно повествуя о зияющих высотах русского характера, как приправу к общеупотребительной преснятине используя дивные матерные специи. За красноречие и некую достопримечательность фигуры меня вскоре нарекли Шехерезадницей, и я почила на лаврах.

Фанатичная тусовщица – в те годы я лишь изредка ухитрялась поесть, еще реже выспаться. Домой же старалась ездить совсем редко, дабы «не нарваться на пердячую траву», так как каждый визит заканчивался все тем же «избиением младенцев» или, еще хуже, «битвой на рельсах». За отсутствие авторитетов, академические задолженности и запах перегара мама называла меня проститнёй, стервью тонконогой, утверждая, что на уме у меня одни хиханьки да хаханьки, но ее крики по-прежнему не помогали.

Я презирала ее шашелем побитые коммунистические комплексы, а уж любоваться семейной версией «Мухи-Цокотухи» с полным отсутствием надежды на счастливый конец… Спасибо большое!

В глубине души меня, конечно, мучило чувство вины, и порой, видя, как сладострастно отчим тиранит маму, мне хотелось, презрев уроки христианских классиков, «врезать ему по чану, шоб не гавкал», забрать ее и отъехать в неизвестном направлении. Однако «неизвестное направление» располагалось за прояснившим свои семантические контуры бугром, и никто туда никого взять не мог.

Четыре года я, как в чаду, прожила, пользуясь заимствованными мыслями, временно пустовавшими квартирами и, что греха таить, объятьями чужих мужей. Я порядком надоела себе самой, друзьям и родственникам, исчерпавшим лимит гостеприимства на многие годы вперед. Уже совсем недалеко грозно маячило страшное слово «распределение», а мои поклонники, как перезревшие груши, падали в руки скромных обладательниц штампа с московской пропиской в паспорте.

Чтобы не загреметь в Сибирь по этапу, уже пройденному когда-то моей матерью, мне срочно нужно было решать свои запутанные личные дела. Меж тем решать их я не умела.

4

Не знаю, чем бы все кончилось, не вмешайся мама в очередной раз в мою судьбу. Сначала я обращала внимание на ее речи о замужестве не более чем на шум сливного бачка в туалете. Сама мысль казалась мне вздорной. Достаточно было оглядеться кругом, чтобы понять, что счастливых браков нет, но есть покой и воля, к которым я и стремилась. Однако покой и воля в Сибири меня не устраивали. Постепенно смысл ее речей стал до меня доходить. Впервые за несколько лет я обратила наконец благосклонное внимание на Эдика, худо-бедно обитавшего доселе на окраинах моего сознания.

Причин его странной привязанности ко мне я никогда не понимала. Сейчас остается лишь гадать, что привлекало успешливого, подающего надежды, добропорядочного итээровца к отвязной, бездомной, плохо одетой «матери тусовки».

Одно время я опасалась, уж не стукач ли он – слишком настойчиво, хоть и на корректном расстоянии, за мной следовала повсюду его вежливая тень. Первое время я притворялась, что не замечаю ее, потом и впрямь перестала замечать. Лишь изредка, устав от вечного недосыпа и безденежья, я набирала его номер и, не дослушав захлебнувшегося радостью приветствия, сообщала, что буду через полчаса.

Этими встречами я пользовалась, чтобы отоспаться, отмыться, отъесться и подкормить свое ненасытное тщеславие. Что получал он? Сексом я явно пренебрегала, им самим тоже. За обед, горячую ванну и чистое белье на удобной тахте я расплачивалась рассказами. Красивые уши Эдика пламенели, глаза сияли, а губы умоляли об одном – не прерывать свободного потока речи. Благодаря моим рассказам, ничем не жертвуя и не рискуя, Эдик входил в заповедный мир неформальной тусовки с тем же нетерпеливым азартом, с каким западная домохозяйка открывает страницу светской хроники. По понятным причинам я не сообщала ему ни о тайных хеппенингах, ни о домашних концертах, ни о подвальных театрах, ни о подпольных издательствах, зато он был посвящен во все подробности мыльной оперы моего круга. Измены, разлуки, запои, внебрачные дети были предметом моих устных новелл и анекдотов. Никого из моих друзей лично не зная, он с восторгом окунался в жар и холод их страстей, в страх и ужас их судеб и, как ненасытный обжора, просил еще и еще. Он был верным фаном моего скромного дара раскрашивать убогие заборы повседневности яркими красками, и мне совершенно не хотелось лишать его этого статуса, зато для мамы моей Эдик воплотил мечту всей ее жизни о «каменной стене», то есть о недоданных ей судьбой заботе, верности и вовремя поданном стакане воды.

Эдик был красив и статен, но по-советски ординарен, умерен и аккуратен; вместо «есть» говорил «кушать», театру предпочитал цирк и кино, искусству – спорт; не читал Исаича, не травил анекдотов про Лелика, не грустил хором под гитару об абаканских облаках. Я не любила его до слез, до изжоги, до отчаянья, но, поддавшись на материнские уговоры, утверждавшей, что «его любви на нас двоих хватит», вышла за него замуж.

Жить вместе, впрочем, нам не пришлось. Негде было, да и не смогли бы мы. Свекровь испытывала ко мне такое лютое чувство, что не только из человеколюбия, но и из любви к животным я не стала бы мучить ее своим присутствием. Какое-то время мы снимали гнусную каморку на окраине, но потом при обоюдном согласии вернулись на исходные позиции: Эдик к своей истеричной мамане и ее сытным, с отрыжкой, обедам, я к скитанию по друзьям, тусовкам и хроническому безденежью.

Последние полгода моего студенчества были такими же мрачными, как и первые. Внезапно для себя я оказалась в одиночестве и с некоторым опозданием осознала, что казавшийся таким единым и прочным круг стал разлагаться. Подруги повыскакивали замуж и остервенело занялись гнездовитием. Друзья – одни с традиционной дулей в кармане пошли на компромисс с социумом и занялись возделыванием собственной карьеры, другие ушли на дно, творили в стол и все чаще впадали в индивидуальные запои, третьи, водрузив на голову кипу, перестали подавать мне руку, остерегаясь моей нечистой крови, четвертые, надев крест, отвернулись, почуяв мой не совсем русский дух. Кто-то занялся разработкой фантастического проекта перехода в Турцию по дну Черного моря, кто-то поспешно женился на финке. Самые непримиримые загремели в дурку или «подсели на дурь».

Мое собственное грядущее было и пусто, и темно. В лучшем случае мне предстояло всю оставшуюся жизнь промывать детские мозги ненавистной «сов. лит-рой» на индустриальной окраине столицы, не говоря уже о радужной перспективе делать то же самое где-нибудь в солнечном Ужопинске. Именно тогда и начался в моей жизни весьма интенсивный период, который я условно именовала «квартирной камарильей», имея в виду свою жалкую, но ожесточенную мельтешню в поисках так называемого места под сильно лимитированным московским солнцем.

5

Началось все с того, что ветхий, насквозь проспиртованный дедушка Эдика за мзду согласился прописать нас с ним в своей квартире. Однако потребовал дедуля за свою доброту кремлевский уход и пять тысяч. Согласился, ну и дай ему Бог здоровья. Только где ж нам, бедным студентам, деньги-то взять? На свекровь рассчитывать было смешно. Пришлось моей маме бегать по знакомым – занимать дедушке на водку, нам с Эдюшей на квартиру. Я уже совсем было приготовилась верой-правдой до старости выносить дедулины горшки, как судьба в очередной раз бросила мне лакомую кость удачи. Получив на лапу по тем временам довольно крупную сумму, дедушка на радостях ушел в двухнедельный запой и умер. Деньги бесследно исчезли, но драгоценная квартира с пропиской осталась.

Так я оказалась погребенной в двухкомнатной берлоге на окруженной помойками, забытой Богом и людьми московской окраине. Телефона не было, друзья в такую даль не забирались. Я умирала от тоски, по ночам пугалась шаставшего по квартире призрака покойного дедушки и учила научный коммунизм. В конце концов я успешно сдала госэкзамены, получила диплом, а с осени стала получать довольно хорошую зарплату, обнаружив, что не так уж ненавижу свою работу. Я стала даже с некоторым содроганием подумывать о супружеской жизни с Эдиком, как вдруг… Впрочем, все в жизни случается вдруг. Он решительно потребовал развода.

Оказывается, он давно уже был влюблен в дочку своего научного руководителя и очень не терпелось ему поселиться с ней в нашей квартире. Честно говоря, я была ему чрезвычайно признательна. Его неразделенная любовь свалилась с моей совести, как тяжеленный булыжник с плеч. Теперь можно было распрямиться, перестать презирать себя за меркантильность и коварство, разменять квартиру и полюбовно разойтись, оставаясь друзьями. Я переехала в коммунальную комнату, полученную в наследство от бабушки новой жены Эдика, а он зажил с ней в квартире, полученной в наследство от своего дедушки на деньги моей матери.

Нельзя сказать, что из этой истории я выпорхнула, совсем не помяв крылышек. Довольно долго я не могла отмыться от ощущения, что извалялась в общесоветской свальной грязи. Тем не менее мое отношение к Эдику после всей его беготни по судам и угроз сдать меня вежливым ребятам из ГБ за хранение запрещенки не стало более враждебным, чем в незапятнанный период его жениховства. Весьма самокритично я сознавала, что мы с ним «из одного инкубатора», и жалела, презирала, оправдывала нас обоих тем, что с рождения мы были запрограммированы государством, не стыдясь, драться за тюремную пайку благополучия. Однако стыдно все же было. Единственным человеком, всерьез пострадавшим от нашей с Эдиком квартирной саги, была моя мама. За свои сорок пять лет она так и не нарастила защитной брони против иллюзий. Она по-прежнему верила в коммунистический идеал в рамках отдельно от государства взятой личности.

Встречала ли она его в реальности? Конечно. Ведь этот идеал был главным составляющим ее собственной личности, и она щедро, безрассудно наделяла им всех окружающих, а особенно Эдика, который своей мясомолочной красой и лояльностью напоминал дейнековских энтузиастов ее юности. Вместе с Эдиком исчезла последняя мамина надежда на счастье. Она горько переживала его предательство, забывая, что женат он был не на ней, а на мне, и кто кого из нас с ним предал, еще надо было посмотреть.

Мама тайком от отчима выплачивала долг за квартиру, в которой жил Эдик. Я же обустраивала раскладушками и ящиками свою комнату на проспекте Мира и совсем уж было собиралась насладиться покоем и волей, разложив по полкам философско-эстетическую информацию, накопленную за предыдущие бурные годы, как… Короче, на чьих-то именинах я встретила Сашку. Ни о каком личном покое, а уж тем более воле после этого рассуждать не приходилось. Инстинкт, любовная жажда, судьба соединились в тот миг, когда мой рассеянный взор скользнул по его сутуловатой фигуре… Мне совершенно не важно было, как он выглядит, что говорит, на каком месте в богемной иерархии находится.

Несмотря на свой живописательский дар, я не способна была бы обрисовать его внешний и внутренний облик, так как в палитре моей преобладали краски, настоянные на иронии и пропитанные сарказмом, а использовать их для Сашкиного портрета мне не хотелось. Чтобы объяснить степень своего потрясения, скажу лишь, что через час после нашего знакомства я сделала ему предложение. Через две недели он его принял. Тот факт, что у Сашки не было московской прописки, меня, естественно, не взволновал, а показался лишь милым доказательством мировой симметрии. Я счастлива была поделиться с ним и пропиской, и всем, что имела. Однако мама на сей раз о замужестве и слышать не хотела. Наученная горьким опытом, она не спешила очаровываться новым зятем. При виде моего безоглядного счастья пугалась и в сотый раз умоляла подумать.

Вот чего я точно не могла, так это думать! Впервые в жизни я могла только чувствовать, без страха, без боли, без опасений и мрачных прогнозов. Я так упивалась своими чувствами, что не очень даже огорчилась, когда мама опять попала в больницу. «Пусть отдохнет от своего кровопийцы», – подумала я.

Сейчас в тусклом вагоне последней электрички я дрожала от раскаяния, вспоминая, как в день последней встречи она сказала: «Все… больше я тебе не нужна!» Мама. Мамочка!

6

Победно воя, электричка неслась к остановке. Я разбудила скорчившегося в позе эмбриона Сашку, и через минуту мы выкатились из вагона на безлюдную платформу. Оглядевшись, мы ахнули. Отъехав от Москвы всего на сто километров, мы попали, казалось, в совсем другой мир. Здесь все сияло белизной и невинностью первого снега. В безветренной морозной тишине пахло арбузом, торфом, хвоей, и этот запах вернул мне давно забытое ощущение детства и детскую же уверенность, что все образуется.

Мы поднялись по обычно гремучим, а сейчас пушисто-бесшумным ступеням чугунного железнодорожного моста, с которого нам открылась восхитительная черно-белая гравюра спящего предместья. Сверху весь мой детский мир был как на ладони: кирпичная громадина бани, точно такая же школы, казармы, фабрики, больницы, где сейчас, не подозревая о моих ночных страхах, наверное, спокойно спит моя мама.

Сойдя с моста, мы поспешили к больнице по утонувшей в снегу улице Ленина, в ночном безмолвии казавшейся таинственной и прекрасной, как забытые на сцене декорации. С крон старинных лип на нас обрушивались снежные лавины, но, дурачась, мы не отряхивались, а так и брели с тающими сугробиками на непокрытых головах. В последний раз мы с Сашкой наслаждались запоздалым приступом детского доверия к милосердной судьбе, которая лишь помучит страхом, но защитит от настоящей беды.

Белые, как снеговики, мы добрели наконец до старинных ворот городской больницы, которые всегда, даже днем, были заперты. Однако, как и любой абориген, я знала здесь каждую дыру в заборе, поэтому без малейшего труда мы проникли на больничное, даже ночью воняющее горелой пшенкой подворье и направились к деревянному корпусу кардиологического отделения.

Очень долго нам не открывали. Полчаса мы отчаянно давили на звонок, пока дверь не отворила злая, как сонная муха, нянечка, баба Дуся.

– Кой черт вас носит? Че надо? – напустилась она.

– Баб Дусь, я это – не узнаешь?

Старуха безглазо зыркнула на меня и беззубо, но язвительно заметила:

– Я ли, не я ли – говно в одеяле. Много вас тут, полуночников, шляется.

– Баб Дусь, скажи, – пролепетала я, обмирая, – у вас сегодня никто в женском не умер?

– Да нет вроде, а кто у тя здеся, мать? – в ее голосе затеплилось сочувствие.

– Мама, – сказала я почти беззвучно.

– Не знаю я, миленькая, иди домой, утро вечера мудренее, а завтра приходи и все узнаешь.

– Баб Дусь, но вы лично ничего не слыхали?

– Нету, голуба, ничегось я не слыхала – ничегось-та я не знаю, – проговорила она, бесцеремонно захлопывая перед нашими носами дверь.

Сашка робко взглянул на меня.

– Видишь, раз нянечка не знает, значит, все в порядке.

Но разбуженная разговором тревога опять зашевелилась в сердце, и я ничего ему не ответила.

Что-то неуловимо изменилось в мире. Все как-то посерело и выцвело. Я только диву давалась, почему, идя в больницу, так беспричинно, неоправданно радовалась. Снег на голове таял и ледяными струйками стекал за шиворот. Мы промокли, продрогли, а топать до дому было через весь город. Наконец на фоне леса замаячил мой дом.

Отчим долго не открывал. Наконец его глухой спросонья голос спросил:

– Кто там?

– Свои, – хором ответили мы.

– Свои все дома, – соврал отчим.

Дверь приоткрылась. В узкую, ограниченную цепочкой щель просунулось его хмурое заспанное лицо.

– Ты че? Дня мало? Ночью шляесся?

Дверь на мгновение захлопнулась и, освобожденная от цепочки, полностью отворилась. Отчим, не смущаясь своих семейных трусов и Сашкиного присутствия, продолжал бухтеть. Ясно было, что он ничего не знает. Я стала суетливо извиняться и как бы ненароком спросила:

– Ты маму сегодня не навещал?

Он удивился.

– Как не навещал? Целу кастрюлю винегрета ей сегодня оттащил. У них не больница, а откормочный цех. Делать не хера, вот и жрут с утра до вечера. Мы, ета… с матерью-то даже клюкнули маненько по поводу твоего деньрожденья.

Я не стала ему ничего рассказывать и, почти успокоенная, примирительно чмокнула в небритую щеку.

Светало, когда я наконец провалилась в черную яму беспамятства, а уже совсем под утро ясно увидела мамино лицо, молодое, смеющееся, в легком ореоле пепельных кудрей, с неповторимым, лукаво искрящимся выражением зеленоватых глаз. Где-то вдалеке, шипя и заикаясь, играла старая радиола, и грустный голос пел: «Я ехала домой, душа была полна…»

Очнулась я от резкого звонка в дверь – не сразу поняв, где я и что со мной, судорожно стала шарить в поисках одежды. Тем временем дверь отворилась, и из прихожей раздались возбужденные мужские голоса, а потом захлебывающийся надрывный лай. Сначала я подумала, что пришедший привел с собой собаку, но, выйдя в коридор, с ужасом поняла, что это рыдает мой отчим…

Мама умерла. Сейчас, двадцать лет спустя, я понимаю, что ее смерть разрушила то, что не смогла разрушить когда-то ее любовь, – мое механическое вращение в центрифуге эгоистического снобизма. Идя по хлюпающей снежной каше под страшные звуки траурного марша за гробом с маминым мертвым, всему посторонним телом, я была потрясена невероятным и неожиданным ощущением присутствия рядом со мной ее живой, всепрощающей души. Ощущение это было таким мощным, что вдребезги раскололись тяжкие гири атеистической логики, притягивавшие мое сознание к земле, а где-то внутри у меня, разбуженная страданием, вздрогнула и очнулась от летаргии моя собственная душа.

Семейный сценарий

Ирина Головинская. Кокошник[17]

Моя бабушка была певицей, самой настоящей оперной певицей. С репертуаром, поклонниками и, разумеется, с каким-то сохранившимся от былых времен реквизитом. Из реквизита на мою долю досталась лишь шкатулка с шикарными фигурными пуговицами, хрустальными пряжками, псевдочерепаховыми гребнями и прочими штучками, в которую я самозабвенно играла все детство. Эти несметные сокровища заменяли мне кукол, подруг и прочие радости. Шкатулка да еще увеличенная фотография на стене, где бабушка в роли, кажется, Царской невесты. И кокошник, прямо царский головной убор, в нем бабушка и висела на стенке в рамочке. Больше ничего не указывало на ее былую сценическую славу. Правда, приходили по субботам ее ученицы и пели дуэтом под ее аккомпанемент, но это было просто так, развлечение.

От какой роли остался этот роскошный головной убор с жемчугами, тонким прелестным кружевом и звездочкой во лбу, почему он сохранился после войн, переездов, эвакуации и прочих испытаний, мне неизвестно. В каких операх, кроме гипотетической «Царской невесты», она пела – мне неизвестно. Вообще, вся ее былая жизнь, жизнь до меня, покрыта для меня тайной, которую я в детстве и юности и не пыталась узнать, мне было это совсем неинтересно.

Поразительно это бессердечное беспамятство, ведь я росла чутким чувствительным ребенком, горячо сочувствовала книжным героям и горячо любила подруг. И если отсутствие интереса к старшим как-то объяснимо в человеке младшего школьного возраста, то совсем загадочно в пытливом подростке.

Впрочем, видимо, это общая черта моего поколения. Нам много говорили о будущем и никогда о прошлом. Фигура будущего была явлена во всей красе, только руку протяни, переливалась модными флюоресцентными красками и будоражила воображение. Ну и к тому же все дети Страны Советов были ее будущим, мы сами несли в себе его частицу, были, можно сказать, беременны им. Прошлое же – семьи или страны – это был сплошной мартиролог, перечень лишений и потерь или же унылая хронология, перечень дат, войн и бессмысленная череда каких-то там восстаний. На фиг такое прошлое.

Я, как и каждый из нас, боюсь смерти и забвения. Когда родилась моя внучка, моя жизнь стала походить на гонку – если я завтра, к примеру, умру, ежесекундно думала я, необходимо, чтобы она меня не забыла. Замечу, никаких причин умирать у меня на тот момент не было, я была здорова, бодра и работала на двух работах. Но тем не менее в ее три года, в четыре, в пять лет меня терзала мысль: чтоб помнила вечно и не забывала никогда. Я делала все, чтобы впечататься в память маленького существа. Каждое мое свидание с ней я обставляла как праздник. Каждое лето я ухитрялась ездить с ней к морю, то к южному, то к Балтийскому, сочиняла ей на ходу бесконечные сказки с единым главгероем и продолжением, по нынешним понятиям это были полноценные сериалы, внимательно кормила, обращала ее внимание на красоту окружающего мира и без конца обсуждала с ней наше общее будущее, разумеется, блестящее. Гуляя под балтийскими соснами, мы искали волшебную палочку, которая, как в сказках, исполняла бы желания. Подходящей не находили, но верили, что найдем. Мной владела необъяснимая эйфория, сравнимая лишь с тем лихорадочным счастьем, которое охватывает многих женщин сразу после рождения ребенка.

Постепенно мой азарт поутих, мы с Лизой, смею думать, просто подружились, и когда я спрашиваю – помнишь ли ты то-то и то-то, а она чаще всего не помнит, я уже не так сильно расстраиваюсь. Но очень радуюсь, когда выросшая Лиза вспоминает, например, наши путешествия в Хорватию, нашего хозяина Младена и рыбок, которых Младен ловил на ужин, а она выпускала на волю, потому что «рыбы хоть и глупые, но их все равно жалко».

Хотела ли Елизавета Моисеевна Камионская, моя бабушка, того же – чтобы я ее не забывала, любила? Наверняка. Она-то меня любила. Но в моих воспоминаниях она только изредка – глава большой семьи, устраивающая судьбы своих сестер и братьев, раскиданных по стране, и соединяющая их под своим крылом, изумительная кулинарка, ухитрявшаяся накормить буквально двумя рыбами подведомственные народы и принять гостей по высшему разряду. Чаще я ее помню старой, вздорной и сильно осложняющей жизнь моей маме. Наверное, это были признаки деменции, которые не умели распознать, но мне казалось, она просто специально изводит мою маму, которая за ней самоотверженно ухаживала и даже никогда по вечерам не ходила в гости (потому что бабушка на это всегда реагировала сердечными приступами).

И вот кокошник. Он сопровождал мое совместное с двоюродной сестрой Аллой детство и был самым желанным атрибутом любого праздника. Где-то хранится старая фотография, где Аллочка улыбается в этом кокошнике, а я жду рядом своей очереди его поносить. Моя дочь лет до 10 тоже высоко ценила его свойства преображать пространство и, забираясь на верхнюю ступеньку стремянки, чувствовать себя в нем царицей мира. Даже Лизочке немного его досталось, правда, в уже сильно усеченном и потрепанном виде, без кружева и с прореженными жемчугами.

На нашу долю, мою и моей дочери, к счастью, не выпало такой жестокой проверки на прочность, которая, казалось, была положена женщинам нашей семьи. Тем не менее кокошник, сохраненный в целости и полном сиянии во всех катастрофах XX века, в наше мирное время просто исчез. Где он, никто не знает.

Юный человек, начинающий себя осознавать, уверен в своей уникальности. Человек поживший и получивший разнообразный опыт – овладевает искусством вставать в строй, то есть осознавать свою принадлежность к роду. Правда, к этому моменту, к сожалению, многие существенные детали теряются в тумане времен.

Что мне досталось от бабушки, кроме кокошника и обрывочных воспоминаний о нашей жизни в деревянном доме, где бабушка с дедом занимали большую комнату, в моих воспоминаниях всегда залитую зимним солнцем, где я любила проводить время, особенно когда никого не было дома?

Бабушка была красавица, я, разумеется, поняла это уже тогда, когда она стала старой, а я чуть-чуть поумнела и научилась видеть что-то вокруг себя. Моя дочь очень похожа на нее и не очень похожа на меня, потому что вся эта тонкая красота досталась моей матери и моей дочери, ловко меня обойдя.

У бабушки было прошлое. Прошлое красивой женщины, с поклонниками, сценической карьерой и прочим. Бабушка несла себя уверенно и победоносно. У матери, унаследовавшей ее красоту, не было этого самоощущения, и поэтому она не могла передать мне эту уверенность в себе – как дать то, чего нет. Это я тоже поняла, когда повзрослела и что-то стала различать в восторженном тумане, сопутствовавшем мне в юности. Не передалось мне и материнской нерассуждающей деятельной доброты – сколько я ее помню, на ней всегда висели старшие родственники, бесконечные дядья и тетки разных степеней родства, мать была им опорой и поддержкой, сиделкой и медсестрой. Зато обе они, и мама и бабушка, были наделены сполна чертами – не скажу что домашних тиранов, нет, тиранство системы light было вполне уравновешено разумной заботливостью и теплом. Да и качества эти были востребованы жизнью и очень удобно с ней совмещались, не доставляя неудобств домашним (скорее наоборот: брать на себя ответственность и принимать решения – тяжкий труд, поэтому, видимо, мужчины нашей семьи никогда не роптали и были благодарны своим женщинам с командирскими замашками). Но авторитарный стиль правления, когда нет сомнения в собственной правоте, когда старшая из женщин знает, что именно нужно младшей (и вообще всем, до кого дотянутся руки: «Зачем ты такую длинную челку отрастила, неудобно же! – Кому неудобно, мама?!»; «А ты ей скажи, что воспитанные девушки так себя не ведут!»; «Тут надо ремонт сделать, а плиту и вовсе переставить! – Кому надо?!» и т. д.), всегда меня ужасно задевал. Я и сейчас готова рефлекторно огрызнуться в ответ на подобное: непроизвольная реакция организма, хотя сейчас-то уж что, все уже все знают про личные границы, о которых в наших коммуналках и не слыхивали. Возможно, этот семейный сценарий и меня когда-то догнал, хотя я честно всю жизнь ему сопротивляюсь.

Пока бабушка была жива, я не испытывала к ней особых чувств, во всяком случае, не испытывала той жаркой любви, которую испытывала к маме, молодой, красивой, быстрой, умеющей заразительно смеяться и даже как бы не замечать вечно стынущих стен деревянного дома, одну раковину с холодной водой на кухне и прочие особенности коммуналки без удобств.

Бабушкино детство и юность пришлись на нормальную жизнь, еще до всех катаклизмов XX века, и эта нормальная жизнь, положенная любому человеку по праву рождения, была основой ее силы. Мама же видела только советский быт, эвакуацию, а потом опять унизительный нищий и убогий советский быт, совсем не способствующий расцвету вечно женственного.

Что же нас объединяет, кроме любви (а это такая непостоянная материя) и кокошника, утерянного атрибута семейных ценностей?

Я не знаю, что запомнится моей Лизе из нашего совместного прошлого и что ее будет согревать в минуты невзгод. Надеюсь, хоть что-то да застрянет. Мне же часто снится мой первый дом, деревянный двухэтажный, во всем великолепии и блеске.

Во сне и наяву я отчетливо вижу эту залитую ярким солнцем бабушкину с дедом красивую комнату с хрустальной люстрой над большим тяжелым столом, два окна с двойными рамами (между ними искрится на солнце вата с блестками) и бабушкино маленькое дамское бюро, на котором я разложила свои сокровища. Принцесса – хрустальная пряжка – под надежной защитой королевских войск, фигурных пуговиц, пуговок и пуговичных изделий, выстроившихся вокруг нее. Враг не пройдет, принцесса поведет войска в сияющее будущее, на голове у нее будет сверкать кокошник. А в руках у нее будет волшебная палочка, та самая, которую все Лизино детство мы с ней искали в разных местах.

Теперь это бюро с зеленым сукном – мой письменный стол, вещи долговечнее людей, и это меня почему-то всегда изумляет.

Мария Игнатьева. Письмо с комментариями[18]

Когда я на 26-м году жизни уехала в Испанию, в Москве я оставила своих домашних – маму и бабушку. Бабушка умерла спустя два года, в 1993 году, и успела написать мне множество писем. Весной 2020 года, сидя в домашнем заточении в связи с коронавирусной пандемией, я взялась перечитать эти письма. Вот одно из них.

Мозжинка, 25 VIII-91

Сохраняю авторскую орфографию. Меня трогает это обозначение месяца римской цифрой, как, впрочем, трогает теперь и любой текст, написанный от руки. В Мозжинку мы с бабушкой ездили как к себе на дачу: половина дома в этом академическом поселке принадлежала одинокой бабушкиной подруге, дочке знаменитого биолога И. И. Шмальгаузена, другая половина – его сыну с женой и дочкой моих лет. Бабушка и ее подруга работали в одной лаборатории в НИИ эмбриологии. Вспоминая детство, я всегда с нежностью представляю себе и зимнюю, и летнюю Мозжинку и со смутным стеснением – московскую квартиру в пятиэтажке на юго-западе, в которой я жила с мамой. С девяти лет я ездила одна на автобусе в школу на другом конце Ленинского проспекта и обратно. Возвращаясь домой, я подогревала обед, любимым сочетанием вкусов был куриный бульон вприкуску с ротфронтовским соевым батончиком. В Москве, в бесконтрольном быту с матерью-одиночкой, я менялась и взрослела. На даче было вечное детство под неотступным присмотром бабушки, понуждавшей меня зимой чуть свет уходить в лес на лыжах, летом – купаться в речке. Бесконечно читать мы любили обе. Вечерами в столовой, где из часов выскакивала кукушка, домочадцы дулись в карты, болели за фигуристов и следили за перипетиями четырех танкистов и собаки.

Обеих вместе – маму и бабушку – я видела в основном на днях рождения, впрочем, помню их в нашей хрущевке: две головы в табачном дыму, склоненные над листами со столбцами цифр и именами заимодавцев, много лет они пытались расплатиться с денежными долгами. Эта картина повторялась довольно часто, пока однажды не наступил день отдачи последнего долга. Помню общее ликование в этот день.

От каждой из них мне досталось, говоря языком бабушкиной профессии, по хромосоме: от Галины Михайловны – тяга к ученому труду, от Веры Михайловны – любовь к поэзии, импровизации. Мама была авантюристом, хиппи, читательницей стихов, которые она во множестве помнила наизусть. Дитя эвакуационного голода и воин брежневской нищеты, мать до цыганщины в одежде и быту обожала блеск и экзотику. Однажды она пришла за мной в детский сад в зеленых широко расклешенных брюках, помню свое замешательство: она одна была такая среди взрослых.

Машенька, солнышко мое! Это первое письмо, которое я пишу после рождения Алеши (мне даже имя уже нравится), и хотя уже поздравила тебя по телефону с этим главным в нашей жизни событием (в твоей, твоей мамы и бабушки жизни и, наверно, в жизни Карлоса тоже), делаю это письменно.

Карлос, как и бабушка, был биологом, он преподавал биологию в школе. В отличие от Галины Михайловны, занимавшейся рыбами, Карлос изучал растения. Бабушка плохо знала видимый живой мир, ее ум увлекали стеклянные пластинки под микроскопом. Но иногда она брала меня с собой в институт, и тогда мы спускались в подвальное темное, влажное и пахучее помещение со множеством аквариумов.

В прогулках по пиренейским перелескам Карлос без устали называл мне местные и латинские названия цветов, деревьев и кустарников. Увы, в голове у меня оставались одни названия вне привязанности к именуемым объектам. В этом я походила на маму – выдумщицу и болтушку ради красного словца. Так, в моем детстве мама охотно при мне сообщала полузнакомым людям, что «есть только три гениальных поэта: Пушкин, Гумилев и моя дочь».

До чего же я счастлива, что дожила до этого, и надеюсь скоро увидеть вас и расцеловать все пальчики на ножках моего правнука!

Бабушку воспитывала тетя: ее родители рано умерли. Мария Абрамовна Забелинская была акушеркой. Она рассталась со своим мужем по политическим соображениям: тот был эсером. Саму бабушку во время войны бросил мой дедушка, а мою маму бросил мой отец. Я с юности мечтала о том, чтобы нарушить семейную традицию, согласно которой одинокая женщина воспитывает дочку, – родить мальчика.

Мальчик родился в Испании 2 августа 1991 года. Москва шумела, а я в маленькой пиренейской деревне дышала лишь своим младенцем, Алешей. Мне помогала свекровь – Пилар, мать пятерых сыновей, я была замужем за младшим. Деды Карлоса с обеих сторон приехали в Уржель на шахты, отцовский из Леона, материнский из Сантандера. И свекр, и свекровь мои были маленького роста, недокормленные дети бедняков, пережившие к тому же гражданскую войну. Пабло был краснодеревщиком, он обслуживал всю деревню и окрестности и никогда не имел времени на свой дом, в котором стояла покупная ходовая мебель. Только выйдя на пенсию, он увлекся токарным делом и стал мастерить изящные и бестолковые вазы и подсвечники. Пилар всю жизнь ухаживала за детьми, потом за внуками, а потом за долго болевшим и умиравшим от рака мужем. Она любила своих невесток как дочерей, даже после развода сыновей.

Бабушка прекрасно поладила с Пабло, хотя у них не было ни одного общего языка. Они учили друг друга русскому и испанскому: записывали простые слова и цифры (odin, dva, tri, уно, дос, трес) на листках, напоминавших долговые расчеты моего детства.

Давно собиралась ответить на твое (15-е по счету с начала твоего житья в Испании), но, во-первых, все время были срочные дела, а во-вторых, вроде бы не о чем было писать: никаких волнующих меня политических событий вроде бы не происходило – выборы президента и мэра были позади, о переживаниях из-за геноцида в Армении и Степанакерте нечего было писать – это стало, как и стихийные бедствия в стране и мире, какой-то постоянной характеристикой нашего существования.

Горбачева я невзлюбила за Чернобыль, о котором сообщили спустя две недели, и за Сумгаит, в котором якобы были виноваты сами армяне. Хотя за поэтическую хромосому отвечала мама, псевдонимом я взяла бабушкину фамилию, доставшуюся ей от мужа-чуваша. Собственная моя фамилия – Оганисьян – не нравилась мне по двум взаимоисключающим причинам: и слишком банальная (в Армении каждый второй – Оганесян), и слишком оригинальная (своей уникальной транскрипцией она обязана русской паспортистке, которая не переспросила мальчика – моего будущего деда, убежавшего в Россию от геноцида). Для того, чтобы родился Алеша, потребовалось несколько катастроф: резня в западной Армении, русская революция, позволившая чувашскому крестьянину приехать учиться в Москву, а пермским евреям поселиться в Москве, голод в северной Испании, погнавший школьного учителя (деда Карлоса по отцу) в каталонскую шахту, конец Советского Союза, выпустившего, как пар, любознательных фантазерок вроде меня на просторы чужих земель.

И вдруг – этот кошмар 19 августа, напряженные 3 дня, когда отчаяние, ужас, горе смешались с надеждой, гордостью, радостью победы. Я услышала о путче по «Эху Москвы» в пять часов утра в ночь с 18-го на 19-е; в 6 ч. позвонила Т.А. [19] , Вере и др.: а без 10 мин. восемь «ЭМ» замолчало. Слушала «Свободу», потом «ЭМ» в 3 часа дня начало работать снова. А по телевизору и радио только музыка и чтение обращений и указов «советского руководства» и «ГКЧП» и насквозь лживая информация. В 8 ч. утра 19 VIII позвонила в «Эхо Москвы», девочка по телефону ответила, что их выключили. Я спросила про Ельцина – не знают, не могут связаться… И вдруг уже через несколько часов «Обращение» Ельцина, Хасбулатова, Силаева, указы президента. Вот тогда я поняла, что этим гадам не победить. А когда по телевизору показали совершенные ничтожества, которые выступили на пресс-конференции и не могли вызвать ничего, кроме презрения и насмешек у слушателей и зрителей, мне, как и всем, стало ясно – им не победить. Хотя опасность была – если бы они действовали умнее, быстрее и решительней, может быть, Белый дом и не удалось бы отстоять. Я во вторник ездила на Кировскую, в поликлинику и увидела эти БТР и танки, и как народ реагировал, и как шли от Российской товарной биржи (это в здании почтамта) сотни молодых парней – кооператоров, предпринимателей и несли огромное – несколько десятков метров бело-красно-голубое знамя (теперь это национальный флаг), я начала плакать…

Всего один-единственный раз я видела бабушку плачущей. Мы с Алешей возвращались из Москвы в Барселону. Глядя из окна такси на двор улицы Кедрова, я увидела, как бабушка идет вслед за машиной и прячет лицо в ладонях. Она была вся сухонькая, и слезы с ней как-то не вязались. Плакала ли бабушка оттого, что поняла, что мы больше не увидимся? У нее бывали такие прозрения – например, в ночь перед пропажей нашего песика Кути она видела сон: будто бы Кутя ковыляет на четырех подрезанных лапках. Мама тоже часто видит сны и все время их интерпретирует, потому что ей интересно придумывать всякую чепуху. Но настоящая мистика у меня связана с трезвой и рассудительной бабушкой. Мы сидели с мужем и сыном за столом в домике, который снимали тогда в каталонской деревне виноградарей и виноделов. Я смотрела, как ест Алеша, и вдруг ощутила некое тепло, волной перелившееся из моей груди в моего ребенка. И подумала: может быть, существует какая-то субстанция рода, перетекающая из поколения в поколение? Через минуту из Москвы позвонила мама и сказала, что бабушка только что умерла. Я почему-то не сомневаюсь, что это тепло излилось в момент ее смерти и служит залогом неведомого бессмертия.

Наверно, надо было бы и мне поехать на Красную Пресню к Дому Правительства РСФСР, но, честно говоря, я боялась, что не выдержу и не хотела ставить под угрозу поездку Веры и мою к тебе. Чувствовала себя неуверенно – перед этим были тяжелые дни – с понедельника 5-го по 13-е, когда я почти каждый день ездила к Марусе, дежурила с субботы 11-го на 12-е у нее, и видела быстрое развитие ее ужасной болезни (меланомная болезнь – рак клеток костного мозга и сосудов). 17-го, в субботу, ее похоронили.

Они обе – и мама, и бабушка – все время о ком-то заботились: сидели у больничных коек, выхаживали стариков, помогали доставать лекарства, улаживать похороны. У них это было в крови, возможно, передалось от акушерки Марии Абрамовны и, миновав меня, досталось и Алеше. Он стал медбратом – яркая профессия в дни пандемии, когда я пишу эти комментарии.

Очень часто у меня болело сердце, и я побоялась идти на площадь к Белому дому. Я не буду тебе рассказывать о всех событиях этой недели – жить некогда, невозможно оторваться от моих трех приемников (ВЭУ, «Олимпик» и трехпрограммник) и телевизора. И сейчас еще все новые и новые сообщения, события. Вчера были похороны трех погибших в ночь с 20 на 21 августа.

Сейчас я поняла (с помощью Веры), что писать и посылать это письмо с Натальей (твоей испанкой, живущей у Веры) нет смысла. Оно дойдет не намного раньше, чем мы будем у вас. Поэтому я возьму его с собой и привезу газеты, в которых все изложено полней и глубже. Сейчас у всех моих друзей и знакомых – радостное, приподнятое настроение и вместе с тем – есть опасения, сомнения в прочности достигнутого в нашей непредсказуемой стране. Все повторяют призыв Фучика: «Люди, будьте бдительны!» Обнимаю тебя и целую, а ты поцелуй за меня малыша. Сегодня ему уже 23 дня! Береги и себя и его. Будьте все здоровы и счастливы. Привет и поздравления Карлосу, Пилар и Пабло. Приеду, буду учить испанский. Твоя Ба (ПраБа)

Я давала тогда частные уроки русского. Из своих учеников я вспоминаю одного, чье имя я напрочь забыла, зато в памяти осталась кличка – Тортуго, от tortuga, «черепаха». Это был сеньор лет сорока с небольшим, он жил один в собственном доме в престижной, так называемой высокой, зоне. На занятия к нему я ездила с молокоотсосом, поскольку еще кормила Алешу. В нижнем полуподвальном этаже Тортуго держал дендрарий с черепахами, игуаной и змеями, некоторые из его питомцев, как он мне рассказал, были запрещены к ввозу в Испанию. Запах мне был знаком по лаборатории в бабушкином институте. Сам по себе Тортуго был тихий, невысокий, лысый мужчина с овальными глазами. Он был вежливый и честный, но я его очень боялась: еще нося Алешу во чреве, я посмотрела «Молчание ягнят», которое нагнало на меня такого страху, что, пока я носила, а потом кормила младенца, я то и дело вспоминала отдельные эпизоды фильма и теряла покой. Перед моими глазами стояла картина, где Джоди Фостер в кольцах инфракрасных очков маньяка нашаривает пустоту в темно-зеленом подвале с аквариумом, порхающими мухами-убийцами и брошенной в подвал девушкой.

Частные уроки прекратились, когда я нашла постоянную работу, и я едва могу вспомнить своих многочисленных учеников: благородные англичане, платившие даже тогда, когда урок пропадал по их вине, нахальные каталонцы, норовившие урвать дармовые минуты общения на русском или отменявшие занятия в последний момент, прилежный Тортуго, одиноко проживавший в дорогом доме с ползучим миром под ногами. Вот и Наталью – восемнадцатилетнюю каталонскую блондинку с русским именем – я вспомнила лишь теперь, благодаря бабушкиному письму: весь этот ненормальный диковинный мир, в котором я очутилась, не был сном, он действительно существовал. Из кромешных глубин родовых корней, на фоне танков, ящериц и Пиренейских гор появился мой сын, которому уже почти 30 лет – столько же, сколько и родившейся тогда стране. Во главе ее возлежит, свернув кольца, страшный дракон, и кажется, что никакие горы никого не укроют от него. Теперь моя очередь неотрывно следить за тем, что происходит в России. А мама, уже ставшая старше бабушки, по-прежнему фантазирует, по-прежнему веселится по любому поводу и видит мир как представление.

Гелия Певзнер. Была у великой богини дочь[20]

Моя мама – храбрая женщина. Вот например. В детстве мне казалось, что я древний грек. У меня было подходящее имя. На мой взгляд, оно доказывало родство с некоторыми высшими силами. На углу Онежской и Фестивальной улиц, куда нас выселили с улицы Щусева, ныне Гранатного переулка, мне очень нравилось. Среди брошенных деревянных домов я жгла костры и сыпала в них пшенную крупу, взятую из пакета в кухонном шкафу. Я была уверена, что моим бессмертным предкам нужны подношения. Вокруг покинутых домов цвели вишни и яблони. Делали они это с завидным упорством, свойственным дриадам. Разбивших эти сады жителей боги явно переселили на неведомый остров, как часто делали и раньше. Только боги могли сделать так, что целая деревня бесследно исчезла, оставив после себя весь нажитой скарб, фотографии, репродукции из «Огонька» на стенах, огороды и цветущие яблони. В первый класс мама повела меня по тропинке между садами и хрущевскими новостройками. Листья были желтыми, Деметра вместе с дриадами уже грустила по дочери. Навстречу нам вышла старуха Цирцея, погоняя палкой бедного спутника Одиссея, превращенного в замызганную свинью. Кто, как не мама, мужественно встал между мной и злой колдуньей, пробивая мне путь к образованию.

Наше домашнее устройство вполне соответствовало иерархии, почерпнутой мной из синих мифов Куна. Сейчас я живу в сандвиче из мамы и дочери, но тогда это был простой советский бутерброд из двух компонентов. Для себя я не предполагала материнства. У моих любимых богинь никаких детей не было. Не обременили себя потомством ни Афина, ни Артемида. Меня вполне устраивала такая жизнь, в одном случае можно было потрясать сверкающим копьем, в другом – бегать с псиной сворой в лесах, на свободе. Остальных родственников я тоже с легкостью распределила по Олимпу и окрестностям. Отец был, понятно, Зевс, еврейские глаза навыкате вполне могли метать молнии. Плохо обстояло дело только с мамой. У греков, как оказалось, материнство было сопряжено со множеством неудобств, а матери были одна тоскливее другой.

Понятие архетипа мне было пока не известно, миф можно понять только снаружи, а я жила внутри. Туда кроме меня вмещался вид из окна, речка Лихоборка, брошенное кладбище с пластиковыми цветочками, летние поездки к морю, деревья, свинья, старые вырезки из газет, школа, ключ на шее, пшенка из шкафа, коробок спичек. Мама была исключением. Она не подходила ни под одного из персонажей. Я листала Куна в поисках подходящих матерей. Не могла же я, в самом деле, сделать ее Ниобой. Посмотрите на эту несчастную с выводком детей. Все погибли, ни одного не осталось, и все из-за обычной женской зависти. Одна подруга обиделась на другую, и вот пожалуйста, глупость какая. Ниобу было жалко, но не очень, зачем хвасталась этими своими детьми. Теперь, хотя на Венере есть долина Ниобы, им от этого не легче.

Одно время я присматривалась к Деметре. Богиня мне нравилась своим высоким положением. Хорошо заведовать пашнями и цветущими яблонями. Когда ее дочь Персефону уволок к себе властитель царства мертвых, мать чуть не погубила весь мир – ни одна вишня или яблоня в нашем Химки-Ховрино не приносила плодов. Богине удалось заставить зятя отдавать ей дочь на шесть месяцев в году. Смена времен года зависела от ее настроений. Да, Деметра, пожалуй, подошла бы. У мамы тоже были свои настроения.

Но от Деметры пришлось отказаться – ведь тогда мне выпадала роль Персефоны. Я бы даже с удовольствием спустилась под землю и посмотрела на лодочника и трехголовую собачку, сторожившую вход, но покорная Персефона, которую водили туда и обратно, как послушную Женю из соседнего подъезда, – нет, это было не для меня.

Остальные матери и вовсе не годились. Это часто были умные и почти всегда – храбрые тетки, но их роль заключалась в том, чтобы умолять богов и героев пожалеть их несчастных детей. А главное, эти дети в большинстве случаев были сыновьями.

⁂

Или вот еще. Летом мы ездили на юг, на море, в Крым. Любимый синий Кун перемещался поближе к описанным событиям. Мы ехали через удивительные места. Деметра щедро раздавала дары, старухи и тетки собирали их в ведра и продавали на станциях.

Но мама выходить на перрон категорически отказывалась. Она была храбрая женщина, но у каждого есть свой ужас. Во время войны на пути из Москвы в Ашхабад в эвакуацию мамин брат выбежал из поезда за водой. К тому времени поезд стоял на станции уже целый день, но тронуться он решил именно в тот момент, когда четырнадцатилетний подросток уже подошел к колонке за станционным зданием. В конце концов его успели втолкнуть в последний вагон, где он и ехал до следующей остановки. Тогда греческий ужас Деймос поселился в семье, вылезал и рассаживался, как только мы заходили в купе. Он черным облаком рисовал картины из эвакуации – отстать от поезда и потерять ребенка было главным маминым страхом.

Но мне наружу и не хотелось. Достаточно было лечь на верхнюю полку и высунуть голову в окно. Окно было лучше любого фильма и даже лучше Куна, потому что неожиданнее. Утром за окном начинались солончаки, постепенно они заполнялись водой, а дальше можно было выходить. Мама выносила чемодан, сажала меня на него и устремлялась искать машину. А я вдыхала воздух – он был даже лучше того, из окна. Это был настоящий греческий воздух, я его узнавала, в нем были травы и деревья, разогретые на солнце. Я узнавала и печальный кипарис из мифа, и мне не терпелось встретиться с местными дриадами.

Тем летом мама сказала, что нужно найти «где жить». Что-то произошло с жильем, о котором она договаривалась, и мы остались на улице.

Это была прекрасная игра. Мы останавливались у калитки, и мама кричала: «Комната есть?» Комнат не было, по булыжнику непривычно кривых улиц мы поднимались выше, удаляясь от моря. «Комната есть?» – спрашивала мама опять. За одной калиткой комната нашлась. Она была не в доме, а в саду. Хозяйка сколотила несколько уютных, на мой взгляд, кабинок из лежаков с пляжа. Лежаки она, конечно, украла – они были пляжной собственностью, но это было смешно и здорово. На мамин взгляд, проблема заключалась не в краже общественного имущества, а в том, что лежаки были не сплошными, а сбитыми из дощечек с расстояниями между ними, равными ширине самих дощечек. Люди в них были от теней похожи на зебр. Возможно, это были кентавры. Сквозь лежаки виднелись две кровати, опять же из лежаков, и маленький столик, как в купе. Больше внутри ничего не было.

Мне очень хотелось пожить в такой кабинке. Самодельные комнатки располагались в старом саду, на дереве росла айва! Но мама сказала: «Это же не комната», – и добавила: «Да и дорого». Хозяйка ответила грубо: «А вы что хотите». Тогда я решила испепелить ее взглядом. Мы же только притворились нищенками. Так делала Афина – сгорбленной нищей старухой предстала она перед Арахной, рассказывал Кун. Но вот зарделось краской гнева лицо богини, появилась она в своем настоящем виде.

«Постойте, – сказала хозяйка, – я вам другое покажу». В этом «другом» мы остались на лето. В беленом домике в глубине сада длинная комната была разделена надвое, в каждой половине жила семья. Вдоль комнаты шла такая же длинная терраса, тоже разделенная пополам. Одна половина, величиной с купе, досталась нам. Жители другой половины комнаты были в привилегированном положении, они ходили через нас. От прохода, где висел умывальник, нас отделяла занавеска. Кроме того, между терраской и комнатой было окошко, тоже затянутое занавесочкой. По сравнению с кабинкой мы выиграли возможность отгородиться от чужих взглядов, но полностью лишились даже решетчатых стен.

Жестяной умывальник в проходе служил будильником – в шесть утра человек из комнаты поддавал умывальнику под торчавший из него хвостик, вода звенела и гремела, сосед шел занимать для жены и маленького мальчика место на пляже. Надо было пораньше расстелить простыню и укрепить ее камнями. Иначе лечь на городском пляже было негде. Хорошо еще, что хозяева, сдававшие комнаты, украли все лежаки, у моря стало теснее, однако людей помещалось больше. Мы с мамой тоже были привилегированными, у нас «по блату», гордо сказала она, был пропуск на пляж военного санатория. За этим пропуском мы ходили в кипарисовый парк, где мама, просунув сторожу конверт, говорила магические слова «от Марка Григорьевича». Мы могли вставать позже, но особенно задерживаться не приходилось. К крану в саду с утра выползало население построенных хитроумной хозяйкой кабинок – успеть помыться, пока не выключили воду.

После пляжа мы сидели в парке, потому что нашу застекленную терраску посещал мой небесный родственник. После него в выделенной нам четверти помещения было жарко, приходилось ждать, пока он закатит свою колесницу.

Сосед, будивший нас по утрам, попросил как-то одолжить ему драгоценный кипятильник и попытался сварить им суп из пакета. Пробки вышибло не только в нашей беленой мазанке, но и на всей вьющейся в гору виноградной лозой улице. Из калиток повыбегали люди с фонариками. Поверх айвы обрисовалась луна, обескураженный сосед отчитывался перед пожарными и расплачивался с хозяйкой. Им вскоре пришлось уехать, у их мальчика случилась дизентерия.

Накануне сосед отодвинул нашу занавеску, вошел, аккуратно задвинул ее за собой заново, сел на мою кровать напротив мамы и заплакал. Мне было ясно, что раз взрослый человек плачет, как Ахилл над телом Патрокла, значит, соседский мальчик умер. Но я ошибалась. Мама, я же говорю, была храбрая женщина. Она схватила меня за руку и потащила на автобусный вокзал, куда мы каждый день ходили отмечаться на билеты до Симферополя. Как фигура богини-воительницы на носу корабля, она врезалась в толпу и двинулась к кассе. Если бы у нее был меч, она бы, как Ахилл, рубила направо и налево. Толпа была как море, мама давно выпустила мою руку, и волны были готовы ее проглотить. Из Куна я знала, что не надо лишний раз раздражать стихии. Но толпа расступилась, я сама это видела, собственными глазами, а на следующий день к воротам подъехала, переваливаясь по булыжнику, зеленая машина с красным крестом, санитары с носилками прошли перед айвой и мимо кабинок из лежаков до нашей мазанки, а дальше мы жили без соседей. Недолго. «Надо уезжать, – сказала мама, – это может быть холера».

Но мы с мамой выжили. Из того лета я запомню не море – видала я и получше, чем военный пляж, где не разрешали заплывать дальше чем на двадцать метров от берега. Дурацкие команды наряжались там потешными Нептунами, похожими на голых Дедов Морозов. Какой Нептун, когда Посейдон, какие вилы и приклеенная борода, когда страшная стихия и двадцать лет скитаний Одиссея. То море я так и не полюбила, обещанная еще солончаками ранним вагонным утром радость не состоялась.

«Ты заплыла», – сказал мне один из фальшивых Нептунов около буйка, выдернул из-под меня надувной матрас и оставил меня тонуть. В военном санатории запрещали плавать на матрасах – на них можно было уплыть в Турцию, в Древнюю Грецию, в Трою. В отличие от моей древнегреческой тезки и, возможно, родственницы Геллы я не утонула, а выплыла на берег. О, вот тут я поняла, на какую роль из мифов я могла бы рассмотреть кандидатуру моей мамы. Как же я раньше не подумала про Клитемнестру – жену вождя ахейского войска Агамемнона, прикончившую мужа. До того он пытался принести в жертву ее дочь – не знал, с кем связывается. Злосчастному самозванцу Нептуну тоже не повезло. Он, видимо, как и я, не знал, что такое архетип, иначе не стал бы губить дочь на глазах матери. Из спасательной неслись крики – мама расправлялась с Агамемноном. С пляжа она ушла, гордо ведя меня за собой и взвалив на плечи отбитый в бою матрас.

⁂

Обратная дорога никогда не походила на дорогу туда. Из Москвы в поезд мы брали роскошные столичные продукты. У нас были яйца, огурцы и курица. В Крым мы перед отъездом отправляли по почте тушенку посылкой «до востребования». Тушенка шла недели две, но мама делала все заблаговременно, и мы на месяц были обеспечены едой. В тот год перед отъездом мама дотащила ящик до почты, поставила меня в очередь и сказала: «Стой здесь. Я быстро в магазин». Мама уже ушла, и я спохватилась, что у нее в сумке остался мой Кун. Рядом стояла милая старушка. «Постерегите, пожалуйста, мою тушенку», – попросила я. И вернулась с Куном уже минут через пять. Ни старушки, ни ящика не было. Тушенка была «дефицит», слово из той же хоть и не лингвистической, но семантической семьи, что и «блат».

В Крыму я радовалась, что тушенка пропала. Не надо было тащить тяжеленный ящик с почты. Мама приносила мне из «Чайки» на набережной блины, выстаивая очередь на солнцепеке, и умопомрачительные крымские белые персики. Хуже стало к моменту отъезда. Оказалось, что продуктов для поезда нет. Взятые с собой персики я съела еще на симферопольском вокзале, после того как взятый с боем автобус, на который мама записалась еще в первую неделю, а потом ходила отмечаться, вытряс из меня все внутренности прямо на маму. В поезд мы вошли с желанием помыть хотя бы руки. Мы предстали в дверях купе, покрытые дорожной пылью, как ахейцы после тяжелой войны. «Воды нет», – объявила проводница. Тогда мы еще не осознали, что это значит.

Про воду мы вспомнили, уже когда проезжали солончаки, то есть часа через два после того, как поезд тронулся. Военный, который ехал с нами в купе, предложил сходить за минеральной водой в вагон-ресторан, но вскоре вернулся. «Не пройти, вот так вот стыки стоят», – объяснял он, показывая, как, вертикально отогнутые, стоят металлические плиты, соединяющие вагоны.

Мама куда-то ушла, надолго, но вернулась с бутылкой лимонада «Буратино». Оказалось, она выкликнула другого проводника, зашедшего в тамбур соседнего вагона, по ту сторону пропасти. Далеко раздался голос богини. Прямо над этой разверстой дырой ей передали бутылку. Минеральной воды не было и в вагоне-ресторане, а липкий и сладкий лимонад тут же кончился. И тут мама совершила поступок, который я оценила только через много лет. А тогда я сидела, уткнувшись в Куна, и думала, ну что ж такого. Мама сразилась со своим самым страшным врагом. Побелев, она сунула мне в руки мое свидетельство о рождении, взяла с меня слово не покидать купе ни при каких обстоятельствах и на очередной остановке вышла из поезда, тут же пропав из виду за тетками с корзинами и судками.

Мама вернулась вовремя. Я даже и не заметила, какая битва с древним ужасом развернулась у меня на глазах и окончилась маминой победой. Из этой битвы с Деймосом она вынесла трофеи – несколько бутылок все того же лимонада и жареную курицу. Лимонад мы расчетливо расходовали до Москвы, а курица оказалась странным созданием. Она полностью состояла из жира и костей, мяса в ней не оказалось вообще. После недолгих и неплодотворных поисков мама взяла курицу за ногу, открыла окно и швырнула ее, как дискобол, прямо в зеленые поля. Дома, как только мама повернула ключ в замке, мы побежали – одна в ванную, а другая на кухню – и припали к кранам.

⁂

А в сентябре случилось страшное. Старшая пионервожатая в школе предложила нашему классу поставить спектакль. Мы с восторгом согласились, оставалось найти сюжет. Конечно же, один из мифов! Для меня не было никаких сомнений – я наконец надену шлем и возьму в руки щит. Пионервожатая попросила Куна на один день, чтобы выбрать. Книгу она не вернула и утверждала, что не брала. Спектакль, конечно, не состоялся, но я этого даже не заметила. Я лежала с температурой, отказывалась есть и пить, и через какое-то время участковая стала говорить «госпитализировать». А еще через день мама положила мне на кровать Куна – хоть и не моего собственного, но его близнеца-диоскура. И температура отступила. Потому что моя мама – не просто храбрая женщина. Она женщина такого могущества, что не хватит всех греческих героинь. Наверное, поэтому я так и не нашла ей одного-единственного подходящего персонажа из мифов.

Когда в октябре я наконец вышла в первый раз после болезни на улицу, под голыми яблонями было уже не разжечь костер, земля замерзла. Я зря взяла на кухне пшенку и спички. Не зная, чем заняться, я повернула к автобусной остановке, за которой начинался ряд деревянных домов. Там любитель-археолог в моем лице мог проводить раскопки – в чужих старых фотографиях и мокрых журналах попадались любопытные вещи. На остановке стоял человек, в котором я неожиданно узнала соседа по южной мазанке. Вот ведь дурак, принес-таки нам новый кипятильник! Но кипятильника у него не оказалось, и вообще он запинался, что-то говорил про маму, какая она у меня хорошая, и зачем-то сообщил, что развелся. А потом сел в автобус и уехал.

Мы потом ужасно смеялись, мама и я. Из того лета я запомню, как много мы с мамой смеялись. Мы давились смехом в тот вечер, когда вышибло пробки и сосед показывал нам обгорелый кипятильник с прилипшими к нему звездочками макарон. И когда в переговорной на почте какой-то усатый дядька кричал в трубку: «Осла везти? Везти осла-то?!» – и мы хотели одолжить у него осла, чтобы ехать в Симферополь на нем, а не на ужасном автобусе. И когда на пляже в санатории один из неудачливых Нептунов проткнул вилами надувной плот с отдыхающими. Маме тогда было довольно далеко до тридцати. Когда-нибудь лодочник свезет нас вниз по реке и трехголовая собака впустит в царство, где я пока не побывала, но благодаря Куну хорошо представляю, где там у них что. На маму можно надеяться – она не испугается собаки и выйдет меня встретить. И если все будет так удачно, как я думаю, то первое, что мы вспомним, будет то лето в Гурзуфе.

Ирина Машинская. Книга Итана[21]

Саше

Я ставлю тебя в центре мира, чтобы оттуда тебе было удобнее обозревать все, что есть в мире.

Мирандола

13 августа 2017

Какой прочный, толстый, упругий этот серый с красным внутри шнур – человеческая пуповина – точно как двойной электрический провод, только очень скользкий, и как непросто его перерезать небольшими ножницами, совершенно обычными. Дважды взглянув на врача на всякий случай – что резать надо именно в этом месте.

14 августа

Там внутри он был один и абсолютно самодостаточен. Сам, куда и как тянуло его, двигался и кувыркался. А сейчас, на свободе – свободы вдруг лишен и сразу от всех зависим.

16 августа

Он спал посреди огромной кровати, как на материке, между горой сброшенного свитера и еще горой подушки, невдалеке от телефона лицом вниз и от пары темных электронных артефактов с кнопками, и легко посапывал. Но ведь трехдневные люди не сопят. Его рот был приоткрыт, и тишина его была такая же гладкая, как и безмятежное лицо его и ровная оболочка энергии вокруг. Оказалось, что посапывала спящая на своем матрасике старая собачка Кэсси.

19 августа

В эти дни я все время вспоминаю это: «И первенцев держали на руках…» Хорошее, в меру длинное слово: первенец.

20 августа

Когда тебе семь дней, то можешь позволить себе знакомиться с закрытыми глазами. Удивительно.

26 августа

Он лежит, уткнувшись ртом в мою бесполезную безмолочную руку, там, где такая же, как у него, перепонка складки ниже локтя, с исподу (как он догадался?) – и в углу правого глаза сверкает под лампой сдвоенная капля. Ранним вечером у вас в спальне после спешного ремонта – незнакомый свет и новый цвет стен, соединившиеся для меня с этими первыми днями его. Теперь мне понятно, откуда это ужасное: «светлые слезы». Но, оказывается, они – она – действительно светятся, как близкая двойная звезда. Уже нет слез у старика, а у него их еще нет – нет их столько, чтоб вытечь из лунки и покатиться по склону щеки. Но как знать (и как ему дать нам знать?): что, если эта асимметричная в неглубоком сне протоулыбка его – уже улыбка, а это влажное сияние – уже и именно слезы?

31 августа

Постоянство изменений. Например, в день восемнадцатый оказалось, что между сном и сном глаза совсем не карие и даже не цвета полежавшего в траве каштана (как показалось на седьмой), а темно-темно-голубовато-серые с мягким синим отливом, как у металла, внесенного в теплую комнату с мороза. Приливы и отливы цвета между молоком и молоком, сном и сном, например, как сегодня, когда я забежала к вам утром и мы с тобой пьем кофе у яркого окна и посматриваем на него как на отдельного. Или такие, как наверху, в вашей спальне, где впечатывающийся навсегда в его подсознание цвет стены и закатный узор на ней скособочившейся ветви.

2 сентября

Who knows where the time goes?[22] – я теперь знаю: оно вливается в него, каждый день переворачиваются часы, и в него вливается благословенный песок жизни, еще не отмытый, наполняет его, и никуда не уходит, и становится весь как одно зерно.

6 сентября

Ты сказала, что в эти дни ты снова проходишь свое раннее – и не только – детство, и я удивилась совпадению, потому что твое новорожденное материнство снова разворачивает во мне мое. Как же быстро поднимается на поверхность эта память: ни на что другое не похожая тяжесть на руках, ее ни с чем не сравнимая завернутая в саму себя плотность – столько всего на один сантиметр, ее не поддающееся измерению – ни в Цельсии, ни в Фаренгейте – тепло, ее неглубокий, настороженный, пульсирующий событиями сон.

8 сентября

А как заглянуть в его сны? И главное: видит ли он в них себя участником происходящих там событий? Или это – уже или еще? – кружение внешних, отдельных от него образов, где он всего лишь соглядатай? И как узнать границу, когда внутриутробный репортаж, те обреченные на исчезновение даже и для него, без окон без дверей впечатления станут вытесняться нашими освещенными разнообразным светом расплывающимися, нерезкими, склоненными над ним лицами, этим узором, этим утренним лучом, этим ждущим в углу, огромным, слишком рано подаренным ему пятнистым – точно как та, за окном, то матовая, то глянцевая зелень – неподвижным жирафом?

28 сентября

Шесть недель. Темные волосы отросли и на несколько миллиметров налезают на уши. Взрослые в таких случаях бегут стричься. Я смотрю на его голову и не могу оторваться: вот оно, великое закулисье начинающейся пьесы – уже многажды помытая, несчетно целованная, полежавшая на цветной ворсистой простынке, и на другой, гладкой, и на главной груди, и на чьей-то незнакомой мужской руке, уже различающая ветерок на улице и ветерок в доме, и расплывающееся тепло послеполуденного луча, влезающего под зонтик нашего кафе, когда мы впервые его туда взяли (и все не могли опомниться, как же это клево!) – неужели это она, та самая голова, что явилась в тот день первой!

Это было темное пятнышко – как темная лунка влажного песка, когда дотронешься до воды. Величиной сначала в булавку, потом в монетку, окруженное горько, отчаянно раздвигающимся розовым, яростно подвижным, жидким, густым, текущим, пузырящимся, бурым, коричневым, алым – непрерывно меняющейся слизистой кровяной свитой, – не веря себе, я глянула на акушерку, и она буднично улыбнулась: «Да, это затылок». И я увидела, что на монетке налипли волосы, и у них даже есть подобие сбившейся прически. А потом распахивается дверь, и в комнату вваливается весь Путник, со всем налипшим на него потусторонним, со следами еще не забытого девятимесячного пути, облепленный прозрачной дорожной грязью, разноцветным слизистым снегом, оказавшимся вдруг неуместным в этом стерильном привале. Но вначале вошла голова – вот этот затылок, тогда такой уверенный вожак, а теперь беззащитный.

28 сентября

Вначале, когда я стала ходить к вам на свидания, я снимала браслет. Потом стала снимать и кольца. Просто руки, и все, какая есть, такая и пришла. Раньше без колец могла, а без браслета как-то голо. А сейчас все переменилось.

12 октября

На той неделе впервые говорила ему не чепуху, а настоящие стихи. Так вот, запиши: первым стихотворением его стало «Вот и лето прошло» – я его, как вавилонский сонник, прочла раз семь нараспев. На улице, катая коляску по вашей улочке с прыгучими швами между плитами. Принято было очень хорошо, причем, когда я остановилась после первого раза, он снова заплакал – пришлось продекламировать еще многажды, выписывая круги по сухой листве. Сегодня дошла очередь до А. С., «Посвящения к Полтаве» (его, между прочим, как-то особенно любила мама), и потом сразу «Варфоломеевскую ночь» – первую часть я помню хорошо, а вторую не очень, в конце спотыкалась. И оказалось, что звук «а» для засыпания и успокаивания идет лучше всего, чему московское во мне, сильное несмотря ни на что (тоже: как оказалось), очень радо.

24 октября

Значит, и у тебя это было: странное, острое, почти страх – чувство, что человек, которого держишь на руках, – другой. Вообще чужой. И вдруг ты его не сможешь полюбить. Все тогда стало происходить так быстро и неожиданно, что я не успела тебя предупредить, – ты сказала мне это в один из первых дней – так растерянно, горько. И ко мне сразу все вернулось: как с тобой на руках, в разверзшемся послеродовом одиночестве, в замысловатом лабиринте из четырех стен, только что наспех оклеенных желтоватыми со штрихами обоями, уже отделенная от заоконной московской тьмы осени-зимы, ставшей вдруг недосягаемой и незнакомой, стою в самом центре попахивающей клеем комнаты, словно в центре незнакомой галактики, – стоять тягуче больно и кровянисто, но я привыкла – держу на руках тяжелое солнце – тебя, на самом-то деле почти невесомую, уязвимую, но уже резко самостоятельную, не понимая себя и тоскуя: вдруг этот явившийся другой человек – чужой и это навсегда?

Но как же быстро это уходит! Вот и мы уже с тобой месяц как об этом не вспоминаем, и если бы заговорили, это нас бы удивило – так непохожи эти выветрившиеся страхи на нынешние твое и мое к нему, и поди пойми, почему я вчера об этом вспомнила, уверенно катаясь с ним туда-сюда по вашей улочке-загогулине, в октябрьской нью-джерсийской тьме с комарами не по сезону, стараясь удерживать длящееся и не заглядывать вперед.

Без даты

Вот откуда это наше желание, эта тяга – другому в руки: hold me![23] Это очевидность, конечно, но осознаешь ее, именно когда к тебе взывает вот эта завершенная в своих очертаниях плотная жизнь, ее компактный остров: hold me! И стремительный переход от безутешности к утешению.

Без даты

Мне тогда все говорили – по всяким народным приметам, ведь ультразвук мы не делали, – что ты будешь мальчик, и когда ты родилась, я даже не сразу поверила – они там надо мной (в буквальном смысле) смеялись. А сегодня, переодевая его, я подумала: как странно, что он – он, ведь ты – она.

Его бедро – уже бедро мужчины, еще без мускулов. С темными волосками. Вмятинка на бедре.

9 ноября. Без четырех дней три месяца.

В коляске по листве, по нашему маршруту он внимательно смотрит, на меня и поверх, а я несу свое, случайное, почему-то больше в рифму. И тут мы проходим опять мимо этого странного дома с музыкой вместо собаки и замечаем, что на одной стороне улицы деревья оранжевые и багровые, а на другой едва пожелтели, и тогда я прерываю себя и показываю на сосну – и говорю: это сосна. Сосна. И тут понимаю, что точно не знаю вида. А потом на клен – тоже надо уточнить какой, их в наших краях несколько – и называю его пока по фамилии: Клен. Клен.

И тут, не смейся, меня охватывает восторг, я думаю, как мы все это скоро выучим, то есть как и у меня теперь есть шанс выучить все это заново – все недоученное, не успевшее за мной или забытое, – вытащить все, что еще хранится, нетронутое хаосом прошедшей жизни – там, на дне, аккуратно разложенное, единственно необходимое, заваленное годами накопившегося ненужного. А ведь когда-то я могла назвать по-латыни и по-русски: род, вид – более или менее все, что под ногами, и вокруг нашей хрущобы в Кузьминках, и в любом леске средней полосы, и на лугу. Мы, говорю ему, волнуясь и почти не посмеиваясь над собой, выучим с тобой деревья, и травы, и птиц, и рыб, и созвездия (особенно), и планеты (с их периодами обращений). Все, что можешь назвать, – сразу твое.

13 ноября, три месяца

Освещенный послеполуденным солнцем, у меня на коленях обедает из бутылочки. Взгляд в такие моменты у него обыкновенно сосредоточенно-упоенный, влажный, смазанный. Но сегодня он, не отрываясь от бутылочки своей, широко раскрыл глаза, принялся трезво меня разглядывать, чуть искоса – мое лицо, волосы – с интересом и, как мне показалось, не без иронии. И тут вдруг бросил еду и широко улыбнулся. Как будто не так уж оно ему важно, молоко это. Еще вчера я и бутылочка были одно, я была бутылочка. Неужели я уже отслоилась?

15 ноября

Месяца полтора назад, когда и ему было полтора, ты грустно сказала, продолжая кормить: «Я не такая, как ты. Вот ты – you were a natural»[24]. Я удивилась, расстроилась и стала тебе быстро говорить, какая ты прекрасная, какая замечательная мама. «Но я не знаю ни одной для него песенки, стихотворения», – сказала ты. «И вообще». А я сразу подумала, как это странно, ведь я наоборот, это я у тебя сейчас учусь, ты мой авторитет во всем, что касается него – и не только! – и как это странно, что все, что я так хорошо умела, забылось, ушло, я снова стала робкая – как держать, кормить, укладывать – но теперь все быстро вспоминается, как будто снова стал на коньки. Хотя, конечно, мы с тобой окружены всеми этими новыми чудесными предметами и гаджетами, которых тогда не было. У нас с тобой были только лед, хоккейная коробка у соседней школы и мартовское солнце. И вот я заново учусь – у тебя! – и оно возвращается, и мне нравится, как я тоже теперь все это делаю.

15 ноября, вечер

Снег в Москве на улице твердый, и по нему хорошо было тебя катить в той неповоротливой синей коляске из комиссионки, а потом, возвращаясь, бежать с ней, за ней – по этому удобному, твердому, бугристому, желтому кузьминскому уличному снегу. Бежала домой, толкала, переполненная молоком, которое во мне плескалось, распирало и болело, скорее кормить, наверх – лифт на 9-й – в два приема, и наконец он наступал – момент свободы – ох и как же я была тебе благодарна!

12 апреля 2018

Ты написала в эсэмэске, что сегодня он впервые спал на боку, как большой. И я вмиг представила это себе, и мной овладела такая жалость – я увидела вдруг его сразу как взрослого, уже несущего в себе жизнь, всю ее непосильную ни для кого величину и тяжесть, увидела в нем идущего сквозь жизнь человека – и мне стало жалко его, как мне жалко любого спящего на боку.

14 апреля

Сегодня снова попытка речи, ритм, слоги, в конце перешедшие в полуплач и потом в плач полнокровный. Он напомнил нам, о чем мы забыли: что плач – это речь.

15 апреля

Ждем явления речи – как недавно встречали его самого, в той жизни до него, в те последние бесконечно летевшие часы ожидания – и вдруг: затылок, мокрые, слипшиеся, в крови и потусторонней, неведомой слизи, оказалось, темные, их небывалый рисунок, темя, он.

26 апреля

Вот уже рисунок жизней расходится. У меня (и у тебя) никогда не было яслей – у меня все это началось только за два года до школы, и там, в детском саду, когда дети говорили про какие-то «ясли» как о каком-то общем, известном им, но не мне, прошлом, я примеряла на себя – но все равно получалось, что не на себя, а как бы на другого, потому что в моей жизни этого все равно не было и поэтому быть не могло. А у него – вот оно и началось – вчера он впервые по-настоящему был с людьми своего поколения. В конце дня произошло такое событие: девочка постарше, Абигейл, сказала ему «hi». И я, как проснулась, сразу вспомнила: он сейчас собирается туда, как люди встают на работу. Я поняла, как мы никогда не забудем, а он только от нас и будет знать, что Абигейл в первый его там день сказала ему «hi».

25 мая

Все-таки я не понимаю, как он спит на боку – то есть на ребре – причем сразу научился правильно, на левом – и не сваливается в ту или иную сторону. И то, что я тоже так умею, ничего не объясняет.

Без даты

Мы подносим его к зеркалу, и он сразу успокаивается. На удивление верное средство – и я тоже теперь так делаю. Но все же, конечно, непонятно, что он там вообще видит – совсем не очевидно, что себя и даже раздваивающихся нас. А я тебя подносила к окну: расстроишься или ушибешься – сразу туда, к стеклу наружу, неважно, что за ним – и ты мгновенно успокаивалась. И это тоже довольно удивительно.

23 декабря

Мне немного жалко его – как стремительно он осваивает наше, по эту сторону, все эти готовые скрепки, все эти показанные ему уже собранными peek-a-boo[25]. Еще несколько месяцев назад он еще пробирался сюда к нам, в наше измерение из своего, которое он покидал навсегда, то, где он к концу своего там пребывания тоже был уже не совсем свой, но у него все было еще свое, своим чутьем добытое, где был гениален и одинок.

27 декабря

Похоже, это последние дни его до (нашего) языка. И с ними мне так жаль расставаться. Но мы слышим, как он уже переходит реку вброд. И я, конечно, как и мы все, тоже жду его появления на нашем берегу. Окончательный переход в наше измерение.

27 мая 2019

Я прочитала фразу «You are marching to the beat of your own drummer»[26] и сразу подумала о нем, чей полутораязычный словарь ты на днях уместила в две плотные колонки на одном листе, кто выбирает карандаш правой, а рисует и держит яблоко левой. Но фраза эта отозвалась не просто какой-то – очевидной – «свободой», что-то было в этом последнем слове: drummer, напоминающее его, – пульсация, сильный ритм всего его существа.

16 сентября

Никогда не знаешь, что больше всего вдруг поразит в ускоряющихся метаморфозах двухлетнего. Не слова, вдруг сворачивающиеся в рулончики коротких (прямых, без экивоков, как у нас) фраз, и даже не новые оттенки в быстро развивающемся чувстве юмора, а простые вещи: что вот, например, сегодня вечером, отправляясь спать, впервые поднимался по лестнице, не приставляя, как старичок, ногу к ноге на каждой, как раньше, а поступательно, хоть еще осторожно, переступая – по одной ноге на ступеньку. И это отчего-то тронуло так сильно.

Без даты

Я ленюсь, записываю все реже. Но не отражает ли это и его жизнь, со все меньшей ценностью каждого отдельного дня.

Без даты

Из всего, что говорит двухлетний, меня больше всего занимает одна часто повторяющаяся фраза (показывая на окно, отчетливо, радостно, иногда торжествующе, иногда восхищенно): «It’s dark outside!»[27] Он научился ей, уже готовой (потому что вариаций пока нет), и не у нас, а у кого-то нам неизвестного. Ясно, что для него тут дело не столько в словах (хотя ему приятно их произносить), сколько в этом повторяющемся феномене. А почему это эта заоконная темнота так для него важна – я не знаю, и не хочу проецировать собственную об этом московскую память. Однажды он сказал эту фразу как-то неуверенно, вопросительно, показывая на сгущающиеся сумерки, а потом что-то пробормотал про light[28], и тогда я торжествующе поделилась с ним любимым словом twilight[29].

Без даты

Я пришла. Раскрыл руки – объятье! Откуда он знает, что так делают, никогда не видев (ты сказала, что вроде не видел)? Он смотрит мне глаза в глаза – я смутилась впервые и подумала: а что он сейчас думает? Прямо Бубер какой-то или Левинас.

Без даты

«Поэтому перс Эвант, излагая философию халдеев, пишет, что у человека нет собственного природного образа, но есть много чужих внешних обликов. Отсюда и выражение у халдеев: человек – животное многообразной и изменчивой природы». Мирандола, «Речь о достоинстве человека».

4 октября

Ты сказала тогда, два года назад, что картинка на ультразвуке – проявление очертаний, появление ресниц – вызвала в тебе впервые в жизни что-то похожее на религиозное чувство, the awe[30]. А я вчера подумала, увидев его через две недели, что такое чувство вызвало во мне внезапное появление за это время в его речи неопределенного артикля «a».

16 октября

Он скоро будет читать сказки и узнает и вот об этих других демонах, населяющих наши заросли, наши пустоши и помойки.

18 октября

Это надо ж – как раз в твой день рождения, пока мы с тобой отмечали его в городе – в антракте включили телефон, а там сообщение: Человек бегающий!

28 октября

Сегодня будет подлиннее. Как мы с тобой стояли у забора на краю подмосковного поселка, где прошли твои первые четыре года, и смотрели на поле, начинающееся прямо за хозяйственными постройками. (Я ведь и сейчас, ты знаешь, ставлю машину всегда где-то с краю парковки, у кустов, забора или просто пыльной травки, даже и с разбросанным по ней мусором – такой эрзац воли.) Я смотрела, а ты спала в синей коляске. Поле было пастернаковское, то есть было точное ощущение, что именно его надо перейти в «Августе» и оно же раскрывается и ложится во Втором у Рахманинова. То поле, его виниловые вспаханные борозды, их октябрьскую с серебром черноту сразу вижу, когда играют этот концерт, особенно вторую часть. И вообще, когда говорят: поле. Тебе был год, потом два, три, четыре, и ты была мой лучший друг. Там были только мы трое, и больше никого не было, все остались в Москве – ведь это была наша первая эмиграция. Я кружила, держась краев непомерно ухоженной территории поселка, по всяким хоздворам и дальним дорожкам, кружила, пока ты не засыпала. Тогда я останавливалась, вынимала книгу и варежки, в которых я специально вырезала дырку для переворачивания страниц, и раскрывала ее на куполе коляски. Пытаюсь вспомнить, какую именно книгу я читала в той застрявшей в мозгу картинке, на том запомнившемся повороте, и не могу. Кажется, это было как-то связано с Гёте.

29 октября

Почему-то опять вспомнила то предотъездное время, нашу последнюю там осень. Там недалеко от нас, в нескольких километрах, в гору по узкому шоссе, было такое Дютьково, там в начале века еще жил Танеев и т. д., но это отдельная история. И там у нашей соседки бабы Яди был дом с садом. И вот буквально за два дня до отъезда навсегда – в Москву, а потом в Америку – мы с тобой вдвоем пошли туда за яблоками. И там в этом Дютькове за нами погнались, шипя и плюясь, огромные злые сказочные гуси, кажется, больше тебя ростом, ты здорово испугалась, и я тоже – схватила тебя на руки и побежала от них, с тобой почти четырехлетней, вместе с твоим брезентовым рюкзачком, в котором уже лежали довольно тяжелые бабы-Ядины яблоки.

И вот уже на закате мы спускались с горы по узкому пустому шоссе. У нас за спиной, над нами, за нами, тоже вниз с горы двигались и горели какие-то невероятные, перекрученные в узлы лиловые, оранжевые, вишневые тучи. Мы остановились, и, оглянувшись и развернув тебя к этому яростному патетическому закату, я сказала тебе – неожиданно для себя и в глубине души не веря, конечно, что такие указания вообще можно исполнить: «Запомни – вот это Россия». Я, само собой, уже тогда прекрасно знала, что такие закаты есть не только в России, а повсюду, как и такие деревья, и такие шоссе. Но я расставалась, мы расставались, я переполнена была этим непростым расставанием, как я тогда думала, навсегда, и горящая сюрреалистическая картина была как кнопка, которой (так мне интуитивно показалось) можно было закрепить в тебе память об этих местах и раннем твоем тут детстве. Меня до сих пор поражает, что ты действительно запомнила – и ту картинку, и весь тот яблочный гусиный день, и мои смешные высокопарные слова. Может быть, потому что это было так непохоже на обычный тон нашей с тобой дружбы.

Без даты

Вот так же и ты успокаивалась, стоило только поднести тебя к окну. Окно завораживает. Не просто граница здесь, и не просто воля вон там, а сочетание прозрачной границы и воли за ней, феномен стекла.

2017–2020 гг.

Анастасия Манакова. Наташа[31]

«На пароходе музыка играет, а я одна стою на берегу», – доносится до Вовки далекая музыка. Он подтягивает штаны и бежит по раскатанной дорожке от игротеки к катку-трансформеру, точки страсти любого мальчишки «на раёне». Летом каток работает футбольным полем, зимой – катком с раздевалками и трибунами для родителей, выгуливающих своих чад «по культурной программе».

Вовка очень любит Таврический сад. Объективно есть за что – папа Вовкин всегда говорил, что если хорошенько почитать карты, то выясняется, что Таврический сад и прилегающие к нему улицы как следует изрыты тайными каналами и подземными ходами, построенными еще при гражданине Потемкине-Таврическом, чтобы некой даме было удобно приходить и уходить инкогнито. Ну и вообще, государственные дела всегда требуют тайного хода. «Некая дама» и необходимость ее «инкогнита» Вовку трогали очень мало, но сама мысль о том, что можно прийти и уйти незамеченным, а также просто иметь свои собственные тайные тропы, его всегда завораживала. Как любой читающий мальчик, Вовка знает, что в каждом темном коридоре всегда можно найти тайные комнаты, в которых хранятся всякие интересные вещи. Дорогие в том числе. Даже драгоценные, можно сказать. Поэтому Вовка в Таврическом всегда очень внимательно ходит и смотрит под ноги – не мелькнет ли в земле крышка старинного люка, ведущего в тоннель к самому сердцу Таврического пруда.

Отец с матерью смеются над этой Вовкиной историей. «Слышь ты, кладоискатель!.. – говорит отец. – Ты думаешь, за все эти годы сад ни разу не реконструировали?.. Да все, что можно было бы найти, было вырыто до нас, в пятнадцатом веке!..» Но Вовка все равно уверен, что при большом желании можно и в космос слетать. Если очень хочешь.

Но честности ради надо бы признать, что всю последнюю неделю Вовка таскался на каток вовсе не потому, что где-то там под ним есть тайная пещера, в которой спрятаны парадные ордена князя Потемкина и его масонские сокровища.

Дело в том, что в прошлую пятницу на катке появилась Наташа.

⁂

– Смотри, смотри! – ткнул его в бок Валерка Дмитриев, одноклассник и верный друг по сознательному уничтожению школьных унитазов.

Вовка неторопливо дошнуровал коньки, солидно выпрямился и скосил глаза в сторону вытянутого Валеркиного пальца с траурным ободком вокруг обкусанного ногтя. Классик бы написал, что «любовь вонзилась в его сердце, как теплый нож в масло», но нет. Она легко въехала в него на острых лезвиях профессиональных коньков, прикрученных к изящным белым ботиночкам на ноге 35 размера.

Она выехала на середину круглого каточного стола (Вовка всегда называл края поля катка «скатертью», так сильно они похожи на края их кухонной клеенки, исчирканные отцовским ножом) и застыла, вытянувшись, словно молодая афганская борзая. Потом сложила руки за спиной – ладошка в ладошку – и поехала по кругу, едва касаясь полозьями рыхлого льда.

Вовке показалось, что весь мир замер перед ним и не существует больше ничего, кроме этой девочки из снега – белые коньки, белое платье, белые гетры, белые волосы под модной вязаной шапкой с огромным помпоном. Она была светлее, чем сугробы за оградой стадиона, и белее самого чистого снега, лежащего на ветвях дуба над общей раздевалкой. Вовка, не понимая, что делает, вытянул вперед руку в попытке потрогать это чудо – не показалось ли ему, что девочка отчетливо светится.

Валерка Дмитриев заржал.

– Слышь, Вован, ты че? Ей лет 16 как минимум, и вон смотри, уже Пономаренко с компанией за ней поехали. Пономаренко же всех новых телок на катке сразу начинает кадрить, нарвешься первый – надают по шее и рожу разобьют, а потом еще в школе накидают.

– Лицо, Валера, лицо, – во внутреннем анабиозе поправил Вовка. В присутствии этой девочки не было возможности оперировать даже привычными дворовыми терминами. В ее присутствии ему вообще не хотелось говорить, хотелось сидеть на трибуне и смотреть всегда, как она плывет по катку и кружится в белых брызгах льда из-под коньков.

– Да-а-а, Вован, – Валерка встал и закинул перевязанные шнурками коньки на плечо, – хочешь тут сидеть – сиди один. Я из-за тебя с Пономаренко драться не буду, потому что ты идиот. Ты хоть в курсе, что есть разница между 12 и 16? Она, небось, в институт уже готовится, а ты пялишься, дебил.

«Дебил» внезапно вывел Вовку из ступора, и он, как следует размахнувшись, двинул Валерку под колено. Валерка взвыл, швырнул коньки на лавку и бросился на него, размахивая кулаками перед собой.

Домой Вовка пришел с разбитым носом и самым паршивым настроением за последний год. Было совершенно ясно, что девочка в белом платье далека, как недоступная звезда в системе Большой Медведицы, а с Валеркой они больше не друзья.

«Чертов паршивый Пономаренко! – думал Вовка, перекручиваясь в тесном коконе одеяла с одного бока на другой. – Кто его просит быть самым длинным, скотину, и с самой симпотной рожей…»

В это время одиннадцатиклассник Пономаренко, главный школьный бабник и хоккеист, сидел за столом в своей комнате, цедил украденные из родительского бара остатки коньяка и думал о том, как его все это заколебало: быть первым, быть лучшим, самым умным, самым красивым, надеждой семьи и опорой родителей.

А самое главное, очень достали девки. Очень.

⁂

Вовка чувствовал, что слегка сошел с ума. Просыпаясь утром, он тайком от родителей засовывал в рюкзак яблоки и кусок булки, надевал две пары носков и уходил в школу. За углом сворачивал на соседнюю улицу и, прячась по углам, пробирался к входу в Таврический сад, а потом кустами – к катку.

Потому что там всегда была Наташа.

Он приходил утром на пустой каток. Наташа в своем светящемся одиночестве каталась по кругу, делала прыжки, перевороты и пируэты. «Наверное, профессиональная спортсменка, – думал Вовка, дыша на замерзшие пальцы. – Иначе зачем ей проводить на катке столько времени».

Ближе к вечеру каток начинал оживать – появлялись школьники, выезжали на лед мамаши с детьми и спортсмены из ледового комплекса, расположенного в торце сада. Хрустальная тишина сменялась смехом, шуршанием коньков по льду, грохотом музыки из динамиков – иногда хорошей, иногда плохой, разговорами и криками.

Наташа каталась иногда одна, иногда в компании Пономаренко и его верных подданных, смеялась, брала Пономаренко под руку и никогда, никогда не замечала Вовку.

Иногда Вовка становился на коньки и принимался наворачивать круги вслед за легкой фигуркой в вечно белом платье, старательно делая вид, что занят исключительно своими мыслями. Один раз набрался храбрости (и скорости, потому что каталась Наташа быстрее всех), заехал ей за спину и покатился след в след, пытаясь держать темп. На изящной шее под грубым рубцом модной шапки лежали завитки светлых волос, слегка влажных от пота, ворсинки белого вязаного жилета, надетого поверх платья, вставали, словно живые, от прикосновения морозного воздуха, и у Вовки от неконтролируемой нежности сжималось сердце.

Она была вместе со всеми и при этом существовала по отдельности, словно вокруг нее, как круги по воде, пульсировало кольцо силы, отсекающее все лишнее, оставляя в круге лишь Наташу и бледный призрак его самого. Вовке почему-то вспомнилось мамино любимое стихотворение некоего сложного поэта, которое было таким длинным, что он смог запомнить только первую строфу – и то только потому, что мама прошлой зимой бесконечно ее повторяла по поводу и без повода.

Плывет в тоске необъяснимой

среди кирпичного надсада

ночной кораблик негасимый

из Александровского сада.

Наташа плыла по зеркальному льду именно так, как этот самый поэтический кораблик, – отдельно, необъяснимо, в окружении пустоты.

– Ты, придурок! Чего надо? – внезапно из-за плеча появился Пономаренко, равнодушно стукнул Вовку по уху, подхватил Наташу за локоть и утянул за собой в самый центр людского круговорота.

Вот тут Вовка и узнал смысл литературного выражения «глотать слезы обиды» в самом прикладном аспекте. Наташа даже не обернулась.

⁂

– Вова, это ты?!

Мамин голос настиг его в самый неподходящий момент – когда он пробирался из коридора в свою комнату, стараясь не греметь коньками.

– Вова, нам с отцом нужно с тобой поговорить.

Вовка сжался и поплелся в гостиную. Судя по маминому тону, разговор будет не из приятных, и самое обидное, что он точно знает о чем.

Родители сидели на диване, как два прямых китайских болванчика – примерно таких же, как стоят на комоде, привезенные отцом из прошлогодней командировки в Пекин, – одинаково сложив на коленях руки, и были удивительно похожи на брата с сестрой. «Сейчас начнется», – тоскливо подумал Вовка и скукожился на стуле посреди комнаты.

– Папе звонила Марина Степановна, – сказала мама ровным голосом и хрустнула суставчиками пальцев. – Ты еще помнишь, кто такая Марина Степановна?

Марина Степановна – Вовкина классная, и классная из таких, каким лучше не попадаться под руку. «Метла», так ее зовут в школе.

– Марина Степановна спрашивала, что случилось и почему тебя неделю не было на занятиях. Что ты можешь нам рассказать об этом?

Отец встал с дивана и, засунув руки в карманы брюк, принялся ходить взад-вперед по комнате, каждый раз останавливаясь напротив Вовкиного стула, пристально глядя на сына. Вовка виновато отводил глаза.

– Паша, Паша, успокойся, – мама встала, подошла к отцу и взяла его ладони в свои. – Давай спросим у него. Может, это девочка. Всегда же бывает девочка?

– А может, это алкоголь и наркотики!.. – внезапно взорвался отец диким криком, отбрасывая ее руки.

– Паша, ну какой алкоголь, он в 6-м классе.

– А ты сходи обыщи его вещи, тогда точно узнаем!.. Ну и что, что он в 6-м классе, знаешь, что эти акселераты сейчас в состоянии вытворять?!.. – орал отец, бегая по комнате.

Вовка тоскливо рассматривал отходящий от стены клочок обоев, стеснительно выглядывающий из-за ножки стола. Обои были в мелкий цветочек, и этот мелкий цветочек чем-то неуловимо напоминал ему круглые снежинки, тающие на тонком запястье Наташиной руки.

⁂

Его, конечно, наказали – две недели в ритме смертельного вальса «дом – школа, школа – дом», никакого телика, никакого компьютера, никаких приставок, никаких приятелей.

Вовка не переживал – ничего этого не было ему нужно. Ему вообще ничего не нужно было, кроме возможности вырваться из дома хотя бы на полчаса, добежать до катка, поскальзываясь на раскатанных дорожках парка, и увидеть, как в темноте, в тишине, под легкими снежными струями по кругу катается Наташа в своем белом платье – под внутреннюю музыку, слышную только ей, и фонарные круглые отсветы следуют за ее коньками.

На третий вечер у Вовки сдали нервы, он открыл настежь окно своей комнаты («слава богу, первый этаж», подумал он), выпрыгнул из него, аккуратно (насколько смог) прикрыл за собой и опрометью понесся по улице Фурштатской в сторону Таврического сада.

По аллее в предрождественской подсвеченной красоте на фасадах и деревьях гуляли парочки, бегущего Вовку облаивали собаки разного калибра – кто-то весело, кто-то злобно, – но никому по большому счету не было дела до того, что через двадцать минут сад закроют на ночь и он так и не успеет увидеть, катается ли Наташа.

Он ворвался в главные ворота и побежал по центральной аллее, изгиб которой вел прямиком к пруду и памятнику пионерам-героям – оттуда, с этой точки было лучше всего видно каток. На последнем дыханье вполз уже на постамент и прислонился спиной к памятнику. Легкие горели, но ему было все равно: в белом снежном вальсе, под доносящийся с ночной улицы гул машин, образовывающий причудливый ритмичный рисунок, в середине круглого зеркального поля кружилась девочка в белом платье, взмахами поднимая над головой руки, словно птица, отрывающая себя от земли.

Вовка уперся руками в колени, постоял немного, жадно хватая ртом воздух, и поплелся обратно домой. Каток был. На нем была она. А две недели домашнего ареста должны хоть когда-то закончиться. Он остановился, взял горсть снега со спинки скамейки и начал его жевать. Пока жевал, дал себе клятву, что, как только злые родственники снимут свое эмбарго по отношению к улице с его комиссарского тела, он придет на каток и первым делом подвалит к Наташе, набравшись храбрости. Даже если она посмеется, ничего страшного не произойдет. Зато запомнит.

⁂

Через два часа после полуночи, когда сад закрыли, все фонари погасли и на небо выпрыгнула тяжелая розоватая луна, из-под нижней скамейки трибуны футбольного поля осторожно выбралась девочка в белом платье, оглянулась и пошла к выходу со стадиона, осторожно оглядываясь через плечо.

Наташа шла в темноте и тишине между деревьев медленно и спокойно, трогая черно-белые стволы руками, у одного остановилась – на старой березе, одиноко торчащей посреди ровного заснеженного газона, кривовато было вырезано «Кира и Кирилл», два имени, заключенных в кривоватое сердечко с неровными берестяными краями. Она улыбнулась и нежно провела пальцем по краю мертвой бересты, как будто по обрезу и корешку книги. «Наверное, хорошие люди, – подумала она. – Любят друг друга».

У дуба напротив потемкинского пруда и тайного островка, симметрично дубу расположенного в центре воды, Наташа остановилась, несколько раз оглянулась и, нагнувшись, начала аккуратно раскапывать снег, под которым виднелась черная мороженая земля. Потом незаметным движением подцепила ногтями пласт земли, за которым открылось черное непроницаемое жерло норы, и ввинтилась в него.

Она ползла по норе вперед, упорно двигая руками осыпающуюся землю, ползла на звук и животный теплый запах, бьющий в лицо. Тоннель норы закончился тесной пещерой, в которой, словно упорные духи, роились мириады организмов, которых земля не видела уже очень много лет. В этой пещере сны обретали физическое и метафизическое тело, выталкивались через почву, прорастали через корни, становились событиями, происходившими вокруг. Но люди, эти люди, которых Наташа не видела, потому что не хотела видеть, не понимали, что все решено за них и им остается только плыть в реке сознания, проступающего сквозь крупинки почвы, словно через поры.

В пещере вот уже двести с лишним лет спала Мать, огромная, как большой мир, который был здесь до людей, сада и даже земли. Сколько Наташа себя помнила, Мать спала всегда, а Наташа всегда возвращалась к ней – в любое время, в любых обстоятельствах, с любыми людьми.

Она расправила аккуратно волны белой юбки своего платья и, сладко зевая, ввинтилась под остро пахнущий зверем бок. Мать вздохнула, заворчала во сне, заворочалась. Со стен пещеры посыпалась земля, и где-то под Наташей, в глубине земли, застучали сокровища графа Потемкина, заключенные в сгнившие сундучные доски.

Наташа зарылась с головой в жесткую, как иглы, остро пахнущую шерсть и подумала: «Какой хороший мальчик приходит на меня посмотреть. Надо будет спросить, как его зовут».

Алена Солнцева. Мама мамы моей мамы[32]

В деревне все называли ее Панькой. Красотой не отличалась, но была бойкая, языкастая, веселая, что ценилось на вечёрках больше красоты. Сватов засылать начали с весны, как раз исполнилось 16 лет, стала невеста. Приезжали бородатые дядьки, садились за стол, хвастались достатком – например, у одних был дом с железной крышей на правой стороне Волги. Интересно было бы пожить там с молодым мужем в его богатой семье. Парень завидный, всем девкам хотелось к нему в жены, а он ее отличал. Смеялись с ним беспричинно, в карты играли, в подкидного и в пьяницу. Паньке он нравился, но отец на сватовство не согласился. Привел жениха сам – старого, на целых десять лет старше. Семья жениха, Коровкины, – не бедная, почтенная, религиозная. Мать, Аграфена Леонтьевна, – суровая, губы скобкой, отец Ананий Поликарпович, на фото тоже смотрит строго, бородища окладистая. Сын их Митя Коровкин – невысокий, молчаливый, грамотный: четыре года срочной службы провел в казармах в Петербурге, бомбардир лейб-гвардии бригады его высочества великого князя Михаила Павловича, – Паньке не понравился. Наотрез отказалась – не пойду за этого, ни за что не пойду, из дома убегу. Отец запер в светелке, так до сговора и просидела, только поесть приносили. А потом уж что – обвенчали, живи.

Я все это знаю, понятно, в пересказе своей мамы, внучки той самой Паньки, Прасковьи Гурьевны Коровкиной, крестьянки Флоровской волости Калязинского уезда Тверской губернии. Ничего, кроме этого эпизода, про юность и начало семейной жизни прабабки мне не известно, как и то, чем они жили до революции, как зарабатывали. Про это молчали. После свадьбы жить молодухе привелось не со свекровью, как большинству, а сразу сама она стала хозяйкой, поселились они с мужем в Москве, в небольшой полуподвальной квартире из двух комнат с кухней по Кривому переулку в Зарядье. Известно, что сдавали жильцам «угол», то есть часть комнаты, а значит, были довольно бедны. С другой стороны – у них была московская квартира, в которой прабабка моя доживет до пятидесятых годов, что в нашей изменчивой стране – большая редкость. Возможно, их дореволюционная жизнь была связана с богатейшим московским подворьем Троицкого Макарьева монастыря, что в Калязине, оттуда и жилье, но это уже мои домыслы. Вырастили троих детей – причем первенец родился у Прасковьи только через восемь лет после свадьбы. Старшая невестка рассказывала, якобы со слов свекрови, что рожала та тринадцать раз, но младенцы сразу умирали.

Про отца Прасковьи Гурия Рогачева, помимо его решения насильно выдать дочь замуж за смирного Митю Коровкина, известно еще, что был деревенским знахарем и умение свое частично передал дочери. Паня с молитвой шептала над водичкой и сводила бородавки, боль заговаривала, даже сильную зубную, которая ведь не от нервов, – причем бесплатно. А вот про ее мать в семейных преданиях ничего не осталось, даже имени не сохранилось. Видно, Прасковья Гурьевна ее не вспоминала. Хотя мать, очевидно, была, были и младшие братья-сестры. Судьбой одной из сестер, Дуньки Гундосой, Гурьевна пугала свою дочь, мою бабушку, когда та отказывалась вырезать аденоиды. Одного из братьев я нашла в хронике Первой мировой: еще в ноябре 1914 года каптенармус 22-й артиллерийской бригады Павел Гурьевич Рогачев контужен и «выбыл из строя», знаю, что в 30-е годы он был председателем колхоза.

Я все собираюсь поехать в Тверской архив, поискать документы, чтобы узнать, когда родились и умерли и сколько детей родили мой прапрадед Рогачев Гурий и его безымянная жена. Не знаю зачем. Почему-то хочется документов, фактов, какой-то строгой опоры для зыбкого фамильного сюжета, который я с неизбежными искажениями и при помощи фантазии собираю из обрывков чужих и собственных воспоминаний, старых, часто неподписанных фотографий, случайно сохранившихся справок, писем. Что-то мне рассказала Тамара, невестка Гурьевны – жена ее сына Николая, погибшего в 1943 году на фронте. После смерти мужа Тамара продолжила жить со свекровью, а когда я с ней разговаривала, ей было уже 103 года, но помнила она многое, а на вопрос, каким человеком была моя прабабка, бодро отчеканила: «Жестокая женщина». Фото и документы из семейного архива недавно прислала мне кузина моей мамы, дочь младшего сына Коровкиных Алексея, – ей сейчас тоже за восемьдесят, но память у нее отличная, особенно на цифры. Но сама она почти никого в живых не застала – ее родители рано умерли, дальше воспитывала ее бабушка со стороны матери, нам некровная родня.

Говорят, что семейная история – это сценарий, по которому сшивается жизнь рода, значит, и моя тоже. И, как в каждом сценарии, есть основные действующие лица, а есть второстепенные, проходные. Моя прабабка Гурьевна точно среди основных, и с ее тяжеловатой руки наш сценарий писался явно по женской линии.

Ко времени революционного перелома ей уже исполнилось 35 лет и у нее было трое детей, названных, очевидно, в честь царской семьи: Николай, Александра и Алексей. Как она и ее муж относились к власти, что думали о происходящем, о смене строя, о Гражданской войне – мне не известно. Знаю, что Гурьевна всю жизнь была очень религиозной, несмотря на свое знахарство, – иконы у нее в красном углу висели, священники к ней ходили в самые опасные для веры времена, а моя мама в десять лет, вступив в пионеры, всерьез спорила с бабушкой, кто главней, Бог или Сталин. Мама утверждала, что Сталин, конечно, а бабушка сомневалась – по ее рассуждению выходило, что Бог все же выше.

Знаю, что после революции Коровкины жарили и сами продавали вразнос пирожки, для начинки которых Дмитрий Ананьевич покупал требуху на бойне, а Прасковья Гурьевна делала тесто. Возможно, они и раньше этим занимались, из Фроловской волости многие традиционно шли в пекари. Торговля с лотка шла не бойко, простоватым лоточником оказался дед Митя, легко было его надуть. Но все же насобирали на пирогах денег на новый дом в деревне и в конце 20-х поставили в Черноручье, рядом с родительским домом Гурьевны, просторную летнюю избу, куда с тех пор ездили в отпуск. В родных краях как пыль в глаза не пустить – изба была чистая, без печки, занавески на окнах кисейные, а вечерами на прогулку женщины накидывали на плечи не крестьянские платки, а городские шелковые шали. В тридцатые дом хотели отобрать не то под сельсовет, не то под детский сад, спасибо зятю-партийцу, отстоял, поклявшись именем Ленина, что семья трудовая. Сыновья Коровкины, как подросли и возмужали, тоже вступили в партию – в духе времени, так же как в духе другого времени были названы дети. Гурьевна, видимо, считала верным придерживаться главного направления, это помогало выживать и даже немного добра наживать. Старшего сына пустили было традиционно по торговой части, но времена были уже неподходящие, судили его за недостачу в кооперативе, правда, наказали мягко – не крал Николай, просто считал плохо.

Я родилась уже после смерти Гурьевны, но моя мама, когда хотела меня похвалить, говорила, что мы с ней похожи – хозяйственной хваткой, расторопностью. Вера в деловые качества Гурьевны в маминой душе была безусловной. Лучшие воспоминания мамы о детстве связаны с домом ее бабушки в Черноручье, где Гурьевна и семьи ее детей и их друзья проводили летние месяцы вплоть до 1937 года. Когда почти весь волжский берег власти решили затопить ради Угличского водохранилища, избу пришлось разобрать и перевезти в Подмосковье. Моя мама часто рассказывала о том, какой вид открывался от дома на Волгу. Про теплый белый песок на речке, мальков в прозрачной воде, грибы рыжики…

Всегда в эти маминых воспоминаниях присутствовала ее бабушка: Гурьевна собирала своих подруг взбивать масло для внучки, ослабевшей после скарлатины, – старухи садились в комнате и за разговорами по очереди трясли бутылку со сливками, пока в ней не появлялся маленький твердый сгусток. С раннего утра топила печь в избе-зимовке и готовила еду на всю семью: отварную картошку с русским маслом, блины с творогом, сочни. Мама вспоминала, как ели из общей миски большими трехзубцовыми вилками, у нее картошка с вилки сваливалась, за что дядья над ней посмеивались: пять лет, а есть нормально не умеет. Гурьевна защищала, совала в руку внучки масляный блинчик. Вспоминала мама, как ходили они в гости в соседнюю Скатерку, перекусывая на привале вареными яйцами и зеленым луком. Как пробегали по опушкам за маслятами, бабушка набирала корзинку, внучка – пару грибочков в лукошко. Гурьевна в своей волжской деревне была самый значимый взрослый для маленького ребенка, каким тогда была моя мама, открывающий незнакомый мир, она была необходима, хозяйка дома, кормилица, распорядительница.

Но есть одно обстоятельство, о котором я задумалась не так давно, когда моей мамы уже не стало. Ведь все это время рядом с ней помимо бабушки была ее собственная мама – Шура, Александра Дмитриевна, дочь Прасковьи Гурьевны. И походы на речку, и вылазки за грибами, и общие завтраки проходили с ее участием. Но про нее мама не рассказывала, а в своих воспоминаниях о детстве, написанных по моей просьбе, написала, что не чувствовала тогда любви к маме и даже само ее присутствие плохо помнит.

Я могу по реальным документам, по литературным примерам и по аналогиям с чужими судьбами попытаться восстановить события той предвоенной и для детей вполне счастливой, а для молодых взрослых – насыщенной и удачной в общем жизни. Но я совсем не могу себе представить, что чувствовала и о чем думала молодая женщина Шура, проводящая лето возле своей матери в ожидании приезжающих в короткий отпуск мужа и братьев. Только один раз за всю жизнь она ездила на юг, в дом отдыха. Есть любительское довоенное фото – Шура и муж ее Гавриил сняты в беседке, оба молодые, высокие, в белых костюмах и панамах, на фоне сочинских пальм.

Шура была вторым ребенком в семье Коровкиных, она родилась в 1908 году, между двумя братьями. Братья ее любили, об этом она вспоминала, по словам своей младшей дочери, моей тетки Наташи, которая стала главным ее конфидентом. И отец любил, откладывал для нее кусочки мяса получше: «На вот, Шуренька, поешь». Мать – не любила. Прямо об этом не говорилось, но все это понимали. Теперь я думаю – что это значило? Чем не нравилась Гурьевне собственная дочь? Чем раздражала? Сходством с мужем, которого так и не удалось принять в душу? Робостью? Тихой ленью?

Судя по всему, именно Гурьевна, командуя в семье и после того, как ее собственные дети выросли, назначала исполнителей на главные роли. Дочь и невестки были отряжены в персонажи второстепенные, без слов и без собственного значения. На первом месте был зять, его любила больше всех – темноволосого красавца с дипломом инженера-конструктора. Познакомились они в 1912 году, когда мой дед пятнадцатилетним мальчишкой снял, по рекомендации знакомого, койку в квартире у Коровкиных. Тридцатилетняя Гурьевна тогда уже была матерью троих детей, но моя романтическая мама была уверена, что отношения между ее отцом и бабкой выходили за рамки обычной симпатии взрослой женщины к юному приятному жильцу. Мне сложно представить себе реальный роман между ними, я знала деда как человека застенчивого, даже робкого, строгих правил, консервативного поведения, но я застала его пенсионером. Как бы то ни было, влияние Гурьевна на него оказала большое. Мой дед прожил в семье Коровкиных до своих 30 лет, получил за это время диплом Высшего технического училища, стал работать в ЦАГИ. Однажды из деревни к нему в гости приехала мать, и женщины решили, что пора бы Гаврюше жениться и хорошо, если его женой станет знакомая с детства Шурочка Коровкина. Шло ли это решение от Гурьевны, которая по привычке всеми командовала, или между молодыми людьми возникла симпатия, о которой Гаврюша рассказал своей матери, мне не известно. Но в январе 1929 года Шурочка вышла замуж за давнего постояльца своей семьи, после чего они покинули Зарядье, чтобы, как положено новой семейной ячейке, после свадьбы зажить своим домом. Однако до самой смерти тещи в 1954 году практически каждое воскресенье и уж точно всякий праздник приезжали к ней на обед. Даже имя для моей матери Риммы Гавриловны выбрала моя прабабка. Имя, впрочем, было мужское: память православных мучеников Риммы, Пинны и Инны отмечалась в начале февраля, а 9 февраля 1930 года родилась первая внучка Гурьевны. В этом выборе имени мне видится куда больше зависимости молодых отца и матери от мнения их общей домоправительницы, чем в любых других свидетельствах.

И при жизни мужа, и после его смерти в 1935 году Гурьевна оставалась главой рода, пытаясь выстроить семейный маршрут по сложной траектории жизненных обстоятельств, увы, от нее уже мало зависящих. Жизнь растекалась между старыми понятиями и новыми требованиями, но внутри семьи, в отношениях между родными до войны уж точно сохранялись привычные формы. После войны многое уже, конечно, изменилось, да и Гурьевна постарела, была уже не та, пережив смерть обоих сыновей. Но моя мама Римма вспоминала, как уже в послевоенное время в доме, перевезенном с Волги в дачный подмосковный поселок, всем распоряжалась Гурьевна. Она готовила на временной летней печке в саду еду для всех обитателей, к ней приходили за советами новые подмосковные соседи, она устанавливала общий распорядок жизни. И сам дом, заново собранный приехавшими из Калязина плотниками, оказывался памятником ее трудам и ее прошлому.

Вернувшаяся из эвакуации дочь Шура привычно заняла свое место во втором ряду. Я ничего никогда не слышала от нее про ее мать. Ни одного слова. Ни одной картинки детства. Впрочем, чего бы ей мне, ребенку, о чем-то таком рассказывать, не такой она человек.

Бабушка Шура взяла меня на воспитание в мои семь месяцев. Она приехала в город Омск, где работали в театре мои родители, когда выяснилось, что нянька дает ребенку толику свекольного самогона, чтобы днем спала, а не орала. Шура провела неделю в гостях у дочери и забрала меня в Москву. Было ей 50 лет, дома ее ждали четырнадцатилетняя дочь-школьница и муж, вынужденный выйти на пенсию с любимой работы – из-за туберкулеза глаз почти пропало зрение. У самой Шуры были проблемы с лишним весом и плохое здоровье. Она до того никуда одна не ездила, очень боялась путешествий, особенно страшно было везти маленького ребенка, но что тут сделаешь, надо. В Омске дочь с зятем посадили на поезд, в Москве муж встретил, но тревожность не оставляла – ребенок не свой, за здоровье и безопасность надо отвечать перед родителями. Моя мама отдала своей матери ребенка не с легкой душой – но творчество, но призвание, но долг советского человека, но благо народа, достойного и в Сибири высокого театрального искусства… Тем более что условия лучше в Москве, там и врачи, и квартира с центральным отоплением и газом, и столичное снабжение. Деньги на мое содержание высылались исправно, постоянно приходили и посылки с подарками, в обмен отправлялись частые подробные письма, которые с лупой писал слепнущий дед. Шура писать тоже умела, однажды даже показала мне, как надо это делать, – почерк почти детский, старательно округлый, – но никогда ничего не писала. Читать читала, сначала мне детские книжки, потом деду вслух воспоминания Федора Шаляпина. Школу она окончила только начальную, получила и диплом с отличием курсов кройки и шитья какой-то известной московской портнихи, и потом именно ее ришелье висело на витрине этих курсов на Кузнецком Мосту. Знала несколько слов по-французски. Но на этом достижения в образовании и закончились.

Однажды мы с бабушкой – мне было лет пять – поехали в обувной купить мне тапочки. На остановке, когда бабушка подсаживала меня в троллейбус вперед ногами, двери внезапно закрылись, водитель, не глядя, тронулся с места. Моя нога, зажатая дверями, осталась в троллейбусе, и грузная бабушка побежала, держа меня под мышками. Пассажиры закричали, двери открылись. Мы, конечно, никуда уже не поехали, вернулись домой, я со ссадиной на щиколотке была отправлена в постель, бабушка пила валокордин. Больше мы с ней никуда одни не ездили. То есть, считали мы с дедом, с вызовами жизни она справлялась плохо.

Больше всего бабушка Шура любила спокойную, кропотливую, не требующую физической нагрузки работу – укладывать белье в ящики комода, перебирать крупу, выдавливать косточки из вишни. Стоять ей было трудно – с возрастом растолстела до 62-го размера, старалась больше сидеть или лежать. А в юности была высокая, с ровными прямыми ногами, тонкой талией, видная, как статуя спортсменки с веслом. Выйдя замуж, она очень старалась хорошо выполнять свои обязанности жены, делала все, чтобы было как надо: хорошая мебель, добротная еда, чистота и порядок. Готовила обеды, отоваривала карточки, стирала белье. Уже в эвакуации ее однажды отправили на работы – на уборку винограда, и моя мама вспоминала, как они с отцом поехали ее навестить. Оказалось, что Шура – передовик, что собирает винограда больше всех, и моей маме тогда подумалось, что она впервые видит свою мать гордой и счастливой. Шура про это никогда не вспоминала.

Когда я была маленькой, все проблемы семьи уже решал дед Гаврила Иванович, после его выхода на пенсию на него постепенно был перекинут почти весь наш еще не автоматизированный быт. Хотя, сколько я себя помню, в доме был холодильник, пылесос, полотер и даже стиральная машина ЗИС, белье из которой нужно было после каждой операции вынимать щипцами и отжимать через валики: ручку крутил дед – бабушке было тяжело. Ручку мясорубки тоже крутил дед – мужская работа.

Но готовила бабушка Шура – каждый день полный обед на четверых, завтрак и ужин, не разносолы, но все питательное и свежее. Когда меня привезли из Омска, дедом была куплена только что вышедшая книга «Детское питание» (красивая кремовая обложка, я потом любила разглядывать картинки), но бабушка, по-моему, ее рецептами никогда не пользовалась. Продукты были простые. Специй не водилось, кроме соли и лаврушки. Стирка-уборка-готовка – так прошла ее жизнь, двое дочерей с разницей в четырнадцать лет плюс я, родившаяся еще через четырнадцать. Был бы у нее и сын, но на середине беременности, еще перед войной, Шура на улице попала под грузовик, толкнул он ее слегка, ничего не сломав, но на шестом месяце скинула. Сама она признавалась, что очень любит младенцев – маленьких, беспомощных, еще не имеющих своей воли.

Моя мама относилась к своей покровительственно, жалела, что та равнодушна к искусству, малообразованна, слишком погружена в бытовые заботы. Была о ней невысокого мнения. Я это чувствовала и, надо признаться, – разделяла. Понятно почему – бабушка не работала, профессии у нее не было, что тогда казалось пороком. И по хозяйству никакими особыми умениями не отличалась. Даже не шила ничего – несмотря на курсы. Интересно, чьими глазами моя мама привыкла видеть свою мать? Бабкиными? Отцовыми?

Гурьевна, между прочим, была вовсе не грамотная, что не мешало моей маме таскать к ней в дом своих сокурсников по Школе-студии МХАТ, болтать о том о сем, поглощая квашеную капусту, делать которую Гурьевна умела особенно хорошо, и фирменную яичницу-болтушку. Больше ничего у вдовы, не получавшей пенсии, и не было. Невестки делили с ней детское пособие по утере кормильца – единственный доход. Мама потом сетовала, что не думала тогда о материальном, приводя в гости к бабушке ораву голодных своих друзей, – но Гурьевне это было интересно, она охотно слушала и как бы сама так участвовала в насыщенной студенческой жизни внучки.

А вот мамина мама Шура считала, что главное – удачно выдать дочь замуж. Что девушку для этого надо хорошо одевать – и стояла в долгих, до обморока, послевоенных очередях за тканью, покупала отрезы, платила портнихам: сама не шила. Римма, студентка Школы-студии МХАТ, в атласном халате – так в кино показывают актрис – принимала дома визиты. А в день ее рождения мать готовила стол для друзей и сокурсников: утку, пирожки с капустой, винегрет. Младшая ее сестра от такой роскоши приходила в восторг и на всю жизнь запомнила эту утку. Римма принимала как должное, а жаловаться на жизнь и говорить об искусстве бежала к руководительнице драмкружка, женщине интересной, что называется, с судьбой. Шура ревновала и нервничала.

Полным провалом Шуры стало окончание дочерью института: отличница, звезда, любимица педагогов, игравшая главные роли в дипломных спектаклях, не осталась в Москве, не вышла замуж за ухаживающего за ней приличного, из очень хорошей семьи мальчика (уже поступившего в труппу МХАТа), а укатила в город Калинин жить в театральном общежитии, потеряв драгоценную московскую прописку. Но родители покорно приняли судьбу. Что делать – Шура только своей младшей, восьмилетней тогда, дочке могла поплакаться, рассказать, как ей горько, что все ее старания пошли прахом, что дочь будет жить в провинции, скорей всего в бедности, и еще неизвестно, с кем сведет ее убогий театральный быт. Муж-большевик, впрочем, считал, что всякий труд почетен и в провинции советская артистка приносит пользу народу, имеет возможность много играть, интенсивно репетировать, получать творческое удовлетворение и прочее бла-бла-бла. Муж и дочь хорошо ладили, любили друг друга, и бабка Гурьевна их обоих любила, находили общий язык. На долю Шуры оставалась тихая, в 1944 году рожденная от ослабленных голодом родителей, младшая дочь Наташа. Красивая, с лицом Натальи Гончаровой, послушная и домашняя. Разделявшая беспокойство матери – как жить, если что. Если арестуют отца – каждый вечер с середины тридцатых, когда арестовали и друзей, и начальников, почти всех, с кем работал он в ЦАГИ, и даже сокурсников по Высшему техническому, Шура нервничала, гадая, придет ли муж домой. Или если муж, будучи на 12 лет старше, помрет, оставив семью без средств. Ведь больше нет никого рядом, на кого можно было бы положиться. Родители умерли, братья тоже, из своей родни остались лишь невестки-вдовы, у которых у самих положение аховое. Если дети заболеют, если сгорит дача… Тревога грызла постоянно.

Внешне все было неплохо – мужа не арестовали, квартиру до выхода на пенсию дали отдельную, пенсию в конце концов оформили приличную. Но на одну пенсию, даже союзного значения, трудно прожить втроем. И старшую дочь, конечно, жаль, и с мужьями у нее не заладилось, один, второй, третий, и с ребенком живет врозь. А у Шуры давление высокое и все растет, ничего с ним не сделаешь, и печень шалит, желчный пузырь удалили, а все равно – постоянно приступы. С маленьким ребенком трудно, тем более – девочка активная, бойкая, неугомонная и, прямо сказать, озорная. Из дома выходить уже никуда не хочется, разве что в поликлинику. Одежда становится мала, но и некуда наряжаться, нужна практичная обувь без каблука, халаты да фартуки, ночные рубашки, в которых, встав с утра, ходишь до вечера. Изо дня в день одно и то же. Одна радость – вкусно поесть, но врачи требуют диеты. Колбаски всегда хочется, еще отец про нее говорил – колбасная твоя душа.

Я помню свою бабушку Шуру только старой и больной, хотя лет ей было меньше, чем мне сейчас. Отчетливо и сейчас помню грузное тело и свистящее дыхание, громкий храп по ночам. Кухонный запах фартука. Полные, мягкие, как тесто, руки. И тапочки, кожаной подошвой которых она, разозлившись, больно ударяет меня по попе. Бабушка не добрая, она раздражительна и требовательна, она не дает спуску ни мне, ни деду, она постоянно нами недовольна, и я это чувствую. Она никогда не хвалит меня – в отличие от деда, для которого я и умница, и стрекоза, и звоночек… Пусть чужие похвалят, говорит, отчитывая и постоянно делая мне замечания, бабушка, и это ее установка. Вообще у нее много установок, она не разрешает мне бегать под окнами дачников, обедать у чужих, снимать противную панамку, собирать на участке грибы. Тяжелой походкой она передвигается из комнаты в кухню, часто и подолгу лежит. Но она меня вырастила: мыла, кормила, причесывала, лечила от болезней. Есть серия фотографий – я иду в первый класс, на мне белый фартук, белые капроновые ленты красиво вплетены бабушкой в жидкие косички, морщинят на щиколотках чешские колготы, за которыми дед месяц ездил в «Детский мир» к открытию, ожидая, когда их наконец завезут. Бабушка шествует рядом, в нарядной блузке и сарафане, в руках букет гладиолусов, а снимает нас мой отец, он специально приехал в этот день в Москву, мама с новым мужем где-то на гастролях.

Отец потом рассказывал, что бабушка просила его звонить по какому-то номеру, спрашивать деда «мужским голосом» и вешать трубку. Ревновала, слушала, кто ответит. Потому что дед, хоть и сильно старше, так и оставался красавцем и очень нравился женщинам. И поварихе в моем детском саду, и моей первой учительнице, да и мне тоже он очень нравился, такой он был ласковый, спокойный, заботливый. А бабушка постоянно его пилила, он терпел, не огрызался, только иногда писал моей маме, что без меня в их доме было бы тихо, как в могиле.

Дед, как и бабушка – были людьми долга. Конечно, для деда на первом месте был долг партийный, служебный, но когда пришлось взяться за ручку мясорубки или щетку для натирки полов, он это сделал. Я понимаю, что стоило бы вписать его в исторические обстоятельства: ленинские, сталинские, хрущевские, брежневские времена, войну и послевоенную жизнь, но в моей детской памяти ничего про это не сохранилось. Я видела только заботы о даче, которую собирались продать, уж очень она была велика, но Хрущев запретил продажи, и пришлось большую часть комнат сдавать дачникам, а на эти деньги содержать участок и ремонтировать дом. Слышала разговоры о гречке и рисе, которых в Москве не было годами, о капусте и картошке, которые надо было доставать для моего экспериментального, на общественных началах, детского сада, о покупке сандалий, валенок, санок, колготок для ребенка. Сузившийся до бытовых и семейных проблем их мир был по-своему героическим, хотя и однообразным. Домашний труд – стирку, готовку – дед считал занятием низким, изнуряющим, отупляющим, писал дочери Риммочке, что его мечтой было сделать ее «настоящей артисткой не только на сцене, но и в быту, чтобы ты выглядела настоящей королевой всегда и везде». Но жену свою, всю жизнь стирающую и готовящую, он королевой видеть, судя по всему, не мечтал (хотя на самом деле я ничего об этой стороне его жизни не знаю, даже не знаю, любил ли он ее).

Оба они были воспитаны Гурьевной, она стала их поводырем и в семейной жизни, воспринимаемой как крест, как повинность, которую нужно исполнять из последних сил. Семья была ношей, мучительным долгом, иногда – предметом гордости, но никогда не радостью. Детей вытягивали, поднимали, за них тревожились, но ими не наслаждались. Я никогда не представляла себе, как выглядела Гурьевна, мама вспоминала высокую, худую в старости ее фигуру и стремительную походку, но никаких фотографий у нас не было, мама была уверена, что их и не существовало. Однако оказалось, что у потомков младшего ее сына Алексея карточка Гурьевны сохранилась, и недавно мне ее прислали. На фото – женщина лет сорока пяти в летнем платье: гладко зачесанные волосы, крупный нос, простое округлое лицо, но главное – необычно выразительный для любительских фото взгляд: горестный, страдающий взгляд несчастливого человека, который привычно терпит свою муку. Возможно, так получилось случайно, но после этого изображения я совсем иначе стала себе представлять свою энергичную прабабку.

Гурьевна была сильной женщиной, моя мама вспоминала, что только однажды видела ее слезы – когда та оставалась в чужой (невесткиной матери) избе на Волге осенью 1941 года. Сыновья работали в Москве, любимый зять увозил дочь и внучку в эвакуацию. Немцы уже взяли Калинин, бомбили Кашин и Калязин, и никто не знал, что будет дальше – может быть, что и конец света. И вот на рассвете, провожая подводу и вручив внучке на прощанье синий бидончик с горячими еще лепешками на сметане, Гурьевна заплакала. Но в остальном она всегда оставалась твердой. Остаток жизни прожила с невесткой – вдовой старшего сына и ее двумя сыновьями, своими внуками. Перед смертью – а умирала от рака желудка очень мучительно – исповедовалась. Невестка пыталась подслушать, но слышала только попа, который громко вопрошал: аборты делала? мужу изменяла? – но ответов было не разобрать.

Вместо послесловия

Юлия Рублева. Они справлялись как могли[33]

1. Будут ругать

Наши родители, те, кто родился сразу после войны, – особенное поколение. Инфантильное или слишком властное, жесткое и жестокое, беспомощное в обычных человеческих проявлениях и часто вовсе бесчеловечное – таким выглядит это поколение во многих историях, которые рассказывают их выросшие дети.

Наши родители – дети тех, кто победил в войне, последнее поколение, прожившее взрослую жизнь в Советском Союзе. Именно им было 40–50 лет, когда страна распалась. Именно их система ценностей стала негодной в перестройку, именно они с трудом выживали, умирали от инсультов, становились олигархами в 90-е годы.

Именно они сейчас у власти в нашей стране. Именно они – родители тех, кому сейчас 30–40–50 лет.

У нашего поколения, у тех, кто родился в 70–80-е, один из самых частых запросов на работу с психологами – «я не хочу быть таким, как они. Я не хочу быть похожим на них. Я не хочу обращаться со своими детьми так, как они».

Что же такого делало – и чего не делало – поколение наших родителей со своими детьми, с нами? Такого, что мысль быть похожим на них наполняет нас ужасом? Переработав огромное количество материала по этой теме, я могу ответить просто: оно не справлялось.

Они били нас и дрались друг с другом. Часто – избивали. Они усыновлялись и удочерялись к своим совсем маленьким детям, в три года научив их: «Ты уже взрослый». Отцы почти поголовно пили. Матери не заступались за своих детей ни перед школой, ни перед отцами, ни перед другими взрослыми. Они имели сложные отношения с деньгами и сексом, почти не имея ни того ни другого.

Они жили в хрущевках со своими родителями, даже не делая попыток отселиться. Они не разговаривали с нами, своими детьми, ни о смерти, ни о болезни, ни о любви, не говорили о сложном и важном. Они говорили на все наши просьбы «денег нет» и закрывали дверь перед нашим носом, если мы не приходили домой вовремя. Наконец, они беспрерывно орали на нас. Они говорили соседям «алкаш», «разведенка», «торгаш», «мещане» и «чтоб вы сдохли».

…Они рисовали снежинки на окнах к Новому году. Они наряжались Дедом Морозом, наши папы – и наши мамы, если пап не было. Они придумывали конфеты из смеси «Малютка», умели варить затируху, как их матери в войну, ходили в походы и катали нас на велосипедах.

Они «доставали» – колбасу, платья, сапоги, туфли, пальто; они очень плохо одевались и радовались каждой новой вещи. Наши мамы плевали в тушь «Ленинградская» и ювелирно точно красили ресницы, собирали хрусталь и книги, часами, плача от страха и жалости, стояли под окнами детских палат в больницах – к нам их не пускали.

Они устраивались в детские сады и школы нянечками и уборщицами, лишь бы быть рядом. Они ревели, когда их бросали мужья, когда заболевали подруги, когда мы не слушались, они не знали французских духов, полноценного сна и в основном большую часть жизни недосыпали.

Отцы приносили в кулечке конфеты и ягоды, мастерили с нами по вечерам парусники, рассказывали сказки, читали. Они ходили в школу и потом пороли нас по итогам разговора с учителем или утешали нас. Они говорили с нами о космосе, о войне и о дедушке – Герое Советского Союза.

Они учили нас точить карандаши, приносили мимозу на 8 Марта, умели чинить обувь и радиоприемники. Они учили давать сдачи. Они могли ни разу не сказать нам «я тебя люблю» и плакали на наших свадьбах.

Они бросали кафедры и шли торговать на рынке в 90-е, они возили клетчатые сумки, становились теми самыми «торгашами» и «мещанами», чтобы мы могли выжить.

Они рожали нас, когда сами были совсем юными, в 18–20 лет. Они не справлялись.

Они справлялись как могли.

За несколько лет работы с этой темой мои гнев, возмущение, ужас переродились в сострадание, в уважение, в боль. Я знаю, какими они были маленькими, наши родители. Знаю, что им доставалось и чего, огромного, не доставалось.

Их родители, наши бабушки и дедушки, восстанавливали разрушенную страну.

Если наши маленькие мамы и папы были живы, целы, здоровы – всем этого было достаточно. А в каком они настроении, одиноко ли им, страшно ли им, стыдно или непонятно, – понимать это в семьях ни у кого почти не хватало сил.

Потом, они были юными, и страна говорила с ними с позиции стыда и страха, но никогда – уважения и поддержки. С ними никто не говорил о сложном и важном, о любви и смерти, с ними не говорили вообще. Оказалось, невозможно работать с семейными сценариями того времени, не погружаясь в политику, историю, географию, экономику послевоенных лет.

И у нас, их детей, всегда есть вопросы: почему родители такие? Почему они так безжалостны ко мне? Почему они так беспощадны к себе? Как хочется наладить что-то в общении с ними…

Порой важно взглянуть на наших родителей глазами взрослых людей. И понять тот язык, на котором наши родители говорят нам о своей любви.

Поняв их, мы лучше понимаем, какие мы, почему такие и отчего мы счастливы или несчастливы.

Почему нам так мало знакомы умение постоять за себя, ощущение собственной ценности, беззаботность, отдых, хорошая самооценка, почему у нас порой такие сложные отношения со своим телом, со своим успехом, с деньгами, с одиночеством, с близостью.

Наши дети, рожденные в 90-х, свободны. Их растили мы, слишком много знающие о боли и одиночестве, мы, которым в детстве говорили «ты же взрослый». Мы разрешаем своим детям быть невзрослыми.

Иногда удается смириться с тем, что и наши родители бывают невзрослыми. Иногда кажется, что они всегда, всю свою жизнь боятся только одного: что их будут ругать.

2. Кукла

Работая в своих группах с темой отношений с родителями, я работаю с огромным количеством боли. Непрожитой, неназванной, неосознанной и невыплаканной. И боль эта начинается в 20-х годах XX века.

Иногда мне кажется, что сквозь меня, как в фильмах про войну, проходят огромные темные эшелоны людей, погибших от репрессий.

Я стараюсь не чувствовать весь объем их горя и боли – он стоит за их спиной огромным космосом, и тогда мне хочется выть, а не плакать. Точнее и правильнее было бы назвать эту тему «Прерванное горе» – погибших на войне оплакали, а раскулаченных и репрессированных нет.

Как выть по своему уведенному мужу, если и тебя за этот вой уведут? С кем тогда останутся твои дети? Окаменевшие женщины с намертво сжатыми губами, огромная территория женщин, у которых только что безумная, больная страна-убийца забрала мужчин, – и спустя время начавшаяся война забрала оставшихся.

Я уверена, что массовое истребление нации в годы репрессий должно быть названо словом «геноцид» и никак иначе. В XXI веке в центре Москвы мне приходится работать с последствиями 30-х годов XX века. Будничность рассказов об этом сбивает с ног. Участники моих групп в массе своей не осознают, как и в чем пострадали их семьи в тот период. Мы заходим в тему через маленькую дверь, через семейную историю, и за этой дверкой стоит черный мерзлый ад.

…Несколько комнат в большой деревенской избе или в городской квартире, пахнет пирогами, которые печет хозяйка, тепло и топится печка, прабабушка и прадедушка еще молоды и только поженились, они комсомольцы: он в фуражке, она с красными гвоздиками. На этих старых фотографиях у молодой женщины накрашены губы: хочется быть красивой всегда, даже если жизнь бедна.

У них рождается первенец, потом дочка.

Проходит два года – и дом выморожен, стены ободраны, с них сорваны семейные фотографии, валяется сломанная кукла, по комнатам ходят чужие люди в сапогах, никто не воет, не плачет, не сопротивляется, все ушли молча, уехали на грузовиках, подводах, в эшелонах, просто отдали свое. «А потом прадеда забрали, нашу семью сослали в Казахстан, прабабушка была беременной, моя бабушка родилась там, а мама потом на Севере», – буднично говорит молодая женщина почти век спустя.

Запрос, с которым она приходит в группу, – сколько бы она ни сделала, ей все мало, она не может ни заснуть, ни отдохнуть, ни «полюбить себя». В семье почти нет мужчин, но есть дети и мама, которую нужно опекать. Как бы много ни зарабатывала моя клиентка, никогда нет денег, все куда-то отдается и раздается, и невозможно, никак невозможно купить себе яркое новое платье: почему-то нельзя. И духи нельзя, лучше детям на кружок, и выспаться нельзя, отчего-то страшно спать сколько хочешь.

Никто из группы не спрашивает, куда прадеда забрали. Все знают, это так просто – пришли и забрали. Увели. Чужие, безымянные, никогда не виданные, какие-то нереальные, выморочные люди из темного мира навсегда увели под руки родного, живого, прокуренного, бородатого, веселого, тогда еще молодого прадеда Илью, а потом в эти комнаты вселились соседи: увидели в окно, как дочка играет с новой куклой, и донесли: японский шпион папа этой девочки, иначе откуда кукла?

На допросах следователи многим показывали доносы. За подписью друзей, соседей, коллег, товарищей по работе. Те, кто выжил, сходили с ума и от этого тоже.

Восемьдесят лет спустя правнуки и правнучки этих людей боятся лифтеров, вахтеров, соседей, покупать себе хорошее, писать в сети об успехе, они рассказывают, что было запрещено выходить во двор с едой или в красивом платье.

Семейная история, неосознанная и плохо видимая, утерявшая причину и актуальность, ставшая легендой, болтается в системе в виде жесточайшего запрета: нельзя куклу, обновку, нельзя достаточно денег, нельзя хвастаться, гордиться собой, нельзя успех, нельзя жить хорошо. Нельзя.

И не живут.

3. «Мы должны тобой только гордиться»

Расскажу об одном из самых страшных, разрушающих и болезненных «маминых заклинаний», которое на первый взгляд кажется умным, поддерживающим и мотивирующим.

«Мы должны тобой только гордиться».

Представьте себе, что вы

– умница и отличница/отличник;

– у вас все хорошо с карьерой – хорошая должность и высокая зарплата;

– у вас все хорошо с семьей – во всяком случае, она есть в наличии и вы не собираетесь разводиться;

– вы чрезвычайно компетентны во всем;

– вы красивы и ухоженны или нет, но красивы и ухоженны ваши близкие вашими стараниями;

– на своей работе вы имеете дело с самыми сложными задачами, самыми капризными клиентами, самыми тяжелыми проектами и справляетесь на отлично;

– вы никогда не устаете, а ложитесь в постель, только когда очень сильно болеете, и болеть вам стыдно;

– вы почти все время чувствуете стыд, вину и ответственность перед всеми и за все, не различаете эти состояния, не способны заботиться о себе или доставлять себе удовольствие без вины перед окружающими или близкими;

– тяжело, сгорая со стыда, переносите собственные ошибки, тяжело воспринимаете критику и долго переживаете ее;

– не помните себя маленькими – вы всегда как будто бы очень взрослый человек;

– плохо и редко говорите «нет» и не очень замечаете, когда вам неприятно, долго терпите и не сразу уходите;

– при разговорах с родителями вы хвалитесь успехами, а они вас хвалят, ругают или оценивают как-то еще;

– вы редко рассказываете близким, особенно родителям, о неудачах, проблемах, болезнях, поражениях, боли и прочем, как будто в вашей жизни этого практически не происходит;

– не просите помощи, обходитесь без поддержки других людей;

– никогда не выглядите смешным или нелепым, избегаете дурацких или игровых ситуаций, стесняетесь дурачиться и плохо переносите, когда подшучивают над вами.

Если у вас все это есть или есть некоторые из перечня стабильные состояния и при этом (обязательное условие!) вы чувствуете себя успешным и в порядке, но не чувствуете себя счастливым, то с большой долей вероятности ваши родители транслировали вам именно это заклинание: «мы должны тобой только гордиться».

Обычно в жизни человека, получившего такое послание, не происходит собственно жизнь. Избегаются риски, бесцельное времяпрепровождение, приключения, авантюры, необдуманные поступки – а отсюда мы не можем позволить себе спонтанности, непосредственности, неусидчивости, легкомыслия, отдыха, мы скованны, деревянны, у нас болит спина, голова, плечи, шея и желудок.

Такое послание получивший его ребенок переводит так: мы не будем тебя любить, если ты

– заболеешь и перестанешь быть функциональным;

– не будешь регулярно давать нам повод для гордости перед знакомыми и соседями;

– не вздумай разводиться – твой брак должен быть только счастливым;

– не делай ошибок на работе, будь успешен; тебя не могут уволить, так как таких добросовестных не увольняют;

– потерпишь неудачу любого рода, от аварии до ограбления.

Такое послание также волочет за собой хвост из угроз и обязательств:

– мы должны тобой только гордиться, поэтому мы не будем тебя поддерживать, ведь поддерживают слабых, так что не ищи поддержки;

– ты отвечаешь не только за себя, но и за нас / за всех (еще одно «мамино заклинание»);

– не приходи к нам с неудачами, мы не хотим ничего про это знать.

В случае если вы осмеливаетесь жаловаться или просто сообщаете «мы развелись», вам либо указывают на некие «справедливые обстоятельства», из которых выходит, что вы сами виноваты; либо в общении происходит странный сбой и вас будто не слышат, родители становятся рассеянными, переключаются на другую тему, не дают не только поддержки, но какой бы то ни было вообще обратной связи.

Я называю заклинание «мы тобой должны только гордиться» одним из самых страшных и деструктивных потому, что каждый раз, когда с жертвой этого заклинания случается живая жизнь, ей становится стыдно.

Живая жизнь состоит из разного, а не только хорошего, там иногда плохо пахнет, предают, отвергают и обманывают, случаются болезни, катастрофы, неудачные дни и даже годы, и адресатам этого заклинания не приходит даже в голову пожалеть себя: они хотят сквозь землю провалиться, что у них так же, как у простой смертной Люси Пупкиной (у которой свое заклинание, чаще всего «ты никуда не годишься»), происходит прыщ на носу, развод и падение в разнообразные лужи.

«Ну, у тебя все хорошо?» – несколько заученно и равнодушно или, напротив, с затаенным ожиданием спрашивают такие родители, и мы молчим и не говорим правду даже себе.

Бунт против такого заклинания случается обычно в форме невероятной силы возмущения, негодования, боли, горечи и обиды, когда мы выкрикиваем в телефонную трубку или в лицо родителям: «А тебя не интересует, как у меня дела на самом деле?!» – в тот момент, когда осознаем, что уже много месяцев не говорим про свое увольнение, развод, страхи и беды.

Вообще-то, родителей обычно интересует, как у нас дела на самом деле. Но дело в том, что такое заклинание чаще всего сочетается с другим: «ты отвечаешь и за нас тоже, раз у тебя все так хорошо получается». Или с таким: «в нашей семье не бывает неудачников».

В первом случае родители не знают, как вам, такому сильному и успешному с младенчества, помогать, и их надо будет учить.

А во втором они сами обычно переживают такие жгучие стыд и вину («мы недостаточно хорошие родители, раз тебе плохо»), что становится ясно, что они никогда сами не имели такой поддержки и не умеют ее давать вам.

Носители такого «заклинания» стыдятся своих неудач, не умеют просить о помощи, им приходится учиться оказывать самому себе поддержку вместо ругани и разочарований.

Порой первым «адвокатом» такого человека становится психолог, к которому тот обращается за помощью.

Примерно так же ведут себя и те, кто получил еще одну установку от родителей: «ты должен опираться только на себя», «ты один отвечаешь за все».

4. Без утешения

Иногда ко мне приходят женщины или мужчины, являющиеся центром и системообразующим гвоздем всей семьи. Как правило, семья родительская, хотя часто бывает в дополнение и своя собственная. Такие люди именно родительскую семью и родительский дом могут называть «семья» и «дом», даже если они много лет не живут с родителями, могут жить в другом городе или даже стране и имеют собственных мужа/жену и детей.

Такой ребенок с детства слышал следующее.

– Что ты там чувствуешь, никого не интересует.

– Не выдумывай, этого нет.

– Всем тяжело, ты что, особенный?

– Ты уже большой, как тебе не стыдно плакать?

– Как ты можешь так с матерью поступать? (Реакция на ошибку, проступок.)

– Следи, чтобы он/она не делал так и не вел себя этак. (Обычно ответственность за отца-алкоголика, маленьких брата-сестру.)

Такой ребенок не получает от родителей самого главного: утешения.

Утешение – великая вещь, признание нами того, что другой человек не имеет сейчас сил справиться сам, это щедрость, милосердие и любовь, идущие от самого сердца, не требующие никаких действий от утешаемого.

Остановка вместе, рука об руку, именно в той точке, где происходит боль, никакой спешки, движение в том же ритме, нога в ногу, обнимая и тихонько приговаривая ласковое. Покачивание, убаюкивание и самое важное – полное присутствие вместе с тем, кому больно.

Тот, кого утешают, в этот момент ощущает, что рядом с ним остановились, взяли за руку, обняли, покачали, пошептали, посочувствовали. Поняли, как больно. Показали, что поняли. Показали, что с ним, за него, вместе. Это самое главное.

Ребенок, справляющийся со всем сам, не знает этого убежища вовсе. Получая травму в разных своих возрастах – от разбитой коленки до развода или увольнения, – он не идет к людям за утешением, а прячется, потому что надо собрать все силы. Заплачешь, покажешь, попросишь – накажут. Отвернутся. Высмеют.

Значит, там, в своем углу, наедине со стенкой, обоями в цветочек, ковром с оленями, спинкой дивана надо остановить слезы, напрячь внутри что-то, что болит, спрятать и не показывать. Преодолеть. Человек, не умеющий и не смеющий ни на кого опираться, оказывается в тотальном одиночестве, даже если его окружают люди. Он делает два печальных вывода на всю жизнь:

1) вокруг меня те, у кого нет сил или кто не хочет тратить их на меня;

2) я здесь самый сильный и со всем должен справиться сам.

В жизни такого выросшего мальчика или девочки всегда есть преодоление, выживание, ответственность, вина – как неадекватный, но хорошо выученный ответ на самые разные обстоятельства.

Такие люди, как правило, незнакомы со своей хрупкой, нуждающейся, уязвимой частью.

И тогда мы получаем мощных сильных женщин, которым все нипочем: холод и снег, дисфункциональный партнер, непосильные задачи. Они не ощущают, каково их телу, запросто справляются со всем страшным и опасным, берут на себя ответственность за других взрослых или старших людей рядом, а если заболевают, чувствуют себя дико виноватыми. Терпят до последнего: «я не могу всех подвести».

Получаем мощных, сверхфункциональных, успешных мужчин, которыми манипулируют, которых используют, не давая ни поддержки, ни утешения, ни радости, ни понимания. А если такой мужчина вдруг встретит поддерживающую и вдохновляющую женщину, то не будет знать, что рядом с ней делать.

Такие люди хорошо умеют игнорировать свои потребности, даже физиологические. «Я не пойду в туалет, пока не допишу статью». «Я не выберу хорошую, крупную картошку для жарки, потому что нечего себя баловать, буду чистить мелкую». «Я должен каждую секунду думать о заработке, а в отдыхе не нуждаюсь».

Неловко обходятся со своими эмоциями. Агрессия используется не для защиты, а для решения задач, непосильных обычным людям. Игнорируется, не опознается такая важная для выживания эмоция, как страх. Удовольствие вызывает вину. Наслаждение – стыд.

Очень мало знакомы со своей зависимостью, уязвимостью и нуждой в людях. Одиночество безопаснее, независимость – лучший друг, уязвимость позорна. Нужда в ком-то или чем-то вызывает ужас. Не дадут, не поймут и даже не услышат.

Такие люди никогда ничего не просят. Иногда, в отчаянии – требуют или кривыми окольными путями добиваются своего. Но прямо сказать «мне нужно то, что у тебя есть, дай, пожалуйста, если можешь» – ни за что и никогда. Он справляется в одиночку.

Иногда заклинание «ты должен опираться только на себя» родители, сознательно или неосознанно, отягощают заклинанием «ты один отвечаешь за все», и особенно ловко получается, когда «ты отвечаешь за все, что с нами происходит».

Последним заклинанием бессознательно пробавляются мамы, «вышедшие замуж» за своего ребенка при разводе или смерти мужа. Неважно, какого пола ребенок и сколько ему лет: четырехлетка обоих полов вполне уже может чувствовать, как хрупка его мама, как нуждается в его утешении, и какой он большой и сильный, и как нельзя плакать.

И еще один симптом такого заклинания: в этом случае мы порой не прощаем себе никаких ошибок, потому что тот, кто должен опираться только на себя и при этом один отвечает за все, права на ошибку не имеет. Как сапер.

Конечно, истоки этого заклинания – там, где была война. В истории семьи. Когда семья выживала, и способы выживания – бесчувственность к боли, умение выдерживать колоссальные перегрузки – передались на поколения вперед.

Работая с этой темой, бывает важно научиться давать утешение тому, кого никогда не утешали, – внутреннему ребенку.

Такой человек учится говорить о потребности в утешении, опираться на чужие ресурсы. Он знакомится со своей хрупкой, нуждающейся, зависимой и уязвимой частью.

Он учится быть самому себе лучшим родителем: таким, у которого в кармане всегда носовой платок, который умеет садиться на корточки перед малышом и вытирать горькие слезы, приговаривая слова утешения.

Признавая, что ты маленький и не должен уметь справляться со всем.

И только тогда начинает расти и развиваться наша взрослая часть, – учась жить без отчаяния, перегрузок и тревоги.

По материалам авторской группы «Мама и мои отношения».

Сноски

1

Людмила Петрушевская (род. в Москве) – прозаик, поэтесса, драматург, сценарист, переводчик, певица, художник. Автор пьес «Уроки музыки», «Три девушки в голубом», «Квартира Коломбины», «Московский хор», «Чинзано» и мн. др., автор сценариев мультфильмов «Сказка сказок», «Кот, который умел петь», «Поросенок Петр» и др., автор многих книг прозы для взрослых и детей. Лауреат российских и международных литературных премий. В последние годы продает свои акварели в пользу приюта для подростков-инвалидов «Росток» (г. Порхов).

2

Евгения Пищикова – журналист, эссеист. Родилась в Смоленске. Окончила факультет журналистики МПИ. Работала в изданиях «Общая газета», «Русский телеграф», «Большой город», «Известия», «Московские новости», «Русская жизнь», «Крокодил», «Новый очевидец», «Новая газета», «Горький». Сотрудничала с Colta.ru. Автор книги «Пятиэтажная Россия».

3

Екатерина Барабаш – журналист, кинообозреватель. Родилась в Харькове, окончила филологический факультет МГУ по специальности «русский язык как иностранный». Руководила отделами культуры в «Независимой газете» и «Интерфаксе». В настоящее время – обозреватель русской службы французского радио Radio France International (RFI). Специализируется в основном на кинотематике. Член Международной ассоциации кинокритиков (ФИПРЕССИ).

4

Люба Гурова – переводчик, преподаватель синхронного перевода, журналист, бизнес-консультант. Училась на филологическом факультете МГУ, окончила Свободный университет в Берлине и Высшую школу перевода в Монтерее (США). Публиковалась в русско- и немецкоязычных газетах и журналах. Участник сборников «Казенный дом и другие детские впечатления» («Время», 2019) и «Счастье. Двадцать семь неожиданных признаний» («Время», 2020).

5

Екатерина Корсунская. Мать двадцатипятилетней дочери. Родилась в Москве, окончила факультет журналистики МГУ, в 1980–1990-е годы работала в различных периодических изданиях, пела в Ансамбле народной музыки Дмитрия Покровского. С 1992 года живет в Нью-Йорке и преподает русский язык в Нью-Йоркском университете (NYU).

6

Лилия Владимирова – журналист, психолог, гештальт-терапевт. Родилась в Донецке. Работала в газетах «Комсомольская правда», «Московский комсомолец», «Новая газета» в Донбассе. С 2010 года живет в Москве.

7

Наталия Ким – журналист, редактор, писатель. В 1996 году окончила журфак МГУ. Работала в международном комитете Госдумы РФ, пресс-секретарем ВЦИОМа («Левада-центра»), обозревателем журнала «Континент», заместителем главного редактора журнала ElleGirl, редактором журнала Psychologies. Рассказы и стихи публиковались в «Иерусалимском журнале», журнале «Знамя», сборниках рассказов «Одна женщина, один мужчина» (АСТ, 2013), «Казенный дом и другие детские впечатления» («Время», 2019), «Счастье» («Время», 2020). Автор книг «Родина моя, Автозавод» («Время», 2018), «По фактической погоде» («Время», 2019), номинант на премию «Национальный бестселлер» (2018).

8

«Безразмерное танго», стихи Юлия Кима.

9

Тинатин Мжаванадзе – филолог, журналист, живет в Тбилиси, пишет на русском языке. Автор книг по гастрономии «Грузинская домашняя кухня», «Лобио, сациви, хачапури, или Грузия со вкусом», «Сихарули», а также прозаических книг «Лето, бабушка и я», «А также их родители», «Самолет улетит без меня», принимала участие в нескольких сборниках рассказов, в их числе «Счастье» («Время», 2020).

10

Диана Арбенина (род. в Белоруссии) – российская певица, музыкант, поэт, лидер рок-группы «Ночные Снайперы». В детстве жила на Колыме, на Чукотке, в Магадане. Окончила филологический факультет СПбГУ. Автор книг стихов и прозаических текстов «Дезертир сна» (2007), «Колыбельная по-снайперски» (2008), «Аутодафе» (2012), «Спринтер» (2013), «Сталкер» (2014), «Бег» (2017), «Тильда» (2017) и др. В 2013–2016 годах была колумнистом журнала «Русский пионер» и участницей «Пионерских чтений». Лауреат премий «Триумф» (2004 г., за достижения в области литературы и искусства), «Золотой граммофон» (в 2017-м за песню «Разбуди меня», в 2018-м за песню «Инстаграм»), телеканала «Муз-ТВ» (2019), телеканала RU.TV (2019) и др.

11

Линор Горалик – поэт, прозаик, эссеист, переводчик. Автор около 20 книг стихов и прозы: «Говорит» (2004), «Короче:» (2008), «Подсекай, Петруша» (2007), «Устное народное творчество обитателей сектора М1» (2011), «Так это был гудочек» (2015), «Все, способные дышать дыхание» (2018) и др. Автор переводов рассказов Этгара Керета и стихов Витаутаса Плиуры (совместно со Станиславом Львовским). Преподает теорию костюма в Высшей школе экономики.

12

Саша Галицкий – российский и израильский художник, писатель, педагог, автор курса социально-психологической реабилитации пожилых людей посредством творчества, создатель Музея искусства пожилых людей. С 1993 по 2004 год – арт-директор Центра образовательных технологий (Тель-Авив). Автор официального веб-сайта (2003–2017) Славы Полунина. Автор книг «Мама, не горюй! Как научиться общаться с пожилыми родителями и при этом не сойти с ума самому?» (2016), «Не боись! Как постареть и при этом не сойти с ума?» (2018).

13

Ирина Нахова – один из первых русских художников, начавших заниматься искусством инсталляции в России. Создала в середине 1980-х в своей квартире серию проектов «Комнаты». В 2013 году Нахова стала лауреатом премии Кандинского в номинации «Проект года». А в 2015 году – первой женщиной-художником, представившей Русский павильон на Венецианской биеннале. Живет и работает в Москве и Нью-Джерси (США).

14

Вера Копылова (род. в Москве) – редактор, журналист. Окончила Литературный институт им. А. М. Горького. Публиковала статьи в изданиях и на информационных порталах «Московский комсомолец», «РИА Новости», «АиФ», «РБК», «Российская газета», «Книжное обозрение» и др. Литературный редактор серии сборников издательства «Время»: «Казенный дом и другие детские впечатления» (2019), «Счастье. Двадцать семь неожиданных признаний» (2020).

15

Марта Кетро – писатель, блогер, колумнист, член СП Москвы, автор двадцати четырех книг, в том числе «Чтобы сказать ему», «Только и разговоров, что о море», «Моня и Веня, жизнь и приключения», «Госпожа яблок». Сейчас живет в Тель-Авиве.

16

Ольга Исаева. Родилась в селе Буденовка Кустанайской области. До 18 лет жила в подмосковном Орехово-Зуеве, работала школьным учителем в Москве. В 1988 году эмигрировала в США, окончила аспирантуру университета Норвич, получила диплом магистра русского языка и литературы, сейчас живет в Нью-Йорке. В 2012–2013 годах в издательстве «Эксмо» вышли книги «Антошка Петрова, Советский Союз», «Мой папа Штирлиц» и «Осторожно, двери закрываются. Следующая станция Мэдисон-авеню». Печатается в российских и зарубежных периодических изданиях.

17

Ирина Головинская – журналист, редактор. Окончила романо-германское отделение филфака МГУ. Работала в газетах «Время новостей» и «Другой взгляд», журнале «Политбюро». Была редактором сайта радио «Свобода». Статьи, эссе и рецензии публиковала в газете «Сегодня» и журнале «Итоги». Автор-составитель сборников «Возвращение в Москву» (Б.С.Г.-Пресс, 2014), «Казенный дом и другие детские впечатления» («Время», 2019), «Счастье. Двадцать семь неожиданных признаний» («Время», 2020).

18

Мария Игнатьева (Оганисьян) – поэт, эссеист, филолог. Окончила факультет журналистики (1985) и аспирантуру филологического факультета МГУ (1988). Защитила диссертацию по теме «Философско-эстетические принципы трагедии Кальдерона и Расина». В 1989 году переехала в Барселону, где преподавала русский язык в Государственной школе языков. Автор трех книг стихов. Стихи, переводы и эссе публиковались в журналах «Знамя», «Новый мир», «Иностранная литература» и др. Составитель антологии современной русской поэзии в издании билингва – на русском и испанском языках (La Hora de Rusia, 2011). Переводит стихи испанских и каталонских поэтов.

19

Татьяна Антоновна Детлаф, ученый, близкая бабушкина подруга. (Примеч. авт.)

20

Гелия Певзнер – журналист, эссеист, гастрономический критик. Окончила филфак МГУ, сотрудник Международного французского радио RFI, также публикуется на русском языке в журнале «Огонек», на французском – Atabula, Alimentation Generale, на английском – Art of Eating. Автор двух детских книг по истории кухни (в соавторстве с Марией Марамзиной) – «Варенье Нострадамуса» и «Консервы Наполеона».

21

Ирина Машинская. Родилась в Москве. Окончила географический факультет и аспирантуру МГУ. C 1991-го живет в США. Автор десяти книг стихов и переводов, в том числе «Волк. Избранные стихотворения» (НЛО, 2009) и «Делавер» (АРГО-РИСК, 2017). Лауреат нескольких литературных премий, в том числе, совместно с Борисом Дралюком, переводческой премии Бродского – Спендера (2012). Главный редактор основанного вместе c Олегом Вулфом (1954–2011) литературного проекта «СтоСвет/Cardinal Points». Cоредактор англоязычной антологии русской поэзии The Penguin Book of Russian Рoetry (Penguin Classics, 2015) и журнала Cardinal Points Journal (StoSvet/Brown University). Стипендиат фонда «Хоторнден» (2017).

22

«Who knows where the time goes?» («Кто знает, куда идет время?»; пер. с англ.) – песня английской певицы Сэнди Денни (1947–1978), известная во многих интерпретациях. (Примеч. авт.)

23

Hold me – обними меня, буквально: (по)держи меня (здесь и далее – пер. с англ.).

24

У тебя это было врожденное.

25

Ку-ку!

26

Маршируешь, следуя ритму своего собственного барабанщика.

27

На улице темно!

28

Светло.

29

Сумерки.

30

Священный трепет, благоговение.

31

Анастасия Манакова – родилась в 1979 году в Ленинграде, выросла и живет в Санкт-Петербурге. Немного пожила в Москве. Почти окончила факультет рекламы Института кино и телевидения (Санкт-Петербург). Занимается маркетингом, копирайтом и проектным менеджментом, на досуге гадает на таро. Воспитатель собаки. Автор рассказов, изданных в различных сборниках («Астрель-СПб» преимущественно). Вошла в длинный список премии «Книгуру» (2016) за рассказ «We three kings». Лауреат премии «Рукопись года» (2014) издательства «Астрель-СПб» в номинации «Гений места» за сборник рассказов «Невнимательная».

32

Алена Солнцева – журналист, театровед, кинокритик. Окончила ГИТИС им. Луначарского, театроведческий факультет. Работала в журналах «Театр» и «Огонек», в газетах «Время новостей» и «Московские новости». Была шеф-редактором телевизионной программы «Ничего личного» канала ТВЦ. Статьи, эссе и рецензии публиковала в газетах «Сегодня», «Коммерсантъ», «Ведомости», журналах «Театральная жизнь», «Знамя», «Октябрь», «Искусство кино», «Сеанс», «Петербургский театральный журнал» и др. Кандидат искусствоведения, доцент кафедры современного искусства РГГУ.

33

Юлия Рублева, филолог по первому образованию, дипломированный психолог-практик с 2002 года, член IAGP (Международная ассоциация групповой психотерапии), с 2012 года регулярно ведет собственную авторскую группу «Мама и мои отношения». С 2017 года проживает в Барселоне.

Content

Дочки-матери, или Во что играют большие девочки

Осторожные муки

Людмила Петрушевская. Мать-дочь

Евгения Пищикова. История берсерка

Екатерина Барабаш. Мы с тобой одной крови

Люба Гурова. Искусство разговора

Екатерина Корсунская. Где ж девался тот цветочек, что долину украшал

Проходя по житейскому морю, пять сердец я разбил дорогих

Лилия Владимирова. Как смотрят дети

Наталия Ким. Монолог на Немецком кладбище

Тинатин Мжаванадзе. Купание младенца

Диана Арбенина. Горький

Линор Горалик. На, на

На, на

Вот такусенькую

Пополам

Узелок

Неудачная дочь

Саша Галицкий. Из блога

Ира Нахова. Ускользающие единицы

Мама и Голландия

Сон о диване

Наследственность

Авторитарность и застенчивость

Сон о клочке волос

Мама и война

Мои работы

Два дивана

Вера Копылова. Будет так навсегда

Марта Кетро. Рассказы о вещах

Ольга Исаева. Я ехала домой

Семейный сценарий

Ирина Головинская. Кокошник

Мария Игнатьева. Письмо с комментариями

Гелия Певзнер. Была у великой богини дочь

Ирина Машинская. Книга Итана

Анастасия Манакова. Наташа

Алена Солнцева. Мама мамы моей мамы

Вместо послесловия

Юлия Рублева. Они справлялись как могли

1. Будут ругать

2. Кукла

3. «Мы должны тобой только гордиться»

4. Без утешения

Сноски