Елена Катишонок

Джек, который построил дом

Художественное электронное издание

Художник – Валерий Калныньш

© Елена Катишонок, 2021

© «Время», 2021

* * *

…два голоса несутся издалека;

туман луны стекает по стенам;

влюбленных двое обнялись в тумане…

Да, о таких рассказывают нам

шарманки выцветших воспоминаний

и шелестящие сердца старинных книг.

Влюбленные. В мой переулок узкий

они вошли. Мне кажется на миг,

что тихо говорят они по-русски.

В. Набоков

Naked and alone we came into exile.

In her dark womb

We did not know our mother’s face;

From the prison of her flesh have we come

Into the unspeakable and incommunicable prison

Of this earth.

Thomas Wolfe

Часть первая

1

В октябре 1988 года семья Хейфец – Богорад получила разрешение на выезд в Израиль – на постоянное место жительства, ПМЖ. Семья состояла из двух человек, матери и сына. Теперь они сидели друг напротив друга и молчали, как люди, присевшие «на дорожку», когда чемоданы давно собраны и только ждут, чтобы их взяли в руки.

Однако до чемоданов, общим числом по два на человека, предстояли более важные дела. Подать заявление на работе, потом… Ян протянул руку и взял со стола бумажку – список обязанностей для отъезжающих. Пробежал глазами, выхватывая куски казенных фраз: …35 кг на человека… лишение гражданства, 500 руб. … сдача квартиры… И что-то еще, «нотариально заверенное».

Мать вошла со сковородой.

– Сядь поешь.

После ужина курили вдвоем.

– Это что, всего по тридцать пять?.. – удивилась мать. – А впрочем… – Она обвела комнату взглядом и помолчала. – Везти-то нечего! – И добавила деловито: – Плед надо взять, это чистая шерсть.

В этом вся мать, словно в Америке нечем укрываться. Но возражать ей было нельзя.

– До Америки добраться надо! Говорят, в Италии месяцами людей маринуют. А Вена!.. – рассердилась она.

Тут же сама спохватилась: мол, соседи слышат, хотя кому какое дело, в Израиль они поедут или в Америку. В этом тоже вся мать: кипит, возмущается, потом остынет внезапно, словно воздушный шарик лопнет.

– И в самом деле, – заговорила рассудительно, – соседям только выгода от нашего отъезда: комната. Ксеньке небось и достанется.

Последние слова прозвучали враждебно. Сейчас опять заведется, будто не все равно, кому достанется комната.

В дверь легко постучали.

– Да! – раздраженно крикнула мать, и в приоткрывшуюся щель просунулось лицо только что упомянутой соседки:

– Адочка, у вас подсолнечного масла не найдется? У меня вышло…

– Что за вопрос, Ксюша; конечно!

Мать ринулась на кухню, за ней семенила Ксения, она же Ксюша, Ксюшенька или Ксенька, в зависимости от обстоятельств. Сунув сигареты в карман, Ян вышел на улицу.

Посидеть на любимой скамейке у музея не удалось: она была мокрой от прошедшего дождя. В крупных выпуклых каплях отражался свет фонарей. По тротуару бежала собака, промокшая и жалкая. Покосилась на курившего из-под нависших мокрых косм и потрусила в сторону кустов. Дождевые капли застыли светлячками на голых ветвях. Облетевшие листья, темные и мокрые, покрывали газон.

Он дошел до угла, где светился киоск. Из одной двери люди выходили с цветами, во втором крыле продавали сигареты, газеты, журналы. Привычная дорога сворачивала на улицу, где жил Саня. Он давно в Израиле, в городе с трудным названием – Ян переписывал его прямо с конверта. За первые четыре месяца пришло два письма, Саня взахлеб описывал израильское бытие – назвать это прозаическим словом «жизнь» язык не поворачивался; но письма давно перестали приходить.

…И как же трудно было представить, что сам он скоро будет писать из Вены.

На работе все прошло гладко – другое время, начальство привыкло к заявлениям «по собственному желанию», хорошо понимая, в чем это желание заключалось. Две положенные по закону недели, не нужные толком ни лаборатории, ни закону, пролетели грустно и бестолково. Завлаб Александр Михайлович, обычно попросту Дядя Саша, сказал коротко: «Держи хвост пистолетом, Янчик. Авось увидимся». Неожиданные слова, усиленные долгой паузой всеобщего недоумения. Никто не предполагал «увидеться», поэтому проводы отъезжающих походили на поминки и случались все чаще. Как можно было «авось» увидеться? Разве что за границей, однако Дядю Сашу даже на конференции не пускали.

Благополучно прошла и поездка в Москву. Мать настаивала, что в голландском посольстве нужно «потереться среди людей, выяснить, как и что». После получения визы Ян, однако, «тереться» не стал, а махнул в Третьяковку.

После сутолочной Москвы квартира встретила тишиной. Как-то само собой получилось, что соседи знали не только про их скорый отъезд, но и про то, что ни в какой Израиль, несмотря на полученную визу, Ада с Яном не собираются. Непонятно, как проведала Ксения – не посредством же одолженного подсолнечного масла, – только знала не она одна – знали все жильцы квартиры. Ксения же первая не выдержала: «Говорят, Ада Натановна, в Америке такого масла не достать… Как же вы будете?» – и протянула купленную бутылку.

Павел Андреевич – самый интеллигентный, по всеобщему признанию, сосед и «переводчик с именем», как уважительно говорила Ада, – кивнул Яну в коридоре: «Так и надо; молодцы». Когда Яник был маленький, ему очень хотелось спросить у «переводчика с именем», кого и, главное, через что Павел Андреевич переводит, но спросить он не успевал – сосед, неумело потрепав его по макушке, скрывался за дверью.

Переводчик занимал с женой и матерью две комнаты, носил толстые усы, целыми днями стучал на машинке и курил трубку, а по вечерам выходил на променад. В детстве Яник тоже мечтал о такой трубке и таинственном «променаде». Слово ему нравилось: в нем соединились и лимонад, и мармелад, и что-то, принадлежащее только Павлу Андреевичу, – мама, например, никогда на променад не ходила. Может, там-то Павел Андреевич и переводит, через этот променад?.. Немало времени прошло, прежде чем он узнал, что скрывается за мармеладно-лимонадным словом, да и курить в свое время начал не трубку, а сигареты.

Жена Павла Андреевича работала спортивным тренером и часто бывала в отъезде со своей командой – то сборы, то соревнования. Все хозяйство вела мать «переводчика с именем» – сухощавое длинное лицо, тусклая седая баранка на затылке, постоянный прищур – очков не признавала. Она всем гордо рассказывала, что ее мать была в юности бестужевкой. Информация не произвела на соседей должного впечатления, но кто-то назвал Анну Ермолаевну «бестужевкой», в результате чего стала она Бестужевкой навсегда. С каждым годом старухе было все труднее подниматься на пятый этаж – очереди в магазинах становились длиннее, а сумка с продуктами тяжелее. Вот и сейчас Ян обогнал ее у парадного и выхватил набитую сетку: «Вы не торопитесь, я вперед». Бестужевка всегда растроганно говорила: «Дай тебе Господь здоровья!» – он уже вынимал ключи у дверей, а слова неслись ему вслед, затухая, с первого этажа… В этот раз формула поменялась: «В Америку… Ну, дай тебе Бог здоровья!»

В комнате стояла тишина. Благословенны стены старого дома, не пропускающие кухонной болтовни, соседских голосов, утробных звуков спускаемой воды! Комната, которая бывала шумной, людной, дымной, непривычно опустевшей, – сейчас она была тихой, настороженной.

Комната, где прошла почти вся жизнь Яна.

…Когда мальчик вошел сюда в первый раз, комната была огромна и пуста. На окнах были нарисованы густые белые тучи, кругом валялись газеты. Мама поставила на пол два чемодана. Все было высокое: лестница, по которой поднимались, окно, потолок. «Мы будем жить на пятом этаже», – говорила мама. Яник помнил, что раньше они жили в другой комнате и вообще в другом городе. Запомнился балкон, который уходил далеко, к другой квартире; перила у балкона были высокие, Яник до них не доставал. Если присесть на корточки, то был виден весь двор. Во дворе было много-много веревок, и простыни надувались и летали по воздуху. С ними жила другая мама, только очень толстая и старая. Сам Яник никогда так ее не называл, потому что настоящая мама была на работе. Папа – в том, другом городе был и папа – называл толстую мамой, это Яника смешило. Папа говорил: «Это бабушка, зови ее бабушкой». Но у Яника была другая, настоящая бабушка, которая приходила за ним и вела гулять. У нее были теплые руки, он любил тереться о них щекой, когда она помогала ему одеться. Помнил бабушкины платья – светлое, с цветами, и другое, темное и шершавое. Бабушка говорила с толстухой мало, а ему рассказывала удивительные истории. Запомнилась одна, про иголку в яйце, которую надо было сломать, там еще сундук очутился на дереве, а само яйцо засунули в утку. Сундук упал, утка вылетела, за нею бросился селезень… Яник не знал, кто такой селезень, однако без него никак было не достать яйцо с иголкой. Утку было жалко. Селезень этот, наверное, злой. «Надо книжки ему читать!» – сердилась мама.

Новая комната была великанской. Мальчик бегал по расстеленным газетам, потом споткнулся о чемодан и упал. Мама взяла его на руки, но Яник плакал и показывал на окна: «Тучи! Тучи! Хочу солнышко…» Ему было два года. Мама смыла со стекол оставленные малярами «тучи», выбросила газеты с твердыми кляксами известки; начали жить.

…Уедут отсюда тоже с двумя чемоданами – навсегда. Как в два чемодана можно уложить прожитую жизнь? Яна не беспокоило, что ждет его в Америке, потому что знал твердо: все сложится, как в свое время сложилось у дядьки.

Яков, брат Ады, вышел из этой комнаты почти десять лет назад, через два года после смерти их матери. В багаже у него поместился справочник с расчетами, над которым Яков работал несколько лет, а потом столько же времени ждал, чтобы его напечатали; две новые нейлоновые рубашки; несколько семейных фотографий; вылеченный туберкулез; репринты статей; обида – в чем себе не признавался – на почтенного академика, который азартно переманивал его к себе в институт, а потом брезгливо отодвинул заполненную анкету… Сколько весил его чемодан, если прибавить докторскую диссертацию, так и не допущенную к защите? Брось, Яков, увещевали друзья; соблюдай правила игры, все так делают… Завлаб улыбался снисходительно, сроки защиты передвигались все дальше, в размытое светлое будущее. Это было равноценно оплеухе. Написанная диссертация тоже легла в чемодан, рядом с электробритвой, завернутой в «приличные», то есть кримпленовые, брюки. Вторые брюки, «на каждый день», оставались на Якове. В чемодан попала книжка Азимова, обернутая в миллиметровку, – не для развлечения, а для практики в английском… Что еще он увозил? То, что в багаж не положить. Злостный холостяк в тогдашние свои сорок два года, он оставлял позади тоскливые взгляды и слезы женщин, единых в своей горести; оставлял, но не мог не запомнить; а значит, увозил. Прощальные дары, все эти галстуки-запонки-сувениры, скопились на письменном столе, где Яков равнодушно оставил их лежать – не от избытка аксессуаров, а по полному безразличию ко всему, что не касалось его науки.

Зато пришлось выдержать ожесточенную борьбу с сестрой, которая засовывала в его чемодан пижаму – ни одна дама не отважилась бы на такую дерзость.

– За каким чертом?! Я сроду пижамы не носил и носить не собираюсь! – орал Яков. – И кому нужна пижама, скажи на милость?

– А вот я в Кисловодске видела мужчин в пижамах, – уверенно возражала Ада. – Знал бы ты, какую очередь я отстояла!

– Где, в Кисловодске? Посмотреть на идиотов в пижамах?..

– Нет, в универмаге. Люди на лестнице стояли, по две хватали.

– Такие же дуры, как ты! Вон ее, вон! – и швырял заботливо сложенный дефицит.

– И ничего не вон – я зря, что ли, в очереди стояла? В гостинице ходить будешь или… мало ли?

– …или на интервью, да? Соображаешь?!

Трепыхались полосатые сатиновые рукава, сигаретный дым носился по комнате, накаленная Ада грохнула дверью – выскочила на кухню.

– Да возьми, в Европе выбросишь, – обронил Ян, – ей же обидно.

Вдруг – именно вдруг – он заметил, насколько похожи мать и дядька: лепка лиц, одинаковые темные глаза, сейчас полыхающие гневом, форма бровей. Нарисовать бы…

Злополучная пижама оказалась в чемодане, но не только не была выброшена в Европе, а перелетела через океан.

В Америке быстро оценили нового иммигранта, несмотря на экзотические кримпленовые брюки. Пригодились репринты статей и английский язык, обогащенный чтением Азимова, и, получив работу, Яков превратился в Джейкоба; так ведь Азимов тоже не Айзеком родился. Постепенно Джейкоб-Яша вживался в реалии новой жизни. Первым делом выбросил бесполезную электробритву на 220 вольт, а следом – приличные брюки. После жизни в чопорной западной республике СССР ему стоило немалого мужества надеть шорты и – страшно сказать – выйти в них на улицу, словно на пляж, однако стянутые ремнем брюки со стрелками выглядели слишком экзотично в жарком климате. Купил-таки шорты, надел, вышел – и почти окончательно стал Джейкобом. Однако дома, при непривычном пока кондиционере, ходил в пижаме, снова становясь Яшкой, для которого сестра выстояла чертову эту пижаму в душной очереди – без всякого кондиционера, между прочим. Он звонил домой каждые две недели, говорил с обоими, с сестрой и племянником, и всякий раз собирался сказать – не ей, чтоб не злорадствовала, а Янику – про пижаму, но что-то мешало; потом и вообще забыл. Разговоры были бестолковые, сестра кричала: «Ну как?», а что можно было ответить, кроме: «Вы там как?»

Дура; никогда толком ничего не могла сказать.

2

…Десять лет истекло, как Яков уехал, и долго мешало пространство в комнате, прежде заполненное им: пиджак на спинке стула, далеко отъехавшего от стола, раззявленный портфель, открытые журналы – на письменном столе, на обеденном, у телевизора; разбросанные носки, незастеленная кушетка со сбившейся простыней – словом, все то, что неимоверно раздражало Аду, пока брат жил дома. Кушетка теперь стала не нужна, от нее на паркете остался прямоугольник, словно от конверта отклеили марку.

Еще раньше они жили в этой комнате вчетвером.

…После развода Ада решительно избавилась от фамилии мужа и, поручив маленького сынишку матери, приехала из далекого южного города сюда, в столицу братской, но совершенно чужой республики. И в самом деле, решительно все было чужим в этом городе: язык, модно одетые женщины, которым больше подходило слово «дамы»; нарядные, как и дамы, кафе, куда они непринужденно заходили, приветливо улыбаясь друг другу и невнимательно скользя глазами по ней – растерянной, взлохмаченной, в не по сезону теплой одежде. Аду разочаровывало только одно: женщины были одеты во что-то элегантное, но невыразительных цветов: серое, бежевое, пыльно-зеленоватое, как выгоревшая трава. Южанка до мозга костей, сама она любила яркие, броские кофточки – красную, ярко-оранжевую – с одной и той же синей юбкой. Другой не было.

Красив был город, прямо как на открытке. В апрельское небо устремлялись серые шпили соборов; улицы поражали чистотой, как и магазины, непривычно обильные; встречные мужчины равнодушно смотрели мимо, не оглаживали маслеными взглядами, которые там, в родном городе, заставляли сжиматься в комок и спешить домой.

Другая на ее месте заколебалась бы, снова и снова взвешивая все «за» и «против», и не исключено, что погуляла бы по Старому городу да по взморью, по безлюдному весеннему пляжу, наслаждаясь шорохом волн, и… пошла бы назад к электричке сквозь дюны, пошла бы назад не оглядываясь, чтобы не возвращаться сюда больше; ну разве что в отпуск. Однако Ада была Адой, и зряшная эта лирика нисколько ее не касалась. Она зорко присматривалась к Городу и скоро убедилась, что многие говорят по-русски, что женщин и даже баб в нем побольше, чем поразивших ее модных дам, а что мужчины на улицах не пристают, так это подарок судьбы.

Жила у дальней родственницы – приискивала работу. С обменом квартиры неожиданно повезло: видимо, кому-то не терпелось поселиться на юге, в то время как Аду тянуло на запад. Это только говорилось так: квартира. В результате обмена Ада получила комнату – одну комнату, но какую! Сорок шесть квадратных метров; окно широченное, в три створки; потолок такой, что хоть арии пой или в баскетбол играй.

Дел хватало, зато деньги таяли, как и радушие троюродной кузины; срочно нужна была работа. Газеты кипели объявлениями – требовались ремонтники, монтажники, сварщики… Четыре года назад Ада получила диплом журналиста, но журналисты здесь, похоже, не требовались.

К середине дня сильно хотелось есть. Она спешила пройти мимо столовых, сворачивала в боковые улочки, кружила по городу, но как нарочно натыкалась на кафе, так поразившие ее воображение в первые дни.

«Булочку с кофе» – решила Ада. Что и говорить, выпечка здесь была вкусная. Медленно жевала, чтобы не съесть булочку слишком быстро, и рассматривала в окно прохожих.

За соседним столиком разговаривали двое мужчин.

– …и через три месяца ушла в декрет!

– А ты не знал?

– Ни сном ни духом. Никто не знал. Она же новенькая, ну так и…

– Главное, чтобы муж знал.

Оба засмеялись. Потом тот, кто пошутил о муже, сочувственно продолжал:

– И ты теперь без корректора?

– Ну да. Зашиваемся. С улицы, конечно, не возьмешь.

Аду словно подкинуло.

– Вам корректор нужен?

Собеседники уставились на женщину: один выжидательно-настороженно, другой оценивающе. Вот это – не сразу мысленно подобрал слово – фемина! Быстро схватил глазом яркое смуглое лицо с крупным ртом и глубокими темными глазами. Одета кое-как, словно за хлебом выскочила: потертое пальто, немодные туфли, но фигура… Все при ней.

– Нет, вы не подумайте, что я подслушивала! Просто вы говорили громко. А я могу корректором работать.

Говорит как южанка, с экспансивными жестами, подумал первый.

Второй мужчина слегка сдвинул брови:

– Вопросы трудоустройства я решаю на рабочем месте. Так что… – и развел руками.

– Рабочее место – это где?

Такая напористость его рассмешила.

– Предположим, девушка, я вам дам адрес. И что дальше?

Терять Аде было нечего, поэтому не смутилась.

– А ничего, – спокойно согласилась она, – потому что я приду «с улицы», – нарочно передразнила его интонацию, – а «с улицы» вы на работу не берете.

– Будь здоров, – приятель говорившего взглянул на часы и поднялся. «Бой-баба, однако. Коня на скаку…» Он слегка поклонился женщине и вышел.

Коня не коня, но ставку младшего корректора в заводской многотиражке Ада получила. Впрочем, иначе и быть не могло: Ада всегда добивалась того, что хотела. Так было в университете, так она настояла на разводе, несмотря на мольбы мужа, так она получила работу в новом городе – и не где-нибудь, а в редакции, куда «с улицы», как известно, не брали.

Зарплата младшего корректора была под стать должности, то есть мизерная, но Ада и корректором поначалу была никаким. Оказалось, что грамотно писать, увы, недостаточно, а четкое знание принципов соцреализма никого не интересует, потому что корректура текста – особое ремесло. Аду такая мелочь не остановила – она всегда руководствовалась принципом «не боги горшки обжигают». Ее не отстранили от должности, несмотря на профессиональную девственность (если «главный» взял человека на работу – значит, были резоны; не с улицы же), дали справочник и старые гранки для наглядности, и вскоре постулат о горшках и богах подтвердился еще раз.

Не менее настойчиво Ада повела себя в домоуправлении: жилью требовался ремонт. Управдом ссылался на смету, перегруженность, на недостаток мастеров и предлагал ей найти кого-то на стороне. Трое маляров – из тех, по-видимому, кого недоставало в штате, – курили в углу на корточках, обсуждая Адины стати. Говорили они не по-русски, но с одобрительными интонациями.

– Мастеров не хватает? – возмутилась Ада. – А вот эти товарищи, – она показала на куривших, – они не мастера разве? Мне надо потолок побелить и стены, чтобы я ребенка могла привезти в чистую комнату.

Приосанившись, управдом предложил «гражданочке» давать указания не здесь, а там, где она работает.

И получил в ответ:

– У меня в редакции есть кому давать указания. Будьте спокойны!

Быть спокойным управдому не удалось – слова «редакция» боялись многие, и по тому, как он растерянно поправил сползавшие очки, Ада поняла: маляры будут.

Ибо не боги горшки обжигают.

И мать с маленьким Яником приехала в отремонтированную комнату.

Откуда, сердилась Ада, в его голове взялись «тучи» на окнах – она до блеска вымыла стекла после побелки! Хотя что с ребенка взять… Или настоящие тучи заволокли небо, погода была пасмурная?.. Ада хорошо помнила, как мать с Яником вошли прямо с вокзала и замерли на пороге, пока сама она занесла два чемодана.

Жили втроем – ожидали, что вот-вот Яша защитит диплом и приедет. Ада прицельно рассматривала неожиданные хоромы, прикидывая мысленно, как она снова пойдет в домоуправление договариваться, чтобы отделить пространство для брата, вот отсюда досюда стенку поставить. Она мысленно видела перегороженную комнату, этот Яшкин кабинет. Он будет заниматься научной работой, ему нельзя мешать. Если домуправ будет ерепениться – что ж, опять придется сослаться на редакцию.

Правда, брат не торопился переезжать. Прямо в последние недели перед выпуском у него начался бурный роман, и, по словам матери, «шло к женитьбе». Кроме этого, Ада не смогла выжать из нее никаких подробностей – Клара Михайловна была немногословна, так что нельзя было понять, как она относится к перспективе увидеть сына женатым. Яшке – жениться? Ада негодовала. Брат был на восемь лет младше нее, совсем ребенок, недавний школьник! Кто мог окрутить его?.. Этот вопрос занимал ее даже на работе.

Кстати, премудрости корректорской работы она быстро освоила, хоть и оставалась младшим корректором, однако превратиться в старшего не спешила. Куда заманчивей было бы стать репортером и сначала, так уж и быть, писать о новых технологиях, производительности труда, которая неуклонно повышается – того и гляди взлетит в заоблачные выси; об этом писали без ее участия, что Ада считала большим упущением. Создав же портрет очередного ударника, она перешла бы в другую газету – что, разве только заводские многотиражки существуют? Ее призвание – стать настоящим журналистом, а не просиживать над гранками, расставляя дурацкие закорючки и стрелочки. Небожители, творцы газетных статей, частенько заглядывали к «девочкам»-корректорам – анекдот рассказать или выпить кофе, завариваемого в мятой, как солдатский котелок, алюминиевой кастрюльке. То один, то другой нередко мог угостить – или угоститься – сигаретой, стрельнуть десятку до получки. До денежной реформы, о которой никто не подозревал, оставалось два года, и десятка еще не превратилась в рубль. Ада приходила в ужас: она-то думала, что на авторов непрерывно сыплется золотой гонорарный дождь… От авторов, однако, нередко попахивало перегаром, брюки лоснились, а ворот пиджака подпирал нестриженые космы. Нет, это не было похоже на золотой дождь.

Непосредственное Адино начальство, старший корректор – сухопарая тетка неопределенного возраста, – оканчивала вечерний полиграфический институт, что в близкой перспективе сулило ей должность редактора. Младшего, разумеется; эта мысль Аду приятно грела. Нет, в полиграфической сфере толку не будет, а диплом у нее, между прочим, университетский.

Правда, бесполезный.

Ох, как Яшка смеялся над ней! «И что, кому твоя журналистика понадобится? Д-дура… Шла бы на приличный факультет! На физику, например. Хотя куда тебе на физику – там голова нужна. В инженеры шла бы, в технологи…» Вот у него голова есть; и что с того? С минуты на минуту его женят!.. Она не допускала мысли, что инициатива могла исходить от брата или быть взаимной, нет: интрига, козни; только так.

Насмешливые слова брата хоть и вызвали бурный протест Ады, с обидой и слезами, но в голове осели. То и дело мелькавшие в гранках слова «новые технологии» тоже сделали свое дело. В самом деле: быт мало-помалу наладился, мать вела хозяйство, присматривала за сынишкой. Не подать ли документы в технический вуз?

Она выбрала специальность «технология производства полимерных материалов». Если бы специальность называлась иначе, например «технология деревообработки» или «новые технологии консервирования рыбы», Ада так же решительно окунулась бы в учебный процесс – она любила учиться. Так было с самого детства, когда отец принес домой книжку по астрономии. Девочка старательно выучила названия планет и созвездий. То же самое продолжалось в школе, в университете – училась ради самого процесса. Так произойдет и впоследствии, на курсах повышения квалификации, которой она пока не овладела вовсе. Но ведь не боги?.. Нет, конечно.

Клара Михайловна выслушала решение дочери, кивнула одобрительно. Вечерние занятия, втайне надеялась она, избавят Аду от одиночества. На вечернем отделении мужчины должны быть серьезные, не пустозвоны. Дочери тридцать скоро, а что с мужем не заладилось, так на нем жизнь не кончается. Ада продолжала говорить, но мысли Клары Михайловны привычно текли сразу по трем направлениям: Янику нездоровится, носик заложен – значит, завтра на рынок не выберешься; сын уже защитился с отличием, однако не спешит ехать, и что там происходит, неведомо. Может, уже женился?..

Яков не женился. Через несколько дней раздался междугородний звонок, и Клара Михайловна услышала: «Мама, я заболел».

3

Бабушка уехала. Через несколько дней мама отвела Яника в детский сад. Он ждал ее до вечера, но мама не пришла, зато появилась тетенька в платочке и повела его в спальню. «Мне домой надо, тетя», – начал Яник, но та перебила: «В субботу пойдешь домой. И никакая я тебе не тетя, запомни. Ложись, вот твоя кровать». Другие дети засмеялись. Они прыгали на кроватях, корчили друг другу страшные рожи, высовывали язык. Тетя-нететя вышла, и мальчики стали дергать Яника за волосы, за уши. Он стоял посреди темноватой спальни и ждал субботы.

Садик был круглосуточный. А что было делать? Мать сказала: «Я уезжаю к Яше». Сколько Ада ни уговаривала подождать, не торопиться, Клара Михайловна молчала, только загибала пальцы, что недоделано: белье замочено – надо выстирать; фасоль готова – сварить суп; Янику гольфы починить, а то резинка сползает… Уложила легкий чемодан – пустого места было гораздо больше, чем вещей, – и помчалась на вокзал.

У брата все так: то бурная любовь, то… туберкулез. Одно хорошо: не женился и сейчас, пожалуй, не до того. Фасолевый суп доварить не хитрость, хоть он и выкипел немного; но что делать с ребенком? После рабочего дня надо мчаться в институт. Две пары лекций – и к десяти домой. Когда ребенком заниматься? Спасибо на работе пошли навстречу – при заводе был свой детсад. И так удобно: круглосуточный! Янику можно посвятить целое воскресенье.

Она представляла, как в субботу вечером уложит его в кроватку. Как утром он проснется и обрадуется, как они неторопливо позавтракают и пойдут гулять, мама с сыном, а потом, если погода улыбнется, поедут на взморье. Как будет вытирать его, пухленького, после купания, вытряхивать песок из сандаликов… Если на улице дождь, она поведет малыша на выставку, в кино, в музей; надо с детства приобщать ребенка к прекрасному.

В субботу выяснилось, что надо перестирать сынишке всю одежду. Кроме того, Ада получила немало замечаний, чтобы не сказать нареканий, на его поведение, самым мягким из которых было «недружелюбный он у вас какой-то, мамочка».

Сынишка только хлюпал носом. Янику больше всего хотелось, чтобы суббота и воскресенье никогда не кончались. Дома было хорошо! По коридору, как и раньше, ходил усатый дядька с трубкой, он останавливал Яника и спрашивал: «Как дела, Пельмень?» Яник сначала не знал, что такое «пельмень» и как надо отвечать. Спросил у бабушки, та засмеялась и объяснила: «Хинкали это. Помнишь, я хинкали делала?»

Вспомнил – и не только хинкали, а какой-то шумный праздник, и как папа громко пел за столом, а мама повторяла: «Не давайте ребенку соус!» Однако сердитая толстая папина мама, ничего не говоря, плюхнула ему на тарелку что-то темное, густое. Было вкусно, только щипало язык; Яник поперхнулся. Папа больше не пел, потому что мама и толстая громко закричали.

Сейчас бабушка поехала к Яше. Наверное, делает ему хинкали, потому что Яша больной. Говорили, что Яша – дядя Яника, потом сказали, что Яша студент. Он приезжал на каникулы, носил Яника на плечах и спрашивал: «Что курим?» То же самое спрашивал у мамы и бабушки. Во рту у Яши торчала папироса. Вечером он прыскался одеколоном и уходил.

…Яник не знал, долго ли отсутствовала бабушка – тогда, в детстве, казалось, что целый год – или полгода, что для трехлетнего ребенка примерно одно и то же – вечность. Эту вечность он проводил в детском саду, неистово ожидая субботы, когда в дверях один за другим появлялись родители и уводили своих детей. Он всегда пропускал момент, когда входила мать, – изо всех сил старался не смотреть в ту сторону, сам себя уговаривая: «Не буду смотреть, не буду, и тогда придет…» И не мог удержаться – бросал украдкой взгляд на белую двухстворчатую дверь. Она долго потом ему снилась, эта дверь.

И когда вселился Яков, тоже не помнил: то ли он приехал вместе с бабушкой, то ли некоторое время спустя. Все говорили о каком-то санатории, который «поставит Яшку на ноги». Янику было смешно. Он представлял себе, как Яша лежит на полу и спрашивает: «Что курим?», а встать не может.

Детский сад кончился, как только появилась бабушка. Не надо было рано просыпаться по понедельникам, и мама больше не дергала его нетерпеливо за руку: «Да шевелись ты!..» Не было садика, большой комнаты, где нянечки расталкивали всех, кто заспался. Не надо было ждать субботы, чтобы прожить дома вечер и такое короткое – раз, и кончилось! – воскресенье. Воспитательницы больше не называли его «букой» и «недружелюбным ребенком». Когда он пробовал присоединиться к игре, дети расходились. Он шел к столику, где лежали стопки тонких затрепанных книжек, среди них страшная: «Мойдодыр», он сразу переворачивал ее вниз обложкой. В книжке была мамина спальня – разве у мамы бывает спальня? – а если бывает, то почему там сидит огромный умывальник с жутким именем и гремит тазами, а потом гонится за голым мальчиком?.. Он не успевал испугаться, когда кто-нибудь его толкал или отпихивал: «Уходи, жиртрест!» Яник не знал слова жиртрест – может быть, это вроде пельменя? Понял, когда девочка в зеленом платье начала дразнить: «Жирный! Жирный!» Когда было тепло, группу выводили гулять. Во дворе была песочница, где обычно валялись разноцветные формочки. На краю песочницы сидел мальчик и крутил колеса перевернутого вверх дном грузовика, азартно повторяя: «Вжжих-вжих-вжих!..» Яник смотрел как завороженный и робко присел неподалеку. «Хочешь? – неожиданно спросил мальчик и, не дожидаясь ответа, сунул Янику машину: – На!» В этот момент Яник стал дружелюбным: взял грузовик, но играть от счастья не мог. Он не сводил с нового друга глаз и залез в песочницу, где тот уже возился с совком. Не спрашивая, протянул Янику стопку формочек с теми же словами: «Хочешь? На!» Счастливый день оказался к тому же субботой. Яник уцепился за мамину руку, пока они шли к троллейбусу, и возбужденно повторял: «У меня есть самый лучший друг, он такой!..» – и не находил слов, задыхался от восхищения. «Хорошо, – кивнула мама, – а как его зовут?» Яник растерялся. Помолчал и беспомощно прошептал: «Я не знаю…» Так далеко их дружба не зашла – у него не хватило смелости спросить, как зовут мальчика.

С бабушкой все было по-другому. На смену сказке про сундук на дереве и непонятного селезня пришли таинственные истории про чудовищ – дэвов. Дэв обманывал охотников, уносил и прятал в пещере красавиц, но главное, был огромным. Они шли по улице – то в молочный магазин, то в рыбный, и Яник пытался представить, каким был дэв. «Как вот это дерево?» – спрашивал завороженный мальчик, и Клара Михайловна кивала с улыбкой: да, как это дерево. Он слушал и внезапно прерывал: «А потом пришел другой дэв, больше первого… Он был еще огромней, да? Как наш дом?» – и чуть сильнее сжимал бабушкину руку. Куда уж огромней, соглашалась Клара Михайловна: они как раз подходили к «нашему» дому – пятиэтажной махине, занимавшей почти полквартала. «Конечно, – думал Яник, – он поборет первого дэва, ведь дом выше дерева. Наверное, первый дэв был жиртрестом…» Он слушал про удивительных щенков, которые раз во много лет рождались у орла. Это были собаки необычайной силы, с орлиными крыльями. Кто сильнее – такой щенок или дэв-жиртрест?..

Он уже давно не был «жиртрестом» – кличка осталась в детском саду, больше никто его так не называл. К первому классу он вырос и похудел, к немалому огорчению бабушки.

Приехал папа. Приезжал он и раньше, но в этот раз привез необычный подарок: школьную форму – серую гимнастерку с брюками, ремень и фуражку.

– Куда ребенок в такой форме пойдет?! – сердито спрашивала мама.

Когда мама говорила о нем, то никогда не называла его по имени, а только «ребенок».

– Ты соображаешь, что здесь не Россия? Что форма в школе другая? Здесь дети носят синие костюмчики и рубашки с галстуками; ребенок не солдат, а ты что из него делаешь?!.

…Его сделали солдатом гораздо позже, и солдатскую форму он надел привычно, но без чувства узнавания той, первой своей школьной, которую подарил отец. Фуражка как фуражка. Ремень как ремень.

…Память о детском счастье – неправильная школьная форма.

…Бабушка ушла на кухню, Яник остался в комнате. Мальчик очень терялся, когда мама с папой спорили, хотя спорила мама, а папа молчал. Он ушел, Яника уложили спать. Он положил рядом новую форму. Ремень пахнул новыми ботинками. Утром он проснулся – костюма не было. Вскочив, увидел… парту, настоящую школьную парту; на сиденье был аккуратно сложен костюм. Яник обрадовался так, что стало трудно дышать, и не сразу заметил, что папиного чемодана нет. Увидел позднее, но в тот момент все затмили форма и парта.

Папа никогда надолго не приезжал.

Яша пришел вечером с работы, потрогал парту, спросил: «Что курим?» Июль подходил к концу.

Хотя Янику пока было только шесть, Ада повела его записывать в школу.

– Директор в отпуску, – предупредила завуч, – я сама проведу собеседование.

В отпуску, надо же; а еще в школе работает… Могу представить это «собеседование», иронически хмыкнула про себя Ада. Да и одета женщина была в открытое свободное платье в цветочках. Слишком легкомысленно для педагога. Ветреная какая-то баба.

– Тебя как зовут? – улыбнулась Янику ветреная баба.

– Яник Богорад, – отчеканил мальчик.

Ада удовлетворенно кивнула.

– Полное имя – Ян?

Он мотнул головой. Завуч повернулась к Аде.

– По метрике – Йоханан. Отцовская причуда, – неохотно сообщила Ада.

Завуч не удивилась экзотическому имени.

– А когда ты родился, знаешь?

– В День Октябрьской революции! – гордо ответил мальчик с трудным именем.

Она улыбнулась.

– И читать уже, наверное, умеешь?

– Умею!

– Каких ты знаешь детских писателей?

«Не возьмут», – испугалась Ада.

– Льва Николаевича Толстого, – выпалил Яник.

– Разве он детский? – удивилась завуч, обмахиваясь тетрадкой. – Что же ты читал, – она снова улыбнулась, – Льва Николаевича Толстого?

Зачем она так издевательски улыбается, мучилась Ада.

– Детский! – упрямо сказал мальчик. – Я читал… Вот: «Акула», «Парус», про льва и собачку… Потом еще, как собаки в Лондоне…

– Хорошо, молодец! А какие ты сказки знаешь?

Он перевел дыхание. Про дэвов… но это бабушка рассказывала, сам он не читал.

– «Сказки народов Севера»! – поспешно выпалил.

– Очень хорошо, – подытожила завуч. Ох, на север бы сейчас, от этого июльского пекла… Скорее бы старая грымза вернулась из отпуска.

– Ступай, подожди маму в коридоре, – улыбнулась она напоследок.

Счастливой Аде сказала, что «хоть и рановато», но мальчика можно зачислить в первый класс.

Приятная какая, растроганно думала Ада на лестнице, и как педагогично провела собеседование!.. А что «в отпуску», так она завуч, а не корректор.

В первом «А» классе, если не во всей школе, Яник оказался белой вороной – точнее, серой – из-за необычной формы. Никто не называл его жиртрестом, однако ребятишки часто задавали вопрос: «Откуда ты приехал?» Учительница не интересовалась – в классном журнале стояло самое распространенное в республике имя, загадочный Йоханан остался где-то в бумагах у завуча.

Новизна первых школьных дней быстро стерлась, остались уроки, то есть рутина. Мальчик отлично считал, читал довольно бегло. Все домашние задания казались пустяковыми, каковыми, в сущности, и были. Решив примеры и поборовшись с чистописанием, Яник усаживался рисовать. Яша купил ему коробочку с акварельными красками и кисточкой, и мальчик зачарованно смотрел, как прозрачная вода в банке вдруг расцветает на глазах, стоит погрузить кисточку. В альбоме появился пес с распростертыми орлиными крыльями, но мама хмурилась: «Это что, пожар?..» Он нарисовал пожар, и Яша смеялся: «Что у тебя тут, фонтан?» Не смеялась только бабушка.

Ребенку нужно свое место, где бы он делал уроки, спохватилась Ада. Нужна стенка, чтобы отделить часть окна (свет должен падать слева), к окну придвинуть парту… вот сюда кроватку… Небольшую полку поставить – учебники, тетради. Другая стена будет отделять ребенка от телевизора, чтобы не отвлекался; брату, как и планировала раньше, стенка даст возможность спокойно заниматься диссертацией. Она, Ада, создаст ему условия для работы – у Яшки будет свой кабинет.

С этими мыслями она отправилась в домоуправление, где когда-то так успешно выбила мастеров-ремонтников.

Управдома не оказалось, а на его месте сидела учительского вида женщина лет сорока. Водя пальцем по разграфленной бумаге, она щелкала костяшками счетов и коротко кивнула на приветствие Ады. Закончив считать, она выслушала все Адины аргументы и решительно ответила: «Исключено». – «Почему?» – вскипела Ада.

Будто ты сама не знаешь, промолчала управдом. Сначала ты раскроишь свою сорокашестиметровую комнату на несколько загонов, а потом обменяешь на отдельную трехкомнатную квартиру; были прецеденты. Для таких, как ты, и существует постановление исполкома: никаких стен. Однако женщина возмущалась, и пришлось показать ей то самое постановление, вот ведь народ настырный.

Редакция, которую Ада вскользь упомянула, не вызвала в управдомше никакой тревоги. «Пишите, – спокойно парировала, – добьетесь разрешения – стройте на здоровье».

Разочарование, досада, злость одолевали Аду. Не в исполкоме дело, а просто баба сидела, у женщин Ада всегда вызывала антагонизм. Если что-то зависело от мужика, она всегда могла добиться желаемого, вот как с работой или с прежним управдомом.

Больше всех уроков Яник любил в школе рисование. Учительница рисовала мелом на доске; нужно было то же самое нарисовать в тетради. Это мог быть дом, елка, цветок. В классе рисовали цветными карандашами, а не красками, и накануне Яша всегда точил ему карандаши. Рисование – это как суббота в детском саду: праздник.

Один раз учительница сказала, чтобы каждый нарисовал что хочет, по желанию. Первоклассники заволновались, поднялся шум, все кричали наперебой: «А машину можно?», «А папу?..», «А белку?..» Медленно проходя между рядами, учительница терпеливо кивала: можно. Что хочешь, то и рисуй.

Яник начал рисовать дерево. Не дэва высотой с дерево, а просто дерево. Вернее, не просто дерево, а яблоню, и чтобы поняли, что рисует он яблоню, а не… пожар. Его дерево должно быть могучим и сильным, и ствол он нарисовал именно таким, толстым и крепким. Он устремлялся вверх, а на вершине росло буйно-красное – карандаш пришлось как следует послюнить – яблоко. Пожалуй, не росло, а лежало: яблоко получилось очень спелое, тяжелое и круглое. Листьев не было, ведь главным было яблоко, а то учительница решит, что это другое дерево; зато в самом низу, у ствола, торчало несколько травинок. Они были желтые, ведь яблоки созревают осенью, когда зеленой травы не бывает.

В это время раздался звонок – такой громкий, что мальчик вздрогнул. Радуясь, что успел дорисовать яблоню, он положил тетрадь учительнице на стол, хотя жалко было расставаться с рисунком, и побежал на перемену.

Через несколько дней разразилась катастрофа. Яник ждал рисования, и даже цветные карандаши, ровно заточенные Яшей, тоже, казалось, нетерпеливо ждали.

Раздав тетради, учительница остановилась у парты Яника. В руках она держала последнюю тетрадь – его. Неторопливо раскрыла на странице с полыхающим яблоком и, не сводя с мальчика взгляда, медленно процедила:

– Что это?

– Дерево, – тихо ответил мальчик и протянул руку к тетради – он соскучился без своего рисунка, – но учительница высоко подняла тетрадь и обратилась к классу:

– Кто скажет, что здесь нарисовано?

Дети смотрели не на рисунок, а на учительницу. Все молчали.

– Давайте спросим у… художника, – последнее слово было произнесено так ядовито, что по классу прошел нерешительный смешок. – Ну, Богорад?

– Это дерево. Яблоня с яблоком… – Яник отвечал очень тихо. Больше всего хотелось, чтобы учительница отдала ему тетрадь.

– «Дерево… яблоко», – безжалостно передразнила учительница. – Художник от слова «худо»… Ты хоть видел, как яблоки растут? Отвечай: видел?!

Первоклассники начали пересмеиваться, смех становился все громче, но учительница никого не останавливала. Сама она не смеялась.

– Без матери в школу не приходи, – процедила сквозь зубы и пошла с тетрадкой к столу. – Так ей и скажи: в школе не место таким, как ты.

Ада ничего не поняла, но по мере приближения к школе хмурилась и сильнее дергала сынишку за руку. «Что ты рисовал, дерево?» – спрашивала в который раз. Яник молча кивал. Он остался в коридоре – в кабинет директора его не пустили. В школе не место таким, как ты. Сегодня его выгонят, но… почему дерево не понравилось учительнице? Девочка рядом с ним рисовала дом, у которого на первом этаже была дверь, а все окна и балконы – наверху…

Директор сидела с непроницаемым лицом. Серая тусклая седина, плотные сборки губ, габардиновый костюм. Учительница трясла тетрадкой.

– Вы отдаете себе отчет, что он нарисовал?

– Дерево, – хладнокровно ответила Ада, хотя на душе было ох как неспокойно. – Яблоню.

– Так называемую яблоню. Я лично таких яблонь не видела.

Директор чуть заметно кивнула.

Ада решительно не понимала, куда она клонит, поэтому ринулась в нападение.

– Ребенок выразил свое восприятие, как всякий художник! И ничего так называемого в его рисунке я не вижу. У вас другое мнение?

Она прямо и требовательно смотрела на учительницу. Та скривила губы. Мальчишка – грязный тип, а мамаша – гусыня, больше ничего. Какое тут еще другое мнение…

– В искусстве целое направление существует, если вы не в курсе! – бушевала Ада. – Этот рисунок я собираюсь отправить на выставку.

– Какое направление?.. На какую выставку?!

– На выставку детского рисунка. Наша газета организовывает, – Ада протянула руку за тетрадью. На вопрос о направлении в искусстве можно было не отвечать, тем более что никто из присутствующих, включая Аду, о примитивизме не слышал.

Директор опять слегка кивнула – или сделала неуловимое движение головой, которое можно было принять за кивок. Она не произнесла ни слова с самого начала, но стало ясно, что разговор окончен.

Дома вечером тетрадью потрясала Ада – точь-в-точь, как это делала учительница на уроке.

– Что она здесь усмотрела, я не понимаю? Скажи, что?

Она обращалась к брату. Яков с неудовольствием оторвался от телевизора и посмотрел на рисунок: мощный столб, увенчанный красной шишкой; внизу редкая рыжеватая поросль. Сдернул очки, снова надел – и словно прозрел: понял. Открыл было рот – и закрыл: такое не скажешь ни сестре, ни матери, хотя Клара Михайловна тоже смотрела с тревогой. Он отодвинул рисунок и с досадой махнул рукой:

– Э… дура она, твоя учительница!

– Яшка! – укоризненно прошипела Ада, посмотрев на сынишку, забившегося в угол дивана.

– Что Яшка? Дура она, говорю! И ты… тоже дура!

Сестра обидчиво поджала губы. Что от него можно еще услышать, кроме вечного «дура»… Может, и дура, но стратегию выбрала правильную: «наша газета» прозвучало в директорском кабинете очень весомо.

Нашлось Янику место в школе, как ни робел он на следующий день. Его не прогнали; более того, учительница вела себя так, словно ничего не случилось. Уроки рисования продолжались, разве что больше не рисовали кто что хочет, а только что задано. Правда, он и дома перестал рисовать. Акварельные краски в кругленьких ярких лужицах высохли, потускнели и потрескались, альбом он забросил за шкаф.

И в школе, когда учительница трясла тетрадкой, и дома, где мама спрашивала, почему ствол такой толстый и нет листьев, никто не слушал его объяснений. Но разве нужны листья, когда созрели плоды?

Почему разозлилась учительница – вот что было загадкой, которую мальчик решить не мог. Решить могли бы психотерапевты, которых не было в той части света. Но почему ребята смеялись, будто все поняли?..

Боль, обида, недоумение стерлись из памяти – рисунок помнился. Повзрослев, Ян понял, что учительница была просто несчастливой озлобленной женщиной; он не помнил ее имени.

Альбом остался за шкафом.

Школа имела существенное преимущество перед детским садом: она отнимала только полдня, вторая половина принадлежала мальчику. Делать уроки за подаренной отцом партой после того, как только что встал из-за школьной, казалось совсем глупо. Яник привычно раскладывал тетрадки на обеденном столе; со всеми уроками справлялся легко. Настроение падало, когда раскрывал «Родную речь». Хуже всего было со стихами. Он долго боролся с басней «дедушки Крылова» – хоть убей, не мог выучить строчки «На ель Ворона взгромоздясь» и «Вещуньина с похвал вскружилась голова». От слова «вещуньина» на него нападал столбняк, а читать задавали наизусть и «с выражением», как говорила учительница. Стало ясно, что от стихов лучше держаться подальше. «В твоем возрасте я “Робинзона” читала!» – упрекала мать, и в Яниковой голове неведомый Робинзон отправлялся в компанию к «дедушке Крылову». К счастью, никакого «Робинзона» в доме не было.

Мать часто повторяла: «Книжки читать надо!» В библиотеке ему выдали «Судьбу барабанщика» Гайдара. Книжка показалась Янику страшнее, чем слово «вещуньина». Что-то он читал еще – не страшное, но скучное; не запомнилось.

А потом он перешел в пятый класс. Урок чтения теперь назывался «литературой». Появилась другая учительница, молодая и приветливая. На смену мучителю Крылову пришел Пушкин. На портрете Пушкин Янику понравился: загорелый, давно не стриженный мальчик подпер щеку рукой, отвернулся к окну – то ли наказали, то ли обиделся. Понравилось, что Пушкин тоже любил сказки. О дэвах няня ему не рассказывала, зато знала про царя Салтана и про мертвую царевну. Потом учительница вслух читала «Бесов» и задала выучить наизусть.

Яник не мог понять, почему дома было так трудно читать. Стихотворение выглядело совсем иначе, словно в строчках бушевала вьюга, но не было ни ямщика, ни надежных коней. Он ходил по комнате, бормоча головоломные строчки, которые никак не запоминались, и со страхом ожидал урока. В школу шел обреченно, частичкой души надеясь, что его не вызовут.

Вызвали. Сосед по парте тихонько подвинул ему учебник, но Яник не мог больше смотреть на заколдованные строчки.

– Читай, Богорад, – улыбнулась учительница. – Мы слушаем.

Он перевел дыхание и начал:

– Мчатся тучи, вьются тучи;

“Эй, пошел, ямщик!..” – “Нет мочи:

Невидимкою луна

Коням, барин, тяжело;

Освещает снег летучий –

До конца он не дочитал – все заглушил смех, и некуда было спрятаться от этого смеха, который становился все громче.

– Тихо! – учительница подняла руку. Когда смолк шум, она повернулась к Янику: – Признайся, Богорад: ты нарочно устроил этот балаган?

Она смотрела прямо на него и больше не была приветливой.

– Я не… не балаган…

– А что ты устроил? – она повысила голос. – Зачем ты издевался над Пушкиным?

– Так в учебнике…

Стихи были напечатаны в два столбца. Никто не сказал, что надо сначала прочитать первый столбик, а потом второй, поэтому, заучив строчку первого столбика, он переводил взгляд на второй и проборматывал параллельную строку. Яков хохотал, мать сердилась: «Это же элементарно!»

Двойка по литературе была не последней; выше тройки ему не ставили, как и по другим предметам; кроме математики.

4

– А чего это, теть Клара, все ваши учатся да учатся? – спросила как-то на кухне Ксения. – Ну, малой-то понятно – без восьми классов никуда; но зачем Аде институт?

У самой Ады спросить она никогда не решилась бы. Ну ее, заполошную, никогда не угадаешь, какое у ней настроение.

– Почему «все»? – Клара Михайловна улыбнулась. – Я вот не учусь.

– Ну, вы вон шить умеете, вам и незачем.

Ксения домывала пол и с удовольствием топталась босыми ногами по чистым просыхающим половицам. Мыла она всегда добросовестно, как мать-покойница учила: руками да на коленках, чтобы в углах грязь не оставалась.

– Не, ну правда. Работа у ней чистая…

Выполоскала половую тряпку, отжала крепкими руками и распялила сушиться на батарее. Вспомнила, как позвала однажды Аду на танцы, намекнув, что можно брата взять – может, он стесняется? Другая бы побежала завиваться, юбку гладить… Какое там! Оборала ни за что ни про что: «У меня зачет, как вы не понимаете! А брат мой ученый и ни в каких ваших танцах не нуждается!» Ну и сиди дома со своим зачетом, больно надо. Потому небось и мужик бросил – им не больно-то зачеты нужны.

Все они там ученые – зашибись. От Ады только и слышно: «у нас в редакции» да «у нас в институте», зато дом держится не на редакции и не на институте, а на одной тете Кларе, недаром она так высохла. Всех обстирать, комнату убрать, жратву приготовить. И не как другие, чтобы сразу наварить кастрюлю супу да котлет сварганить на неделю, нет: тетя Клара торчит у плиты каждый день. Упаси бог, если разогретое – может, и есть не будут; только свеженькое, с пылу с жару.

– Вы сами, Ксюша, не думаете дальше учиться? – спросила Клара Михайловна.

– Не, теть Клара, куда мне! ПТУ кончила, разряд у меня есть…

И без Ксюшиного вопроса Клара Михайловна постоянно беспокоилась о дочери. Надежды не сбылись: Ада обрела диплом инженера-технолога, но мужа не нашла, что уж говорить о личном счастье. Хотя счастье – вот оно, одним глазом в тарелку смотрит, другим в журнал. Ест Яник, в отличие от сына, немного, хлеб отламывает маленькими кусочками. Яков – тот всегда как из голодного края: жадно хватает горячие куски, торопливо жует. Это с военного времени, с четырех лет недоедал. Клара Михайловна помнила, как приносила каждый день с работы миску, где в остывшем супе лежала небольшая порция «второго» – ложка пюре или чечевицы и размякшая котлета; можно было незаметно смешать оба блюда и вынести с фабрики. Так делали многие. Дома она разогревала на сковородке принесенный обед, и дети, хлюпая, вылавливали размякшую котлету без запаха и вкуса. Какое было счастье, когда там же, в мисочке, оказывался хлеб! – если она могла удержаться, чтобы не съесть его. Адочка всегда первой клала ложку: «Доедай». А ведь самой-то было сколько – двенадцать, тринадцать? Самый рост… Отдавала брату: старшая. Вот Яшка до сих пор и не научился прилично есть. И почти все – с хлебом. Допьет чай – и к письменному столу: работать, точно не с работы пришел. За него Клара Михайловна не беспокоилась: наука держит крепче, чем бутылка пьяницу. Яше не надо жениться – наука ему жена. Звонили женщины, девушки; он бегал на свидания, но всегда возвращался к своим чертежам и расчетам. Это не просто брак, а брак по любви. В науке Клара Михайловна не разбиралась, но верила, что любовь эта взаимная: сын блестяще защитил одну диссертацию и готовил вторую, докторскую. Только бы здоровья хватило с куревом этим, а то ведь легкие слабые, долго ли хворобе вернуться?..

…Науке соперница только музыка. Мечтал Яков о скрипке, да какая скрипка в войну – выжить бы… А как Ада в консерваторию поступила, так Яшка снова загорелся: скрипку! В одиннадцать лет, сказали, для скрипки поздно; приняли в музучилище на виолончель. Повесит на себя громадину и тащит. Он способный оказался, после музучилища звали в консерваторию, да где там – уехал в Ленинград, в университет.

Оба музыкальные: Ада после школы на вокальное отделение поступила, мечтала в опере петь, однако через два года бросила ради филфака. Счастливая была, пока училась; это Ксюше не объяснить.

У дочери в учебе главное – пятерку получить. Нахватала пятерок, окончила институт… и что? Из редакции уволилась, работает на заводе, в лаборатории, где новые синтетические материалы, что ли, испытывают. И добивается, чтобы на курсы какие-то попасть – квалификацию повысить. Яша смеется: «Вот дура! Ты сначала приобрети квалификацию, потом повышай!» Хоть по разным углам их растаскивай. Пока в институте училась, курить стала. Перед каким-то трудным экзаменом всю ночь не спала – зубрила с сигаретой; экзамен сдала, но курить не бросила. Теперь оба смолят при ребенке. Того и гляди Яник начнет курить – или уже балуется папиросами. Совсем ребенок, хоть и восьмой класс. Так и вырос без отца – тот хорошо если раз-другой в год приедет да звонит по телефону в праздники. За мужика в доме Яша, хотя какой он мужчина – такой же мальчишка: как засядут в шахматы играть, не сразу поймешь, кто старше…

Клара Михайловна смотрела на дочь с грустным удивлением. Отчего не складывается у нее нормальная жизнь, не сидеть же век с учебниками? Или что-то сложилось, а в дом не приводит? Да только непохоже: беспокойная, дерганая, чуть что – в крик. Хоть бы на заводе среди инженеров нашелся достойный человек… Однако Клара Михайловна помнила, как возлагала когда-то надежды на институт, и вздохнула. Не успеешь оглянуться, как внука пора будет женить.

Яник начал покуривать в седьмом классе. Скоро к нему присоединился Миха – Михеев Алексей по классному журналу и сосед по парте. Миха, тучный неуклюжий мальчик, был типичный «жиртрест» и к тому же очкарик, которого то и дело освобождали от физкультуры. Только Яник знал, что Миха сам себе выписывал освобождение на рецептурных бланках, стопочкой лежавших у матери на столе рядом с перекидным календарем. Трюк легко сходил ему с рук, тем более что фамилия у мамы-доктора была другой. В отличие от Яника учился Миха очень хорошо, но нимало этим не гордился. «Бери пример с Михеева, Богорад», – однообразно напоминали учителя, однако шло к тому, что Михеев начинал брать пример с нерадивого соседа. На уроках он сидел с таким же отсутствующим видом: то ли наполовину дремал, то ли витал где-то далеко. Успеваемость его тем не менее не пострадала, но у Богорада оценки лучше не стали. Сколько раз, бывало, Миха совал ему перед уроком тетрадь: «Скатай, успеешь!» В эти минуты он был удивительно похож на щедрого детсадовского «друга», так и оставшегося в Яниковой памяти безымянным, который отдал ему самосвал.

Яник отказывался. Почему – сам не знал; что-то мешало – как на том уроке, когда Миха придвигал ему учебник с «Бесами».

Миха был единственным, кто тогда не смеялся.

Оба мальчика росли в одинаково несимметричных семьях: отец Алеши Михеева давно оставил мать и жил с новой женой на Дальнем Востоке. Михина мать, как и Ада, домой приходила поздно вечером или не приходила совсем, если в больнице выпадали ночные дежурства. «Мальцу батька нужен», – бухтела Алешина бабка, обращаясь к холодильнику, духовке или к Яну, когда внука не было рядом. Оказалось, никакая не бабка, а домработница, по совместительству нянька, появившаяся в доме еще до развода родителей. «Маманя писала диссертацию, – пояснил Миха с набитым ртом, – ухо-горло-нос, сиськи-письки-хвост!» Оба захохотали. «В это время родился я», – важно закончил Миха, и это прозвучало еще смешнее.

Яков заменял Яну брата, товарища, был «мужским началом» в семье, но воспринимать его дядей, то есть родственником старшего поколения, мальчик не умел. Разница в восемнадцать лет не убеждала – Ян ее не чувствовал. Этому способствовало отношение матери к Якову. Когда родился брат, орущий младенец Яшенька, ей было восемь лет, и хотя много лет он уже курил, храпел по ночам, успешно занимался сложной наукой и волочился за бабами, он оставался для нее младшим братишкой – вечным ребенком, нуждающимся в присмотре, на которого можно прикрикнуть, чтобы не разбрасывал повсюду свои паршивые носки, сколько раз я буду тебе повторять!.. Яник подрастал; Ада чувствовала себя ответственной за обоих «мальчиков». С годами слово «мальчики» приобрело кокетливое звучание, вызывая недоумение собеседников. Яник этого не замечал, но чувствовал отношение бабушки: для нее все трое были детьми. Двое старших отдавали матери зарплату, и он твердо знал, что когда вырастет, будет поступать так же.

Время от времени приезжал отец. Он останавливался в гостинице, брал Яника в ресторан и гулял с ним по городу. Как-то сказал вдруг: «У тебя сестричка родилась…» Он ждал, наверное, что тот обрадуется, станет расспрашивать… Десятилетний сын интереса не выказал – во всяком случае, внешне.

Почему-то он рассказал Михе о «сестричке», хотя не знал о ней ровно ничего. Тот махнул рукой: «Лажа. Мой папаня тоже размножается». Лажа было Михиным любимым словом и обозначало все фальшивое – или не стоящее внимания. «Лажа, – повторил он с нажимом. – Скажи нет?» – «Ну», – кивнул Яник.

Это была формула: на «Скажи нет?» существовал один-единственный ответ: «Ну», подтверждающий полную солидарность.

…Когда Ян был младше, то всякий раз, возвращаясь домой после встречи с отцом, он без всякой причины чувствовал себя виноватым перед мамой. Начиналось это в парадном, до которого отец его провожал. По лестнице Яник шел медленно, подолгу останавливаясь на площадках. На четвертом этаже останавливался, считал плитки, потом неохотно ставил ногу на ступеньку. В дверь тоже не спешил звонить – мать, он знал, распахнет ее сразу: «Наконец-то! Замерз? Иди покушай!» – и кинется целовать его на виду у соседей, стаскивать пальтишко…

Теперь отец все реже звал его детским именем Ганик и домой не провожал – они прощались у гостиницы, потом Ян возвращался домой. Больше не думал, ждет его мать или нет, и виноватым себя не чувствовал, но какая-то несвобода осталась. Если встречал Павла Андреевича, выходившего на свой променад, охотно присоединялся к нему. Сосед уже не курил трубку – перешел на сигареты, и они медленно шли рядом, подросток и пожилой мужчина с прокуренными усами.

Иногда Яник натыкался на соседа с Яковом, они курили, негромко разговаривая. Чаще всего это происходило по вечерам, потом Яков снова припадал к радиоприемнику, вылавливая сквозь какофонию заглушки «вражьи голоса». Слушал молча, иногда цедил сквозь зубы что-то невнятное. Потом выключал, хватал пиджак, уходил.

…Яник легко затянулся первой сигаретой – так, словно курил давно и привычно. Миха несколько раз давился дымом, потом давиться перестал – и курить тоже. Решительно отвел протянутую пачку: «Не-а, не буду. Потом от рук воняет».

Начиная с пятого класса, всех школьников периодически терзали сочинениями «на свободную тему», которая весьма условно была свободной, как условно осужденный в первую очередь осужденный, и уже поэтому несвободен. Темы варьировались от безобидно-скучной «Как я провел каникулы» до «Человек велик трудом» и «Мечта – могучая сила». Каждый раз Яник терялся, в то время как Алеша Михеев, отрада глаз учительницы, без усилий начинал и первым сдавал тетрадь. Он останавливался время от времени только для того, чтобы, нежно дыхнув на каждое стеклышко, медленно протереть очки. Скашивая глаза в тетрадь Яна, шептал углом губ: «Перед “глядя” запятая, “не может” раздельно», – и снова надевал очки.

Правописание было проклятием Яника. Правила существовали сами по себе, тетрадка расцветала красными учительскими чернилами, вялые тройки к восьмому классу сменились уверенными двойками.

– Мой сын?! – Аду трясло от негодования. Не помогал ее диплом филолога, стаж работы в редакции, знание литературы – ничего. Сыну грозило ПТУ.

– Все потому, что ты мало читаешь! Я в твоем возрасте…

– Ты в моем возрасте «Робинзона» читала, – вспыхнул Ян, – знаю. Слышал.

Чтобы не наговорить лишнего, выбежал из комнаты. Миха прав: лажа, все лажа. В том числе «Робинзон», которым его так часто корила мать. Ян давно прочитал его, взяв у Михи. Книжка оказалась длинной, скучной и угнетающе хозяйственной, с этими робинзоновскими походами с острова на разбитый корабль, откуда он перетаскивал все, на что падал взгляд: авось пригодится. Зачем ему, например, три экземпляра Библии, он же не книжный спекулянт? Или деньги, на необитаемом-то острове? Но перетаскивал. И только когда забрал все, корабль утонул окончательно, а Робинзон, потирая руки, затеял натуральное хозяйство. Как мать могла таким зачитываться?..

Он открыл «Тиля Уленшпигеля». Книга, прекрасная и страшная, прожгла его насквозь. Он вытащил ее дома из секции, где стоял длинный глянцевый ряд «Библиотеки всемирной литературы», наугад, привлеченный необычным названием, и не сразу поставил обратно.

Прочитав, Миха согласился, что «Тиль» – это не лажа. Оценка была высокой. После школы зашли к Михе. Стоял теплый апрель, солнце нагрело подоконник, на котором они сидели. Миха наблюдал, как Ян заштриховывает карандашом горбоносый профиль. Крохотной – в ладонь – странички дешевого блокнота не хватило для фигуры, карандаш только наметил острые плечи.

– Нарисуй Ламме, – подсказал Миха.

– Что, самому слабо? – Ян закрыл блокнот. – У тебя лучше получится.

Мальчики переглянулись, и Миха прыснул. Действительно, рядом с высоким и тощим Яником он удивительно напоминал добродушного толстого фламандца.

Легко и упруго, несмотря на свой вес, Миха спрыгнул с подоконника и взял со стола ватманский листок. Кончик карандаша скользил по бумаге легко, охотно, словно твердо знал, чего хочет рука мальчика.

– Держи.

Две мужские фигуры, удаляющиеся по каменистой дороге. Высокий и худой чуть наклонился к маленькому бочкообразному спутнику. Тот повернул голову, слушая. Дорога слегка намечена, только неожиданно четко прорисованы разорванные бусы, оброненные или брошенные кем-то из друзей. «Это зачем?» – удивился Ян. – «Четки».

Рисунок остался у Яна, «Тиль» – у Михи.

Блокнотик Яна, полный странными рисунками, вконец истрепался, пришлось выкинуть. Он вел карандаш, наслаждаясь предощущением рисунка и не зная, чем станет линия – контуром облака или локоном, выбившимся из-под шапочки пробежавшей девушки. Вьющаяся прядь легко переходила в струящийся дым от сигареты, облако скрывалось за каменной стеной. Стена тянулась вдоль улицы, застроенной высокими зданиями, но сама улица на рисунке выходила другой. Тротуар изгибался, уходя в переулок, и открывалась улица, заставленная домами – с черепичными крышами, арками, колоннами. По мере удаления дома становились меньше и превращались в мелкую штриховку. На другом рисунке улица начиналась маленьким, почти игрушечным домишком-кубиком с едва намеченными прорезями окон, за ним шли дома один другого выше – каждый следующий словно нависал над предшествующим. «Классная перспектива», – похвалил Миха.

Ян никогда не знал заранее, каким выйдет на рисунке дом и дом ли это будет или что-то иное, однако рука привычно рисовала улицу за улицей – то знакомые, то ни разу не виденные, возникшие из путаного сна. Иногда он торопливым бледным контуром набрасывал дом и только черепичную крышу вырисовывал очень подробно, причем в кирпичной кладке трубы вдруг оказывалось окно с бликами на стеклах… «Дом Эшера», – понимающе усмехнулся Миха.

Лживая геометрия Эшера Яну не нравилась. Он рисовал иначе. До Михи ему было далеко – тот рисовал давно, много и серьезно, хотя никогда не писал об этом ни в одной «свободной» теме. Потому что школа – это лажа, в отличие от рисования. Все было ясно для Алеши Михеева, прекрасно успевающего по всем предметам: после школы он поступит в художественную академию. Не пройдет с первого раза – поступит через год; он не мог представить, что не поступит.

Из кухни донеслось сердитое громыхание посуды. Ян подхватил папку.

– Мне пора.

– Давай вместе в академию! – загорелся Миха. – Конкурс будь здоров, это ежу понятно. Рисунок ты сдашь, я уверен…

В слово «рисунок» они вкладывали разный смысл. У Яника сразу оживал в памяти злосчастный урок в первом классе, когда учительница трясла его тетрадкой.

По пути домой Ян угрюмо пытался представить себе, как осенью пойдет в ПТУ. Потом работа на заводе. Где, на каком? А, все равно. Все лажа.

Мать решила иначе: никаких ПТУ, любой ценой.

Цена оказалась доступной и даже слишком скромной, если учесть высокую квалификацию репетитора. Нашла ее Ада каким-то сложным путем, не без помощи той самой заводской многотиражки. Анна Матвеевна была дамой лет тридцати с небольшим (или большим), с ровно подстриженными прямыми русыми волосами, всегда одетая в один и тот же серый костюм. Она преподавала литературу в пединституте. Слово «пединститут» заворожило Аду настолько, что ей не пришло в голову поинтересоваться, какую именно литературу преподавала Анна Матвеевна. Непонятно было, что заставило доцента кафедры зарубежной литературы заняться репетиторством, однако Анна Матвеевна взяла Яника в «ежовые рукавицы», как охотно повторяла мать.

Ян этого не почувствовал. Ему понравилась Анна Матвеевна тем, что не была похожа ни на мать, ни на учительницу русского языка – и ни на одного из школьных учителей. «Пушкина! Вы Пушкина с ним пройдите, – встревала Ада, – он не знает русской классики!..» Анна Матвеевна не спорила, вежливо пережидала, но не выражала готовности немедленно заняться Пушкиным. Яну пояснила: «Мы спешить не будем. До Пушкина созреть надо». Наверное, так думала только она, потому что Пушкин изрядно надоел всем недозрелым школьникам своей «Барышней-крестьянкой» и лишним человеком Онегиным.

Спокойно, деловито, насыщенно проходили занятия, на которых постепенно начали приоткрываться ему таинства школьной грамматики. То, что становится понятным, перестает пугать, и даже собственные многочисленные ошибки больше не вгоняли в ступор. Он стал замечать некоторое сходство грамматики с алгеброй – правило становилось чем-то вроде формулы. Диктант обрел смысл.

– Проверь сам, – Анна Матвеевна неожиданно вернула листок, – отметь ошибки, которые заметишь… цветным карандашом, любым.

В поисках карандаша он вытряхнул из папки все содержимое. Михин рисунок плавно спланировал на стол.

– Дон Кихот и Санчо Панса? – Анна Матвеевна кивнула на листок.

Так начали говорить о книгах – урывками, короткими фразами; имена запоминались.

Мать всегда твердо знала: что когда следует читать, какой писатель заслуживает интереса; знала все о литературных течениях. Томас Манн был «упадочническим», Оскар Уайльд «аморальным эстетом», Анатоль Франс… «у него слабая композиция, тебе пока рано». Книги для Яна различались цветом обложек и количеством томов. «Библиотека всемирной литературы» представлялась ему общежитием, собравшим под похожими обложками всех уцелевших от материнской классификации – в этом он убедился после «Тиля». Теперь ему хотелось читать по-настоящему, но приближались экзамены, а композиция его собственных сочинений была слабее даже, чем у Анатоля Франса.

Анна Матвеевна помогла Яну побороть страх перед трескучими свободными темами, внушая, что чем бессмысленней звучит название, тем легче наполнить его содержанием. «Как пустой сосуд: ты можешь налить в него лимонад, вино, молоко… воду, наконец». Как и делают многие, подумала с усмешкой. «Главное, – продолжала вслух, – не забудь, что ты наливаешь, не смешивай молоко с пивом». Итог оказался неожиданным: Ян справился с сочинением, удивив и чуть ли не разочаровав школьную учительницу. После сочинения другие предметы были просто лажей. Вместо ПТУ предстоял девятый класс. Занятия с Анной Матвеевной (после сокрушительного успеха с сочинением она превратилась для матери в «Аннушку») прервались на лето.

Начались каникулы. Дачная комната, которую сняла Ада, пустовала днем и оживала к вечеру, когда она приезжала с работы. Яков, всю жизнь высмеивающий пользу свежего воздуха и совершенно равнодушный к дачному отдыху, предпочитал оставаться в городе. Только один раз он примчался вечером и без обычного своего «что курим?» осел на скамейку. Это был август шестьдесят восьмого. «Ты понимаешь, что случилось?» – громким шепотом кричал Яков.

«Случилась» Чехословакия. Ады не было, они вдвоем нависли над «Спидолой». По дороге на станцию Яков непрерывно говорил. «Это как тогда в Венгрии, в пятьдесят шестом. Э-э, ты совсем сопливый был, а я тогда поддерживал наших, представляешь? Я только в институт поступил. И мятеж в Венгрии: коммунистов убивали, звезды на груди у них вырезали, – ну как есть фашисты! Не я один – все такие идиоты были, глотки дерем, никто никого не слышит. И в газетах снимки убитых и наши танки. Вот увидишь: завтра все газеты будут про Чехословакию свистеть, все навалятся». «Нашим… звезды вырезали?» – спросил Ян. «А черт их знает, этих мадьяров, – у них своих коммунистов хватало. Сейчас еще больше. Главное – никто ничего не моги, против танка не попрешь…»

Ян открыл газету на следующий день – едва ли не впервые в жизни. Невозможно, да и не нужно, запоминать казенные слова; глаз зацепился только за беспрепятственное продвижение войск братских стран, откуда понял, что навалились все, как Яков и предсказывал.

В том же августе заболела бабушка – поднялось давление.

Было непривычно, что бабушка могла заболеть – раньше такого не случалось. Участковая врачиха не разрешила вставать. Из ее вопросов Яник с удивлением узнал, что бабушке семьдесят три года. Каждый день приходила толстая медсестра «ставить уколы», как она сама говорила. Ян запомнил красные пухлые руки медсестры с квадратными ногтями. После ее ухода собирал и выбрасывал пустые ампулы. На дачу в том августе он не вернулся: нужно было дожидаться медсестру, ходить в магазин. Однажды Яник принес из рыбного небольшой пакет и на вопрос Клары Михайловны гордо сообщил: «Это тунец». Она поднялась и развернула влажную бумагу. Внутри лежали четыре заиндевевших стручка, похожих на кильки. «Все брали… Тунец это», – растерянно повторял Яник. «Не хочется сегодня рыбу делать», – сказала бабушка. «Тунец» был отправлен в морозильник. Яник научился варить рис и жарить картошку.

…Бабушка выздоровела. Слово «давление» снова выплыло на уроках физики, и всегда оно было связано с разбитыми ампулами, пухлыми розовыми руками медсестры и чудным выражением «ставить укол», а бабушке долго было семьдесят три года, словно цифра возраста застыла, как ртуть на разбитом градуснике. Все это прочно связалось с Чехословакией и рыбой под названием «тунец».

Тащились бесконечные школьные дни, но летом снова было взморье, запах нагретых шпал на перроне смешивался с ароматом жасмина. Была та или другая дачная комната, где можно было по утрам поздно валяться на раскладушке или диване, составленном из утробно ноющих пружин, скрытых гор и кратеров с глубокими провалами.

…Клара Михайловна металась между очередями и кухней, чтобы накормить сына и передать еду с Адой на дачу. Мальчик растет, у него впереди два года школы. Тоненький, худющий, особенно рядом с Алешей, крепеньким боровичком.

В хорошую погоду Ян пропадал на море. Ни купание, ни волейбол, ни азартное шлепанье картами не привлекали его. Кто-то шелестел газетами, но газеты на пляже почему-то выглядели совсем нелепо; перелистав, их ставили «шалашиком» над головой и распластывались под солнцем. Ян приходил с книгой и часами лежал, медленно переворачивая страницы и сдувая песок. Иногда поднимал голову: море издали всегда выглядело темнее, чем вблизи. На мокром твердом песке возились и галдели дети, кто-то строил дворцы из песка, как и сам он когда-то любил делать: набирал песочную жижу в горсть и превращал бесформенную струйку, вытекавшую из ладони, в колонну или башню. Пальцы сами знали, сколько песка зачерпнуть и как быстро донести до нужного места, чтобы расползавшаяся масса стала крепостью с естественным рвом вокруг, из которого он выгребал новые и новые песочные горсти. Теперь изредка странные замки с туннелями и мостами выходили из-под его карандаша, причем карандаш знал следующую линию лучше его самого.

Приезжая в город, Ян снимал с полки книги, которые запомнились из разговоров с Анной Матвеевной. Прочитал «Кандида», «Дон Кихота». Уайльда, «аморального эстета», начал листать – и поставил на место: после Сервантеса показался несерьезным, однако заинтересовал.

На взморье часто приезжал Миха. Блондин, он быстро обгорал на солнце и ходил с приклеенным на нос листком. К пятнадцати годам его детская тучность сменилась здоровой плотностью. На свежем румяном лице голубели глаза – точь-в-точь летнее безоблачное небо. Время от времени к ним летел мяч, неудачно пасованный кем-то из игроков. Девушки бежали к дюнам, замедляя бег на глубоком сухом песке: «Эй, длинный, кинь мяч!» Они переводили взгляд со смущенного нахмуренного лица Яна на лукавое, со смеющимися голубыми глазами, Михино, крутя и подкидывая мяч в руках: «Мальчики, давайте к нам, а?» – «У меня освобождение от физкультуры», – дурачился Миха.

В школе выдали список литературы, которую нужно было прочесть к девятому классу. В списке значился Достоевский, «Преступление и наказание». Времени до сентября оставалось немного, но Ян медлил и часто закрывал книгу. Роман стал для него настоящим наказанием. Исступленные споры героя с самим собой, разговоры посторонних людей, изнурительно длинные письма, каких никто не пишет – они бы и в конверт не влезли, – однако в романе люди строчат их и шлют, – все это выворачивало ему душу, как плохая еда выворачивает желудок, только вместо облегчения оставляло тупую боль и раздражение. Зачем это все, хотелось ему спросить, но не у матери же…

5

Ян ожидал от девятого класса чего-то нового, но ничего нового не последовало. Лажа, только в больших количествах.

Тройки, тройки… Да что же это такое, недоумевала Ада. Совсем не так она представляла себе сына в средней школе. Ее сын – и троечник! Он должен быть совсем не таким; а раз так, то он и будет другим, не сомневайтесь. Ничем не хуже пузатого очкарика, который трется возле сына. Казалось, очкастому живчику достаются все лавры, предназначенные для ее сына, тогда как Яник остается в тени. Хорош друг, нечего сказать! И глазки голубенькие невинные-невинные, рожа хитрая. Что, разве он умнее?! За сына надо бороться, вот как с русским было: ребенка почти выпихнули в ПТУ, в то время как очкарик пошел бы в девятый класс и не оглянулся. Надо и дальше бороться. Кто позаботится о ребенке, кроме матери?.. Главное, никаких интересов у него нет – у ее сына! Химия, физика – все учебники новенькие, будто только что из типографии, словно не раскрывал. Яшка баламутит, чтобы ребенка оставить в покое – сам, дескать, сориентируется. Держи карман шире. Репетитора надо.

Брат поднял ее на смех:

– Кому?! Д-дура… За каким чертом ему репетитор, он сам кого хочешь натаскать может.

– А тройки по математике почему? – возмущалась Ада. – Почему тройки?

– Да скучно ему! – взорвался брат. – Я с ним решал задачи посложнее, чем в школе задают. Оставь ты парня в покое наконец!

Оставить в покое исключалось. Мать она ребенку или не мать?..

– Он уже не ребенок, он взрослый парень, – урезонивал Яков. – Он скоро по бабам шляться будет, а ты заталдычила: «ребенок, ребенок». Здоровый лоб!

Словно кипятком плеснул. Вот оно что… Может, в этом и дело? Вертихвостка какая-нибудь. Ее сын увлекся, и теперь не до учебы. Не может быть, нет! А если… Так не бывать этому!

Ада втайне гордилась успехами брата в покорении женских сердец. Много баб – лучше, чем одна, потому что Яшка рано или поздно возвращается домой. В то же время мысль о сыне-ловеласе бросала в оторопь. В кого?..

При всей необходимости найти виноватого Ада понимала, что мужа, хоть он уже тринадцать лет ей мужем не был, обвинять в этом нельзя. Тихий, стеснительный, Исаак ухаживал за ней три года, смотрел восхищенно, с обожанием; чуть не на руках носил. А бывало, носил – буквально. Носил бы и посейчас, если бы не свекровь – гадина, гадина! – все могло быть иначе. Гадина, стерва. Помыкала сыновьями – все по струнке ходили, невестки метались по дому с виноватыми лицами. Все, кроме нее: не на такую напали.

Мать ее предупреждала: богатая семья, тебе трудно будет. И вздыхала.

Свекровь оценивающе посмотрела, кивнула: приняла. Как будто Аде не все равно было, примет или нет – она не за старую ведьму замуж выходила.

Молодым выделили комнату на втором этаже дома, но старуха входила часто, неожиданно и без стука – как, впрочем, и во все остальные комнаты. Ада возмущалась, муж улыбался беспомощно: «Не сердись на маму». Ада сердилась не на свекровь – на него: что за бесхребетность? А вдруг она вломится… не вовремя? Молчал, обнимал ласково. По утрам, уже одетый, возвращался от двери и целовал. В одно такое утро старуха – словно в плохой пьесе – уверенной рукой открыла дверь.

При разговоре мужа со свекровью Ада не присутствовала: щадя беременную жену, он вышел за матерью. Ее крики были слышны всему дому – как и все, что делала старая ведьма: ходила, говорила, распекала, с утра до позднего вечера пила чай, в который добавляла пряности. В первые месяцы беременности Аду мутило от висящих в воздухе душных паров корицы, кардамона… что там она еще в свой чай добавляла. Старуха невозмутимо подносила ко рту изогнутый турецкий стакан, напоминающий женскую фигуру, тянула горячий чай. В хрустальной вазе перед ней лежали изюм, урюк, орехи; на блюде лиловели матовые фиги, тускло просвечивал виноград. «Угощайся», – садистка насмешливо щурилась. Ада давилась слюной, выбегала из комнаты. Переехать к матери? Об этом и речи не было. Вернее, речь была, Ада пылко и страстно произнесла ее перед мужем, но тот покачал головой: «Мама обидится». У него дрожал подбородок. Старуха прочно держала семейные вожжи и не собиралась их отпускать.

Когда родился сын, легче не стало. Йоханан, это же надо придумать!.. Откуда взялось это несуразное имя?! «Отцовская причуда», – неохотно поясняла Ада, хотя была уверена, что «причуда» исходит от свекрови. Сама она не могла пойти в загс – с трудом кормила, ребенок плакал. Вот и поплатилась…

И не только имя. Нужна была коляска для ребенка, но именно для коляски не нашлось денег. Деньги тоже были в крепких руках свекрови – сыновья отдавали матери всю зарплату. Старуха сама планировала семейные траты и, надо сказать, была временами щедра: могла подарить невестке-фаворитке золотое кольцо или серьги, отрез шелка на платье… Ада, младшая невестка, никогда любимицей не была, угодить не старалась, а потому и надежда на милость в виде коляски для малыша была беспочвенной. Старуха покачала головой: «Молодая, крепкая; на руках поносишь». Она говорила по-русски с акцентом и восточной поющей интонацией, и голос плескался, как чай в стакане. Муж отводил глаза. Подбородок у него дрожал. У матери денег не попросишь: брат учился в школе, Клара Михайловна с трудом сводила концы с концами.

Пришлось Аде носить сынишку на руках, что делать. Да ведь ребенка всю жизнь на руках носишь… А потом какая-нибудь вертихвостка, пустышка, ногтя его не стоящая, пальчиком поманит и уведет, вот и награда за твою материнскую любовь!

Ада нечасто вспоминала свекровь, однако сейчас, в мучительных подозрениях о «вертихвостке», впервые задумалась, что, должно быть, именно так и происходило в старухиной жизни: невестки пытались увести сыновей и если бы не ее железная материнская воля и непререкаемый авторитет, увели бы, хоть и вертихвостками не были.

…Сама, наверное, и сегодня сидит в затемненной от жаркого солнца комнате, потягивая огненный темный чай, сладкий как сироп. Одета, как всегда, в просторное шелковое платье с пестрым восточным рисунком; такой же шелковый платок на волосах, иссиня-черных, словно возраст их не коснулся. У матери, ровесницы свекрови, тоже когда-то были черные волосы, давно превратившиеся в седой узел на затылке, как у всех матерей. Однако старуху, потягивающую свой вечный чай, время не тронет, в этом Ада была уверена. Гладкое смуглое лицо без морщинки, такие же гладкие пухлые руки с ямочками там, где у матери выпирают артритные суставы. Вот старуха медленно, лениво протягивает руку, чтобы отщипнуть просвечивающую матовую ягоду винограда с пародийным названием «дамские пальчики». Некогда дочь зажиточных родителей, потом жена небедного мужа, она сохранила, при обильном теле, легкую поступь и гладкое лицо, – в таких семьях женщины не работают. Она перестала быть женой в тридцать восьмом, оставшись с троими сыновьями. Двое старших удачно женились: достоинства невесты – приданое и безоговорочное повиновение свекрови; и только младший сын глубоко разочаровал мать. Если бы бесприданница Ада старалась ей понравиться, лишний раз – а лишнего раза не бывает – угодить, очаровать, может и снискала бы благоволение старухи, ведь не могла та не видеть красоты невестки, влюбленности сына, не могла не порадоваться внуку. Нет, Ада вовсе не старалась понравиться ни свекрови, ни всей новой родне. Более того, не принимала правил большой семьи, а продолжала жить, как жила – заканчивала университет, чем вызывала презрительное удивление старухи, не смягчившееся во время Адиной беременности: что, брюхатых она не видела? Сама троих родила. Родила бы еще, да мужа забрали. Спасибо дети ценят: лучший кусок – матери, совета спросить – у матери, все заработанные деньги тоже матери. Разве жена появляется, когда парень усы брить начинает? Не-е-ет: когда мать позволит.

И вопреки желанию живо представился турецкий чайный стакан (из другого старуха не пила): небольшой, фигурный, в изящном подстаканнике. Глупое, бессмысленное название, как и сам вычурный стакан, и никак не вспоминается, хоть убей… А свекровь вспомнилась из-за мужа. Кто виноват, что у Яника тройки? Ребенок рос фактически без отца, вот и вырос… безынициативный. Всегда букой был; весь в отца. Кто ж еще виноват? Себя ей не в чем было упрекнуть – она отдала сыну всю жизнь, а ведь могла бы свою судьбу устроить, если бы не вкладывала всю душу в ребенка. Не теперь (она покосилась на зеркало), а раньше, когда мужчины поворачивали головы в ее сторону, как подсолнухи к солнцу. Взять хотя бы главного технолога с подшефного завода, который специально в командировки ездил, надо и не надо. Когда понял, что не надо, командировки прекратились. А как ухаживать пытался! В ресторан приглашал или по городу погулять. И совсем уже несуразное: «А то, может, в домашней обстановке? Человек я холостой, неизбалованный». Намек на домашнюю обстановку Ада «не услышала», от ресторана наотрез отказалась, а по городу гулять – обращайтесь в экскурсионное бюро. Интеллигентный человек, считала Ада, пригласил бы в театр или на концерт, а то в ресторан…

Обескураженный технолог улыбнулся смущенно и отправился в ближайшую пельменную вместо вымечтанного вечера в ресторане, за крахмальной скатертью, рядом с этой красивой раздраженной женщиной. Не задел ли он ее чем-то ненароком?.. Оформил следующую командировку, потом еще две или три, после чего приезжать перестал – отпала производственная необходимость.

Ада привыкла видеть его в лаборатории – высокий, всегда свежевыбритый, будто только что из парикмахерской – когда успел? – он радостно поворачивался на звук ее голоса; Ада хмурила брови, заранее готовясь дать решительный отпор очередному приглашению. Когда главный технолог перестал приезжать, жизнь на подшефном заводе не остановилась – время от времени появлялись другие командировочные, какие-то две заполошные бабы, одна бестолковей другой; Ада зачем-то с особенной тщательностью пудрилась и красила губы, но главный технолог тут ни при чем, конечно.

Как и человек со странным именем Линард, бывают же такие имена. Тот самый мужчина, который сидел с главным редактором в кафе, куда она забежала за булочкой, а нашла работу. Мужчина рассматривал ее так внимательно, что не сразу стало понятно, кто тут, собственно, главный. Потом, уже в редакции многотиражки, где она с остервенением осваивала азы корректуры, стало известно, что зовут его Линардом: зашел как-то перед обеденным перерывом, и все вдруг заволновались: «Линард!.. Линард идет, девочки!» – и схватились за пудреницы. А что такое, собственно, Линард? Пожилой стиляга.

…который снял шляпу, поздоровавшись, и положил на стол большую коробку конфет: «Угощайтесь, девочки». Не был он ни пожилым, в свои зрелые сорок, ни стилягой, но рядом с ним мужчины, сновавшие мимо, выглядели какими-то полинявшими. Шарф на Линарде хотелось назвать кашне, стандартный серый костюм – тройкой; того и гляди блеснет цепочка часов из кармашка. Галстук не сползал вбок, а держался ровно, как и положено. Никакого назойливого «Шипра» – свежий, прохладный аромат неведомого лосьона.

Элегантный Линард заходил довольно часто, непременно приносил «девочкам» сладости – зефир, шоколад; улыбался, шутил и стучал в кабинет главного. Услышав слово «Линард», Ада либо выскакивала в туалет, либо зарывалась в гранки. Несколько раз она ловила на себе его внимательный мужской взгляд – и погружалась в работу еще глубже. Как-то Линард явился, когда никого в комнате не было, и с улыбкой направился к ее столу. Встал за плечом; Аду почему-то бросило в жар, она боялась, что лицо покраснеет. Он молча постоял, потом указал карандашом и пояснил мягким извиняющимся голосом: «Здесь не нужна запятая». Ада вспыхнула от возмущения: как это не нужна? Нужна!.. Линард положил карандаш и неожиданно предложил: «Пойдемте в кино? В половине восьмого». – «Какое еще кино?!» – рассердилась она. Линард наклонился чуть ближе: «“Любовное свидание”. Мексиканская картина. Все хвалят».

Она все высказала этому стиляге. И что не давала повода так с ней разговаривать, и что некогда ей в кино ходить, когда трехлетний ребенок в садике, и… вообще! Мужчина внимательно слушал, все так же наклонив голову к плечу и насмешливо (так Аде казалось) улыбаясь. Она не поняла, что он откровенно любуется ее разрумянившимся смуглым лицом, гневно сверкающими глазами, а снисходительная улыбка относилась к яркой помаде, манере бурно жестикулировать и бог знает к чему еще, но насмешливой она не была, нет. «Очень жаль, – произнес он, когда тирада оборвалась, – не везет мне! Придется идти одному». Взяв шляпу, слегка поклонился – нужны ей его поклоны! – и пошел к выходу. У двери обернулся: «Запятую вы уберите, она там ни к чему».

В туалете Ада долго плескала холодной водой на пылающее лицо. Вот еще что вообразил! Как будто она вертихвостка какая-то… будто дала повод… Да что он себе думает?! И по мере того как остывали горящие щеки, нарастало недовольство собой, раздражение: надо было резче сказать, хлестче, чтобы знал, чтобы… неповадно было.

Дома вечером устало и трезво посмотрела в зеркало. Зачем она накинулась на Линарда, что так оскорбило ее, название фильма? Да при чем тут он – картина заграничная, претензии к Мексике! Ничем она не была занята, а ребенок в садике до субботнего вечера… Дура, что не пошла. Как есть дура.

К тому же запятая оказалась не нужна – старший корректор вычеркнула.

Двое этих мужчин запомнились ухаживанием – или попыткой такового. Что-то в этом было знакомое, такое можно было увидеть на экране: «он» – домогающийся внимания и «она» – гордая и неприступная; гордость и неприступность особенно ценились. Какими бы ни были чувства, главная задача женщины – дать отпор, а потом колебаться, не спать ночами и с трепетом ожидать следующего шага: что-то он предпримет?

А ничего.

Линард, отнюдь не обескураженный гордой ее неприступностью, продолжал приносить маленькие букетики или лакомства, улыбаясь всем «девочкам» – и Аде – с одинаковой приветливостью, словно не было никакого приглашения на «Любовное свидание», словно не смотрел на нее восхищенно; приходил, разговаривал о том о сем – и шел дальше, не обернувшись. И главный технолог с подшефного завода не появлялся. Были другие мужчины – на работе, в институте, и Ада ловила на себе заинтересованные взгляды, но заговорить осмеливались немногие. Что-то в ней было такое, что заставляло мужчин отводить глаза или напускать на себя равнодушный вид.

Это, как ни странно, задевало, в чем она никогда себе не признавалась, и уверяла себя, что в ее жизни нет места мужчине – она принадлежит ребенку.

Рано или поздно он должен это оценить.

6

Ян не догадывался о жертве, которую приносила мать. Жизнь вчетвером была привычна, поскольку другой он почти не помнил. Где-то далеко жил отец – не только в другом городе, но и намного дальше – в другой семье. Приезжать он стал реже, говорил одну и ту же фразу: «Как ты вырос!», а Ян замечал все отчетливей, насколько меняется отец. Он уже не был таким высоким и солидным, как раньше: солидность обернулась грузностью, рост уменьшился. Как и прежде, он останавливался в гостинице, водил Яна в ресторан обедать и любил погулять по городу, но с каждым новым приездом он быстрее уставал и садился в парке на скамейку. Там он снимал шляпу и долго вытирал потный лоб. Ян отводил глаза – больно было видеть лоб со вдавленной от шляпы полоской и седоватые виски. Отец начал лысеть. Его густые русые волосы отступали, как море во время отлива, и лоб делался выше. Говорили мало, главным образом отец, и все о школе: «Как учеба, сын?» – и напускал строгость, не уживавшуюся с мягким, добрым лицом и с ласковым голосом. Глядя на этого толстеющего мужчину, трудно было поверить, что совсем еще недавно он легко подхватывал Яна на руки со словами: «Не забыл папку?..» Наверное, дочка подрастет и будет называть его «папкой». Он помнил, как отец сказал ему о рождении «сестрички», но в его представлении неизвестная «сестричка» по-прежнему была младенцем. Сознавал, что так не бывает, но никаких вопросов отцу не задавал.

…Он помнил, как в детстве радовался отцовским подаркам, а тот смотрел со счастливым лицом, как Яник вертит в руках фильмоскоп или компас («зачем ребенку компас?!» – возмущалась мать). Отец привез ему великолепную готовальню, полную загадочных разнокалиберных инструментов, Яник не видел таких в магазине. Больше всех подарку обрадовался Яков и скоро унес к себе на работу, купив Яну взамен ученическую, стандартную. Когда Яну исполнилось четырнадцать, отец подарил часы и, счастливый не меньше сына, надел ему на руку. Ремешок оказался слишком широким для тонкого мальчишеского запястья, и они кружили по городу в поисках часовой мастерской, отец ориентировался плохо, а Яну не приходилось ремонтировать часы. Дома ждала мать в истерике: «Рано тебе часы носить, лучше бы тройки исправил, этот старый идиот совсем с ума сошел, что ли!..» Стащив несколько сигарет, Ян уходил. Перед глазами стояло лицо «старого идиота», светящееся радостью.

…В десятом классе отец привез ему фотоаппарат и несколько коробочек с пленкой («кончится – скажи, я тебе достану»). Там же, в гостинице, показал, как наводить фокус, и сделал несколько снимков. Они бродили, как раньше, по городу, причем отец то и дело старался накормить Яна: «Худой ты больно…» Боясь, что задел, торопливо переводил разговор на другое: «Друзья-то у тебя есть?». Очень осторожно спрашивал про мать. «Учится», – сын пожимал плечами.

…Мать всегда где-то училась. Он ходил в садик, потом его приняли в школу, и теперь он радовался, что тоже учится, не только мама. Школа длилась бесконечно, однако наступали каникулы, можно было отдохнуть, а мать продолжала учиться чему-то непонятному под разными названиями: сопромат, начерталка, термех… «Начерталка» вызывала такое же отторжение, как «училка». Мать посещала какие-то семинары, курсы; теперь мечтает об аспирантуре.

В кафе отец расстегнул плащ и заказал кофе по-венски. Взбитые сливки нависали над краями чашки, словно выкипали; сверху были насыпаны мелкие шоколадные опилки. «Ты кушай, кушай», – отец подвинул к Яну пирожное и пригубил кофе. Медленно потер под ключицей грудь, отпил еще глоток. Не хотелось думать, что отец старел: это он, Ян, взрослел; вот-вот останется позади школа, и приезд отца ничем не отличался от предшествующих, с теми же ресторанными обедами, сидением в том или другом кафе; прибавился только фотоаппарат. Темы разговоров быстро исчерпывались, это знали оба, но впереди был вечер, отец прилетел издалека, чтобы повидать его, поэтому быстро попрощаться было нельзя. Спасало кино. «Ты смотрел “Щит и меч”?» – отец с готовностью спешил в кассу.

Было удивительно наблюдать, с каким азартом он, почти пожилой человек, сопереживает «Неуловимым мстителям» или смеется над «Бриллиантовой рукой». Однажды Ян нечаянно поймал его взгляд: отец смотрел не на экран, а на него – нежно, грустно, жадно… Выходили из кинотеатра, отец доставал «Казбек», закуривал и повторял: «Поступать надо в Москве или в Ленинграде, слышишь? Иначе толку мало». Прощаясь, обязательно совал Яну деньги: «Бери-бери, как это парень – и без денег? Да мало ли зачем… Про пленку не забудь». И добавлял торопливо: «Ты не думай, матери я и так посылаю. Ты вот как-нибудь ко мне приезжай, я вышлю на билет. Слышишь? Да хотя бы на каникулы! Ну, бывай, сын», – и неуклюже обнимал его.

Выпускной класс оказался той же привычной школьной рутиной, однообразно тянувшейся десятый – последний – год. Ян не боялся предстоящих экзаменов не потому, что был уверен в своих знаниях, а от навязшей в зубах скуки, которая сопровождала его на протяжении всей школьной жизни. Рисовал он что-то странное, редко доводя до конца начатое, никогда не зная, что получится, но карандаш тянулся к бумаге, как рука к сигарете. Четко прорисованное человеческое ухо становилось темным, густо заштрихованным входом в туннель.

– Это что? – спросил озадаченный Миха.

– Ничего, – Ян пожал плечами, – так…

Он сам не сразу догадался, что темный графитовый туннель больше всего напоминает ему школу, где единственным светлым пятнышком сохранился в памяти день, когда он стоял перед женщиной в пестром платье и доказывал, что Лев Николаевич Толстой – детский писатель.

Занятия с Анной Матвеевной продолжались – предстояло выпускное сочинение.

«Ты должен обложиться книгами и сидеть, не поднимая головы!» – твердила мать.

Он не может сосредоточиться, потому что все время отвлекается, мучилась Ада, вспомнив свой неудачный поход в домоуправление насчет стенок в комнате. Почему, действительно, так сложно разделить это футбольное поле в виде комнаты, разве я многого требовала? Недавно случайно услышала разговор на работе, как мать лаборантки что-то там сделала с балконом: то ли решетку поставила, то ли застеклила, вся работа частная, что особенно подчеркивалось. В Адиной голове засело слово «частник» и начало обрастать привлекательными перспективами. Виделся частник, похожий на сапожника в угловом подвальчике, только вместо подметок его окружали строительные материалы: доски, краски, кирпичи; стену подпирала стремянка. Объяснить такому дядьке, что от него требуется, было бы просто, тем более что он материально заинтересован как частник и по той же причине сделает быстро, домоуправление очухаться не успеет, да и знать им не надо при таком отношении. Дело упиралось в чистый пустяк – найти такого частника; да хоть у той же лаборантки спросить.

А пока не проходило дня, чтобы она не повторяла свое «обложиться книгами и сидеть, не поднимая головы», что веселило брата. «В смысле задницы, – подмигивал он Яну, – как она всю жизнь сидит». Ада взрывалась немедленно: «Что ты несешь? Он еще не знает, куда подавать, а ты…» – «На физмат, конечно, куда еще? С его головой – только на физмат», – уверял Яков. «Обложиться…» – опять начинала Ада, но брат перебивал: «Облажаться! Д-дура…»

Что будет дальше, Ян знал: они будут орать друг на друга, потом устанут и закурят, лениво огрызаясь. Иногда примиряла музыка. «Эт-т, дура, – бормотал Яков, ставя пластинку, – послушай лучше, как он исполняет…» Оба затихали. Время от времени мать роняла какое-то замечание; не дослушав, Яков взрывался:

– Да ты знаешь, что такое контрапункт?

– Я сдавала теорию музыки! – возмущалась мать. – И музлитературу тоже, между прочим.

– Э-э, сдавала она, – махал рукой Яков. – И что тебе дала твоя музлитература, что?

– А то, что твой Бах консервативный композитор, и больше ничего! Он церковную музыку сочинял, и я вообще не понимаю…

– Постыдись, д-дура… Заучила, как попугай: «консервативный», «церковная музыка». Нашла кого слушать – учебники. Эт-т… дура. Ксенька вон, – он кивал в сторону кухни, – смышленее тебя: хоть ерунды не говорит.

Ксения с любопытством посматривала на Якова и однажды, заметив у него в руках только что купленную пластинку, отважилась: «Это вы такую же купили, как в тот раз? Ну, на прошлой неделе?» – «Почему? – недоуменно вздернул бровь Яков. – То был Григ», – и поспешил в комнату, дивясь вопросу. Ксения кивнула уважительно, хотя была уверена: такую же; и вся музыка у них одинаковая, похоронная. Мыслью этой, за неимением более подходящей аудитории, поделилась с Бестужевкой.

Перед тем как поставить пластинку (новую, только что купленную, или старую), Яков становился неузнаваемым. Обычно был неряшлив: стаскивал рубашку, расстегнув только верхние пуговицы, чтобы скорее напялить в утренней спешке; мог надеть рваные носки сомнительной свежести; в карманах пиджака, в портфеле держал колонию затвердевших, как гипс, серых носовых платков… Своей пышной темной шевелюрой Яков гордился и расческу носил в верхнем пиджачном кармане, как другие носят авторучки. С пластинками сразу менялся: тщательно мыл руки, вытирая по отдельности каждый палец, словно хирург перед операцией, отшвыривал полотенце и благоговейно извлекал черный диск из конверта, придерживая за края. Ставил на проигрыватель, включал – и сидел, весь уйдя в музыку, заменявшую ему стенку, о которой мечтала сестра. Яков слушал – и все, кроме музыки, переставало для него существовать.

Горе той женщине, которая осмеливалась позвонить в это время.

Ада тоже слушала, но с вязанием в руках, пока брат однажды не выхватил яростно спицы и не швырнул за шкаф.

Правда, на концерт он неизменно приносил два билета, себе и сестре. Как-то позвал Яна: «Пойдешь?» В тот раз Эмиль Гилельс играл Шопена. На обратном пути Ада допытывалась: «Тебе понравилось?» Ян не умел говорить о музыке. Когда слушал, с ним происходило что-то необъяснимое, и чтобы рассказать, нужен был особый язык, которого он не знал, и не знал даже, существует ли такой язык в действительности. «Жалко, что ты не захотел учиться скрипке, – с укором обронила мать. – Ах, какая была возможность! Ну да ты маленький был, не помнишь».

Неправда: помнил. Это было весной, перед тем как он пошел в первый класс. Мать пришла домой с какой-то женщиной. В руках у гостьи была фигурная коробка с блестящими замочками. Когда пришел с работы Яков, все трое начали уговаривать Яника: подумай, как это замечательно – играть на скрипке. Яков вынул скрипку из футляра. Она выглядела совсем детской, какой, в сущности, и была. Подкрутив что-то, он взял несколько нот. Это прозвучало так… удивительно, что Янику стало страшно: он так никогда не сумеет, никогда. Хотелось дотронуться до чудесной вещи, но ему не позволили. «Ну, хочешь учиться?» – настойчиво спрашивала мама. Так сильно хотелось, что не получалось сказать «хочу» и вообще ни слова не мог из себя выдавить, даже «до свидания», когда хозяйка скрипки собралась уходить. «Какой он у вас бука», – сказала женщина. Больше она ни разу не появлялась. А если бы и появилась? В тот единственный раз он успел тайком коснуться холодного замочка футляра. Вот и все. Больше никогда про скрипку не говорили, только порой мать жаловалась: была возможность и скрипка нашлась, а ребенок отказался; такая жалость… Она нередко пеняла: «Ты еще в детском садике был букой, мне так и говорили: бука он у вас, недружелюбный».

…Дома после концерта Яков часто вытаскивал пластинку: «Послушай эту запись и сравни». Послушать до конца не получалось – мать вклинивалась в музыку торжествующим уверенным голосом: «У Рихтера этот кусок лучше». Дядька сатанел. Дальнейший сценарий Ян знал и старался тихонько ускользнуть.

7

Он часто уходил из дому, прихватив фотоаппарат. Инструкцию к ФЭД-2 (про себя он называл его «Федькой») читать было намного интереснее, чем учебник по химии. На скамейке, согретой весенним солнцем, сидел усатый обрюзглый алкаш, елозя ногами по гравию. Старушка, укутанная в несколько платков, уместилась на другом конце, подальше от опасного соседства. На втором этаже дома напротив сквера были распахнуты окна. Полная молодая женщина мыла их, и солнце, отражаясь в невидимых промытых стеклах, ослепляло, пуская зайчики на сидящих. Алкаш недоуменно моргал.

Ян быстро «расстрелял» оставленную отцом пленку – фотографировать ему понравилось. Дальше дело застопорилось: обрабатывать пленку было негде, пока он не встретил Саню. Познакомились они на холодном пустом взморье – до открытия сезона было далеко. Невысокий русоволосый паренек в очках нес на плече такой же фотоаппарат, как у Яна. Саня учился в соседней школе, тоже готовился к экзаменам, а вечерами ходил в фотолюбительский кружок, располагавшийся в подвале домоуправления. При слове «кружок» Яну сделалось скучно: слово навевало тоску. Выяснилось, однако, что никого, кроме Сани, в кружке не было – приходи, проявляй, печатай.

На фотографии алкаш вышел с закрытыми глазами, словно спал сидя, с торчащим из кармана горлышком бутылки. Снимок изумил Яна: вроде тот же мужик и та же скамейка, но… лучше. «Четко», – Саня кивнул одобрительно: более высокой оценки у него не было. «Смахивает на Маркеса, правда? – добавил. – Только Маркес моложе». Имя было незнакомое. Название «Сто лет одиночества» заворожило. Саня принес прошлогоднюю «Иностранку», пухлую, как разношенный башмак, и Ян погрузился в роман, как в омут. Он ничего похожего не читал, и потрясла его не буйная, сочная любовь, а то, что незнакомый человек ощущал одиночество так же глубоко, как он сам. Он читал о древней нестареющей Урсуле – и неизменно видел при этом бабушку, хотя бабушке ведь только семьдесят три, но катаракта упорно не поддавалась лечению, хотя Ян приносил ей из аптеки желтые капли и видел, как из глаз ее текут желтые слезы; бабушка беспомощно улыбалась, промокая глаза платком. Урсула боролась за жизнь своего рода, как постоянно делает это бабушка; старуха Урсула видела, как ее потомки рождались и рождали, проживали, каждый в своем собственном одиночестве, свои непростые жизни и в одиночестве погибали, но не всем удавалось умереть. Слепая старуха, самая зоркая из всех… Он читал медленно.

Дома у Сани на стенах были прикреплены кнопками фотографии, другие он доставал из папки. Целующаяся пара у трансформаторной будки с нарисованной молнией; старичок-фотограф, жестом предупреждающий, что сейчас вылетит птичка, и вспорхнувший над его головой голубь… Несколько снимков девочки лет пятнадцати – вполоборота, в профиль, а вот она досадливо прикрывает лицо ладонью, но видно, что улыбается. Вечерний перрон с уходящим поездом – ярко-белые огни похожи на глаза; потом – уже знакомая девчонка с открытой тетрадью, но смотрит не в тетрадь, а в объектив.

Саня владел фотоаппаратом, как Миха – карандашом и кистью. Сам Ян тоже пробовал масляные краски, гуашь – после сочных красок Маркеса карандаша стало казаться мало.

Напрасно Ада тревожилась о «вертихвостках» – одноклассницы интересовали сына куда меньше, чем одинокие странствия по городу с фотоаппаратом или альбомом. Он возвращался от Михи пропахший скипидаром, с пятнами красок на пальцах. Дома рисовать удавалось редко: нужно было выжидать, когда все разойдутся.

…В тот день первым ушел на работу Яков, у зеркала торопливо красила губы мать и повернулась к двери, но потрясла пальцем, обернувшись: «Смотри! Завтра история». Хлопнула дверь. Ян уселся на подоконник, ожидая, пока уйдет в магазин бабушка. Тихо, без хлопка, снова закрылась дверь. Один! Он неохотно раскрыл учебник истории. Между страницами лежала фотография, которую Саня на днях отпечатал. Ян с удивлением смотрел на свое улыбающееся лицо, на руку с сигаретой; взгляд направлен прямо в объектив. Отложив учебник, долго рылся на нижней полке секции, где оседали ненужные бумаги, пока не наткнулся на коробку от какого-то подарочного набора: дно было ровное, белое и очень твердое. Сойдет. Быстро набросал эскиз и достал гуашь.

Он изредка смотрел на фотографию – рука знала каждый новый мазок, а потом остановилась. Яник улыбнулся и подписал внизу: «Завтра история».

С кавычками, как полагается.

Наступило завтра, со свежей белой рубашкой и с историей, и миновало, как уже остались позади многочасовое сочинение, математика, физика… Он открыл для себя химию самым простым способом – прочитал учебник накануне экзамена, благо книжка была тонкой, – и тоже легко сдал, к удивлению химички. В ту бессонную ночь ему открылась простейшая аксиома: школа скучна, наука бесконечно интересна. Раньше он думал, что это относится только к математике. Стала понятна Яшина нетерпеливость, с какой он вставал из-за обеденного стола, чтобы пересесть к письменному. В Яне появилась какая-то веселая уверенность, что теперь все пойдет иначе, все получится. Шелохнулся в душе соблазн поддаться на Михины уговоры: сунуться в академию, но азарт плохой советчик – его рисунок, он знал, намного слабее.

Документы отнес на физмат.

Саня уехал поступать в Москву – мечтал изучать французский, переводить Аполлинера, Рембо… Теперь Ян один бродил по городу.

Яков волновался раздраженно, сварливо; Ада – громогласно, Клара Михайловна – молча. Ян был спокоен: ушло, пропало чувство неизбежного провала, как в школе перед контрольной. Все должно получиться. Миха возбужденно рассказывал, какие композиции были на экзамене в прошлом году… два года назад… и вообще, скорее бы! Несколько раз звонил отец: уговаривал ехать в Ленинград, «иначе никакого толку…». «Можно подумать, из него самого толк вышел!» – негодовала мать.

«Скорее бы» наступило незаметно и быстро. Скупо отсчитанные листки на экзаменах, тишина с шелестом этих листков, растерянный голос какой-то девочки: «Меня тошнит…»

Яков успокоился: четверки по профилирующим – не дрейфь, проскочишь! И неожиданно взял отпуск, уехал в дом отдыха на взморье, куда раньше калачом его было не заманить, как язвила Ада, хотя почувствовала облегчение: совсем задергал ребенка.

Последний экзамен – сочинение – писали с Михой в один и тот же день, а вечером пошел дождь.

Он продолжался все утро следующего дня, и вывешенные списки поступивших, хоть и защищенные козырьком, набухли от влаги. Фамилии «Богорад» не было, как не было и Михеева Алексея в списке первокурсников художественной академии – оба недобрали баллов из-за сочинения.

Для Яна три балла были не в диковинку, но тройка у Михи, для которого и четверка-то была редкостью?! Миха, легко сдавший рисунок, живопись и композицию, а потому одной ногой уже студент… Ян вспомнил, как давным-давно на пляже шальной волейбольный мяч размозжил всмятку построенную крепость, превратив ее в бесформенную кучу песка.

…На требование показать сочинение Михе ответили отказом и назиданием: общеобразовательные предметы обязательны для поступления всем без исключения. Конкурс большой, как вы знаете, со всей республики приезжают абитуриенты. Сочинения показывать не имеем права; приходите через год, молодой человек. Взбешенный, он забрал документы, толкнул в последний раз тяжелую дверь, и она закрывалась долго, с издевательской медлительностью, когда он вышел под равнодушный дождь.

Они сидели в кафе, где почти никого не было, только за дальним столиком неподвижно горбилась мужская спина. На верхней губе у Михи светлела полоска сливок, и Ян вспомнил, как они с отцом сидели в этом кафе, только за другим столиком. Официантка стояла у приоткрытой двери во двор и курила; дым упорно вползал в помещение. Домой не хотелось. «В кино? – вяло предложил Миха. И сам ответил: – Не-а. Потому что фильм кончится – и как будто только что узнал…»

Улицы начали заполняться – люди шли с работы, спешили; две женщины, торопясь перейти на зеленый свет, столкнулись зонтами. Дождь лил четыре года, одиннадцать месяцев и два дня.

Материнскую истерику пресек Яков – изнурительный дождь выгнал его со взморья, и теперь он сидел за столом в ожидании ужина. «Завтра подаст на вечерний, угомонись», – бросил Аде. Племяннику подмигнул: «А художник твой уже в дамках?»

Известие о Михином провале взбодрило Аду.

– Ну и хорошо, что не прошел. Отучился бы пять лет, а потом его по распределению загнали бы в деревню писать плакаты «Сдадим богатый урожай».

Яков застыл с картошиной на вилке. Клара Михайловна недоуменно смотрела на дочь, Ян уставился в тарелку.

– Добрая ты, – хмыкнул Яков. – А что парня в армию загребут, ты подумала? Эт-т, д-дура! Ну дура и есть.

– Пусть об этом его мать и печалится, – парировала Ада. – Меня волнует судьба моего ребенка!

– Вот я и говорю, добрая…

После чего, взглянув на темнеющее дождливое окно, в котором отражался свет люстры, Яков перевел взгляд на мать:

– Я женюсь, мама.

…В дожде тоже можно жить, просто Ян не умел – он любил яркое солнце, тепло. Но в тот день именно дождь, по-хозяйски заполнивший мир со вчерашнего вечера, помог ему увидеть одиночество каждого в отдельности, словно наблюдал в темной комнате проявляемую фотографию. Печать одиночества была на лице Михи, когда он появился в дверном проеме готического здания, в торопливости Якова, в молчаливой суете бабушки, в постоянной занятости матери – лихорадочной, придуманной. Яков собрался жениться, чтобы вырваться из своего одиночества, как будто от него можно сбежать.

Клара Михайловна ничего не сказала, но вдруг увидела сына совсем юным худеньким студентом, и на мгновение сегодняшний тридцатипятилетний Яков обрел черты того паренька, пропадавшего где-то ночами, торопившегося так, как торопятся только к ней… Это все катаракта виновата: глаза слезятся, все расплывается, но Яша той весной влюбился прямо перед защитой диплома, дочка после развода уехала с малышом в чужой город, и ей пришлось ехать следом, нянчить внука – до того самого телефонного звонка. Она надеялась услышать ликующий голос: «Мама, я женюсь!» Однако сын сказал другое: «Мама, я заболел».

– На ком, интересно? – не выдержала Ада молчания матери.

Выяснилось: на пианистке. Кто такая, откуда взялась?! Откуда-откуда, пожал плечами брат, приехала с оркестром из ***, у них сейчас гастроли на взморье.

– Как она играет Шопена, как играет! Вот этот концерт фа-минор, ты помнишь? – он оживленно повернулся к Аде.

– Помню, конечно! – возмутилась она. – Но что еще?

– Во втором отделении были сонаты для фортепьяно, – Яков подхватил на вилку последнюю котлету. – После концерта бисировали, потом я подошел познакомиться, проводил до гостиницы…

Кобель. Самый настоящий кобель. Какой Шопен, ему это надо, вот и все. Для этого он готов жениться. «Проводил до гостиницы», как же! – заночевал, разумеется; хороши гастроли. Потому и меня на концерт не позвал, потому и в дом отдыха… Да была ли вообще путевка, был ли дом отдыха?! Ада задохнулась от негодования, но голос оставался ровным:

– Женишься? Допустим. Вот приходишь ты с работы, хочешь котлет, – она кивнула на пустую сковороду, – а жена тебе сыграет Шопена, мазурку какую-нибудь. Или рубашку надо постирать, носки – получай ноктюрн! Ты… ты на музыке женишься!

– Хватит, – негромко сказала Клара Михайловна. – Хватит.

Усталая, она заснула не сразу. Ни одна, ни другой не заметили, как Яник ушел – к Алеше, не иначе; хоть бы куртку надел, дождь-то какой… И не ел почти ничего. Сын уехал на взморье, несмотря на поздний час. И плащ еще не просох, а поехал. Из коридора было слышно его «что курим»; соседа встретил. И пускай женится, никто сейчас не помирает с голоду, рубашки можно в прачечную снести. Пианистка… Не продавщицу же ему в жены брать. Или ждать, пока какая-нибудь практикантка в загс его утащит, как с Аркадием из его лаборатории получилось… А завтра надо в мясной сходить пораньше – вдруг печенку достану, мальчик совсем исхудал. И капли кончились, в аптеку зайду…

Ада хорошо знала своего брата: не женился Яков на пианистке. Правда, не из-за котлет не женился, а совсем по другой причине: узнал – слухом земля полнится – что два месяца назад из Англии прислали приглашение на международную конференцию. Приглашение на его имя. Про конференцию знал из научного журнала, а про персональное приглашение выяснил только сейчас. Узнав, рассвирепел от бессильной и бешеной ярости настолько, что и пылкая любовь, и пианистка исчезли, растворились в осеннем воздухе, прихватив с собой Шопена; больше пластинки с ним не ставил.

8

К вечерним лекциям на физмате Ян скоро привык. Ребята в группе подобрались очень разные. Кого-то из ровесников знал в лицо, встречал в своем районе; двоих – Илью и Андрея – запомнил по вступительным экзаменам, они тоже недобрали баллов. Оба кончали соседнюю школу и «корешились», как выразился Илюша, давно. Андрей первым подошел в перерыве, стрельнул сигарету; разговорились. Невысокий смугловатый парень одет был в фирменные джинсы, рубашка выглядела сшитой прямо на него, без уродливых «парусных» складок на поясе. Стройный, с худым улыбчивым лицом, он вызывал симпатию. Рядом с ним Илья казался фигурой из анекдота: толстые линзы очков, светлые космы на лбу, быстрая неразборчивая речь («картавлю на все буквы», как он сам предупреждал) – и детская восхищенная улыбка навстречу собеседнику.

Совершенно особняком стоял еще один, некто Мухин, которого так и называли Мухин или по имени и отчеству: Владимир Петрович. Яна позабавила серьезность, с которой Мухин представился во время перекура, и особенно развеселил «Владимир Петрович». Обладатель подробного имени сильно смахивал на забулдыгу из тех, что толпятся в тягостном нетерпении перед закрытым винным магазином: щуплый, с приплюснутыми редкими волосами над небольшим личиком, в обтерханном пиджаке, мятой рубашке и куцых брюках, только в руках не сетка с бутылками, а модный новенький портфель. Мухин выглядел лет на тридцать; сколько ему было на самом деле, никто не допытывался.

Довольно быстро они сошлись теснее. Мухин, несмотря на свой люмпенский вид, окончил политехникум и работал инженером на полупроводниковом заводе. Зарплата с гулькин хрен, нужны университетские «корочки». Сообщил об этом быстро, без интонаций, точно анкету заполнил. «А что ж не на физику, полупроводники же?..» – полюбопытствовал Илья. «Там видно будет», – ответил Мухин.

Кто-то из ребят в группе собирался после зимней сессии переводиться на дневное отделение, дома то же самое непрерывно твердила мать. Ян отмахивался. В институте, куда Яков его устроил на работу «старшим помощником младшего дворника», было все, о чем он мог только мечтать. Яну нравилось утром слышать из коридора привычный ровный гул машинного зала, нравилась атмосфера лаборатории – таким он представлял себе книжный НИИЧАВО. Нравились ночные смены, когда на всем этаже светились только окна машинного зала. Два раза в месяц он отдавал бабушке зарплату, оставляя десятку себе на сигареты и столовую; деньги таяли с ошеломительной быстротой, и приходилось стрелять по трешке у Якова. Теперь он открыто курил дома, хотя в ушах еще стоял вопль матери: «Ты куришь!» Ада заметила желтоватое пятно у него на среднем пальце, когда он уже был курильщиком с пятилетним стажем.

Ему нравилось и то, что кончилось мучительное время школьной лажи, что не нужно было писать сочинений. Нравилось, что его оценивают и принимают не по школьной успеваемости, а по реальной «взрослой» работе, которая увлекла по-настоящему. Нравились люди вокруг – с ними было легко и интересно.

Наедине с учебником программирования он сидел недолго. В комнату вошла Майя, бросила в мусорную корзину пачку перфокарт: «Не идет, собака…» Плотная, бело-розовая, всегда смеющаяся, Майя считалась одним из самых сильных программистов в отделе, хотя физмат окончила только в прошлом году. «Вот, – она подтащила стул, – давай искать ошибку», – и развернула распечатку, бесцеремонно захлопнув учебник.

Ошибку в Майкиной программе Ян не нашел, но поиски сделали более понятным учебник, а потом и само программирование. Он бормотал себе под нос: «Нам позарез нужен программист… не всякий… доброволец…» У Стругацких список был длинным, с упоминанием общежития, что напомнило Яну разговоры матери о стенах. Она собиралась возводить какие-то перегородки, «чтобы у тебя была своя комната, куда ты будешь приводить товарищей».

Идея стенки внутри комнаты – стенки внутри стен – показалась бредовой, тем более что «товарищей» (выберет же словцо!) он и так приводил. Они заваливались после лекций, и Мухин доставал из нарядного портфеля бутылку белого портвейна. Матери больше всех нравился Андрей («такой изысканный, не то что этот… алкаш»). Ее невозможно было переубедить, Ада решительно не понимала симпатий сына.

Стенку, стенки. Частника… Попросила наконец у лаборантки телефон умельца, позвонила. Отозвался интеллигентный мужской голос, выслушал Адины сбивчивые объяснения, записал адрес. Ада ликовала. Через два дня на пороге возник молодой шатен в берете и щеголеватом плаще, какого никогда не было и, как Ада подозревала, не будет у ее брата. В руке частник нес «дипломат», тоже ею доселе не виденный. Ада завороженно смотрела, как он открыл странный портфель, словно футляр с музыкальным инструментом, и вытащил складную рулетку. «Метров сорок?» – уважительно спросил, окинув комнату взглядом. «Сорок шесть, – с достоинством ответила Ада и продолжала быстро, деловито: – Вот так от окна… потом отсюда досюда». – «Не понял? – удивился мужчина. – Балкон у вас где?»

Недоразумение разъяснилось: он был специалистом по чеканке, изготовлял узорные перегородки, «на которые большой спрос», пояснил скромно, перечислив спектр услуг: лестницы, дача, камин… Ада была в отчаянии – не потому даже, что не владела ничем из упомянутого, а оттого, что рухнули стенки, годами возводимые в мечтах; стенки, на которые – вот здесь, рядом со шкафом – она вешала мысленно свои диаграммы, на которые клеила новые обои; куда придвигала новую полочку, специально для этого купленную; стенки, за которыми никто не мог видеть ее лица, когда выяснилось, что мечта рухнула.

«Почему невозможно?» – повторяла она, хотя специалист по кованым решеткам ушел, объяснив, что никто – «никто, понимаете?» – не возьмется: капитальный ремонт, лепнина на потолке, санкция исполкома. Которую никто не даст, ибо не дают никому, добавил он. Уходя, посоветовал «переставить мебель, что ли».

Без тебя не догадались. Ада не задумывалась о перестановке, надеясь на стенки.

Брат явился в одиннадцатом часу, застав Аду и Яна с приятелями посреди ярко освещенной комнаты рядом с отодвинутой от стены секцией.

– За каким чертом?! – яростно заорал Яков.

…Яшка всегда так. Вместо благодарности – «за каким чертом». А за таким, что я тебе практически кабинет отделила. Пусть не стенкой – шкафом, но пространство для работы я тебе обеспечила, сам-то не сообразил. И так удачно, что сын пришел с товарищами – быстро передвинули.

Все постепенно привыкли к «лабиринту», как Яков называл изменившуюся комнату. Почти забылся визит элегантного частника – ей удавалось избавляться от неприятных воспоминаний, – однако неблагодарность брата задевала.

Никто, никто не ценит ее заботы.

Ян сдал первую сессию легко: вернулась откуда-то прежняя уверенность, что все получится.

В обеденный перерыв к институту иногда приезжал Миха. Они вместе шли в столовую, потом занимали шаткий столик в кафе за перегородкой, где разговаривали, поругивая жидкий кофе; Михе было что рассказать.

Он работал в мастерской старого художника, чье имя когда-то произносили с пиететом, а выставки собирали толпы народа, да и сейчас у немногочисленных его гравюр останавливались посетители музея. Правда, большая часть перекочевала в хранилище; появились молодые художники со своими работами – броскими, смелыми, но главное, на актуальные темы; прежний кумир превратился просто в Старика, держался в тени, как его громоздкие гравюры – в музейном запаснике. Декорум, однако, соблюдался – Старик был фронтовиком, давним лауреатом союзных премий, поэтому мастерскую не отобрали и регулярно приглашали на приемные экзамены в художественную академию.

…где он и приметил рисунок Алексея Михеева, а потом и его самого, когда тот шел по коридору, с досадой втискивая аттестат в карман пиджака. Старик протянул ему бумажку с адресом и коротко бросил: «Зайди, поговорим».

Очень надо. Никуда я не пойду, решил Миха, но через несколько дней столкнулся со Стариком у газетного киоска. Тот кивнул узнавающе, взял сдачу с блюдца и двинулся к выходу. Миха поспешил вдогонку: только спрошу, честно это или нет и почему мне сочинение не показали… Старик не удивился, и по пути до мастерской Миха несколько раз открывал рот – вот спрошу, и все, – но почему-то не спрашивал и только выучил серую плохо выбритую щеку, выгоревший на плечах пиджак и стариково ухо, похожее на сушеную грушу. Спрошу в мастерской, решил.

И тоже не спросил. Он приготовился увидеть мольберт со свежим наброском, изломанные в последней агонии тюбики красок, раскиданные эскизы, холсты у стены, но ничего похожего там не обнаружилось. Это могла быть мастерская сапожника, судя по едкому запаху, разнокалиберным сверлам, резцам и буравчикам, если бы не отсутствие рваных башмаков; рыжие медные пластины разной величины сбивали с толку – техники гравирования Миха не знал. И фиг спросишь, мелькнула мысль, но сожаления не было, только любопытство.

Миха начал работать у Старика, хотя правильнее было бы назвать это присутствием. Или созерцанием. Он числился натурщиком-почасовиком и даже получал в бухгалтерии какие-то бесхитростные деньги за то, что наблюдал, как из-под резца появляются на меди фигуры в хитонах или туниках, вспененное море, деревья, и стереть линию было невозможно – металл не бумага, – но старый гравер уверенно вел штихелем. «Эпос, – коротко бросил он в ответ на неуклюжий вопрос, – больше ничего стоящего человечество не создало». Михино представление об эпосе не простиралось дальше былин об Илье Муромце. Побывать натурщиком пока не случилось, но каждый день он приносил кефир и папиросы, научился варить на плитке кофе. В конце дня Старик мыл руки – тяжелые, заскорузлые руки мастерового, – закуривал и произносил слова, ради которых Миха приходил сюда: «Ну, что у тебя», – и протягивал руку за новыми рисунками.

Дом художника, мастерская, гравюры были так же далеки от Яна, как матанализ и Фортран от Михи. Обеденный перерыв кончался торопливым глотком остывшего кофе, Миха мчался за кефиром и назад в мастерскую, Ян возвращался в лабораторию.

…В тот год ему хотелось всего сразу: написать сложный алгоритм, увидеть Михины рисунки углем, познакомиться с загадочным Стариком, сдать досрочно сессию и съездить к отцу.

Весна настаивалась в воздухе медленно, но уверенно; в марте ночной ледок еще держался по утрам в наскоро застекленных лужах, а потом незаметно сдался, как и сами лужи, подсохшие на солнце, чтобы возродиться после первого настоящего весеннего дождя.

Весна принесла дожди, свежую зелень и повестку в военкомат, где в имени «Йоханан» были сделаны две ошибки, что не отменяло явки на медкомиссию.

Мать возмущенно кричала про сессию, которую он должен сдать, рвалась в военкомат: «Я им все скажу!», писать в газету… Неожиданно засуетился Яков, обещал «выбить» в институте письмо, словно какое-то письмо могло защитить «старшего помощника младшего дворника» от могучей Советской армии.

На медкомиссию пошли вдвоем с Михой. Встретили ребят из их школы; «первая встреча выпускников», пошутил кто-то. Остаться здесь, в Городе, не надеялись: в какую тьмутаракань отправят, там и придется служить. Мечтали только оказаться с кем-то из своих, однако Советская армия руководствовалась собственной логикой, отличной от общепринятой, и в соответствии с нею литовцев отправляли на Кавказ или в Зауралье, таджиков – в Архангельскую область или на Чукотку, чукчей – в чопорную Прибалтику. Закономерность прослеживалась только одна: засылают куда Макар телят не гонял, и заранее выяснить пункт назначения невозможно.

…То были странные дни, наполненные весной, которая останется, когда сам он уедет неизвестно куда, – трудно было представить, что где-то еще бывает такая же дивная весна, с хохочущими девчонками, с промытыми до бриллиантового сияния стаканами в автоматах с газировкой, с пожилой тонкогубой продавщицей в киоске, которая редко отзывалась на его приветствие, но помнила, какие сигареты он покупает. Можно было напоследок послоняться с «Федькой» по городу – к отцу съездить Ян не успевал. И в один из этих оставшихся дней пришел Миха, совсем на себя не похожий, угрюмый: «Поговорить надо».

На улице Миху прорвало – выяснилось, почему он не прошел в академию.

– Фамилия не та! Академия готовит «национальные кадры», поэтому Михееву там делать нечего, как Иванову, Сидорову или Кацнельсону.

– Старик рассказал?

– Нет, – усмехнулся Миха, – это я ему рассказал. Маманя на хвосте принесла, у нее какой-то чувак из Союза художников лечится. Старику я только задал вопрос: это правда?

…Вопрос этот висел у Михи на языке с той осенней встречи с художником у киоска. Теперь можно было не спрашивать, однако буркнул обиженно, сам не зная зачем: «Это правда, что?..»

Тот ответил не сразу: довел штриховку, поднял на Миху складчатые морщинистые веки и спокойно ответил: «Правда». – «Тогда почему?..» Договаривать не стал, отошел к плитке. Приготовлю кофе и свалю, на фиг мне…

– Ты небось думал, старый хрыч боялся тебе сказать?

Миха обернулся. Старик разминал папиросу. Дунул в «беломорину», зажег спичку, затянулся.

– Бояться мне нечего. Попрут из мастерской – пойду на кладбище, буду высекать надписи на памятниках. Еще и разбогатею, – он усмехнулся. – Я тебя берег, Алексей. Про «пыльцу невинности» помнишь? Или ты «Швейка» не читал? Ну так почитай: самое время перед армией. А то с собой возьми.

Старик взял чашку, попробовал, кивнул одобрительно. В пепельнице вяло дымилась папироса.

– Ну сказал бы я тебе тогда, после экзаменов; и что? Побежал бы вены резать?

– Я бы не побежал!

– А куда побежал бы, топиться?

Миха отвернулся к окну.

– Выпей кофейку; что-что, а кофе ты научился варить прилично. – Старик говорил, не выпуская изо рта папиросу. – Может, и еще чему-нибудь научился; нет?

Откинулся на стуле, помолчал и закончил:

– Время покажет. Художником ты и без академии станешь, если не растеряешь кураж.

…Миха торопливо говорил, часто снимая и протирая очки:

– Дурак я, конечно: ну как он скажет, если сам в приемной комиссии? Мастерскую отберут. Старик хорохорится, а там знаешь сколько шакалов? Он и так сидит на кефире да на кофе. Ну, и курево. Теперь я понимаю, зачем он агитировал меня идти на архитектурный: мол, толку больше. Да можно санитаром быть или хоть… переплетчиком, я не знаю, все равно: рисовать никто не мешает. А в архитектурном отдельный курс – и перспектива, и рисунок… Давай завтра к нему вместе завалимся?

«Завтра» началось телефонным звонком: приехал Саня. Ненадолго, всего на несколько дней – отцу предстояла операция.

Встретились у старого киоска. Так много накопилось рассказать, но что-то мешало: нужно было время для «разгона», чтобы попасть в ту точку, на которой расстались, однако времени не хватало. Саня был скован еще и потому, что хотел рассказывать про свою московскую студенческую жизнь; он начинал – и сам себя обрывал, понимая, что говорить с Яном об экзаменах и зачетах уже неуместно. Неловкость усиливалась, и когда расстались, обоим стало легче.

День еще не кончился, но идти к художнику было поздно. Показалось вдруг, что сегодня – последний майский вечер в его доармейской жизни, больше таких не будет никогда. Еще не начавшись, армия неуловимым образом уже сделала его другим, словно полчаса назад они с Саней не шли по набережной, а стояли по разные стороны рельс перед закрытым шлагбаумом: поезд еще не показался, но перейти уже нельзя.

Армия началась восемнадцатого мая семьдесят третьего года.

Поезд шел медленно. Приятно было высунуться в окно, чтобы теплый ветер обвевал обритую голову, поспать (Ян будет вспоминать об этом потом, позже, когда спать будет хотеться все время: идиот, ведь мог спать в поезде!). Можно было почитать.

В последний вечер дома, когда мать совала в чемодан свитер, носки, в дверь позвонила Анна Матвеевна: «Меня ждут, я на минутку, – с улыбкой извинилась и протянула Яну книгу. – До встречи!» Мать заторопилась в прихожую – задержать, уговорить, проводить, – а он зачарованно уставился на белую суперобложку с разноцветными сердцами. «Сто лет одиночества». Знал, что там не сможет перечитать – нужно быть одному; поэтому оставил книгу дома и теперь листал «Физики продолжают шутить», которую на перроне сунул Яков.

…Они все – бабушка, мать, Яша – стояли на перроне рядом, и бабушка выглядела такой же старой, как Бестужевка.

Учебная часть – учебка – находилась в городе *** Горьковской области. Можно было только гадать, куда их отправят после пяти месяцев обучения, но времени на размышления не оставалось. Это в кино раненые связисты ползут и зубами соединяют провода под вражескими пулями – здесь нужно зубрить азбуку Морзе, что для Яна неожиданно оказалось намного легче, чем «Буря мглою…», чем изнурительный и мучительный кошмар всей школьной программы. Для запоминания морзянки ребята бухтели себе под нос напевки: «до-ми-ки», «ма-ма», «лу-на-ти-ки», и только наушники спасали от этого бреда. Это мы лунатики, думал Ян. Он быстро набрал высокую скорость, напевки стали мешать, как чтение по слогам в букваре. Морзянка зазвучала в голове веселыми «та-та-ти-та-та», но виделся при этом Яков, вынимающий пластинку из конверта, и Ян отчетливо слышал его «та-та-ти-та-та-ти-та…», не имеющее никакого отношения к азбуке Морзе.

Строевая подготовка, долбеж устава, морзянка – все подчинялось расписанию, даже так называемый личный час, когда можно было написать письмо или пришить подворотничок. Как режим в детском саду или расписание уроков, с одной лишь разницей: здесь он ощущал себя более свободным, как ни абсурдно это звучало. Здесь тоже, в сущности, была лажа, но другая, менее бессмысленная. Это примиряло со многим, кроме еды: кормили плохо и скудно. Перловая каша, неразборчивый мутный суп и снова перловка с жесткими, как стиральная резинка, мясными комками. Изредка давали гречку, почти неузнаваемую на вкус, или макароны по-флотски – липкие, со странным жиром и кусочками мяса. Воскресенье отмечалось раздачей крутых яиц. Все ели всё – разборчивость уступила голоду быстро. Курение помогало заглушить голод, но не утоляло его; курили тоже все. Когда приходили посылки, ящик мгновенно раскурочивали и так же мгновенно съедали содержимое; делились тоже всем – и все.

Мать писала неистовые письма, полные вопросов: как он проводит свободное время, подружился ли с кем-нибудь в полку – именно так, в полку (спасибо, что не в дивизии, хмыкнул Ян), – и что читает, «ведь у вас там должна быть библиотека».

Устав я читаю, мать. Особенно после четырех часов маршировки («Носок! Носок тяни!..»), когда пустое брюхо подпевает: «и-и-и-и…», ноги гудят и сапоги по цвету не отличаются от пыльной дороги. Лучше тянуть носок, мать, чем ползти в полной выкладке, ведь носок тянуть – это как два пальца… если портянки правильно намотаны; но тебе, мать, эта наука не известна.

Не в пример морзянке стрельбы у рядового Богорада шли из рук вон плохо – настолько, что инструктор отправил его в санчасть. Оттуда он вышел… в очках.

Удивленный врач («И что, никогда раньше не носил? У тебя же близорукость») несколько раз менял стеклышки, отчего буквы на таблице то мутнели, то становились отчетливыми, потом долго шарил в ящике, чем-то клацая: «Примерь. Должны подойти».

Очки поменяли мир – навели фокус на лица, надписи, значки на гимнастерках. О своей близорукости Ян узнал только сейчас, а если бы и знал раньше? На медкомиссии всем призывникам проверяли зрение, и близорукого Миху с еще двоими очкариками отправили в стройбат.

Учебка научила Яна главному правилу выживания в армии: не залупаться. Потому что ни перловка не станет от этого вкуснее, ни начальство снисходительней, ни суточный наряд короче. Почти полгода учебы – только разгон, а предстоят еще полтора, которые надо переждать, изжить; что там ждет? И где – там?..

Экзамены сдал в конце ноября. В ожидании перевода в другую часть ребята обменивались адресами – никто не знал, кто где окажется.

…Поезд шел долго, но мог бы тащиться еще дольше – теперь можно было отоспаться. Скрючившись под шинелью, Ян не слышал лязга вагонов, не чувствовал сквозняка на стоянках. Открывал глаза, видел темноту в окне – вечер, ночь, утро? – и снова засыпал.

Новая часть оказалась намного ближе к Монголии, чем ко всем привычным географическим точкам. Они въехали в самую настоящую зиму, какой Ян еще не знал. Когда он выбегал из помещения, от резкого холода запотевали очки. По утрам висел ледяной туман и подолгу не рассеивался. Все неистово ждали весны, хотя декабрь еще не начался. В столовой была та же «шрапнель» – перловка, словно приехала вслед за ними; зато в столовой было теплее. Набить живот «шрапнелью» и немножко согреться – все переносили холод с трудом, кроме одного бурята, который ненадолго оказался в их роте. Через несколько недель его перевели в теплые края: поговаривали, что под Харьков, но точно никто не знал, а просто было приятно так думать.

Мать посылала копченую колбасу, консервы, печенье. Двое парней с Украины получали сало. Делились они по-разному: один – хлебосольно, щедро; второй медлил, экономно отпиливая ломтик обсыпанного крупной, как иней, солью плотного сала. Делились с хлеборезами – приносили хлеб из столовой. Если откусывать небольшие кусочки такого бутерброда и долго держать во рту, что там зефир в шоколаде!.. Но долго наслаждаться не получалось – лакомство стремительно кончалось, оставляя солоноватый вкус во рту.

Часто приходили конверты с размашистым материнским почерком. Она писала что-то несусветное: «…в армии ты хотя бы научишься чистить картошку». Забыла, что Ян ее чистил, когда бабушка заболела. Картошку только и увидишь, когда заступишь в кухонный наряд: ее чистили для командного состава. Рядовые получали кроме перловки макароны по-флотски. Что, интересно, едят во флоте, гадал Ян, серпантином срезая картофельную шелуху, неужто «пехотную шрапнель»?.. Из последнего письма выяснилось, что Якову отложили предзащиту, «поэтому он психует, а характерец у него и без того не сахар».

…Сахарница всегда стояла посредине стола, можно было брать сколько хочешь. Ян всегда насыпал в кофе четыре ложки, а чай пил без сахара, идиот. Сейчас бы в чай тоже клал… Яков брал из сахарницы ложку, рассеянно опускал в свой стакан и размешивал, громко звякая. «Тебе что, закон не писан?» – орала мать. Бабушка молча доставала чистую ложку.

Положенную норму сахара, три кусочка, он сначала клал в кружку, но вскоре стал делать, как остальные: забрасывал в рот и запивал остывшим – всегда остывшим! – чаем, наслаждаясь тающей во рту сладостью.

«Павел Андреевич вернулся из больницы, – писала мать, – и сразу к Яше: ну, как прошла предзащита? Подозревали инфаркт. Он уехал в санаторий». Без всякого перехода жаловалась на завлаба, который посылал ее в командировку. «Я что ему, девчонка какая-то, молодой специалист, или аспирант?!»

Он отвечал – не в день наряда, конечно, тут успевай только поворачиваться, – а спустя некоторое время, не сильно затягивая, чтоб избежать обиды, хотя писать не хотелось, особенно после того как она вложила в конверт его собственное письмо, с размашистыми красными перечеркиваниями.

Яна ожгло. Ни один диктант с двойкой или сочинение не вызывали такого гнева.

«Ты должен быть внимательней, – назидательно писала мать, – а то в простых словах пропускаешь буквы» (она жирно подчеркнула «вечерняя поверка» и вставила недостающее, по ее мнению, «р»). Может, Яков прав и она действительно… дура? Оба письма Ян порвал и бросил в уборную, подтолкнув сапогом последний клочок в вонючую дыру.

После этого долго не писал. От матери посыпались истошные письма. «Ты заболел? Я вашему командиру напишу… дозвониться невозможно. Женщина из соседней лаборатории – ничего особенного, звезд с неба не хватает, инженерную зарплату отрабатывает… у нее сын в армии – то ли в Краснодаре, то ли в Красноярске…» Заканчивалось угрозой дойти до маршала «или кто там у вас».

Ясно было одно: мать ничего не поняла.

Ни-че-го.

Написал в конце концов, что сюда, в эти края, ссылали декабристов и на одном из построений замполит объявил о предстоящей экскурсии «по памятным местам». И – да, библиотека в их части имеется. Больше писать было не о чем.

Библиотека действительно существовала. Ведала ею жена замполита, сонного вида толстая блондинка лет сорока. Она вязала, сидя в наброшенной на плечи шубе. Библиотекарша подняла глаза, кивнув в ответ на приветствие, но от вязания не оторвалась, только поправила сползавшую шубу. Двое ребят из их роты, перешептываясь, листали какую-то книгу.

– Библиотека закрывается через десять минут, – не поднимая глаз, обронила блондинка и почесала спицей в шиньоне.

Ян увидел разрозненные тома «всемирки» и снял первый попавшийся, раскрыл: Гомер. «Песнь первая. Язва. Гнев». Это произошло в день получения злосчастного письма, разорванного и утопленного в сортире.

Замполитша положила вязание на колени, поправила шубу, записала Гомера в карточку – и забыла о рядовом Богораде в ту минуту, когда за ним закрылась дверь.

Первая зима, самая тяжелая, по календарю подходила к концу, но стоял крепкий мороз. «Илиада» казалась бездонной, но была в этой книге какая-то величавая гармония, как в музыке Баха. Длинный перечень кораблей, отправляющихся на войну, никак не кончался…

Еще не скоро принесет он в библиотеку казенного Гомера, и совсем уже далек тот день, когда много позже, в нью-йоркской книжной лавке, наткнется на строчки: «Бессонница. Гомер. Тугие паруса. Я список кораблей прочел до середины…» – и остро захочет вернуться к страницам «Илиады». Сегодня до Мандельштама было далеко, как до Нью-Йорка, – правда, о существовании последнего он хотя бы знал.

Прочитав отрывок, Ян уплывал в сон. Во сне продолжался день: он хочет спать и ходит в поисках места, где можно прилечь, иначе уснет где стоит: на дежурстве, во время политинформации, напротив мишени, с гантелями в руках. Изворотливый сон открывал ему простые и такие желанные возможности. Например, во время стрельб лежать можно не на земле, а на раскладушке, а вздремнуть можно, когда меняют мишени; как же они, дурачье, не сообразили! В другой раз снилась политучеба, почему-то нелегальная: все помещение замаскировано под лазарет; солдаты должны делать вид, что спят, но можно ведь уснуть по-настоящему, только бы замполит не просек.

Однажды приснилась бабушка. Она вела за руку незнакомого мальчика лет четырех, и мальчик останавливался, обнимал ее, прятал лицо в складках темного платья. Ян смотрит на них с противоположного тротуара и кожей ощущает шершавую ткань бабушкиного платья. Громкое «Подъе-о-ом!» выбрасывает его из сна, который забылся бы, если бы не красноватый след на щеке от грубого шерстяного одеяла – во сне сползла простыня.

Только вечером он понял, кто был мальчик.

Работа «на ключе», то есть прием и передача, по-прежнему оставалась самой легкой частью служебной рутины. Здесь был свой ритм, как в «Илиаде» – свой, но не мешал думать о чем угодно. Отстучал «конец связи», снял наушники – и сразу возвращаешься в привычный мир архаичного ритма и звуков.

На крыльце закурил. Из раскрывшейся двери вышли двое, старлей их взвода и какой-то незнакомый капитан, и повернули налево. «У меня, помню, тоже был один жидок…» – оживленно говорил капитан. Весело, беззлобно, как если бы сказал «паренек».

«Илиада» была бесконечна, как зима, но все же зима кончилась быстрее, хотя весна в этих краях, говорили, всегда была поздней, куцей, робкой. Перешли на летнюю форму одежды. То же самое сделала природа: снег сошел, явив мутную реку с глинистыми берегами голубовато-сиреневого цвета. Далеко за окнами части горбились сопки, поросшие кустарниками. Когда зацвел багульник, сопки тоже расцветились розовым, лиловым, нежно-сиреневым. Чем не вереск? Только тем, что не вереск.

До вереска оставалось больше года.

…В увольнение отправлялись в город – угрюмый даже летом, под ярким негорячим солнцем; грязный, пыльный, серый; зимой всю неприглядность скрывал снег. В парке низкорослые березки выглядели блеклыми, выгоревшими, словно театральная декорация.

Библиотекарша тоже перешла на летнюю форму. На ней была легкая блузка, под которой виднелись перетяжки бюстгальтера, и цветастая юбка; в руках блестели спицы.

Ян увидел стопки толстых журналов – новых, едва ли кем-то читанных. Он не надеялся на удачу и потому был удивлен, когда наткнулся на «Мастера и Маргариту», о которой давно говорила Анна Матвеевна. Замполитша едва успела зарегистрировать журналы, как раздался сигнал боевой тревоги.

9

Армия кончилась майским воскресным полднем семьдесят пятого года. Ян вошел в комнату. Стул упал под возглас матери: «Ты!..» Застыла бабушка, прижав руку к груди, и младший сержант, отличник боевой и политической подготовки, кинулся к ней, обнял и вжался лицом в шершавую ткань – единственную на свете – старого платья, как делал в детском саду, в школе и в армии, лежа под грубым солдатским одеялом.

Армия кончилась в ту минуту, когда Ян снял парадную форму и надел костюм с рубашкой. Форму отправил на вешалке в шкаф – навсегда.

Армия кончилась, оставив о себе стойкое напоминание язвой желудка, о которой Ян еще не подозревал, и стальные зубы, о которых не подозревали другие до его первой улыбки. Сохранилась привычка к раннему вставанию – полезная, но ненужная сейчас, когда можно было поваляться в постели; привычка курить крепкую «Приму» вместо болгарских сигарет с фильтром и рефлекторный жест отдавать честь военным. Эта привычка держалась стойко, рука вскидывалась сама по себе. Потом, тоже сама по себе, рука «забыла» об этом – армия кончилась по-настоящему.

Несколькими днями раньше кончилась она и для Михеева Алексея, тоже, по странному совпадению, отличника боевой и политической подготовки. Вторая часть формулы соответствовала реальности; первая не могла не вызвать сомнений – постоянные школьные освобождения от физкультуры сыграли с рядовым Михеевым злую шутку, и стать бы ему всеобщим посмешищем и изгоем, если бы над их ротой не нависла необходимость выпустить стенгазету на годовщину Октябрьской революции. Лежа на верхней полке поезда, демобилизованный Миха представлял себе, как он будет рассказывать о своих армейских буднях Яну и Старику – подробно и с самого начала.

Он оказался на Русском Севере, в стройбате, и деревянные постройки выглядели непривычно для него, выросшего в чопорном западном городе. Их отделение копало котлован «от столба до столба», и работы должно было хватить «с хаком», как выразился прапор-украинец, на весь срок их службы. Миха часто думал, как нелепо бетонные дома будут выглядеть рядом с деревянными, каждый из которых имел свое лицо. «Снесут, – объяснил лейтенант, – кому они на хрен сдались, клоповники эти».

В одном из таких «клоповников» жила когда-то Алешина нянька. «Я вологодская», – говорила она.

Миха видел церкви и небольшие церквушки, с их обилием куполов: маленькие, похожие на опята, они словно взбирались кверху, к самому крупному, окружая его со всех сторон. Ровная, спокойная гамма цветов – все теплые оттенки дерева – успокаивала глаз. Он проклинал себя, что взял так мало бумаги: по воскресеньям, когда ребята ездили в кино или на танцы, он слонялся по округе, делая торопливые наброски. Хотелось написать Старику – может быть, послать пару-тройку эскизов, – однако собирался так долго, что так и не собрался; чаще и чаще возвращался к мысли об архитектуре.

Стройбатовская жизнь не располагала к искусству. Кровавые мозоли от лопаты были всеобщим уделом, строевая и физическая подготовка тоже не сахар, однако для Михи превратилась в кошмар, который оборвала только стенгазета.

«Красный день календаря», – повторял про себя Миха, скромно принимая поздравления командира роты. Красный день календаря и другие праздники спасали его с тех пор неоднократно – настолько, что лопатой махал он уже не столь усердно: стало некогда. Находилось что рисовать и оформлять, и начальство гордилось плакатами и лозунгами, которые теперь украшали часть. Это сделало Михеева Алексея «отличником политической подготовки», но к концу службы формула обрела полноту – не потому что рядовой Михеев стал проявлять спортивное рвение, а просто инструктор отворачивался: да хрен с ним, стройбат не десант…

Не меньше пригодился второй его талант – сочинения на свободную тему: Миха безотказно надиктовывал письма, которых с нетерпением ждали оставшиеся дома девушки. По вечерам кто-то из ребят отводил его в сторону: «Слышь, я письмо получил от своей…» Миха поставил дело на поток: «рыба» переходила от одного к другому; время от времени он составлял следующую. Накладок и повторов не боялся – для этого существовала фраза: «Милая Анечка (Ира, Наташа…), жизнь у солдата однообразная, и дни похожи один на другой, как портянки…»

– Ну ты совсем оборзел, Михеич: портянки! Скажи еще – гондон, – «заказчик» был недоволен.

Миха не возражал. Чтобы не коробить нежные чувства девы словом портянка, предлагалось суровое и мужественное штык или эпическое – листок календаря; на то она и «рыба». Жалел об одном: ему самому никто не писал, а значит, отвечать было некому.

Про сочинения он расскажет только Яну, Старику не надо. Рисунки, только рисунки.

Дома никого не было. «Полотно “Не ждали”», – пробурчал он себе под нос, с облегчением скинул парадную форму и позвонил Яну. «Он еще с армии не пришел», – сообщила соседка.

Теперь – к Старику.

Дверь мастерской оказалась заперта. Папка с эскизами соскользнула и чуть не упала, Алеша едва успел ее подхватить. И то правда: не будет же Старик сидеть и ждать его. Вдруг он услышал, как за дверью что-то со звоном упало, послышалось хихиканье. Постучал еще раз и дернул ручку двери. Раздалось топанье, дверь приоткрылась. За ней стоял бородатый блондин в модных джинсах и наполовину расстегнутой рубашке.

– Где?.. – Миха не договорил, но мужчина его понял.

– Старик? Нету.

– В смысле?..

– В смысле вознесся, – блондин был ехидно-вежлив. – Взят на небо. В рай. К боженьке. Ну? Что еще?

Ничего. Миха стоял и не мог двинуться. Теперь мастерская выглядела такой, как она существует в представлении большинства и какой он сам ожидал ее увидеть, когда вошел сюда впервые: завешенный мольберт, разбросанные тюбики красок, эскизы. Ни следа строгого рабочего порядка Старика; часть комнаты была затянута полосатым занавесом, за которым явно кто-то был. Все это Миха запомнил сразу и навсегда, словно сфотографировал.

Нужно было уходить.

– А работы его… где?

– Это не ко мне, спросите в худфонде. – Человек заговорил почти сочувственно. – Там скажут.

– Когда? – выдавил Миха.

– Месяца… три? четыре? – неуверенно ответил тот. – Точно не помню.

* * *

– Он очень изменился, – жаловалась Ада брату, – стал такой неласковый.

Яков огрызался:

– Да отстань ты от парня! Работать будет, я уже говорил в институте; в университет вернется… За каким чертом ему твои ласки нужны?

– Но я мать!

– Ну и сиди дома со своим материнством!

– Я жизнь ему посвятила! Ради него я отказалась от личной жизни!

– Какая личная жизнь?.. Если ты сходила замуж, при чем тут личная жизнь?

– Замолчи! – не своим голосом заорала Ада.

«Эт-т, дура…» – бормотал Яков уже на ходу, натягивая пиджак. Хлопнула дверь.

Яшка никогда не понимал ее.

Оставалось кинуться на диван и разрыдаться – громко, отчаянно, безнадежно. «Если ты сходила замуж»… От гнева слезы высохли, словно сгорели. А ты, могла сказать она Яшке, если ты… котуешь круглый год, это называется личной жизнью? Ты под стол пешком ходил, я тебе сопли вытирала, когда у меня личная жизнь появилась.

«Личная жизнь» – это пусть в месткоме так называют. У нее появилась любовь. Любовь, которая Яшке и не снилась.

Она никому не рассказывала, как встретила Карима в библиотеке: стопка книг в руках, брови вразлет, глаза веселые, шальные… опасные глаза. Парень коротко взглянул на нее, потом куда-то в сторону. Ждет, поняла Ада, хотя ничего, как оказалось, не поняла: Карим думал, ее кто-то провожает. Ада окончила первый курс, ему оставалось учиться два года. Будущее было кристально ясным: он станет врачом, они поженятся… Юные, влюбленные, смешные, невинные, они могли бесконечно говорить, какая чудесная жизнь их ожидает.

Через два года Карим получил распределение в… Анадырь – туда, где кончается география. Страшно подумать: Аляска через дорогу! Он предложил простой и дерзкий план: пожениться сейчас – и поехать вместе. Но… как же бросить университет, осталось два года? Там доучишься, умолял он, зато мы будем вместе. «Зато» Ада представляла себе много раз, но разве в Анадыре, в этой дыре, есть университет? Я тебя дождусь, твердо заявила она, и приеду через два года. С дипломом.

Попрощались в последний вечер – его поезд уходил на рассвете. Карим обнял ее, прижав к груди. В щеку врезался какой-то твердый значок, и громкими горячими толчками билось сердце. Южная ночь милосердно и надежно скрывала всех, кто пришел в парк, и что там только не происходит во тьме, разбавленной редкими неяркими фонарями!..

Не с ними, нет; они застыли под старым тополем и боялись шевельнуться – себя боялись.

Юные, влюбленные, чистые…

Провожать не пошла – оба не хотели разбавлять боль расставания вокзальной сутолокой. Оставалось ждать. Успешная студентка, Ада строила планы, как досрочно сдаст экзамены, заранее приступит к дипломной… и ревела белугой от отчаяния, благо дома никого не было. В жар бросало, когда вспоминала гулкий стук его сердца, близкое тепло, и даже страшная, недопустимая мысль ворохнулась: надо было тогда, в парке… Промельк грешной мысли не смог вытеснить Анадырь, далекий и ненавистный, – против Анадыря даже это не помогло бы.

Пришла с работы мать. Если заметила вспухшие зареванные глаза, то ничего не сказала, да Ада и не интересовалась: молодость сосредоточена на себе. Ближе к вечеру постучался приятель, улыбчивый однокурсник Семочка – единственный парень в их группе, а потому как бы всеобщий кавалер и хранитель множества девчоночьих тайн. Семочка часто видел Аду с Каримом, да кто не видел? – это они никого не замечали. «Пошли в оперу?» – предложил Семочка. «Какая опера, у меня…» – с досадой воскликнула Ада, и Семочка пояснил: «“Князь Игорь”. Афиши видела?» – «Князь Игорь»?

Ярославна провожает Князя. Распределение – не война, но Анадырь хуже половцев. «Уехал?» – посочувствовал Семочка. Ада кивнула.

Ты одна, голубка лада…

«Так что ж теперь, не жить? – услышала рассудительный Семочкин голос. – От музыки хуже не будет. Пойдем, Адка!»

Голос Князя Игоря печально пел в памяти, вся душа ее тянулась к нему, пока грелся утюг, чтобы погладить воротничок у платья, которое было поновей, поэтому считалось выходным.

Их всего-то было два.

…Семочка прав: она должна быть сильной, тогда быстрее пройдут эти два года без Карима. А чтобы не думать о том, как он там без нее, в ненавистном Анадыре, нужно заполнить до предела время, благо есть учеба, музыка; можно научиться шить или вязать, она способная. Глубоко, судорожно вздохнула; слез уже не было, только блестели чуть припухшие глаза.

Такой ее и увидел Карим – нарядной, с горящими щеками, рядом с улыбчивым доброжелательным Семочкой. Ада выдохнула имя, рванулась вперед…

Карим отшатнулся. Скривил лицо презрительной усмешкой, отвернулся и быстро пошел назад. Стоило менять билет, откладывать отъезд еще на один день, чтобы…

Ада написала письмо, которое некуда было отправить; второе… Другие – бесконечные монологи, гневные или умоляющие, – сочиняла мысленно и неистово ждала письма или телеграммы от него. Не было дня, чтобы не ждала: вдруг?..

Анадырь далеко, но для слухов нет расстояния. Стало известно, что Карим женился. И прекрасно, задыхалась от горечи Ада, и замечательно. Нашел себе жену, чукчу какую-нибудь или эскимоску. Очень хотелось, чтобы так, и пусть она была бы низкорослая, без шеи, с косыми щелями глаз.

Еще больше хотелось, чтобы это оказалось неправдой.

Она ждала два года, как обещала. А потом отчаянно вышла замуж за самого робкого – и самого стойкого – из ее обожателей, вышла замуж назло Кариму. Вот тебе Анадырь! Этого – мужа – нельзя было даже сравнить с Каримом, и Ада не боялась нечаянно назвать его любимым именем; муж – и так все ясно. Перешла жить в чужой просторный дом, где висели пряные запахи специй и где в затененной от солнца комнате старуха-свекровь медленно и подолгу пила чай.

Карима больше не видела никогда.

«Сходила замуж…» Яшка прав: ее семейная жизнь оказалась куцей, как декабрьский день. И печали не осталось, а только горечь. Отчего? Муж ее боготворил; это льстило и… раздражало. Не тот муж. Не тот боготворил.

Вот ее семья: ребенок, брат и мать. Яшка разве поймет? – мужчина… Как она извелась, пока сын был в армии! Поговорить не с кем. Одна собеседница нашлась было в соседней лаборатории; Ада читала ей письма Яна, особенно то, где он описывает экскурсию по памятным местам. «Не думай, мать, что нас во глубину сибирских руд отправили, это просто музей боевой славы округа, он к декабристам никакого отношения не имеет… Тут проходила Транссибирская магистраль…» Она гордилась, что «Транссибирская» сын написал без ошибок, не зная, что под локтем Яна лежал путеводитель по городу. Конверт с письмом она долго носила в сумке.

Страшно стало, когда он прислал фотокарточку: в очках (такие в кино носят фашисты), стриженный наголо, с треугольным лицом… Разве у ее сына такое лицо? Ужас!

И зачем, спрашивается, он поехал к отцу, в эту дыру, зачем, бессильно спрашивала себя Ада, хотя знала прекрасно: ни в какую не дыру – в город, где сама родилась, выросла, вышла замуж и родила ребенка, который неведомо зачем улетел туда вскоре после возвращения из армии.

Сама она ни разу туда не возвращалась, и ноги ее там не будет.

Никогда.

10

Ян увидел отца с трапа. Тот стоял, глядя куда-то вверх, и обмахивался газетой. Еще больше погрузневший, он вытирал лоснящееся лицо. На солнце их окутала плотная жара. На отца было жалко смотреть: он то пытался отобрать у Яна чемодан, то метался в поисках такси. На вопрос, хочет ли сын остановиться в гостинице или, может быть, «у нас», Ян выбрал гостиницу – не столько потому что не хотел «у нас», а просто никогда раньше в гостинице не жил.

Гостиница носила гордое название «Отель “Курортный”». Яну вдруг почудилось, что они с отцом поменялись местами: теперь он приехал повидаться с отцом и будет жить в гостинице.

«Перемена ролей» продолжалась. «Я покажу тебе город», – объявил отец. Они ходили подолгу, подъемы чередовались со спусками – город был холмистым. Яна мучило, как отец пересиливает усталость, замедляет шаг – одышка, но продолжает говорить о какой-то башне («крепость, двенадцатый век») – и снова задыхается. К счастью, подошло время обеда. В ресторане он тяжело опустился на стул и все продолжал говорить. «Я тебя кебабом угощу, ты такого кебаба не пробовал…»

Отец был прав – такого сочного кебаба Ян никогда не пробовал, как и вина, темно-алого, прохладного, обманчиво-густого на вид, но легко льющегося в бокал. Отец много расспрашивал об армии, но что можно было рассказать? «Азбука Морзе! – подхватывал отец. – Я помню, точка-тире. Знаешь, я в детстве увлекался, да все мальчишки у нас…» Ел он мало и подкладывал Яну на тарелку зелень с большого блюда, перечисляя названия трав, которые сын тут же забывал. Может, и запомнил бы, и даже название вина, так ему понравившегося, если б отец не хватался часто за галстук, оттягивая узел и ловя воздух. И не меньше, чем галстук – отца, Яна душила жалость к нему.

Ресторан располагался на холме, с которого был виден весь город. Он лежал в котловине, словно в чаше, на дне которой бирюзой голубело море; длинной каймой тянулась набережная. Воздух был накален щедрым солнцем. У гостиницы отец опять пригласил зайти «к нам», однако уже не столь энергично; смотрел неуверенно, готовый к отказу.

Почему не пошел, Ян и сам не понимал. Он не узнавал – и не мог узнать – город, из которого был увезен в свои два года, но непостижимым образом это блюдо с ароматной зеленью, неподвижный зной, слоящийся от жары воздух и голос отца, ничуть не изменившийся, вызвали в памяти комнату – большую, прохладную, с длинным балконом, опоясывающим дом. Дом, где жила толстая женщина, которую отец называл «мамой», что очень смешило маленького Яника. «Стерва, настоящая стерва», – говорила мать. Стерва была его бабушкой, но никогда не стала ею, как он сам не осознавал себя ее внуком. И значит, пойти «к нам» означало встретиться с этой незнакомой толстухой, в придачу к отцовой жене и дочке, «сестричке». Нет, отец ничего не рассказывал о ней, но понимая объективно, что «сестричка» давно не младенец, Ян не мог ее представить выросшей; жена отца была и того абстрактней.

Наконец аэропорт, ор и шум, влажный от пота лоб отца, тугой его галстук…

– Да сними ты его, пап!..

Ян не помнил (а помнил ли отец?), когда в последний раз он произносил это слово. Мучительно было видеть улыбку на больном усталом лице. Они пристроились у закрытого киоска. В помещении стояла плотная жара, у отца по виску тек пот. Он вытащил из кармана пиджака деньги: «Возьми, возьми. Купи себе костюм. Или транзистор, я знаю…» Раздраженный женский голос объявил посадку.

– Приезжай! – просил отец.

– Ты тоже.

Неловко, как всегда, обнялись. Ян ощутил прикосновение мягкой потной щеки. Подхватив сумку, он с облегчением двинулся к самолету. У самого трапа обернулся: отец потянулся к галстуку – и вдруг сорвал его и поднял над головой.

Жалость, раздражение, досада и что-то еще, чему трудно было найти название, мучило в самолете и долго не отпускало. Зачем он взял деньги? Не нужен ему никакой костюм, он не собирается его покупать! Отец посылал ему переводы в армию, и сложно было отделаться от мысли, что он отрывал эти деньги – как и те, что лежали теперь у него в кармане, – от семьи.

Теперь его угнетало, что так и не сходил «к нам», ведь отец хотел его познакомить со своими братьями, называл имена, ничего сыну не говорящие, с надеждой напоминая: «Ну как же, Иосиф еще тебя на шее катал; помнишь дядю Иосифа?..» Нет, Ян не помнил ни имен, ни лиц. Воспоминание о солнечном городе-чаше не стерлось, и стыд от того, что не захотел знакомиться с родными и дорогими для отца людьми, тоже не уходил. Темным осенним вечером он стоял в университетском коридоре. Неоновая лампа на потолке страдала тиком, и в мелькающем сквозь дым ее свете Ян принял решение полететь к отцу на Новый год.

Октябрьские праздники складывались удачно: седьмое ноября приходилось на пятницу. Можно было в день рождения махнуть на несколько дней в Питер – избежать принудительной демонстрации, повидаться с Михой. «Приезжай! – захлебывался Миха в телефоне. – Я тебя с такой девой познакомлю – персик!»

Северная Пальмира благосклонно приняла Алексея Михеева: он поступил на факультет архитектуры. Не последнюю роль в придачу к сданным экзаменам сыграла рекомендация армейского начальства.

…Как всякий предпраздничный день, четверг в институте был условно рабочим: многие поглядывали на часы, кто-то шел к выходу – сначала с непроницаемо деловитыми лицами, потом открыто, застегивая на ходу пальто и оживленно переговариваясь.

Ян вернулся домой после четырех. Еще не стемнело; город напоминал недодержанный снимок. Одно за другим загорались окна, торопя наступление темноты. На лестнице он обогнал почтальоншу, поздоровался. Включил в прихожей свет, и в эту минуту в дверь позвонили.

Почтальонша держала телеграмму: «Богораду, срочная». Протянула чернильный карандаш, Ян расписался. «ПАПА УМЕР ТЧК ПОХОРОНЫ СЕДЬМОГО НОЯБРЯ = СЕМЬЯ БОГОРАД».

Единственные и беспощадные слова, которыми только и можно донести такое известие.

Не поезд на север, а самолет на юг. Успеет ли?.. Клара Михайловна догнала его в коридоре и протянула оставленную телеграмму: «Возьми – вдруг билетов нет». Из комнаты донесся голос матери: «От чего, собственно, он умер?..» Ее голос звучал недовольно, будто смерть отца – очередная нелепость, им учиненная.

Телеграмма не понадобилась – Ян купил билет и полтора часа бессмысленно слонялся в ожидании рейса.

В самолете было холодно, стоял тошнотворный сладковатый запах. Он включил бесполезную вентиляцию, от которой стало только холоднее, свежести не прибавилось. Рядом дремала толстая тетка. Засыпая, наваливалась Яну на плечо; вздрагивала, извинялась и пыталась найти удобное положение, но снова клонилась вбок. Пепельница в подлокотнике была забита чужими окурками. Сам он больше курить не мог – мутило.

Посадка – ожидание – новый самолет.

…Отцовский город – они прошли по нему вдвоем всего один раз, и второго не будет, а «крепость, двенадцатый век», простоит еще несколько веков, – город встретил Яна ослепительным солнцем и сильным ветром. Слезились под очками глаза. Он поставил сумку на тротуар и начал листать записную книжку. Из подъехавшей машины вышли двое мужчин и направились к нему.

– Ханан!..

Он не узнал, а угадал свое имя.

– Ты один? – Мужчины недоуменно переглянулись.

– Такое горе, мальчик, – сказал один и крепко обнял его.

Второй подхватил сумку, повторив:

– Такое горе…

– Я Иосиф, это Гедали, – пояснил первый, – он старший.

– Зови просто Илья, – предложил второй.

– Ты не помнишь, наверное, – продолжал Иосиф, – маленький был. Исаак очень переживал, что мы с тобой разминулись.

Отцовское разминулись бросило Яна в жар. Он закурил. Иосиф вел машину, второй, с неудобным именем, сидел позади. Оба были похожи друг на друга и одновременно на отца: плотные, коренастые, наполовину седые.

– Похороны в час, – негромко сказал Иосиф. – Успеешь позавтракать, ночь летел.

– А что же мать не приехала? – горестно удивился Гедали. – Муж умер…

Ян глубоко затянулся сигаретой. Дома вопрос показался бы нелепым, однако сейчас ему стало неловко, что матери в голову не пришло проводить в последний путь уже давно не мужа, но отца единственного сына.

Квартира, куда его привезли, была или казалась небольшой из-за обилия толкущихся людей. На стенах и на полу были ковры. Невысокая заплаканная женщина в черном платье протянула ему руку: «Рита». Руку не отпустила, а повела Яна, как ребенка, к накрытому столу: «Я сразу вас узнала, вы так на папу…» Она всхлипнула и торопливо придвинула ему тарелку, потом обернулась в сторону. «Познакомься с братом», – и легонько подтолкнула к столу насупленную толстую девочку лет десяти. «Нина, – тихо сказала девочка. – Папа вашу фотокарточку показывал». Ее тоже, наверно, жиртрестом дразнят, подумал Ян. К столу подходили люди, скорбно кивали, бормоча соболезнования; некоторые присаживались, наливали густой чай в небольшие изогнутые стаканы.

Вдруг все заговорили: «Привезли?» – «Привезли». И потянулись к выходу.

На кладбище нужно было войти в приземистое здание со сводчатым потолком и рядами скамеек. Мужчинам раздали мелкие черные шапочки, похожие на блюдца. Ян, Иосиф с братом и Рита с дочкой сели на переднюю скамейку. Впереди на возвышении стоял гроб. Откуда-то вышел бородатый старик с полосатым шарфом на плечах и тоже в черной шапочке; все встали. Раввин, догадался Ян. Он ни слова не понял из того, что протяжно говорил старик, только несколько раз прозвучало имя отца.

Началось прощание. Спокойное лицо с закрытыми глазами, какого Ян не знал – он никогда не видел отца спящим. И вдруг все затянуло туманной мутью, стало трудно вдохнуть – он сдернул очки, наклонился, дотронулся губами до лба, твердого как камень, и вспомнил последнее прикосновение влажной мягкой щеки – летом, в аэропорту.

Когда у него был отец.

На эту ли щеку упала слеза или на другую, не имело значения.

Аккуратно завязанный галстук отцу больше не мешал.

Вокруг могилы толпились люди – чужие родственники Яна. Черная одежда под ярким солнцем выглядела графитово-серой. От резкого ветра рукава и шарфы взметывались, как крылья. Раввин подал знак, и гроб начали медленно опускать в яму.

Все происходящее, только без раввина, Ян много раз видел в кино, поэтому трудно было отделаться от ощущения нереальности. Плотный ком земли в ладони был настоящим; Ян бросил его в яму, после него потянулись другие руки. Кто-то сказал: «Теперь лопатой». Он послушался; хотел передать лопату какому-то мужчине, но Гедали качнул головой: «Воткни в землю».

Ничего не умею, даже родного отца похоронить. Это тебе не сто лет чужого одиночества.

…Потом ехали назад. Ян опять сидел рядом с Иосифом, а Гедали и Рита с девочкой сзади. Нина задушенно плакала, уткнувшись матери в колени.

Незнакомые люди с нелепыми именами, примирившими Яна с его собственным, оказывались двоюродными, троюродными братьями и племянниками. Они подходили с рукопожатиями; женщины, одетые в черное, смотрели сочувственно, скорбно качали головами. Мужчины – смуглые, коренастые, с одутловатыми лицами – походили на Иосифа и друг на друга.

Когда вернулись с кладбища, в квартире ждал накрытый стол. Те же – или другие? – женщины в черном быстро, но несуетливо передвигались, расставляя приборы. Пахло чем-то незнакомым и пряным. Ян почувствовал острый голод, ему придвинули тарелку. Все рассаживались, но не было радостного предвкушения застолья: тризна – горестный пир, и вино не веселит сердец. Ян отпил; такое же вино отец заказывал в ресторане. Рита протянула ему палочку кебаба. «Вы кушайте, кушайте», – повторяла она.

То один, то другой вставали гости с бокалами; становилось тихо. Вспоминали отца, которого Ян не знал; говорили чуть приглушенными голосами, словно виновник печального торжества дремал в соседней комнате.

Курили прямо за столом, однако Ян вышел на балкон, тянувшийся вдоль всей стены дома. Из окна кухни доносилось звяканье посуды и плеск льющейся воды. «Армуды», – произнес чей-то голос. Он не знал, о чем говорят, однако слово почему-то было знакомо.

Женщины переговаривались на кухне.

– Младший брат, а раньше всех ушел…

– Смерть не спрашивает. Всякому свой срок отпущен…

– Хорошо, что мать не дожила.

– Долму солили? Соли мало.

– Да… Старуху сколько, пять лет как схоронили?

– Добавь. Соль вон там, наверху.

– Больше – пять лет назад Этери с Рустамом уехали.

– Лаваш, спрашиваю, где? На стол надо, кончился.

– …человек она была тяжелый, что говорить.

– Рита ей слова поперек не сказала!

– Тогда Исаак и сердцем болеть начал.

– Рита святая. Зато первая жена… Помнишь, Ада? Яркая такая.

– Могла бы приехать.

– Сын приехал, рядом с Гедали сидит. Вылитый Исаак!

– Он в молодости интересный был.

– Кинза где? Много было…

– А по-моему, на мать похож. Красивый, лицо такое…

– Сколько ей сейчас уже?

– В холодильнике посмотри.

– Ну-у… за сорок уже.

– Любил ее сильно…

– …не только Исаак – Иосиф был в нее влюблен, еще до Исаака.

– В холодильнике нет…

– Хорошо за сорок! Этери младше нее… счас скажу… на три года.

– Сколько они прожили вместе, долго?

– Вот кинза, нашла!

Ян пошел вдоль балконных перил. Давно-давно, в раннем детстве, он подолгу слонялся по такому же длинному балкону, глядя вниз, во двор. Сильный ветер развевал сохнущее белье; казалось, двор полон птиц – они размахивают крыльями, вот-вот улетят. И стол был уставлен едой, а он сидел на коленях отца, водя ложкой по тарелке.

Тогда он был Гаником, и у него был папа.

Солнце садилось. Стволы и ветки деревьев почернели, длинные тени пересекли двор, ветер утих. Кончался день седьмого ноября – черный день календаря.

11

Дома Яна ни о чем не спрашивали. Ада хлопотала о таблицах для своей статьи, Яков ходил угрюмый, часто ночами отсутствовал. «Он опять женится?» – допытывалась Ада у матери.

Пускай женится, устало думала Клара Михайловна.

Якову было отчего смотреть тучей. Докторская закончена, перепечатана, но предзащита до сих пор не состоялась – откладывали, переносили сроки по тем или иным причинам. Сперва назначили на семнадцатое апреля, но загрипповал кто-то из ученого совета. Когда тот выздоровел, его присутствие срочно потребовалось на другой защите. После этого то один, то другой потянулись в отпуск – лето наступило. Следующий срок намечали на конец сентября, но в это время начали засылать в колхоз на картошку. Завлаб развел руками: собирайся, Яков, – в прошлом году твоя группа не ездила, профсоюз мне плешь проел. На две недели; ничего страшного, сам понимаешь.

Что правда: в прошлом году не ездили, потому что ставили эксперимент, и без расчетов Якова хрен бы поставили, однако самое главное было не это, а то, что в репринте фамилия завлаба стояла первой в списке авторов; какой уж тут колхоз.

Уехал Яков с тяжелым сердцем, и не зря. Именно тогда в институт прибыла делегация американцев, и трудно было отделаться от мысли, что неслучайно группа Якова в это время срочно понадобилась в сельском хозяйстве. Он таскал мятые ведра с грязной морковкой, в то время как Гринвалдс рассказывал американцам об эксперименте.

…Следующую назначили на двадцать девятое октября, но накануне сообщили, что не хватает одного документа.

Не могло такого быть, озверел Яков. Все бумаги проверил несколько раз, да и сами ведь тоже приняли, покивали, сложили в папку. Где они раньше были, если не хватало копии диплома?! Да была копия, была! Теперь опять ждать… очередного простого числа, коих неисчислимое множество.

Предупреждал Аркадий; да только ли он? Просто с Аркашкой они одиннадцать лет вместе работают. Если с кем и можно в институте говорить откровенно, то с ним. Э-э, дурак: женился. Диссертацию так и не довел до ума; а работа сильная. Аркадий первый сказал: поставь Гринвалдса соавтором.

Как будто Яков не знал, что именно этого завлаб и добивается. Знал, конечно; и знал даже почему: трудно было допустить, чтобы Яков защитил докторскую раньше, чем он. Тем более что у самого Гринвалдса конь не валялся – он вечно приженивается к работам своих сотрудников. Яков уже сделал несколько своих работ «двуспальными», причем фамилия завлаба стояла перед Яшиной, словно в издевательском порядке – по алфавитному, видите ли, принципу: Гринвалдс А. Р., Хейфец Я. Н. Только мало ему.

Нельзя сказать, что Яков не примерял омерзительную идею; примерял. И – отпихивал. Душа не принимала.

В последние месяцы его бесил один только вид Гринвалдса: щегольской пиджак, галстук-бабочка, пышная седина и молодая пружинистая походка. Но главное, голос: бархатный, убедительный, всегда мягкий, но уверенный. Обволакивающий голос. Говорили, ни одна дама не могла устоять.

Дамы – ладно; самому б устоять. Остальные без колебаний – или все же колебались? – включали завлаба в соавторы. Да что говорить – Яков и сам небезгрешен: сколько у него с Гринвалдсом «совместных» работ? То-то и оно; достаточно. Но докторскую не хотел поганить чужим именем – оберегал, как жену, если бы таковая имелась.

И племянника берег: с самого начала в соседний институт устроил, чтобы Гриня лапу не наложил. Он любит брать под крылышко таких – молодых, башковитых и безденежных, чтобы таскали каштаны из огня. Кто и для кого таскал горящие каштаны, а главное, за каким чертом, Яков сроду не знал, однако позаботился, чтобы племяннику не приходилось писать программы для этого паразита.

Адино кудахтанье над одной несчастной статьей тоже раздражало. Всего-то три публикации нужно, а шуму… За каким чертом она возится, кому ее кандидатская нужна? Какие-то курсы нашла, Джека Лондона читала в оригинале. Философию брала штурмом, как Эльбрус; цитаты из Гегеля наизусть учила. Потом говорила со значением: «А знаешь, в этом что-то есть». За кого ни возьмется, в каждом «что-то есть».

…Они с Яном часто ехали по утрам в троллейбусе вместе, но о работе не говорили: половина троллейбуса – сотрудники. Вернее, Яков не говорил: нечего парню голову забивать. Тем более сейчас, когда недавно похоронил отца. Молчит – его дело; захочет – сам что-то скажет. Однако не удержался от вопроса: «Йоську видел? Ну, Иосифа». – «Видел, – удивился тот. – А ты его знаешь?»

Еще бы не знал. Йоська бегал за Адой, это было понятно, хотя сестра делала вид, что ей безразлично, а на него покрикивала: «Уроки делай, сопляк!» Ему, «сопляку», было лет тринадцать, он в музыкальную школу ходил, что рядом с университетом; вот там на углу регулярно торчал Йося: ждал, когда лекции закончатся. Сестра выходила с безразличным видом, по сторонам не смотрела; зато всем из окна школы было отлично видно, как этот болван идет за ней. Студентки переглядывались, посмеивались. А потом приехал Исаак и просто сменил брата на углу, вот так. И Йоська устранился.

В ожидании предзащиты Яков нетерпеливо листал календарь. Прошло долгое похмелье после октябрьских; в ноябрь как-то не уложились. Наконец высветилось девятнадцатое декабря (простое число), и все вроде бы складывалось идеально, только Гринвалдс укатил в командировку, куда можно было заслать любого лаборанта.

Дальше Яша знал: надвигался Новый год, пред- и послепраздничная суета, как уж и полагается. Все чаще казалось, что происходит нечто странное, парадоксальное, словно кто-то перенес действие из институтской лаборатории прямо в абсурдный мир Кафки. Завлаб улыбался, подходил своей пружинящей походкой, непременно протягивал руку. Не только Якову – всем, включая практикантов. Образец демократичного руководителя.

Прошел Новый год, а первого января непривычного пока семьдесят шестого позвонил Аркадий: «Поехали на взморье». – «Сбрендил?!» – «Яша, дело есть».

Яков знал эту идиотскую манеру друга – прыгать в электричку и ехать на взморье. «Проветрить мозги», как называл это Аркадий. «Проветривать мозги», шатаясь по снегу?.. Но голос друга звучал так, что Яков уже напяливал свитер.

Они встретились на вокзале, приехали на знакомую, но неузнаваемую на зимнем ландшафте станцию и вышли к морю. Серое небо, снег и серая тяжелая вода. Только здесь Аркадий сказал: «Я уезжаю, Яша». – «Куда?» – спросил Яков, закуривая сигарету, хотя вопрос был нелепым: не на экскурсию же по Золотому кольцу. «В Израиль». – «А не в Америку?» – «В Америку надо здоровым ехать, – усмехнулся тот, – зарабатывать деньги, сам понимаешь. А в Израиле Инке сделают операцию. Здесь безнадега».

Речь шла о дочке Аркадия. После какой-то травмы – Яков не знал подробностей, ибо к детям был равнодушен и в семейные дела приятеля не вникал, – у девочки начал расти горб. Ее ругали за плохую осанку, потом спохватились… «Она полгода в гипсовом корсете провела, – продолжал Аркадий, – а результат нулевой». Как-то, зайдя к Аркадию после работы, Яков увидел Инку, похожую на росток из прошлогодней картофелины – кривой, бледный и чахлый.

Поднялся ветер. Солнце так и не выглянуло. Начало темнеть. Яков чертыхался себе под нос – в ботинки набился снег. Они вышли на проспект, Аркадий повернул направо: «Тут хороший бар недалеко; зайдем?»

Яков настолько продрог, что зашел бы хоть в преисподнюю. В баре все было красно-багровым: ковер, обивка сидений, абажуры светильников. «Прямо бордель», – оживился Яков. Они заказали коньяк и два шницеля с обнадеживающим названием «Как у мамы дома». «Вдруг у мамы не все дома?» – пошутил Яков, не любивший общепита. «Не капризничай».

Попробовав, оба решили, что шницель, пожалуй, лучше домашнего. За кофе Аркадий продолжал: «Уволюсь к едрене фене – и сразу в ОВИР». – «А жить на что?» – «Теннисом займусь, тренеры летом нужны во как!» – он провел ребром ладони по горлу.

А зимой? – тоскливо подумал Яков. Жрать-то надо каждый день.

– В крайнем случае, к тебе приду, – улыбнулся Аркадий, угадав. – Есть шницель, как у мамы дома. У твоей.

Помолчали. Взяли еще коньяку.

– Я тебе первому говорю, Яша. Думай сам. Или берешь Гриню в соавторы, или…

– Что «или»?

– Да ничего. Попортят тебе крови, перекроют кислород.

– Э-э… слабо мне кислород перекрыть, это ты горячишься. Кто вместо меня будет рассчитывать критическую…

– Дурак ты, Яшка, – неожиданно жестко оборвал Аркадий. – Кому Гринвалдс велит, тот и будет рассчитывать. В пять раз дольше, чем ты, но кто считает? И защититься тебе не дадут.

– Тебе в твоем Израиле дадут?

– Я не за тем еду. Пускай Инку вылечат, а с голоду не помрем. А тебя, романтик чертов, из института выдавят; соображаешь?!.

После паузы Аркадий тихо сказал:

– А в Израиле ты смог бы работать. И как!..

Израиля мне не хватало, раздраженно думал Яков в электричке.

А шницель был хорош.

О том, что происходит вокруг Яшиной защиты, дома знали; сам он чаще всего говорил с племянником. Если бы дело происходило в армии, Ян посоветовал бы попросту «не залупаться», потому что Яков именно «залупался». Но применимы ли законы сосуществования в армии к научному миру, где нет портянок и макарон по-флотски, где завлабу не нужно отдавать честь, а сам он эластично, как пожилой гимнаст, идет по коридору, здороваясь за руку со встречными? Ян понимал, что задача имеет только одно – подлое – решение, которое все бы поняли и приняли. Бесплатных пирожных не бывает, и… «все так делают», все идут на компромисс, не «залупаются». И в то же время он понимал: завлаб ожидал, когда Яков «козырнет», то есть именно отдаст честь – честь авторства книги, которую написал – один. Яша на это не пойдет – он признает только гамбургский счет…

Раньше, видя его за работой – азартного, раздраженного и совершенно глухого к окружающему миру, – именно таким Ян представлял себе ученого. С тем же успехом он мог изучать жизнь латиноамериканцев по книге «Сто лет одиночества».

Вернувшись домой после «черного дня календаря», он слышал все звуки и голоса как будто через наушники. Главным было другое, и через это другое временами пробивались голоса матери, бабушки, Якова.

Пап, я ничего не сделал. Я не купил ни костюм, ни транзистор. Покупки нужнее были отцу, чем ему самому. А вышло – отец дал деньги, чтобы он прилетел на его похороны.

Пап, ты подарил мне зыконский фотоаппарат, но я ни разу тебя не снял.

Теперь он обращался к отцу: «пап». Так дети просят купить мороженое, пистолет «как у Валерки», щенка. Наверное, в давнем, забывшемся детстве действительно говорил так: пап! – однако не помнил; хотя вырвалось это слово в тот единственный раз, когда чертов этот галстук… И какое у него лицо стало счастливое, а ведь тогда – да что тогда, много раньше! – был совсем больной. «Сердце на ниточке висело», – говорил Иосиф.

Сегодня казалось – ведь это так просто: часто растирал грудь, задыхался. Почему я ни разу тебя не спросил: «Пап, тебе плохо?»

– …написано – тринадцатого.

– Что «тринадцатого»? – не сообразил Ян.

– Ну что. Ученый совет. Спасибо, что не пятница.

– В смысле?.. Дай сигарету.

– Среда. К тому же старый Новый год. У них опять что-нибудь сорвется.

Какой же прочной была эта ниточка, пап…

Каждый жил в своей капсуле. Мать – в каких-то жизненно необходимых графиках, Яков в раздраженном ожидании защиты, бабушка в обыденной суете. Капсула давно заменяла стенки, которые, к счастью, так и не удалось поставить матери. Никакая стена не могла отсечь их друг от друга надежней, чем оболочка собственной капсулы.

Ян оказался замкнут в капсуле солнечного ветреного города с человеком, который все делал неправильно, невпопад и сам, вероятно, знал это, отчего и улыбался виноватой, извиняющейся улыбкой.

Когда-то он полюбил недобрую равнодушную красавицу, но не сумел удержать ее своей любовью.

Тосковал, подолгу не видя сына, но не успевал привыкнуть к нему в короткие свои приезды.

Дарил мальчику несуразные вещи: школьную форму, которую никто не носил (до сих пор валялась где-то маленькая твердая фуражка), настоящую парту – никогда сын не делал за ней уроки, тяжелый аквариум – стекло звонко разбилось, когда отец заносил его в квартиру…

В капсуле вспоминалось давно забытое. Например, как отец торжественно достал из чемодана деревянную коробку: «Это нарды». Что такое нарты, Яник знал – он читал сказки народов Севера, но это было совсем другое. Под резной крышкой коробки обнаружились одинаковые плоские кругляшки и несколько кубиков. «О, нарды! Сыграем?» – Яков обрадованно схватил один кубик. Яник быстро соскучился смотреть, как они играют, и мечтал поскорее завладеть кубиком.

Пап, я долго носил его в кармане, а потом он куда-то задевался.

…Еще был конструктор в большой коробке. Тогда, в шесть лет, Яник недоуменно смотрел на железные колесики и пластинки с дырочками, не зная, что с ними делать. И когда подрос, тоже не выказал интереса.

«Зачем ребенку нарды? – возмущалась мать. – Нет бы книжку хорошую привезти!» Отцовские подарки тоже были некстати, не вовремя, невпопад. Как отец в ее жизни; только сейчас, в капсуле, Ян это понял.

Единственный подарок – фотоаппарат – стал любимым и необходимым.

Прости, пап: я забыл про часы. Забыл, потому что они срослись с моей рукой.

Братья отца, семья, многочисленная родня – клан отца. Как он хотел привести сына «к нам»!.. Однако Ян отшатнулся, не пошел и увидел клан уже осиротевшим – без отца.

Это мой клан тоже. Я часть его.

Только сейчас Ян понял, что тягостное щемление в груди, которое он испытывал, когда отец раздраженно дергал галстук, было любовью.

В институт он шел, тягостно готовясь отвечать на ненужные сочувственные слова, потому что нужных слов просто не существовало. Однако в лаборатории встретили его как всегда. Майка с Вийкой, неразлучные подруги с первого курса, готовили на плитке кофе. Из-под Вийкиного стола высовывалась новая обувная коробка. На стене кнопками был прикреплен плакат «Береги минуту», один край легкомысленно завивался – кнопка выпала. «Кофе будешь?» – спросили, как спрашивали каждое утро. Ян ответил им в тон, как отвечал каждое утро: «Это вопрос?» Можно было сесть за стол с чашкой, закурить и наблюдать утреннюю суету, давно привычную. Витенька, новый программист, негромко говорил по телефону. Практикантка Надя ворошила толстую кипу распечаток и ждала, когда телефон освободится.

В эту комнату дверь открывалась непрерывно – тут несколько раз в день пили кофе, курили, рассказывали анекдоты в ожидании машинного времени, ругали операторов, одалживали пятерку до зарплаты и чего только не делали в этой комнате, которую кто-то глубокомысленно назвал «комнатой многоцелевого назначения». Посмеялись, но название приклеилось. Яну здесь всегда было легко – можно было подолгу листать учебник, прихлебывая кофе, курить и наблюдать за происходящим.

Появился Кандорский, завлаб – кому Александр Михайлович, кому Дядя Саша: крепкий, невысокий, с лысеющим лбом и песочной с проседью бородкой. Дядя Саша тоже взял чашку, как обычно, но ритуал нарушил и закуривать не стал – вынув пачку из кармана, положил на стол и подсел к подоконнику. Курившие переглянулись.

– Бросаю, – пояснил Кандорский. – Уже бросил.

– Ой, Александр Михайлович… У меня бутерброд есть, хотите? – предложила сердобольная Майка.

Тот глянул на часы.

– Бутерброд – дело достойное. Но не могу, – завлаб глянул на часы, – летучка у Главного.

О Главном Ян знал не много, хотя они несколько раз встречались еще до того, как Ян стал работать в институте. Встречи неизменно происходили в одном и том же месте – магазине с пластинками. Ян кивал, увидев, как знакомый незнакомец перебирает у прилавка конверты. Как-то столкнулись в дверях, и тот улыбнулся приветливо. Несколько раз Ян видел его в филармонии. Музыку он слушал иначе, чем Яков: напряженно, сосредоточенно, чуть подавшись вперед, и только в антракте «отдыхал» – откидывался на спинку сиденья, что-то тихонько говорил сидящей рядом женщине. Музыкант, сообразил Ян. Это слово вытеснило безымянного пожилого меломана. Музыкант, не иначе. Поэтому встреча в институтском лифте была неожиданностью. Человек улыбнулся приветливо: «Пора нам познакомиться: Теодор Вульф», – и протянул руку. Лифт дрогнул и пошел вверх. «Вы здесь работаете?» – Ян чуть не сказал «тоже», смутился, пробормотал с опозданием имя и совсем уже ни к чему добавил: «Я думал, вы музыкант…».

…Тео Вульф и сам когда-то так думал. Он с юности мечтал о музыке, но после окончания гимназии выбрал науку и поступил в университет – слишком нестабильна была ситуация в республике (да и во всей Европе) в конце тридцатых. Окончить не успел – началась советская оккупация, год спустя вошли немцы.

О том, что выпало на долю этого человека, Ян узнал гораздо позже и не столько от него самого, не отличавшегося разговорчивостью, сколько от друзей, которые были знакомы с Вульфом раньше. Трудно было отличить истину от вымысла, толику информации от слухов. «Он Шуберта знает, – с уважением заметил Яков. – И вообще мужик интересный. Сколько раз его приглашали в Штаты, в Германию – не пускают. А в науке – мировая величина».

Последние слова были произнесены с пиететом, в котором Ян ощутил оттенок зависти.

Всякий раз, думая о Вульфе, Ян мысленно видел его в проеме лифта, словно в портретной раме: худощавое лицо, темные глаза в глубоких впадинах, на берете блестят тающие снежинки. Ко всем он обращался на «вы» – без игры в начальственный демократизм, а с той естественностью, которая привита воспитанием и стала потребностью. Был чутким собеседником, притом что собственно бесед у них с Яном не было – так, краткие диалоги после концерта, у прилавка с пластинками или в институтском коридоре. С ним Ян почему-то не боялся обнаружить незрелость суждений, сознавая в то же время глубину собственного невежества.

Как-то заговорили о Рихтере. «Слишком картинно играет», – обронил Ян, хотя мог бы ничего не говорить – Рихтера любил. «Любопытное наблюдение, – чуть улыбнулся Вульф, – он ведь учился живописи в юности». Вдруг Ян заговорил о своих рисунках, о страхе перед чистым листом, о магии красок… Теодор Маркович слушал – без понимающих кивков, без поддакивания; потом произнес неожиданно: «Если в человеке заложено творческое начало, рано или поздно оно проявится. Может быть, вы начнете писать – а кистью или пером, это несущественно». В его словах была спокойная и серьезная уверенность, и странный разговор не оставил у Яна ни стыда, ни сожаления о собственной откровенности. Стало легче, словно избавился от тягостной ноши или распахнул окно в душной комнате. Его капсула чуть приоткрылась, однако опасности, он чувствовал, не было.

Все более непроницаемой становилась капсула, в которой жила Клара Михайловна. Катаракта, псевдоним слепоты, постепенно гасила мир вокруг. Оставалась маленькая щелка, да и та сужалась. Клара Михайловна старалась обмануть слепоту. Дома все было знакомо: светлое пятно на полу – грязная рубашка, брошенная сыном; дрожащее мелькание в углу – невыключенный телевизор, а кнопку находила на ощупь.

Она так и жила теперь, по памяти и на ощупь.

Иногда новая продавщица пыталась обсчитать подслеповатую старуху, но «свои» знали Клару Михайловну и помогали найти в кошельке нужную мелочь. С бумажками было проще: цвета Клара Михайловна различала.

Поднимаясь или спускаясь дома по лестнице, держалась за перила – боялась оступиться. Хотя ноги давно выучили лестницу наизусть и помнили щербатую ступеньку на втором этаже, которую надо было обходить.

Трудней стало на кухне: несколько раз обожгла руку. Как-то поскользнулась на мокром полу, но, к счастью, не упала. По улице ходила медленно, там часто что-то менялось: то сдвинута крышка люка, то раскопан тротуар… Однако слепота награждает какой-то особой зоркостью: Клара Михайловна наблюдала, как идут другие, и если люди что-то обходили, следовала за ними.

Слепота насмешничает, издевается, делает невозможным самое простое. Она находила чуткими пальцами то место на рубашке, где оторвалась пуговица, но пришить ее не могла. Швейная машинка, давно бесполезная, жила в своей собственной капсуле, деревянном чехле. Уже не чехол – гроб; Ада шить не умеет – никогда не было интереса. Сама Клара Михайловна любила все связанное с шитьем: упругость новой ткани, шорох ножниц, запах машинного масла, стрекочущий звук иглы.

Теперь осталось только стирать пыль с деревянного колпака, для этого зрение не нужно.

Слепому, как оказалось, легче выстирать белье, чем почистить картошку. Ножик срезал кожуру, но оставлял серо-фиолетовые пятна под ней, которые Клара Михайловна не видела. Безобидный утюг стал опасным, гладить приходилось на ощупь.

Ни очки, ни желтые аптечные капли не помогали, но Клара Михайловна послушно продолжала пользоваться ими. За столом переводила взгляд с одного светлого пятна на другое, пятна вместо лиц… Еще один день миновал.

– Рис есть еще? – протягивал тарелку Яков. – Ну куда же ты кладешь, мама, не видишь, что ли?.. – добавлял раздраженно и сам тянулся к кастрюле.

Знал бы Яшенька, как он прав, думала без горечи Клара Михайловна.

12

Ян часто вспоминал армию – нудно болел желудок. Иногда внезапно пропадал аппетит, и он вставал из-за стола.

Лениво начался холодный январь. Вечерние улицы были малолюдны. В поликлинике горели тусклые лампы, за окошком регистратуры сидела девушка в белом халате. «Может, дежурный врач примет, – с сомнением в голосе сказала она. – У вас карточка есть?» Она долго искала карточку – день кончался, – незаметно посматривая на высокого хмурого парня с маленьким, как у девушки, ртом, и неожиданно сказала: «Пойдемте провожу, а то вдруг он уйдет», – и уверенно пошла впереди, постукивая каблуками новых сапожек. Заметила: не женат – обручального кольца нет, однако же свитер домашней вязки.

– Подождите здесь.

Женщина с толстым журналом, сидевшая у двери, бдительно подняла голову: «За мной будете».

Напрасно приперся, тоскливо думал Ян. И что сказать: брюхо болит? Он уже хотел уйти, как дверь открылась и девушка назвала его фамилию. Ян обреченно шагнул в кабинет мимо тетки с журналом.

Он скоро вышел, едва не опрокинув ведро с водой: уборщица мыла пол. Спустился на первый этаж, увидел девушку из регистратуры.

– Что врач сказал? – улыбнулась она, надевая дубленку.

– Направление дал. – Ян прочитал непонятное слово: – Гастроскопия.

– Понятно. Кишку глотать. Это не здесь.

Она поправила шапочку, подхватила сумку.

– Не здесь? А где? – глупо спросил Ян.

– У меня рабочий день кончился, – засмеялась девушка. – Сейчас объясню. Куртку-то застегни, холодрыга на улице.

Вышли в холод и ночь, хотя был только девятый час. В жемчужно-серой дубленке и пушистой шапочке девушка была похожа на новогоднюю Снегурочку. Пока ждали троллейбус, она рассказала, что встречала Новый год в компании, что кишку глотать не страшно, только надо натощак, и сама себя прервала: «А вот и мой!» – помахала варежкой и побежала к подъехавшему троллейбусу.

Дома Ян вспомнил, что не спросил адреса больницы, и перестал было думать о глотании кишки. Желудок, однако, напомнил.

Еще раз подтвердилась банальная истина, что «путь к сердцу мужчины лежит через желудок». Яну поставили диагноз «язва желудка и двенадцатиперстной кишки», советовали бросить курение и соблюдать диету и режим. С диетой ничего не вышло, ибо запретили острое, что он очень любил, а режим изменил. Он старался не пропускать самые интересные лекции, но часто после работы звонил по телефону, потом ехал в троллейбусе по привычному уже адресу.

Регистратурную девушку звали Любой.

Любка была матерью десятилетней девочки и жила в дальнем новом районе, где Ян раньше никогда не бывал. Высокая, худощавая, с ладной фигурой и веселыми серыми глазами, она непринужденно предложила в один из вечеров: «Останешься?»

Остался, как и потом оставался неоднократно, позвонив перед этим домой: «У меня машинное время». Никого это не удивляло – он и раньше задерживался в институте, да и не он один. Иногда возвращался домой среди ночи, а то Любка предупреждала, постукивая ногтем по стеклышку часов: «Собирайся давай, мать утром Танюшку приведет».

Девочка жила то с бабкой, то дома. Несколько раз Ян видел ее, но не обращал внимания, как и на соседей по лестничной клетке, а потому лица не запомнил. Девочка чуть слышно здоровалась, проскальзывала во вторую комнату и тихо закрывала дверь. Ян прощался с Любкой и тоже закрывал дверь.

Он был уверен, что так и должно быть: женщина, к которой можно прийти. Не суетливая возня в кустах или темном парадном, о которых взахлеб рассказывали ребята в части, а спокойное: «Останешься?» – и взмах женских рук, и свежая простыня послушно ложится на диван, и теплые руки обнимают его. Смущало то, о чем он спросить не решался, но Любка догадалась и успокоила со смешком: «Не бои́сь, не залечу – я таблетки принимаю».

Яну нравились ее пушистые светлые волосы и густые черные ресницы. Любка не откровенничала, что родилась шатенкой, а в блондинку превратилась за компанию с подругой. Пушистые – спасибо фену: он лысого пушистым сделает. О ресницах и говорить нечего, была бы польская тушь.

…Она в первый же вечер обратила внимание на высокого парня, растерянно топтавшегося в поликлинике. Заметила по счастливой случайности: рабочий день кончался, начальство свалило; можно было вытащить «Анжелику – маркизу ангелов» и сунуть под регистрационную ведомость. И не было никакой необходимости вести его к дежурному врачу – другому бы сказала, что сам найдет, не граф; однако ж проводила. В карточке нашла фамилию и год рождения, с сожалением узнав, что парню всего двадцать один год. Имя такое, что язык сломаешь; оказалось проще – Ян. О себе говорил мало. Живет с матерью и бабкой, там еще какой-то Яков обретается. Маманин хахаль, поняла Любка. Это хорошо – мать при деле, не будет встревать.

Любка сама не заметила, как начала отгораживать Яна от остальных, словно медленно вырезала маникюрными ножничками силуэт из семейной фотографии. Чем чаще он оставался ночевать, тем уверенней продвигались ножнички и тем легче было представить другую фотографию, тоже семейную, на которой она с Яном, а между ними Танюшка. В секции за стеклом, где стояли «гостевые» чашки, к сахарнице была прислонена фотка трехлетней давности, где дочка первоклассница, они тогда специально пошли в фотоателье. Любка на ней очень молодо вышла, поэтому передвинула сахарницу вперед и часто просила Яна достать из секции чашки, надеясь, что он заметит фотку. Может, и заметил, но ничего не говорил, а когда карточка выпала, поставил назад.

О Таньке рассказала в первый же раз, когда Ян остался у нее: пускай знает. Испугается? – вот и проверим на вшивость. Он не испугался, продолжал бывать. О муже не спрашивал, а спросил бы, так у Любки была наготове формула «муж объелся груш»; обычно больше вопросов не задавали. С Яном и до груш не дошло – не интересовался.

Про него за четыре месяца Любка узнала, что прошел армию (значит, мужик, а не сопляк), ест аккуратно и мало, учится в университете и работает, недавно схоронил отца… В семье все культурные, пишут диссертации; друг учится в Ленинграде, второй в Москве. Много читает; очень хвалил одну книжку, про какого-то мастера и маргаритки, что ли. Зато не читал «Анжелику». Фантастику любит, но она тоже не лаптем щи хлебает – «Таис Афинскую» недавно читала. Дико интересно про древних этих, только имена – язык сломаешь. Так что им есть о чем поговорить. Однако мешала разница в девять лет, ей-то в ноябре тридцать стукнуло. Но возраст же и подгонял: пора. Парень он серьезный, водку не пьет (она несколько раз предлагала), только вино; а что курит, так это семечки. Возраст подгонял, но нельзя было торопить события. Матери так и сказала: «Как сложится». Но мамаша сразу начала мозги компостировать: само ничего не сложится, нужна семья, чтоб не получилось, как в тот раз. «А что еврей, – добавила, – так из ихней нации мужья хорошие». – «Какой он еврей?! – опешила Любка. – С чего ты взяла?..» Мать пожала плечами: «А то нет? Я же не слепая».

Сколько Любка ни доказывала, что еврея никогда не назовут Яном, что фамилия у него не еврейская («Бого-рад, понимаешь? Это, по-твоему, Бог еврею радуется, что ли?!»), мать только отмахивалась: «Мне что? Мне все равно, тебе жить». С маманей спорить себе дороже, вон она уже дверь закрыла, по лестнице спускается.

Никакой он не еврей, и непохож даже. И волос у него не черный или, не дай бог, рыжий, а русый, и не курчавится, как у главбуха ихнего, тот еще носатый и картавит, а Ян вовсе нет! Она чуть заколебалась – волосы-то волнистые… Ну так что? Да по фамилии видно, что не еврей никакой, горячится маманя.

…Нет, по Янчику не скажешь, что еврей. Он совсем не такой, как другие евреи. Вот у Кирки был один, они долго хороводились, Кирка считала себя почти замужней дамой – прикидывала, где достать югославскую мебель, – а потом еврей… отпал. Исчез из Киркиной жизни. Она тогда дико похудела, хотя раньше говорила, что ей пофиг, и что еврей, тоже без разницы. Потом она ревела на Любкиной кухне, размазывая тушь по лицу, и на вопросы не отвечала, только мотала головой. Смяла пустую пачку от сигарет, встала. «Они все такие, – процедила сквозь зубы, – все, понимаешь? И только на своих женятся». Кто «они», понятно.

Нет, Кирке нельзя показывать Янчика, хотя он не такой и вообще не еврей. А что там говорила маманя, «мужья хорошие»? Для кого, для своих? И зачем она про тот раз напомнила, при чем тут?..

Любка редко вспоминала «тот раз». Все, проехали. Живем дальше. Только мамаша доставала: что ж это, ходит-ходит, а ребенку хоть бы игрушку принес?.. Любка огрызалась: откуда, мол, ему знать про девчоночьи игрушки, даже разругалась с матерью, но сама-то знала: игрушку не игрушку, но конфет мог бы купить… И сама находила объяснение: Янчик стеснительный, а Танюшка часто у матери, та разрешает ей телик смотреть до опупения, балует… Янчик никогда не жидится: то винчик принесет, то к ужину того-сего, а Таньке купить не догадывается.

…Тридцать лет, если ты выглядишь моложе, не конец жизни, но если ребенку почти десять, то… то ты уже не выглядишь моложе. Танька растет, и все твои тридцать лет берут за горло: давай-давай, поезд уходит. И Любка все чаще высвобождала руку из-под головы дремавшего Яна, озабоченно смотрела на часы: «Ой, чуть не забыла: мать должна Танюшку привести». Когда он звонил, она говорила весело: «Нет, я сегодня занята – делаем с дочкой математику»; пускай соскучится. В следующий раз «мы с дочкой» собирались в зоопарк, смотрели мультики. «Хочешь с нами?..» – «Не буду мешать», – отвечал Ян и вешал трубку.

Он принимал все Любкины объяснения: ребенка растит одна, не подкидывать же все время бабке.

Любка же смотрела на бессмысленно пикающую трубку, задыхаясь от бессилия. Что-то делалось не так и шло не в ту сторону. Да если они такие замечательные мужья, примчался бы сразу! Математику чертову объяснить, в зоопарк сводить, мороженое купить ребенку! Так нет же: «не буду мешать».

Или не еврей?..

И в один из вечеров, когда маманя понятливо забрала Таньку, Любка составила в раковину посуду, твердо решив осторожно повести беседу в нужном направлении. Например, рассказать, что у них в поликлинике никто не смотрит на национальность, а врачи не только евреи… Нет, это не надо; просто – никто не смотрит, и про главбуха ввернуть или ту евреечку из процедурного… В общем, что-нибудь в этом духе. Про Танькину школу можно – дескать, у всех спрашивали, кто какой нации; ну зачем это?.. Так стройно получалось, если б она сама вдруг не ляпнула совсем другое, не предусмотренное хитроумным планом:

– Слышь, моя маманя говорит, что ты еврей.

Как оно выговорилось, Любка не поняла. Кирка бы никогда так не прокололась, точила тоскливая мысль.

Ян спокойно подтвердил:

– Еврей.

Вот так просто сказал: «еврей». И прихлебывает себе чай, будто ничего не случилось, будто так и должно быть, что еврей…

Подходило лето. Мать уехала в Москву на семинар молодых ученых. Или не в Москву?.. Последние несколько месяцев сделали стенки его капсулы более прочными. Перебранка матери с Яковом, примирительный голос бабушки – все звуки снаружи доносились теперь иначе, словно Ян находился в самолете, набирающем высоту, а не лежал на диване с конспектами – шла сессия.

Любка не мешала ему. Не было телефонных звонков, хотя оба его телефона, домашний и рабочий, хранились в Любкиной записной книжке.

На зачеты шел со спокойной уверенностью, как раньше: все получится.

Все получалось, и времени хватало, чтобы вытянуться на диване и бездумно смотреть в окно – там были видны верхушки каштанов на противоположной стороне улицы. Книжная секция отделяла его часть комнаты. Когда хотелось отвлечься от теории функций, он вынимал книгу, закуривал сигарету и листал то «Рамаяну», то Низами, то Лескова. Обычно хватало нескольких страниц, и он возвращался к учебнику.

На Чехове неожиданно задержался: перечитал «Ионыча». Рассказ о нелюбви, где никто никого не любит и сам автор не любит своих героев – ни Старцева, ни хлебосольных Туркиных – никого.

Потом был экзамен – и снова Чехов. После «Крыжовника» уверился в том же: не любит, но это стало понятно только теперь, после Маркеса и Булгакова.

Целыми днями в доме было пусто, тихо; слышны были только медленные шаги бабушки. Время от времени в коридоре звонил телефон. Обыкновенно подходила Бестужевка: «Вас слушают». В окно влетал ветер и перелистывал открытую тетрадь с интегралами; на полях рисунки, густо штрихованные: хмурое мужское лицо, нахлобученный цилиндр и кирпичная стена.

Вернулась мать. Она заговорила о семинаре. Бабушка легла отдохнуть, Яков доел и отодвинул тарелку:

– Это ты, что ли, молодой ученый? Ну-ну.

– Да, – с вызовом ответила мать, – а ты не согласен?

– Да какой ты молодой, какой ты ученый? Ученые наукой занимаются, а ты?

– А я чем, по-твоему, занимаюсь?

– Ты дипломы коллекционируешь! Всю жизнь учишься, только в голове ничего не прибавляется.

– Я одна всю лабораторию тяну!

– Скажи еще: весь завод…

– Что ты знаешь! У нас один технолог в отпуске, лаборантка заболела – какое-то женское воспаление, по утрам на молочные уколы бегает, потом ей плохо, а работа…

– Во-во! Тебе тоже надо.

– Что – мне тоже?

– Уколы. Только мясные. Тогда перестанешь дурью маяться, молодой ученый!

Яков отшвырнул стул.

Пробормотав: «Я в библиотеку», Ян ушел.

Они такими были всегда и никогда не поменяются, думал он, сидя на своей любимой скамейке. Если только Яков защитится наконец. Или мать получит квартиру, она давно стоит на очереди – вместе жить им нельзя. Вот Любка живет отдельно от матери, никто никому не перекрывает кислород. Он понял вдруг, что соскучился. Не хватало ее короткого хохотка, пушистой светлой пряди, из-под которой поблескивала сережка, не хватало простых ее слов, не требующих разгадок. Он поискал глазами телефон-автомат – обе будки на углу были заняты.

Любкин шок от «еврея» – сам признался! – прошел не сразу. В тот вечер она, как сказала бы Кирка, вид имела обкаканный. Сунулась к раковине, застучала тарелками. К Яну стояла спиной, вода безмятежно журчала. Мама родная, вот тебе и Богорад. Постепенно смятение улеглось, и неприятную информацию Любка задвинула подальше, как зимние вещи с нафталином на полку шкафа.

Потом Ян перестал звонить.

Любка прошла все стадии ожидания звонка: недоумение – тревогу – обиду – горечь – а-пошел-к-черту. Слово «сессия» звучало так же недоступно, как «диссертация», но все же примиряло с долгим молчанием: экзамены – дело серьезное. А как удачно все складывалось: Танька в лагере (местком всегда давал путевку), так что не надо мамашу просить, и погода самая пляжная, при новом-то купальнике, ни разу не надеванном, а ты сиди как дура у телефона: уедешь, а тут он и позвонит…

Она вошла в квартиру, сбросила босоножки и с наслаждением зашлепала по нагретому солнцем полу: балдей, Любаша! Солнце высветило пыль на секции, телевизоре, зеркале, хотя пару дней назад Любка делала уборку. Переодевшись, она стерла пыль; зеркало беспощадно предъявило темные корни волос, и никакой тебе пушистости. Приехали…

Зеркало в ванной было более покладистым, однако Любка достала перекись, и тут зазвонил телефон. Сердце забилось в панике: не успеть. «Алло!» – «Привет, подруга! Что делаешь?» – Кирка была в хорошем настроении. «Волосы крашу, – с облегчением ответила Любка, – приходи в гости!» – «Скоро буду».

С Кирой они учились в одном классе, но «снюхались», как сказала мамаша, только после школы. Столкнулись на улице; поболтали. От подруги густо пахло косметикой. Любка не удержалась от вопроса: «Что за духи?» – «Не спрашивай».

Кира работала на парфюмерной фабрике – укладывала флаконы с духами в коробочки с атласной подкладкой. На Любкино «здорово!» только рукой махнула: «Да ну… После смены хочется г…на понюхать». Обе расхохотались.

Ожидая Киру, Любка прикидывала, как себя вести, если позвонит Ян. В последнее время она реже виделась с подругой, и Кирка заинтересовалась: «Кого прячешь, покажи». Вот этого делать и не следовало: Кира девка симпатичная, мужики к ней так и липнут. К тому же свободная: дважды побывала замужем и пару раз «ну, почти». Детей нет. Оно конечно, подруга, то-се, и десятку всегда до зарплаты стрельнуть можно, и последние колготки отдаст, а только мужик есть мужик. И не заметишь, как твой Янчик не тебе звонить будет, а Кирке. Ну что в ней такого? Большой нос, очки, длинная челка, ходит вперевалку… Правда, на ней всегда фирменные тряпки. Прическа, макияж… за хлебом не выйдет не накрасившись. Раньше Кира стеснялась очков, носила в сумке. Когда надо было что-то рассмотреть, щурилась, оттягивала пальцем угол глаза. Вдруг преобразилась: «Очки, Любаня, делают лицо», – так и сказала. Лицо не лицо, решила Любка, но вид умный и нос не так бросается в глаза.

Нет, Кирка девка умная. Таблетки Любке достает тоже она, не только под себя гребет. Оно недешево, да куда денешься.

…Волосы красили вместе, как и в первый раз. «Гулять так гулять, – Кира достала из сумочки два флакончика с лаком, – давай маникюр забацаем».

И «забацали». Эх, видел бы Янчик – такая красота пропадает!

Отставив растопыренные пальцы, Кира осторожно дула на ногти.

– Класс! И что, дома сидеть? Давай в кабак завалимся, я сегодня премию получила.

День остывал, солнце из комнаты давно ушло. Завтра суббота, на работу не надо. Телефон молчал и наверняка не зазвонит, если они с Киркой будут сидеть не здесь, а в шумном накуренном кафе, с чем-нибудь «долгоиграющим» на столе – кофе с пирожными мало, чтобы потанцевать и словить кайф. Если заказать рислинг, то этой кислятины хватит надолго.

Никуда они в тот вечер не пошли. Выскочили в гастроном, взяли сыру, бутылку вина («только не рислинг, от него челюсти сводит!») и вернулись в пустую квартиру. Кира находилась «между чуваками» – не в том смысле, что не могла выбрать одного из двоих, а просто вдребезги разругалась с одним и пока не нашла другого, так что вино пришлось очень кстати. К тому же разыгрался аппетит, и Любка быстро нажарила картошки.

– М-м-м… Вкуснятина, – Кира стерла наманикюренным пальцем жир с губы. – Ты молоток. А я живу как паразитка: что мать поставит на стол, то и ем.

Она с наслаждением закурила и кивнула на телефон:

– Ну, колись уже, колись. Любовь, что ли? Большое и чистое чувство?

Любка коротко хохотнула, мотнув головой. Вот еще.

…Любовь у нее была раньше, вон Танька в лагере загорает. Из школьного платья выросла, надо новое покупать, а там и зимнее пальто… Сейчас Любке не любовь нужна – семья. Кабы любовь, она телефон бы ему обрывала на работе и дома, дежурила бы под окнами, все стежки-дорожки бы выучила, чтобы «случайно» столкнуться: привет, мол, какая встреча, ты откуда? Мало ли хитростей у нашей сестры…

Любка терпеливо ждала. Позвонит – «приезжай»; не позвонит и не будет больше звонков – ну что ж, Любаня: не на ту лошадь поставила, начнешь по новой. А как, интересно? Не на танцы же идти, куда молодняк набегает или такая шелупонь ошивается… из тех, которые знакомятся на ощупь. А то женатики, самый опасный контингент, с обручальным кольцом в кармане. Чтобы не потерять, упаси бог, английской булавкой подкалывают изнутри. Нет, это не первый бал Наташи Ростовой. Разведенные тоже бывают: осторожные, скучные, в глазах – болото, хоть сразу беги. Опыт у подруг был примерно одинаковый.

– Слушай, а этот твой, – красноречивый взгляд на телефон, – он, часом, не женат? Вы же вместе никуда не ходите, в компаниях не бываете… Ты его мамане показывала?

Любка кивнула, но про «еврея» не сказала. Что не женат, была уверена – не было в Яне трусливой затравленности женатиков, те вечно боятся встретить кого-то из родственников или знакомых; такой звонит в дверь, а сам оглядывается. И что значит «никуда не ходите», когда ходить-то, он и так лекции пропускает в университете. Телефоны дал, звони сколько влезет. Ну позвонит она, и что? Начнет рассказывать про какую-то машину, про карты с дырками… да ой, больно надо. И так поесть не успевает, все курит, а жратва на тарелке стынет. Мужика надо накормить и выслушать, и непонятно, что трудней, с пустыми-то магазинами. А слушать – это как с добрым утром, ведь слышать-то не обязательно, иногда такую хрень несут…

Она часто прислушивалась к разговорам в компаниях – сейчас ребята приходят с женами, те дуются, смотрят волком, не очень перехихикнешься; кто-то совсем исчез – на Новый год пустовато было. Любка открыла для себя, что любую беседу можно поддерживать ничего не значащими словами-пустышками: как все это сложно, вы очень интересно рассказываете, в этом что-то есть. Думать можно о Танькиных двойках, о сволочной зарплате в восемьдесят рэ (спасибо, налог за бездетность не снимают), об окнах, из которых дует… Иногда вскинуть доверчивый взгляд на собеседника: правда?..

Яну не понадобились пустышки и магические заклинания. Как-то Любка вставила свое «в этом что-то есть» – и пожалела, встретив его внимательный взгляд. Он замолчал, потом бросил с досадой: «Не сотрясай воздух, ерунду порешь». Она не обиделась – и правда ведь ерунду. Поэтому Любка не спешила знакомить его ни с кем и сама знакомиться побаивалась: если друзья похожи на него, о чем с ними говорить-то?..

Одного Янчик неожиданно привел. Позвонил: «Слушай, мы тут с Владимир Петровичем в твоем районе… Можно зайти на минуточку?» Зашли. Владимир Петрович извинялся так долго, что Любка заподозрила: ох, затянется минуточка; кинулась на кухню. Пока ставила чайник и шуровала в холодильнике, послышался звук спускаемой воды. Что ж, дело житейское.

Пока пили чай на кухне, Любка рассмотрела гостя и подивилась его неухоженности. Занюханный какой-то был Владимир Петрович, зато портфель, как у министра. Не то чтобы Любке случалось привечать министров у себя на кухне, но в такой портфель, наверное, кладут… диссертацию, что ли? Гость открыл его и достал вовсе не диссертацию, а шоколадку: «Дочке вашей», – и встал, поблагодарив за чай. Потоптались пару минут в прихожей и слиняли.

Запомнился другой случай, это весной было, когда Ян собирался зайти вечером. Она Таньку к матери загнала, оладий нажарила, волосы полчаса укладывала… Позвонил: «Извини, сегодня не получится». Любку точно бес подпихнул: чуть трубку не грохнула в сердцах. Ян объяснил: «Саня приехал. У него сегодня день рождения, меня ждут».

И все. Его там ждут, это же Саня приехал. Которого она в глаза не видела, да, кажется, и не светило, коли Ян не посчитал нужным пригласить ее. Там небось все свои, толкнулась злая мысль, евреи. У Любки хватило ума не спрашивать, как отметили день рождения Сани, чтоб ему провалиться. Загрузила себя по завязочку: помыла окна, выстирала не только занавески, но и шторы. Перегладила кипу белья и начала прикидывать, не закатить ли ремонт – косметический, конечно. В эти раздумья врезался телефонный звонок, и ремонт отодвинулся. Зато она выучила полезное правило: не возникай, Любаша, целее будешь.

А в голове непрерывно крутилось: еще пять-шесть лет – и Танька будет на танцы бегать, и… что мне тогда, в клуб «Для тех, кому за тридцать»? Листья клена падают с ясеня…

13

Знай Ада, что сын проводит вечера не только на работе и в университете, но встречается с Любкой, то есть вертихвосткой, как бы ни звали ее: Аксиньей, Эсмеральдой или даже окажись она Адиной тезкой, – знай она, не укладывала бы чемодан с легким сердцем. Однако именно этим Ада занималась ясным и на диво теплым сентябрьским утром. Она представляла себе, как очень скоро здесь станет серо и неуютно, по утрам зябко будет вылезать из постели, в то время как она будет наслаждаться бархатным сезоном, и не где-нибудь, а на берегу Черного моря, в Геленджике (взять купальное полотенце). Шальная путевка предназначалась для главного бухгалтера, но вместо того чтобы собирать чемодан, главбух сидела в больнице – муж слег с инфарктом, и путевка оказалась горящей. Тьфу-тьфу, пусть бухгалтершин муж поправится, инфаркт ему вылечат (и шляпу белую найти, не в панамке же сидеть на пляже), а путевка досталась Аде, не мечтавшей об отпуске в сентябре. Босоножки старые… в туфлях ехать, что ли?

Все звучало маняще, ласкало слух: название пансионата «Лазурный берег», диковатое нерусское слово «Геленджик»; «бархатный сезон». Ада мысленно видела яркую синеву, золотой пляж и беззаботных отпускников. Экскурсии, наверное, будут очень познавательные. Когда Яков едет в отпуск, он возвращается загорелый, поджарый, глаза туманные; потом телефон трещит – его пассии звонят. Брать халат или нет? Очень уж обтерханный, к тому же фланелевый, это для дома хорошо, а в отпуск? Если бы у нее было такое шелковое кимоно, как у жены Павла Андреевича, не стыдно было бы на люди показаться. Завивку надо сделать, а в парикмахерской очередь. Если ехать как есть, подумают: распустеха приехала. Бигуди, что ли, взять? А парикмахерскую найду в Геленджике: на курорт еду, во всесоюзную здравницу. Где купальное полотенце?..

Полотенце лежало в стопке чистого белья, но, развернув его, Ада только ахнула: застиранное, нитки торчат. Обойдусь – или там куплю. Бусы взять янтарные, они ей очень к лицу. Не то чтобы Ада собиралась каждый день щеголять в бусах, но надо считаться с культурными мероприятиями. Нейлоновую блузку. А где билет?! Нашелся билет и был немедленно переложен в сумочку, рядом с путевкой.

По комнате ходила мать. Что-то упало за диван и покатилось. Иногда звонили в дверь. Окно было приоткрыто, пыльная листва неподвижно висела на деревьях. Улицы были пусты: суббота, люди торопились разменять этот теплый денек, а вдруг последний? Яков ушел, а перед этим сосредоточенно копался в письменном столе, что-то искал. Угрюмо зыркнул на чемодан: «Уже?» Появился сын – худой, с отросшими волосами; сбросил пиджак и привычно взгромоздился на парту, поставив ноги на сиденье. Вытащил сигареты, закурил. Какой он вымахал… а ведь был очаровательным бутузом. Улыбнувшись, Ада проговорила:

– Как я радовалась, когда купила тебе парту! Ты приходил из школы и сразу садился делать уроки…

Ян застыл, сигарета неподвижно дымилась в пальцах.

– Парту купил отец.

Голос у него сел.

Ада снисходительно улыбнулась.

– Ты маленький был, не помнишь. Это я купила.

Куда запропастился купальник? Хороша она будет на море без купальника.

– Помню. Отец купил. И парту, и школьную форму.

– Вот именно: дурацкую форму привез, пришлось новую покупать. А парту – я.

Тапочки надо взять, чтобы в комнате переобуваться.

– Он умер. Зачем ты?..

Ада выпрямилась.

– Он для меня давно умер, после развода. Пить не надо было, тогда бы не умер.

Все было – ложь, лажа. Мать не покупала парту, уроки за ней он не делал, а потому радоваться этому придуманному самой мифу она не могла, да и домой приходила, когда он уже засыпал. Самой гадкой была ложь о пьянстве отца. Да, он любил хорошее вино, коньяк, однако был защищен от пьянства каким-то многовековым родовым геном, который не дал ему впасть в горькую зависимость от горькой. Ян узнавал это – отцовское – в себе, когда твердо, но необидно отказывался от водки, тайком приносимой ребятами в часть. И любил коньяк, как отец.

– Ты стал черствый, – упрекнула мать.

Ян отвернулся к шкафу, вынул чистую рубашку.

– Куда это ты на ночь глядя? – голос был недовольный, хотя «на ночь глядя» добавила для порядка, погрешив на полдня.

– Дела, – коротко бросил и закрыл дверь.

– Не понимаю, что за дела в выходной день, – Ада была недовольна.

Надо бы маникюр сделать. Она придирчиво, словно чужие, оглядела руки: ногти подровнять успеет, а лака в доме нет, разве что у Ксеньки попросить. Куда его понесло, интересно? Светлую юбку не брать, светлое полни́т.

«Дела» у него. Вот у меня дела – всю жизнь: работа, учеба, экзамены….Сколько ему лет было – десять, что ли, в ТЮЗ их еще водили? Десять… или девять? Она тогда к экзамену готовилась по теоретической механике, термеху. Сидела не поднимая головы… Брат с работы пришел: где Яник? Какой театр, д-д-дура, восьмой час! А ей некогда было на часы смотреть – завтра термех сдавать. Он один рукав пиджака снял, а второй не успел – побежал к ТЮЗу. То ли спектакль отменили, то ли перенесли… до того ли ей было – сдать бы завтра термех. Сын позвонил в дверь, а сам стоит и плачет.

…Капроновые чулки положить, несколько пар.

…И такой жалкий стоит, несчастный! Чего ты плачешь, спрашиваю, а он говорит: я боялся, что вы с Яшей волноваться будете. Такой сладенький! – за нас боялся, за маму свою; а теперь какие «дела»?

– Ты помнишь, какой он маленький был? – Ада повернулась к матери. – Сладенький такой, ласковый; а сейчас? Уже ничего сказать нельзя, огрызается. «Дела»… Какие у него дела, спрашивается?

…Клара Михайловна, по своему обыкновению, промолчала о том, какие могут быть дела у мальчика, которому почти двадцать два. Дочка ничего не замечала, Якову ни до кого не было дела. Только ее незрячие глаза видели, что происходит с Яником. Она помогала как могла: напоминала, что горячая вода «сегодня есть, и ванная свободна, ступай», и стирала рубашки, от которых часто стало пахнуть духами.

Сладенький… нет. Он в детстве был открытый, доверчивый. А как Аду ждал! Не хотел засыпать, несмотря на уверения, что «мама на работе, мама придет поздно». Услышав Адин голос, однажды вскочил с кровати, бросился к ней с ликующим криком: «Мама, мама!» Чем-то расстроенная, она с досадой отпихнула малыша: «Ну что тебе надо?!» Такое лучше не видеть, а Клара тогда на глаза не жаловалась… Яник долго плакал – обида больнее, чем ушиб.

Я помню его маленьким. Я и тебя помню ребенком, кудрявой девочкой с яркими глазами, почему-то ты любила затрепанный учебник астрономии: «Папа, почитай!» Он читал, а ты повторяла вслух звучные названия. И другое время помню, когда тебе не с кем стало говорить об астрономии – папа ушел на войну, сама я работала на заводе по две смены. Ты выросла, худенькая была, ходила в лицованном платье, помнишь? – я свое выходное довоенное перешила, – сверху вязаная кофта. Я приносила с завода миску, где в супе плавал размокший хлеб, а то котлета или рыбина. Пятилетний Яшка жадно втягивал жижу, а ты вставала из-за стола: больше не хочу, пусть он мое доест.

Пока дети маленькие, любить их легко; когда вырастают, ты превращаешься в источник раздражения, третьестепенный придаток жизни. Когда маленькие, боишься за детей, потом – детей: боишься помешать, перебить, спросить. А непослушное, глупое сердце толкается в груди, настойчиво велит: помоги, подскажи. Вот и сейчас Ада потерянно мечется по комнате, сама не своя: мальчик вырос, теперь он может оттолкнуть тебя, как ты в тот вечер – его.

Клара Михайловна повернулась к дочери:

– Что, Адочка?

– Ты не видела мой купальник?

И возмущенно выпалила:

– Парту я купила, я!

Сейчас она и сама в это верила.

Яков не любил бывать у Аркадия дома, но нередко приезжал к нему на взморье. Приходилось ждать, когда кончится тренировка. Все же понятней, чем футбол, думал он, сидя на скамейке. «Сейчас, это последний сет», – бросал Аркадий. Они приветствовали друг друга, словно позывными обменивались: «Здорово! Как ты тут?» – «А ты там как?»

В этот раз они устроились в новехоньком кафе «Под соснами», которое полностью соответствовало названию: вокруг стояли сосны, тропка между ними вела к морю. Пили коньяк. Аркадий перечитал отзыв оппонента.

– Ну сука. Ты его знаешь?

– Вроде фамилия знакомая. И как обтекаемо, да?

Оба склонились над листком. После высокой оценки научных достижений соискателя и «блестящего» оформления диссертации следовало главное: «…соискатель недостаточно обосновывает актуальность темы, что ставит под сомнение значимость приводимых выводов для современной науки… в то время как в свете решений… перечисленные публикации не отвечают требованиям, которые предъявляет современное состояние…»

– Сука, – повторил Аркадий. – Что теперь?

Оба знали, «что теперь». Другой оппонент был «свой» – однокурсник Гринвалдса; хоть отзыв еще не прислал, уже понятно, что панегирика можно не ждать. Если даже третий, который тоже пока молчит, расхвалит работу, то два больше трех; все. Через год можно будет подавать снова, если хватит пороху.

После коньяка захотелось есть. Яков уговаривал зайти в ресторан, но Аркадий спешил домой – завтра рано вставать: он работал в теннисном клубе, потом ехал на корт.

С вокзала Яков шел пешком, в памяти вертелась фамилия оппонента. Наверняка статьи попадались, хотя какая разница? На последней сигарете в памяти вдруг всплыла конференция двухлетней давности, куда они с Гринвалдсом ездили вместе, и завлаб продекламировал их совместный доклад; да черт с ним, у Грини представительный голос. А на банкете Яков подсел к той рыженькой в клетчатом. Она пила коньяк – умело пила, не пьянела, а только разрумянилась и стала похожа на ренуаровских пышных и легких баб; однако к концу вечера заговорила громче, часто повторяя слова «мой муж». Яшины ухаживания находились в той стадии, когда наличие мужа поблизости было совсем ни к чему. Рыженькая назвала имя: «Муся», – губы сложились в поцелуй. Она щелкала браслетом («муж подарил, а я боюсь потерять – он все время расстегивается»), Яков вызвался починить, но понадобились маникюрные ножнички, которые лежали, конечно же, в ее номере, где расстегивалось все, кроме браслета. Рыжая шельма продолжала лепетать о «моем муже», но воспринималось это как часть ритуала. Кожа у нее была… бархатная, хотя настоящий бархат Якову трогать не доводилось.

Наивно было бы считать оппонента Мусиным однофамильцем, усмехнулся Яков, а все остальное иррелевантно. На ренуаровскую красотку с бархатной кожей не держал никакой досады, только сожалел, что больше не пришлось этой кожи коснуться.

Как не было досады на Аркадия, хотя в лаборатории его не хватало, за эксперименты отвечал он, и без Аркашки все шло вкривь и вкось. Якову вопросов об Аркадии не задавали – ни для кого не было секретом, с чего это м.н.с. меняет академический институт на теннисный корт.

…Бросить все, рвануть отсюда как можно дальше, начать заново. Звали же в Т***, лабораторию давали, квартиру «в течение полугода, соглашайтесь!». Устроиться, перетащить Яника – там доучится.

Может, попытаться?..

14

В октябре погода взяла реванш за затянувшееся лето: тучи заволокли небо, ветер ожесточенно срывал с деревьев листья, часто обрушивался холодный дождь и лил подолгу, словно там, наверху, забыли выключить воду. Невозможно было представить, что пансионат «Лазурный берег» действительно существует – и трудно было забыть нарядные ковровые дорожки, затейливым способом сложенные свежие полотенца и маленькие вазочки с цветами в столовой. Было, наверное, что-то еще, потому что Ада первой спешила к телефону и предупредила Бестужевку, чтобы та сообщала, когда будут спрашивать ее. Ксения, только что выгнавшая второго мужа, закивала понимающе; Бестужевка произносила свое обычное «вас слушают», однако никто не просил Аду. Настроение ее, непривычно благостное и расслабленное после лазурного берега, сменилось обычным, отчего легче стало всем. Ада истово накинулась на новую статью, собиралась в командировку в Москву, хваталась за спицы с нанизанным остовом свитера… Звонил телефон, спицы замирали, потом снова приходили в движение. В коридоре Бестужевка педантично сообщала: «Вам не звонили, Адочка». Какое, спрашивается, ей дело?!

Ноябрь лютовал пронзительным холодом, и зимы ждали, как избавления: снег пойдет и станет легче. Так и случилось. Воздух сделался мягче, повеяло крепкой зимней свежестью. Лужи замерзли, как холодец в миске, только сверху вместо белесого сала лежал тонкий слой снега.

Южный человек, Клара Михайловна зябла, тепло одевалась – не хватало только застудиться в начале зимы, вот и докторша предупреждала: в вашем возрасте пневмония – враг номер один, берегите себя. Главным врагом Клара Михайловна считала катаракту, простуды не боялась, да и в очереди не замерзнешь. Люди стоят и гадают: привезли, не привезли? И если привезли, то донесет ли до прилавка разрубленное мясо продавец со строгим неподкупным лицом или можно расходиться? Между тем холод, в отличие от продавца, не мешкает. Скорее домой, вот только в хлебный зайти – Яша все с хлебом ест.

Она подходила к дому, когда навстречу, хохоча и толкаясь, из-за угла выбежала стайка школьников. Клара Михайловна с улыбкой смотрела на румяные лица, распахнутые пальтишки… Медленно двинулась дальше, но вдруг упала на скользком тротуаре, больно стукнувшись затылком. Она встала, подняла сетку, сокрушаясь: хлеб испачкался, надо будет обжечь его на плите, и вошла в дом. Обошлось, уговаривала себя Клара Михайловна; немного постою, вот так. Это ведь третий? – нет, второй… Можно сесть и прислониться к стене. Не застудиться… враг номер один. Она не могла найти ключ и позвонила. Бестужевка помогла снять пальто, лечь и кинулась звонить в «скорую». «Не надо, – четко выговорила Клара Михайловна, – отлежусь».

«Скорую» вызвали поздно вечером – Клара Михайловна начала бредить. Ей вкололи что-то в вену. «Крови не было», – с надеждой повторяла Ада. Врач угрюмо буркнул: «Лучше бы была», чего никто не понял, а доктор не объяснил. «Это же хорошо, что крови не было», – снова и снова говорила Ада, когда «скорая» уехала.

– Хлеб… – медленно выговорила Клара Михайловна. – Зеркало…

Рядом с кушеткой сидел Ян. Он машинально поднял глаза на зеркало, в котором отражался торшер и угол секции, частично видный из-за шкафа. Клара Михайловна видела, как в глубине зеркала появился неясный силуэт и начал приближаться, скоро обретя четкие очертания девочки лет восьми-девяти. Худая фигурка, закутанная в платок, из-под которого висели темные косы. Дочка? Нет, Ада никогда не носила платка… Девочка между тем подошла к самой кромке зеркала, махнула рукой и крикнула: «Уходи!» Какая дерзкая, подумала Клара Михайловна, стараясь отвести глаза от зеркала – было страшно.

– Ганик…

Она давно так его не называла. Вскочив, Ян увидел, как бабушка машет рукой, словно кого-то прогоняет, и его поразила маленькая эта рука, в которой когда-то тонула его детская ладонь. «Уходить? – громко переспросила бабушка, не сводя глаз с зеркала. – Сама!.. сама уходи. Мне…»

– Тебе в туалет? Пойдем, – Ян с готовностью привстал.

– Ганик, она меня гонит…

Он держал бабушкину горячую руку. В зеркале, куда она боязливо смотрела, было видно то же, что и раньше, но теперь маячила его собственная долговязая фигура. «Туда, – повторяла бабушка, – дай пальто. Мне надо уходить».

Ада заботливо расправила на вешалке материно пальто.

…которое Клара Михайловна больше не надела – ночью случился инсульт, и вмешательства других врагов не понадобилось.

На кладбище ветер носил снег, трепал волосы. С удивленным неподвижным лицом стоял Яков. Ян придерживал мать за рукав, она громко, бурно рыдала. В стороне, рядом с массивным памятником, стоял Аркадий.

В квартире хозяйничала беременная Ксения: что-то нарезала, разложила, звенела рюмками. Яков, с тем же удивленным, как у могилы, лицом, курил в углу. «Помянем Клару Михайловну, царство…» – начала Ксения и запнулась. Бестужевка решительно продолжила: «…Царствие Небесное рабе Божией Кларе», твердо зная, что для Бога нет ни эллина, ни иудея в том самом Царствии Небесном, которого, если верить ее ученой покойнице-матери, не существовало вовсе.

Ян выпил коньяку, и боль в желудке затихла. Ада не плакала, лицо горело неровными розовыми пятнами. «В принципе виновато домоуправление, песком надо было посыпать; мы должны пожаловаться!» – пылко заговорила жена Павла Андреевича, но поддержки не нашла. Никто не собирался жаловаться – только что похоронили человека, при чем тут домоуправление?.. Ксения собрала посуду, соседи разошлись. Аркадий несколько раз повторил: «Ну, держитесь», – и тоже вышел. Они остались одни. Комната, некогда разделенная Адой на четыре сектора, лишилась симметрии, хотя все оставалось на месте: кушетка, на которой спала Клара Михайловна, шаткий столик с будильником и очками, перекинутый через спинку стула халат, словно хозяйка торопливо переоделась уходя. Что и случилось на самом деле: она ушла, оставив троих детей – осиротевших, неприкаянных, потерянных.

Каждый укрылся в своей капсуле – общее горе не спаяло. Труднее всех приходилось Аде – все хозяйство легло на нее. «Какого черта, – в сердцах кричала она, – я должна на вас ишачить?» Яков молчал, но взрывался, натыкаясь утром на гладильную доску. Ян готовился к экзаменам – надвигалась зимняя сессия. Дома стало невыносимо. Не было слышно медленных шагов, осторожного звяканья тарелок, тихого бабушкиного голоса, когда просила достать что-то с верхней полки или зайти в аптеку за каплями. Любке не звонил – в это черное время не было для нее ни места, ни времени, ни… души.

И надо же – неожиданно столкнулся с ней по пути домой. «Была у подруги, теперь домой. Замерзла», – призналась она. «Чего проще – зайдем ко мне! Согреешься, кофе сделаю». Добавил, что никого нет – Яков с матерью на работе, бабушка… Сказал о бабушке.

Любка крепко сжала его руку. Держала и не отпускала. Помолчав, тихонько призналась, что очень хотела позвонить, а сама «вот как чувствовала, что тебе плохо». Чувствовала, но звонить не решалась: «Я же никого из твоих не знаю, я для них чужая». Внезапная встреча, Любкин голос и слова тронули так сильно, что Ян опустил глаза и долго закуривал на ветру… Стояли у дверей магазина, пока он не спохватился: «Пойдем!»

Дома было пусто, неуютно. Он усадил Любку в кресло, повесил пальто. «Неудобно все же, – обронила она, – вдруг твои придут… мама? Что ты скажешь?» – «А то и скажу, что не чужая; ты согласна?»

Любка давно была согласна.

– А Танька? – спросила.

– И Танька.

Какой же я недотыкомка, кретин. Это так просто, и… все женятся, что здесь особенного?

Скрипнула дверь. Ада сняла шубу и замерла при виде Любкиного пальто. Медленно, не спеша прошла в комнату.

– Знакомься, мать. Это Любка.

Высокая. Блондинка. Крашеная, конечно. Сапоги дорогие… И лицо хищное. Привстала и снова бухнулась в кресло. Хищница, сразу видно. Но почему сразу в дом?!

– Мы решили пожениться, – громко объявил сын.

Получив ответ на незаданный вопрос, Ада и бровью не повела.

– Решили? Хорошо.

Какая наглая. Прямо в глаза смотрит. Ада задыхалась от возмущения, видя, как Ян крутится около кресла, точно гарцует.

– Я кофе сделаю!

– Зачем кофе, сейчас обедать будем. У меня борщ. Иди погрей, он стоит на плите.

Любка насторожилась: нарочно услала на кухню, сама не пошла. Тогда лучше сразу.

– У меня ребенок, – она по-прежнему смотрела Аде в глаза. – Одиннадцать лет.

Ада подняла брови:

– Вот как, уже ребенок? Одиннадцать месяцев?

– Почему «месяцев»? – улыбнулась Любка. – Одиннадцать лет моей дочке.

Плевать. Пускай знает.

Нет, какая наглая; Ада задыхалась от негодования. Она еще гордится. На сколько же лет она старше? Если ребенку одиннадцать, это выходит… О-го-го сколько! Наглая, хищная, волевая.

Беседа прервалась обедом. Ян вопросительно поглядывал на Любку, переводил осторожный взгляд на мать. Обе были поглощены борщом.

– Очень вкусно, спасибо! – Любка встала. – Мне пора, наверное.

– Куда же вы спешите? Сейчас чаю попьем. А ты куда собрался? – повернулась Ада к сыну.

– Курево кончилось. Я мигом.

И хорошо, что кончилось, решила Ада, хотя в сумке у нее лежала пачка сигарет.

Уходя, Ян подмигнул Любке.

Сомнет она его, думала Ада, неторопливо собирая тарелки. Сомнет и раздавит. Она посмотрела на девушку.

– Любовь, значит?

«Ох и дура! Надо было с ним уходить», – запаниковала Любка. Молчала.

Ада продолжала:

– Вы подумали, какую жизнь вы готовите моему сыну? Как только университет окончит, он должен обложиться книгами и засесть за диссертацию. Я берегу его, даже мусор не даю вынести, пусть только наукой занимается.

Любка улыбнулась.

– Мусор я сама могу вынести, не хворая; дочка тоже по хозяйству помогает.

– Я вижу, что не хворая, – согласилась Ада. – Женщина вы взрослая… зрелая, – перед последним словом она сделала паузу, – сами должны понимать, что вы моему сыну жизнь испортите.

Теперь Ада не улыбалась. От этого Любкина улыбка казалась ей особенно наглой.

Любке больше нечего было терять – все потеряно.

– Как это я ему жизнь испорчу?

Ровный доброжелательный интерес, голос не дрожит; молоток, Любаша.

– А так, что он должен будет ишачить на вас и на дочку вашу. Чтобы вас обеспечивать. И на диссертацию у него не будет ни времени, ни сил; вот как.

Ада чутко прислушивалась, не стукнет ли входная дверь, но Любка сдернула с вешалки свое пальто и выскочила из комнаты, чуть не сбив с ног усатого толстяка.

Павел Андреевич удивленно смотрел девушке вслед. На лестнице Любка обернулась и бросила в закрытую дверь:

– А провалитесь вы! Жидовня.

После сессии Ян свалился с гриппом. Очень хотелось спать и пить, больше ничего. Не мог читать – перед глазами маячили повторяющиеся узоры какого-то сложного орнамента, помогал только сон. Он спал подолгу, жадно, без снов.

И будто «заспал» болезнь – выздоровел без лечения, без лекарств. Орнаменты пропали, мир обрел краски, осязаемые формы и запахи, захотелось курить. И пройтись, продышаться. Начал одеваться, когда Бестужевка позвала его к телефону.

Звонил Миха: вчера приехал, договорились встретиться «на нашей скамейке». Похудевший, с модной бородкой, он сразу потащил Яна к себе – день был холодный и неприветливый. Обрадовалась нянька, неожиданно расцеловала Яна, словно это он уезжал, а не Миха.

Миха спешил рассказать – накопилось много всего, давно не виделись. Ян сказал: «Бабушка… – и настроение скомкалось. – У тебя коньяк есть?» – «У мамани все есть». Открыли бутылку «Двина», помянули Клару Михайловну. Помолчали, после чего Миха сообщил новость: мать вышла замуж. За немца. Настоящего: к ним в больницу приезжала группа хирургов – делиться опытом, а теперь она собирается к нему в Росток. «Фашист», как шутливо называл его Миха, оказался славным мужиком, «а по-русски они все у себя в гэдээре секут, чтоб ты знал».

– И ты поедешь?

Миха долго крутил рюмку в пальцах.

– Я – видно будет. Окончить хочу в Питере. За три года немецкий подучу, приеду со специальностью и с языком. Не садиться же фашисту на шею…

Потом они на кухне ели горячий бульон с клецками, полный сочных кусков мяса.

– Да уж, не перловка, – Миха вытер потный лоб. – Я видеть ее не могу после армии.

– Тебе перловка нехороша, потому как не голодал, – строго сказала нянька. – В войну той перловке цены не было, то-то… Толченку будете исть?

– Картофельное пюре, – пояснил Миха. – Хочешь?

Хотел, конечно: бабушкиного, воздушного, любимого с детства. То, что делала мать, было несъедобным, она ругалась: картошка дрянь, из нее пюре не сделаешь. Как будто бабушка делала из другой картошки.

Миха сварил кофе и ловко разломал плитку на ровные шоколадные квадратики. Бутылка «Двина» почти опустела.

– Хотя… Может, я вообще на Север переберусь, – неуверенно протянул Миха. – Если мы все свалим в Германию, то как же нянька? У нее никого нет. Ни души. А я там все летние каникулы торчал, привез два альбома, сейчас покажу…

Каникулы заканчивались, он уехал через неделю.

…В комнате что-то переставили, продолжали жить бок о бок – трое, но не втроем.

Яков получил отзыв второго оппонента – как и ожидал, отрицательный, и сам отсрочил защиту. Все поняли: тяжелые семейные обстоятельства – смерть матери. Неожиданно, в разгар зимы, взял отпуск (тоже все поняли) и поехал в Т***, где были обещаны златые горы. Там Якова принял осененный славой академик, усадил напротив, гостеприимно предложил курить. Поискав глазами пепельницу, Яков сигареты не вытащил – так и сидел в непринужденно «отпускной» позе. Академик хорошо знал его работы и с оптимизмом заговорил о блестящих перспективах. Яша чуть не спросил о племяннике, но решил не пороть горячку. «А теперь в отдел кадров, и – продолжение следует», – маститый протянул руку. В отделе кадров он заполнил анкету, чем и закончилась его поездка в научный рай: продолжение не последовало вопреки авторитетному рукопожатию. «Вот и хорошо, – уговаривал себя Яков, ясно осознавая, что ничего в этом хорошего нет, – и хорошо. За каким чертом сниматься с места в какую-то тьмутаракань и начинать с нуля – рано или поздно подойдет очередь на квартиру, а новый эксперимент прошел удачно». Уговаривать пришлось недолго – вариантов не было, а виноград оказался зелен до оскомины.

Перед отпуском встретился с Аркадием. Побывали – «на дорожку» – в том самом кабаке, где вкусно кормили, и Яков споткнулся глазами на строчке меню: «Шницель “Как у мамы дома”»; не надо было сюда… Выпили коньяку; стало легче. Говорить не хотелось – на полжизни вперед не наговоришься.

…Яну вспомнился день, когда позвонил Саня и сказал, что подал документы. Как встретились у старого собора, зашли в «Синюю птицу» – огромное окно кафе выходило на площадь. Борода сделала Санино лицо не взрослее, а старее; он почти не улыбался. На вопрос «куда» снисходительно ответил: «В Израиль, конечно». После «Синей птицы» пошли к нему.

Друг женился еще студентом, они снимали комнатенку в Москве, где родилась дочка, как две капли воды похожая на мать – ту самую девочку, которую Ян много раз видел на фотографиях. Он не умел играть с детьми, хотя малышка пыталась вскарабкаться ему на колени; Саниной жены дома не было.

– Не кури, – попросил Саня.

– Зачем ты едешь? – спросил Ян. Молчать было неловко.

– Чтобы мои дети гордились тем, что они евреи. Чтобы выросли свободными людьми.

Так отвечают на докучливые вопросы.

– Но у вас только один, – Ян кивнул на девочку.

– Скоро ждем второго.

Помолчав, Ян спросил:

– Новые фотографии есть?

Саня помотал головой:

– Не до того.

Почему-то неловко было спросить до чего – давно не виделись.

– Слушай, давай прямо в субботу поедем… ну хотя бы в лесопарк! Поснимаем, я кучу пленки достал.

Друг снисходительно улыбнулся: «Только не в субботу. Шаббат». Он произнес непонятное слово торжественным голосом.

Из дальнейших объяснений Ян не понял ничего. Непонятная суббота, со своим уставом, который запрещено нарушать. Что сказал бы еврей Тео Вульф, часто приезжавший в институт по выходным?..

Поговорили мало и как-то неправильно. У Сани получалось, что только в Израиле можно быть евреем и гордиться этим. Яну не приходило в голову гордиться еврейством. Мозгами, талантом – это понятно, но гордиться тем, что ты родился евреем?.. Интересно, что мог ответить ему новый Саня, не похожий на прежнего, как суббота на шаббат? Он хотел свободы для детей, о себе не упомянул. Кто свободен? Вот эта насупленная продавщица в киоске, где он только что купил сигареты? Миха? У него, пожалуй, есть свобода выбора: Запад или Север. Или свободный человек – это тот, кто не задумывается, свободен он или нет? Если раб постоянно думает о том, что он лишен свободы, то он дважды раб: в жизни и в осознании своего рабства. Полный курс диамата с его «осознанной необходимостью» не поможет ему.

Время от времени они виделись – Саня ждал разрешения без малого три года, как в поговорке про обещанное. Прощаясь, отдал Яну несколько книг и его фотографию: профиль, сигарета в пальцах и дым, наполовину заслоняющий лицо.

Ян часто думал, как небольшой мир вокруг него пришел в движение, медленное пока движение: вот уехал Аркадий, собирается Саня; Миха «примеряет» отъезд. Яков еще не вернулся из отпуска – с надеждой намекал, что грядут большие перемены; движение, движение… Неожиданно захотелось поехать самому – хотелось еще раз увидеть город, который любил отец. Приходили письма от Иосифа, полные родственных заверений, звал в гости: «мой дом – твой дом», «ты мне как сын». Это было непривычно и потому тяготило: обильное застолье, родственники с незапоминающимися именами, длинные тосты. Вот если бы можно было бросить сумку в гостинице и пошататься с «Федькой» по холмам города, навсегда запомнившегося солнечным…

В годовщину смерти Клары Михайловны на могиле поставили памятник. Кусок мрамора обозначил место, где лежит бабушка. Камень – песок – прах. Или наоборот: от праха – к мраморной глыбе, которая увековечивает этот прах.

Ян смотрел на высеченные цифры. Выходило, что бабушке было восемьдесят два года, хотя он помнил: семьдесят три. В ее семьдесят три он узнал про гипертонию, научился чистить картошку, варить рис и купил в рыбном магазине тунца. Бегал в аптеку за глазными каплями – ему давали их без рецепта. С тех пор – и по сегодняшний день – бабушке было семьдесят три.

Родные и мертвые не стареют.

И вещи их не меняются – остаются прежними, знакомыми всю жизнь, даже если исчезают навсегда. Как бабушкино платье из шершавой материи, которое он помнил всегда.

Помнил, как бабушка, откинув голову, водила над дрожащим веком рукой с пипеткой. Как он раздраженно вскакивал: «Ну что же ты не сказала…» Как редко она просила что-то сделать и как много делала сама. Не «ишачила», а просто делала – тихо, незаметно, каждый день.

Ян представил, как в трех тысячах километров отсюда Иосиф и Гедали ставили памятник отцу, мраморную глыбу с цифрами. Отцу было пятьдесят шесть лет.

Яков появился последним. Все трое постояли у могилы; стемнело.

Бабушка и Урсула. Нет, не так: бабушка и была Урсула. «Человек не связан с землей, если в ней не лежит его покойник».

Связан – и значит, не может оставить их, недвижимых, отмеченных куском камня.

Оказывается, может.

Ужинать Яков отказался. Поставил на проигрыватель пластинку, сам отошел к окну. Слушал и курил. Гремел Бах. Яков повернулся к Аде и коротко бросил:

– Уезжаю.

Прижав ладонь ко рту, сестра испуганно уставилась на него.

Скупо, без интонации, брат описал вызов к завлабу, приглашение на конференцию в Англию, многословное сожаление: пойми, Яков, не успевают оформить документы, осталось три дня до начала. Он увидел дату на письме – месячной давности – за секунду до того, как завлаб накрыл его репринтом.

Не дослушав «Хорошо темперированный клавир», Яша выключил проигрыватель. Чего сроду не бывало.

– Все, – подытожил он. – Конец.

…До расставания с ним оставался почти год, однако любой конец есть начало, как это заметила слепая Урсула, и цифры на мраморе так же условны, как имя, ведь Урсула могла зваться Кларой или Бестужевкой (то бишь Анной Ермолаевной), как и случится через четыре года; имя так же условно, как время. «Время по кругу вертится, и мы опять пришли к тому, с чего начали», то есть к октябрьскому дню десять лет спустя, когда семья – мать и сын – получила разрешение на отъезд.

Часть вторая

1

Когда начала меняться жизнь, с отъездом Якова? Теперь в просторной комнате остались двое. Частное, семейное дело.

Несколько лет прошли ровно, со всеми предсказуемыми событиями, только быт осложнился – магазины пустели. Хватали что есть (завтра не будет), особенно соль, мыло, спички. Раскупили сигареты, даже пачки с простым грубым табаком; говорили: «махорка». Кому сейчас могла понадобиться махорка?! – брали, совали в нейлоновые сумки. Лишь бы не было войны, повторяли как заклинание.

На смену последнему кремлевскому старцу пришел энергичный, азартный новый генсек Горбачев и заговорил неслыханное: перестройка, ускорение, гласность (признав таким образом существующую безгласность). «Ты послушай, что в “Известиях”! – Ада шуршала газетой. – Никогда такого не было, послушай!..»

От новизны захватывало дух: свобода слова! печати!..

…что сразу сказалось на киосках «Союзпечати», и везло тем, у кого были знакомые продавцы. Газеты, холодные и волглые от типографской краски, журналы расхватывали с такой же скоростью, как дефицитные яйца, творог и колбасу. Правда, на журналы, в отличие от продуктов, можно было подписаться, если выстоишь очередь на почте. Советскому ли человеку привыкать к очередям? Однако свободой слова не насытишь пустой живот. В очередях все чаще слышалось слово «карточки», что напоминало о войне, которой не было.

…«Я тебе покажу свободу слова, паршивец! – кричала Ксения, гоняясь по всей квартире за сыном. – Все дети как дети, только меня на всю школу срамят!» Пока мальчик отсиживался у Павла Андреевича, Ксения жаловалась Аде: «Со школы пришла, тетрадку мне показали. Все дети как дети – пишут, что хотят мира во всем мире, а мой паршивец один выпендрился. Хочу, мол, велосипед; а?!»

Что-то вяло закопошилось в Адиной памяти: школа, тетрадка… но не ожило.

Нет, карточек не было, мало ли что в очереди бабы паникуют! Зато стали выдавать талоны, где продукты назывались обобщенно, безлико: «колбасные изделия», «стиральный порошок», «макаронные изделия»… Не Италия, в самом деле. Наибольшим спросом пользовались талоны на сахар и водку, что понятно: под интригующие речи о рыночной экономике в стране объявили борьбу с алкоголем глобального масштаба, и нового генсека крыли по всем законам свободы слова. К тому же на экранах телевизора его стали показывать за письменным столом в Кремле со стаканом молока, которое он наглядно отхлебывал.

Лишь бы не было войны…

Война шла в Афганистане.

Но Афганистан далеко, да разве это настоящая война? Нет: ограниченный контингент.

Если кто-то задумывался, какими рамками контингент этот ограничивался, то не матери, провожавшие в армию своих сыновей, – они провожали на войну.

Которой «лишь бы не было».

Подоспела новая, совсем уже апокалиптическая: Чернобыль, звезда полынь. И ближе, чем Афганистан. И страшней.

Яков звонил часто; похоже, знал он больше сестры и племянника и, соответственно, больше тревожился. Кричал, чтобы Ада не вздумала ездить в командировки ни в Киев, ни в Минск, однако толком объяснить не мог – разъединяли. Может, и не в свободе слова дело, а в перегруженном международном телефоне: все звонили, все беспокоились.

Тревога брата передавалась Аде, но объяснения сына выслушивала недоверчиво: «Ты преувеличиваешь. Яшка паникует – это же всего один блок!» Ян зверел. Всего один блок. То же, что ограниченный контингент. Яков прав: она дура, просто дура. Не понимает, какая черная пропасть открылась Чернобылем.

Гласность отступала, когда касалось Чернобыля. Западные станции глушили как никогда.

Движение, которое началось отъездом Аркадия, нескольких знакомых в институте, затем – Сани, набирало силу. Каждый отъезд – частное, семейное дело, расставание с зыбкой надеждой на встречу, теоретически возможную, но слишком маловероятную, чтобы на нее уповать.

…От проводов Якова до встречи Горбачева с Рейганом прошло семь лет – библейский срок ожидания, томлений, надежды. Забулькало в приемнике извивающееся слово «Рейкьявик», где были произнесены слова о правах человека. Сильные мира сего изменили судьбу троих и судьбы сотен тысяч им подобных.

Переговоры в Исландии не были секретом для советской прессы – гласность, – но Ян привычно полагался на «вражьи голоса». На другой стороне мира Яков узнал о Рейкьявике из тех же «голосов», которые для него давно не были вражьими, и быстро принял сигнал.

…Мир менялся. Переговоры в Рейкьявике положили конец холодной войне. Через три года в Афганистане закончится война горячая, часть ограниченного контингента вернется домой.

Только из Чернобыля вернуться было нельзя.

…Вероятность отъезда (а значит, встречи) возрастала с каждым днем и через три года (сколько принято ждать обещанного) стала реальностью в виде двух чемоданов на каждого.

Три пластинки «Хорошо темперированного клавира», Михин рисунок с Тилем и Ламме, вложенный в газету, и его собственный портрет школьных времен «Завтра история», хотя история была вчера, сегодня и каждый день, толстый том «Смерть Артура» Ян укладывал под истошные вопли матери: «Возьми свитер! Плед!.. Оставь, уйди, я сама!»

Два чемодана. Хорошо темперированный ОВИР.

За два дня до отлета устроили прощальный сбор – печальное застолье, похожее на поминки: расставались без надежды на встречу.

Только завлаб Дядя Саша был уверен в обратном – остальные сидели подавленные. Миха поддел вилкой кусок ветчины. В ГДР он не поехал, как не поехал и на Север, а вместо этого начал работать переводчиком-референтом и женился. Жена сидела рядом, с интересом присматриваясь к гостям. Скоро пришел Андрей. Как всегда, элегантный, подтянутый (он совмещал преподавание в техникуме с фарцовкой). Илья ничуть не изменился: космы над толстыми линзами очков, косноязычная речь – словом, тот же Илюшка, только кандидат физматнаук. Мухин появился с тем же – или другим? – портфелем. Извинился, что супруга не пришла. Владимир Петрович изменился: стал плотнее, брюки со стрелками и дорогой пиджак придавали солидности, как и полагается начальнику сектора КБ.

Ада настороженно поглядывала на дверь, ожидая появления Любки. Дело прошлое, конечно; да кто их знает, старые-то дрожжи? Прослышит про Америку – сразу примчится, хищница…

Ян разговаривал с Ильей, не догадываясь об опасениях матери. Любку не ждал. Она давно носила фамилию Мухина, да и с любой другой не пришла бы – первого раза хватило обоим.

…Он помнил, как летел домой с бутылкой шампанского, выклянченной в магазине: «Ребята, женюсь; пропустите, а?» (Ни раньше, ни потом не назвал бы стоящих в очереди ребятами, только в тот безумный день.) И как люди орали, спорили, прежде чем как-то неуловимо подались, пропустив его к прилавку; недовольные голоса гудели за спиной, и просить еще и сигареты не рискнул. Опять улица, киоск – и назад, а в голове крутятся собственные слова: ребята, женюсь!

Я женюсь?.. Ну да, вот ведь и шампанское. Значит, женюсь.

Он помнил, как летел по лестнице, боясь уронить бутылку (на улице несколько раз останавливали: «Молодой человек, где брали?..»). На четвертом этаже прислонился к стене, перевел дыхание. Постоял несколько секунд – и перемахнул оставшийся пролет навстречу хлопнувшей двери. Вот сейчас скажу: а что я добыл!..

И ничего не сказал. Оказывается, судьба может решиться на лестничной площадке, быстро и неожиданно.

Любкины глаза не видел: она вихрем пронеслась мимо – вниз, вниз. Ян долго курил, сидя на подоконнике, прежде чем войти в квартиру.

О забытой бутылке вспомнил не сразу, да и какая разница? Кто нашел, тот и… женился. Или просто выпил. Было стыдно, это он помнил очень отчетливо, – обманул людей в очереди: «женюсь». Нет, ребята, все не так. Все не так, ребята.

…В дверь продолжали звонить. Пришла Анна Матвеевна, с ней был улыбчивый седой мужчина. «Мой друг, – представила она, – Линард». Человек улыбнулся хозяйке, приветливо кивнул собравшимся. Анна Матвеевна мало изменилась, только волосы из русых стали седыми, стриглась она теперь коротко; в брючном костюме выглядела очень элегантно.

Вот тебе и «любовное свидание», растерялась Ада, надо же… Но Аннушка какова! Привела мужика, не постеснялась и… вообще молодится. В ее возрасте женщины внуков нянчат. И почему-то не полнеет. Последнее особенно огорчало.

В дверях стояли Майка с Вийкой. Ксения тащила два стула, сцепившиеся ножками. За ней, тоже со стульями, шел Павел Андреевич. Ян бросился навстречу. «Переводчик с именем», так завораживавший его детское воображение, давно утратил ореол таинственности: Павел Андреевич переводил немецкие технические статьи, брался за шведский и норвежский и был особенно ценим за безотказность, сдавая переводы в срок. Его жена, обладательница шелкового кимоно, ушла к хоккейному тренеру, мать уже покоилась на кладбище, и Павел Андреевич жил один, окруженный пухлыми, как он сам, словарями. Постаревший, обрюзглый, он стал похож на разваренный пельмень, а что когда-то называл так Яника, давно забыл.

Ян обвел взглядом стол. Я всех увожу с собой. Миху, Аннушку с приветливым Линардом, Дядю Сашу, Майку с Вийкой, Илью с Андреем и Мухиным, и Ксеньку, и Павла Андреевича, «переводчика с именем».

И Бестужевку – она сидела бы рядом с бабушкой.

И бабушку.

Я увожу с собой эту комнату – к счастью, матери не удалось изуродовать ее перегородками. Мне все равно, кто здесь будет жить, потому что комната будет помнить меня. Чужие люди вселятся сюда, сделают ремонт, и на стенке исчезнет след от гвоздя, на котором висел Михин рисунок. И все-таки рисунок останется – стенка будет его помнить.

Тиль и Ламме, Дон Кихот и Санчо Панса, я и Миха.

Увезу Теодора Марковича таким, как увидел его тогда в лифте. Когда-нибудь напишу его портрет – углем или тушью.

С Вульфом попрощались два дня назад, в полупустом кафе на окраине города.

– За вас я спокоен: не пропадете. Одинаково хорошо могу вас представить и в Принстоне, и в Гарварде, и в Стэнфорде, – сказал Вульф, отодвинув чашку.

Вышли в серый зябкий февраль. На тонком снегу темнели немногочисленные следы.

– В той стороне, по-моему, озеро, – вспомнил Ян, – я плохо здесь ориентируюсь.

– Я – хорошо, – коротко отозвался Тео. – После войны, правда, бываю нечасто.

– Вы здесь жили?

Долгая, долгая пауза.

– Вряд ли это можно назвать жизнью. В концлагере не живут – ждут смерти. Или чуда. И знаете, что самое страшное?

Это был не вопрос.

– …что ко всему привыкаешь. Я до сих пор не могу понять этот феномен: как человек может свыкнуться с нечеловеческим существованием. Кто не сумел привыкнуть, кончали с собой в самом начале.

Вульф поднял воротник пальто; повернули к троллейбусной остановке.

– Вы, главное, пишите. Вы должны писать. На любом языке, – Вульф улыбнулся, – вот мой адрес.

Принесли кухонные табуретки – появились две женщины с Адиной работы, почему-то с цветами. «Винегрету… Винегрет берите», – угощала Ксения. Мухин вытащил из портфеля баночку черной икры: «Держи: валюта. В Европе пригодится». Все развеселились, впервые за вечер. Прибывшим дамам налили вина. Мухинская икра послужила сигналом: гости доставали сувениры, приговаривая: «В Италии пригодится». Матрешки, платки с яркими розами и развесистыми кистями, деревянные расписные ложки складывали на письменный стол: «валюта».

Десять лет назад уезжал Яков, и точно так же на столе скапливались подарки. Время не проходит, Урсула была права, а снова и снова возвращается, словно движется по кругу. Значит, Дядя Саша прав и мы увидимся?..

Анна Матвеевна протянула Яну сизую книжку в мягкой обложке: «Мастер и Маргарита»; вскоре попрощалась и ушла вместе со своим другом. Засобирались Адины сотрудницы. Андрей вручил яркий пластиковый пакет: «Не пей – козленочком станешь. Вези в Европу». В пакете лежала бутылка с этикеткой «Stolichnaya» и блок «Marlboro». Хлопнула дверь. Илья неловко топтался рядом с плачущей Вийкой; Майка крепко обняла Яна, сунув ему янтарный брелок для ключей. «Ну, бывай», – коротко сказал Мухин, тряхнул ему руку и вышел.

Остаток вечера – вернее, ночи – провели у Павла Андреевича, распивая принесенный Михой «Двин»: Ян, Миха и Дядя Саша.

Последний, самый трезвый, коньяк.

На Михином рисунке, который Ян положил на дно чемодана, все сгрудились, как заговорщики, у столика с пишущей машинкой; вокруг толстые тома словарей. Лампа отблескивает в очках всех четверых. «Алексей, заходите в гости, – тоскливо произнес Павел Андреевич, – а то совсем как-то…» Ян не сразу понял, что «Алексей» – это Миха. «Я же его вот таким помню, – сосед опустил руку к ножке стола, – по коридору бегал…» Он умиленно смотрел на Яна. Обменялись телефонами. Дядя Саша и Миха обещали встретиться: небось не Америка, близко! Растерянно и грустно улыбался постаревший переводчик с именем.

2

Они прошли хорошо темперированный путь всех эмигрантов, отмеченный одними и теми же вехами: Вена – Италия – встреча.

Сначала Вена показалась за иллюминаторами, затем мелькнула чужим словом «Wien» на здании аэропорта, но внутри помещения всю группу отделили от остальных пассажиров и от самой Вены. Пути прибывших расходились. Агент «Сохнута» собрал летевших в Израиль; направлявшиеся в другую сторону сгруппировались вокруг стола с надписью ХИАС, молодой парень раздавал бумаги. Оба агента говорили по-русски. Вскоре «израильтяне» двинулись к выходу из зала. Вдруг от них отделился худенький старичок, обернулся и тонким беспомощным голосом гневно выкрикнул, топнув ногой: «Иуды! Иуды вы все!..» – «Папа, – женщина бросилась к нему, обхватила за плечи, – пойдем, папа…»

Никто не засмеялся.

Надо рассказать Яше, думал Ян. Об этом – и о многом другом, чего он не знает. О национальном возрождении, о «Народном фронте». Поймет или нет?..

Веной открылась Европа – Европа, которой он раньше не знал. Сюда можно будет приехать когда-нибудь – в отпуск, например; осознать это было трудно. Как и то, что Вена, чужая и никогда не виденная, была похожа на Город, словно была его сестрой: здания, мощенные камнем улицы с непонятными названиями словно прятались под псевдонимами; дворцовая площадь. Он не удивился, когда улица вывела его прямо к собору. Собор тоже был «двоюродным» оставшемуся в Городе. У «Федьки» кончилась пленка, две запасные лежали в чемодане. Постояв у темно-серого гранитного дома, Ян машинально поднял глаза к «своему» окну. Вместо него торчал балкон, а над входом в подвал висела вывеска «Kaffehaus», понятная без перевода. Попробовать бы знаменитый венский кофе, но мать просила надолго не уходить. И все же специально сделал круг и постоял у собора Св. Стефана. Хотелось запомнить все, что видел, и написать ребятам. Он поискал газетный киоск (в карманах звякала непривычная мелочь, на тонкую тетрадку хватило бы), но не нашел. Взятую из дому бумагу сунул в «Смерть Артура», которая тоже была в чемодане.

…Мать несколько раз вынимала книгу, совала какие-то пакеты. Помог Яков: «Не вези пластинки, здесь уже диски». «Хорошо темперированный клавир» остался у Павла Андреевича, Мэлори – в чемодане.

…Написать про пацана в самолете. Мальчуган лет восьми-девяти в мятой, криво застегнутой клетчатой рубашке терпеливо ждал, когда проснется отец. Тот уснул прямо в очках, откинув голову на спинку кресла. Мальчик охотно рассказал, что зовут его Юликом, учится он во втором классе, живут они в Москве, а теперь с папой и старшим братом летят в Вену, хотя каникулы кончились. Кто-то из пассажиров громко рассмеялся, разбудив спящего. Тот открыл бессмысленные глаза, поймал сползшие очки. «Папа, – заторопился мальчик, – пап, мы скоро…» Мужчина не дослушал: «Тебе не надо, – он понизил голос, – в туалет?» Мальчик замотал головой, и мужчина выбрался в проход, оправляя свитер….О том, как эта семья заполняла в Вене анкеты. Уставший после перелета мальчик был уже не так разговорчив. Он медленно, с наслаждением пил из яркой пластиковой бутылки, время от времени поворачиваясь к отцу: «Пап, а пап!..» Отец отдал анкету хиасовцу и спросил: «Что, Юлька?» Мальчик воодушевился: «Пап, а мы к понедельнику вернемся в Москву?» Вокруг грохнул смех. Отец растерянно молчал. Старший сын, парень лет семнадцати, дернул братишку за рукав: «Не приставай. Мы не вернемся». Юлик озадаченно переводил взгляд с отца на брата, забыв о бутылке. «Но, папа… мы должны вернуться, потому что с понедельника мы начнем проходить приставки».

…Якову не надо про мальчика, не поймет. Он глухой к детям. Даже если б он сам это наблюдал, махнул бы рукой: «Приставки, э-э?.. Дурак». Или не услышал бы вовсе.

…А Михе – про Вену, как она похожа на Город, только более яркая. Якову он расскажет о приезде Горбачева. Майка с Вийкой ходили к памятнику Ленину, говорили, что люди слушали по-разному: пожилые – внимательно, с надеждой; молодежь – скептически, большинство – вежливо. Все то же самое, что лилось из телевизора: работать на совесть, ускорение, перестройка. Перестройка, при которой ни стены, ни, упаси бог, фундамент того, что собирались перестраивать, трогать не следовало, и слушатели напряженно старались понять, в чем заключалась суть процесса. Не тогда ли появилось выражение «крыша поехала»? Братские народы, продолжал президент, единство – в этом наша сила.

Через полгода случился Нагорный Карабах, откуда один братский народ начал безжалостно выпихивать другой.

…Горбачев увлеченно говорил о рыночной экономике, что звучало туманно, но многообещающе; о свободе слова отныне и навсегда. Знал ли он, что люди толкались и дрались в очереди за водкой, вовсю пользуясь правом свободы слова?

…Как и все приехавшие, мать и сын пережили неизбежный шок от венского изобилия. Ада растерянно бродила по супермаркету, ломящемуся от яств, и повторяла: «Смотри!..» Навстречу двигался молодой мужчина со сверкающей лысиной и такой буйной черной бородой, словно вся растительность с головы сползла на лицо. «Гангстер какой-то», – Ада боязливо придвинулась к сыну. «Не сходи с ума», – бросил Ян. «Гангстер» обрадованно бросился к ним: «Извините, вы не знаете, где тут у них зеленый горошек?» Искали втроем; бородатый схватил банку, поблагодарил. Ада стояла завороженная: зеленый горошек! Сняла с полки банку, вторую, потянулась за третьей. «Зачем?» – удивился Ян. «На всякий случай. Вдруг потом не будет?» Она купила бы – не перечислить всего, что купила бы Ада. Взгляд безошибочно выделял в магазине «своих» по ошалелому взгляду при виде свободно лежавшей на прилавках туалетной бумаги, витрины с колбасами, сырами, коих тут несть числа, и все аккуратно запаковано, даже хлеб. Винный отдел пустовал – не оттого, что Горбачеву удалось внедрить «трезвость – норму жизни», а просто денег не было, хватало только на еду. «Поставь, – Ян забрал из рук матери банку, – мы здесь не навсегда. Скоро в Италию».

…Про чертов этот зеленый горошек написать. И про то, как соседи искали тушенку – советский человек был уверен, что тушенка непременно должна быть в такой высокоразвитой стране, «у нас и то бывала», – но более опытные отсоветовали, дав твердые рекомендации, какие именно консервы самые вкусные. Как в поисках «самых вкусных» обрели наконец искомые «баночки с кошечкой» и были счастливы бесхитростным человеческим счастьем усталых и насытившихся людей. Были бы счастливы и все отпущенное для Вены время, кабы не пущеный слух, что, мол, эта вкуснятина предназначена не для них, а для тех, кто нарисован на картинке. Для кошек?! Ян едва успел посторониться – впечатлительный сосед ринулся к туалету. Спустя несколько минут он стоял в дверях общей кухни и бессвязно выкрикивал: «Я член партии!.. партийный стаж!.. а они для котов!..» Гневное красное лицо, редкие седоватые волосы, подтяжки и козыряние партбилетом, который он сдал, прежде чем переступил порог ОВИРа, – вот об этом написать.

А поверят ли?..

Следующая веха – Рим, Вечный город. Вена не успела «закалить» их для западного мира, и люди бродили кучками или семьями, такие же смятенные, подавленные, оглушенные всем вокруг – видами, лицами, многоязычьем.

Яну хотелось еще раз встретить вихрастого «мальчика с приставками», как он мысленно называл его. Понял ли мальчуган, что не вернется к понедельнику ни в школу, ни в дом, где наверняка прожил всю свою длинную детскую жизнь до самолета «Москва – Вена»? Знает ли, что предстоит ему другая школа и другие приставки? Но ни разу не мелькнул в толпе мужчина, прилетевший в Вену с двумя сыновьями, не было видно мальчугана. Вдруг Ян подумал: а что ждало бы его самого, останься он дома, в Городе, в Союзе? С матерью понятно: нашла бы себе очередные курсы или что там («учиться никогда не поздно»), зарылась бы в учебники. Сколько лет тянулась история с ее диссертацией, как она нянчила рукопись: несколько раз перепечатывала, вписывала формулы, вычерчивала какие-то графики… То ли тема выдохлась, изжила себя, то ли мать ее задушила бесконечными изменениями и добавлениями, но до защиты дело не дошло.

С ее слов невозможно было понять, чем обусловлено постоянное буксование: любой вопрос вызывал бурную жестикуляцию, швыряние книг и «пропади-все-пропадом»; он давно называл это емким словом «истерики». Какое-то время назад она вдруг начала повторять, что давным-давно бы защитилась, если бы «ну, ты знаешь. Яшка». При чем тут Яков?! Ян рявкнул: «Мать, не темни. Что ты себе напридумывала?»

Ничего не напридумывала, спокойно сказала, как всегда случалось, если он срывался. Все из-за него. Мой брат уехал в Америку, а ты надеялся, что мне дадут защититься? Цеплялись к мелочам: то графики не по ГОСТу выполнены, то запятая не там поставлена. Не к работе моей придирались, а к Америке: там Яшка.

Говорила с торжественной убедительностью. Ян молча курил. Возражать означало вызвать новую истерику.

– Из-за Яши тебе не дали защититься?!

– И тебе не дали бы!

– Я не собираюсь.

– А если б собрался, понял бы на своей шкуре! Вон Илья твой – кандидат, а почему?

– Потому что мозги каких мало.

– Потому что не едет никуда, вот почему!

…Перекипевшее больное воображение. Только Яше про это знать не нужно. Она недовольна всегда, всем и всеми. Могла бы мною гордиться, если б я оказался на Илюшкином месте. Не оказался – придумала почему.

В Риме напомнила о себе язва. Дело, конечно, не в Риме, а просто – март, весна; весной всегда крутит.

Они провели там неделю. Ада познакомилась с какой-то семьей из Свердловска и их друзьями. Бодрые, энергичные, эти люди знали про какие-то бесплатные экскурсии, бойко перечисляли городские достопримечательности, вставляя итальянские слова. Ада, всегда тяготевшая к организованной активности, с энтузиазмом примкнула к ним.

От застоявшегося душного воздуха музеев Яну становилось плохо, начинало мутить. Он выскакивал на улицу, жадно дышал. Ехать в Ватикан отказался, к Адиному разочарованию.

Когда тошнота отступала, можно было сесть за столик в кафе прямо на площади, выпить ароматного, вкусного до дрожи (и столь же дорогого) кофе. Люди выглядели беззаботными, счастливыми; разговаривали, смеялись, курили. Девушка за соседним столиком надкусила пирожное, покрытое сахарной пудрой, и парень придвинулся к ней, поцеловал и теперь медленно слизывал с губ белый порошок. Девушка со смехом протянула ему салфетку.

…Рассказать об этих лицах – он уже начал письмо, можно продолжить прямо сейчас. Ян полез в карман ветровки, чуть не уронив пустую кофейную чашку. Придержал ее на краю, но ложечка со звоном упала на брусчатку. Ему показалось, что все повернулись и смотрят на него, недотепу, хотя какое дело итальянским людям за столиками до чьей-то упавшей ложки?.. Нагнулся, поднял, положил на блюдце.

Половина листка была исписана, продолжить всегда легче.

«Сижу как большой, кофе выпил, но с места не гонят. Курю; вокруг сплошные марчеллы мастроянни, все улыбаются. Вот китайцы подвалили, целая экскурсия. Может, японцы, кто их разберет…»

При чем тут японцы, он ведь хотел про лица тех двоих, однако парень с девушкой ушли, за столиком устроилась компания мужиков, они говорили о чем-то громко и озабоченно. Почему-то расхотелось при них писать. Он встал, протянул руку за «Федькой» и замер: фотоаппарата не было. Все время стоял на соседнем стуле, на спинке висела ветровка, как и сейчас висит, а «Федьки» не было.

Там оставалось несколько кадров, последний ролик пленки. Пленку можно купить, Яков обещал; а «Федьку» не купишь. Он машинально глянул на запястье – часы были на месте – часы с названием Poljot, написанным латинскими буквами. Хоть один отцовский подарок уцелел.

Это когда я за ложечкой нагнулся, кретин. Он вспомнил: «член партии», бесившийся в Вене из-за кошачьих консервов, уверял, что в Риме «сплошное ворье, настоящая шпана, мне говорили».

Обидно стало до того, что едва не померк Рим; однако город заразительно гомонил, сиял, искрился, щедро делясь бурлящей весенней радостью, да и при чем тут Рим?.. Выныривали откуда-то шальные мотоциклы, описывали фантастические круги, орали что-то, блестя кожаными спинами, мальчишки – наездники этих безумных снарядов; из распахнутых окон брызгала вода, выплескивалась музыка, что-то звенело, стучало; неторопливо, как в замедленной съемке, проехал неслышный велосипед, и шарф обвевал девушку, порываясь улететь… Это был поистине Вечный город, и старуха за столиком величественно кивала, далеко отставив подагрическую руку с сигаретой, и сетчатка глаза не вмещала все это великолепие чужой ликующей жизни.

«Теперь у фонтана. Сначала думал, что рыбина выглядывает из воды, слезы льются струей из круглого глаза. Присмотрелся – нет, это скорее лодка, но похожа на рыбу вроде дельфина. Карту города я отдал матери, так что не знаю толком, где сейчас нахожусь. За лодочным фонтаном лестница, как в “Броненосце Потемкине”, но более покатая, да и пошире. Без коляски, конечно».

Ветер отгибал листок, словно пытаясь прочитать написанное на обороте. Ян отодвинулся, чтобы капли не попали на письмо, и вдруг понял, что не знает, кому пишет – он видел перед собой лица всех сидевших в комнате за столом. В комнате, куда он больше никогда не вернется. Легче будет вернуться в Рим.

Он уходил рано утром, оставляя без внимания призывы матери: «Там уникальные развалины, ты не представляешь, и можно совершенно бесплатно посмотреть!» Уходил – убегал от перспективы уникальных развалин, – чтобы бродить по городу, с радостью вдруг узнавая площадь, где был вчера, колокольню неведомого храма, однажды виденную, или сквер со знакомой скамейкой, смутно подозревая, что зрительная память его подводит и сквер только притворяется знакомым, а на самом деле он пришел сюда впервые. Почему-то не тянуло взглянуть на Колизей – наверное, потому что мать повторяла: «Ты должен это видеть!»

Ян едва слушал – завтра предстоял новый день, можно будет пойти куда глаза глядят, и мысленно фотографировать этот дивный город, и продолжать начатое письмо никому.

На следующий день оказалось, что с Римом пришло время расстаться – перебирались в Ладисполь. Бурные споры начались уже в поезде. «Не Ладисполь, а Ладисполи», «Почему – Ладисполи, когда Ладисполь, это же очевидно!», «Какая разница, хоть горшком назови…». Посмеялись, и дискуссия угасла, как свечка, накрытая колпаком.

Дачный поселок? Пригород? Курортное местечко? Последнее вряд ли – туристов не было видно. Море, пляж, виллы – роскошные, более скромные, простенькие и почти халупки, которые и виллами-то назвать язык не повернется. Надо было найти квартиру, пока не будет получено разрешение на въезд в Америку.

Какое разрешение, возмущалась Ада, у меня родной брат в Америке! У кого брат, у кого сват, отвечали ей собиравшиеся у фонтана соотечественники, правила для всех одинаковые. Доброхотов и комментаторов хватало, особенно из тех, кто сам в первые дни потрясал близким родством и возмущался, как Ада.

– Брат погоды не делает, – ехидно вклинился молодой парень с мокрыми волосами, – все решает дядя.

– Не знаю, о каком таком дяде вы говорите, – Ада холодно осадила наглеца.

– О дяде Сэме, конечно.

Фонтан был центром слухов, известий, сплетен. Здесь рождались гипотезы и завязывались романы, давали советы и адреса квартир, неистово спорили о бурлящей позади перестройке – это было легче, чем думать о непонятной, чужой и вожделенной стране впереди.

С квартирой повезло, хотя к «фонтанному клубу» Ян не обращался: встретил на пляже молодых супругов из Харькова, которые съезжали через два дня – только что получили разрешение на Америку. Мать была недовольна: двое суток тереться в одной квартире с чужими людьми?! Как она скоро забыла соседей по коммуналке, с которыми «терлась» больше тридцати лет, удивлялся Ян. Ему часто делалось неловко – как вначале, когда мать продолжала говорить о «родном брате в Америке», ее пытались урезонить, и какая-то пожилая женщина, обмахиваясь косынкой, увещевала: «Поймите, милочка, ваш брат, да хоть бы и родной муж, – это для них не играет значения, потому что…» Не дослушав, Ада высокомерно вздернула подбородок, иронически бросила: «Значение не играет, милочка». Женщина, не поняв упрека, покраснела и скоро отошла. Мужчина с купальным полотенцем на шее, стоявший неподалеку, покрутил головой и негромко сказал:

– Трудно таким.

– Вода теплая? – спросил Ян. – Купаться можно?

Мужчина пожал плечами.

– Вполне. Местные не очень, а наши купаются вовсю.

Купаться Ян не собирался – спросил, чтобы не молчать. Знал бы ты, мужик, что трудно будет не только ей. Оставалась единственная надежда, что мать отыщет себе какую-то нишу, но чем занимаются шестидесятилетние советские люди в Америке, он не знал. Вся надежда на дядьку.

…Странный темный песок пляжа – скорее, негатив песка. Не хватало «Федьки» – свет перед закатом был мягким, не слепящим; отчетливо вырисовывались блестящие антрацитовые песчинки. Море – не привычное серое или сизое, как там, дома, а синее, ярко-зеленое, изумрудное, с пышной пеной волн. А где-то дальше простиралось невидимое отсюда Средиземное море, откуда пришла некогда тьма и накрыла ненавидимый прокуратором город. Книжка умещалась в кармане ветровки. Ян медленно перечитывал фразу за фразой, потом закрывал, но домой не спешил. Он медленно шел по пляжу за собственной тенью, не торопясь возвращаться, пока у фонтана кишел народ. Иногда там устраивали рынок, и торговля шла бойко. Забредавшие итальянцы дивовались на огромные платки с безумными розами, расписные лакированные миски, вертели матрешек. Продавцы совали баночки с черной икрой; у многих была «Stolichnaya».

Там же, у фонтана, становилось известно, кто получил разрешение, кому отказали. Слухи, домыслы, гипотезы – все было перемешано. На следующий день обсуждение продолжалось на пляже, где кричали, смеялись, брызгались водой дети. Ни за что не женюсь, раздраженно думал Ян, проходя между сидящими. Слушать чужую болтовню не хотелось, не слышать было невозможно. Ветерок уносил куски разговоров, но врывался другой авторитетный голос, детский плач и озабоченное кудахтанье матерей.

– Ну так можно в Израиль.

– Или в Австралию.

– …вытирайся, кому я сказала!

– Крупника завернули, только что стало известно.

– Это лысый такой, жена в розовом купальнике?

– Ой, да кто на тебя смотрит? Полотенцем обмотайся и снимай.

– Не может быть! Он шесть лет в отказе сидел.

– Нет, розовый у жены Ривкина, у Крупника жена полная такая…

– Кто хотел в Израиль, тот улетел.

– Иди кушать! Кушать иди!..

– Гальпериным разрешили.

– Вот я и говорю, в Израиль.

– Они в Австралию подава…

– Никакого джелато, ты с утра ничего не ела!

– Там в отказе, тут в отказе…

– Какая Австралия? Австралия берет, если с девочками.

– У них что, девочек не хватает в Австралии?..

– Я не с вами разговариваю! Вот есть такие люди, что…

– Сначала бутерброд, и слышать ничего не хочу!

– Они на специальность смотрят.

– Почему Ладисполи, когда Ладисполь? Как Севастополь, Мелитополь, Мариуполь… А значит, и Ладисполь!

– Америка? В Америке тоже диаспора.

– Где, в Израиле диаспора?!

– Мари-и-н, я часы тебе дал, когда купаться шел…

– А мне все равно, как эта дыра называется, скорей бы…

– В Австралию ни за что, там левостороннее движение. А без машины нельзя.

– Никакие часы ты мне не давал. Посмотри в сумке. Вечно бросаешь свои вещи…

– Деньги у папы, возьми у него.

– Почему «дыра»? Не хуже Клязьмы какой-нибудь…

– Это в Англии левостороннее, ты путаешь.

– Он массажист, а я…

Женщина справа негромко рассказывала кому-то, что муж собирается водить такси, а сама она выучилась на маникюршу, «потому что, знаете, поначалу неизвестно как сложится, вообще-то я экономист». Вторая с энтузиазмом говорила о своей тете, которая тоже начинала с маникюра, а теперь у нее свой салон, «и цены кусаются, русские к ней не ходят».

– А вы чем думаете заняться? – спросила маникюрша куда-то в сторону.

– С моим научным багажом мне беспокоиться не о чем, – услышал Ян голос матери.

Лучше б она поехала смотреть бесплатные развалины.

Чтобы не слышать пляжных разговоров, Ян часто уезжал в Рим и шатался там допоздна. Пошла пятая неделя в Италии, когда стало вдруг понятно, почему его начали тяготить затянувшиеся «римские каникулы». Не потому что море стало менее изумрудным или выгорела синева итальянского неба – нет, мир вокруг оставался таким же ярким, экзотическим, безмятежным и… чужим, и не Рим стал вызывать раздражение, а их собственная транзитная неопределенность, и все труднее было поверить, что где-то в Америке ждет их Яков.

3

…Ждал! Узнать его было трудно: без привычного пиджака и галстука, зато в рубашке с короткими рукавами, в длинных мятых шортах, болтающихся на худых ногах, Яков шел им навстречу.

– В каком ты виде, господи! – воскликнула Ада.

– Что курим? – хрипловато отозвался брат и сгреб ее в объятиях.

…Это и есть воссоединение семьи, осознал Ян. Судя по приветствию матери, оно могло состояться в любой части земного шара, но произошло здесь, в необъятном нью-йоркском аэропорту, где вокруг обнимались, всхлипывали, смеялись. На табло мелькали, сменяя друг друга, рейсы, мимо катили чемоданы люди, не озабоченные воссоединением с оставленными семьями или, наоборот, спешащие к ним. Они лавировали между встречающимися, бормоча невнятные извинения, и никому ни до кого не было дела.

– Тебе что, носить нечего? – наседала на брата Ада.

– На улице восемьдесят, ты расплавишься в этом скафандре, – хмыкнул Яков. Увидев недоумевающее лицо сестры, пояснил: – Фаренгейта в смысле. Примерно двадцать семь по Цельсию.

Ада поджала губы. «Скафандр», малиновый шерстяной костюм, она сшила на заказ в лучшем ателье перед отъездом и очень себе в нем нравилась.

Они вышли из терминала, и Америка дохнула на них своим жарким апрелем, оглушила новыми звуками – кончился транзит, достигнута последняя веха. Новый континент, новый язык, новая жизнь.

Или старая, потому что они снова втроем, как прежде, но по новым, иным правилам и законам, которые предстояло освоить.

Еще три часа летели к Тихому океану, в Сан-Армандо-сити, где жил Яков.

Ада не скрывала разочарования: американский Ладисполь. За окном такси мелькнул супермаркет, стоянка для машин, аптека, судя по неоновому красному кресту, футбольное поле, несколько ресторанов. И виллы, виллы; больших домов не видно. Скорее городок, чем город. «Сити», называется; много шума из ничего.

– А ты что, в Чикаго хотела жить? – уязвленно спросил Яков. – Эт-т… дура. Тут, если хочешь знать, сосредоточены мощные технологии… – Махнул рукой, видя, что сестра не слушает. – Осваивайся: вот это – твоя комната, здесь ванная. Отдыхай.

Как Яшка похудел… Если б Ян оторвал взгляд от первого в своей жизни персонального компьютера, он увидел бы, с какой нежностью мать смотрела на брата.

– Твой? – восхищенно спросил Ян.

– И твой тоже, быстро освоишь. У вас там еще не внедрили?.. Смотри, тут все просто…

Америка, конечная веха пути.

Первый шаг – удостоверение личности.

Чиновница государственного департамента споткнулась взглядом об имя Йоханан, исполненное сложной комбинацией латинских букв. Написанное, оно потеряло всякую связь с обладателем. Яков суетился рядом.

– Jonathan? – предложила чиновница.

Свифт, лилипуты, йеху… Становиться Джонатаном или банальным Джоном, как усердно подсказывал Яков, казалось ему нелепым, однако невозможно было (да и не хотелось) объяснять дядьке, что Йоханан, «отцовская причуда» – это мальчик Ганик, стоящий босиком на длинном, горячем от южного солнца балконе, – мальчик, который вырос и неожиданно вспомнил себя в долговязом парне, прилетевшем на похороны отца, услышав прозвучавшее в утреннем воздухе имя: «Ханан!».

Его имя.

– Jonathan? – терпеливо повторила женщина.

Ян мотнул головой.

– Ян Ханан.

Разговора с Яковом не получалось – за десять лет накопилось так много, что не понятно было, с чего и как его начинать. И был сегодняшний день. Сиюминутные дела вытесняли все накопившееся, поэтому настоящий разговор отодвигался. К тому же Яков забрасывал беспорядочными вопросами. Кто из институтских уехал? На черта тебе двойное имя, какой ты Ханан? Пятый троллейбус еще ходит? Ах, только до вокзала?.. Тысяча лир – это сколько сейчас, доллар?! А Гринвалдс защитил докторскую? Ксенька, говоришь, родила? Замуж не?.. Правда, что Сахаров?.. Ответы слушал вполуха, задавал новые вопросы, советовал, что говорить на интервью, как одеваться, составлять резюме, покупать продукты, куда ходить и с кем общаться.

Сам Яков не общался ни с кем, кроме сотрудников, и только по работе.

Идею университета он поначалу встретил в штыки: за каким чертом это надо? Хорошая работа даст больше, чем любой университет. Или ты, как она, – кивок на комнату сестры, – тоже всю жизнь учиться собираешься?..

Утром Яков вынул из холодильника бекон, яйца и неохотно процедил, не поворачиваясь к Яну, что вообще-то диссертация имеет свои плюсы; может, и правда поискать университет поближе.

– Мы хлопья купили, будешь? – спросил Ян.

– Я что, грудной?! – взорвался Яков. – Молоко хлебать?

Яростно шипела сковородка, лилась вода, мать из комнаты возмущенно кричала: «Горит у вас что-то, горит!..»

Яну почудилось, что никуда он не уезжал и не было ни сказочной Вены, ни яркого лукавого Рима, а только знакомая комната – сейчас он встанет со своего дивана за книжной секцией, чтобы выйти к столу: мать с грохотом поставила шипящую сковородку и сердито стучит тарелками: «Сколько я буду ждать?!», и маленькому мальчику хочется вжаться в бабушкино платье.

Звякнула упавшая на пол вилка.

Но можно взять сигарету и выйти на балкон, откуда видны горы вдалеке и густой туман окутывает каждую чалмой облака, а верхушка протыкает эту чалму, с графической четкостью проявляясь на утреннем небе.

Найти университет. И – подальше отсюда.

В супермаркете Ада завязала знакомство с русскими, «очень милые женщины, хоть и простоваты». Простоватые ходили в какой-то колледж, учили английский. Слово «колледж» оказало на Аду гипнотическое воздействие: колледж, вот ей куда нужно. Ее прикрепили к Саманте, социальному работнику для новоприбывших. Трудное имя (в середине этот идиотский звук, когда нужно язык просовывать между зубами) принадлежало толстой молодой – не старше тридцати – женщине с неухоженными светлыми волосами, румянцем и такими щедрыми бедрами, что странно было, как она натянула на них модные рейтузы. В мелкий цветочек, что особенно возмущало Аду. Помучившись дома со словарем, она пыталась объяснить Саманте, почему такой срам ей носить нельзя. В слове «эстетика» тоже был этот проклятый звук «th», поэтому Ада напирала на более безопасную гармонию: дескать, если тебя так разнесло в нижнем этаже, так и носи продольную полоску – для гармонии. Саманта смеялась и спрашивала: why? А why, спрашивается, такое на себя напяливать, кипятилась Ада. О, посерьезнела американка, но ведь это очень sexy.

Ни черта не поняла, лахудра.

Зато записала новую подопечную в колледж и дала ценные советы, как оформить денежное пособие и получить отдельную квартиру.

День Ады был заполнен до предела. Колледж, уроки (все домашние задания выполняла неукоснительно), хозяйство – ведь она приехала, чтобы помогать брату, возложила себя на алтарь – он одинок, у него десять лет не было рядом родной души; а теперь… Теперь все пойдет иначе.

Все пошло иначе, и Яков опешил – отвык. Ада врывалась ураганом в его комнату – с пылесосом, с тряпкой, с вопросом «а где тут у тебя?..». Не хотел он, чтобы сестра возлагала себя на алтарь или торчала у плиты: проще было взять по пути китайскую еду в ресторане, тем более что китайская версия бефстроганова была вкуснее домашней. Со стиркой он отлично справлялся сам – на каждом углу машины, стирай не хочу. «Сорочки!» – вскипала сестра; ей хотелось вывешивать их на балконе, следить, чтобы не пересохли, гладить… «Утюг?.. Их вообще гладить не надо, не сходи с ума». Посудомоечная машина, прачечные, китайские рестораны – быт Якова был обустроен и хорошо налажен, инициатива сестры мешала. «Занимайся своим английским!» – орал он. Ада подметала, сжав губы. Бумажки. Смятая сигаретная пачка. Пуговица. Монетка, вот еще… Пластиковый пакет. А это?!. Короткий черный карандаш с золотыми буквами «Chanel Paris» она принесла в комнату, где брат и сын сидели перед компьютером.

– Это что?

– Э?.. – Яков оторвался от экрана. – Тебе видней, твои бебехи.

– У меня такого нет, – брезгливо скривилась Ада.

Яков поднял очки на лоб, поднес компромат к глазам.

– А, – равнодушно вернул Аде карандаш, – это Надька забыла, наверное.

– Какая Надька?!

– Моя жена.

Пошатнулся, разбившись в мелкие дребезги, пьедестал. Ученый-аскет, отдающий свою жизнь одной только науке, делил, оказывается, эту жизнь с какой-то Надькой. Всегда был бабником, вечно шлялся. Жена! Когда женился? На ком, кто эта Надька, бросающаяся косметикой «Шанель»? Ада не подозревала, что сбылось ее собственное пророчество, много лет назад изреченное за обеденным столом, когда брат объявил, что женится на пианистке, – он женился-таки на музыке, как она и предрекала. «Надька» была не пианисткой – скрипачкой; в остальном же сценарий был схож: оркестр, в котором она играла, приехал на гастроли с его бывшей родины. Скрипачка оказалась инициативной: оркестр осиротел, зато Яков покончил с одиночеством.

– А… дальше?

– Дальше было раньше, – непонятно хмыкнул Яков.

– Я хочу знать…

Ян встал, отодвинул стул и сказал:

– Мать, заткнись.

Ада поняла одно: скрипачка не выскочит из-за угла, не вернется за своей «шанелью»: как Яшка женился, так и разженился; скатерью дорога.

«Добрый вечер!

Ночь на дворе, туман.

Сегодня я задавил облако.

Про гору я писал, про облако на горе тоже, но вот утром ехал по центральной улице и воткнулся в облако: сползло тучкой тихо по небу, а тут и я на скорости 30 м/с, в км/ч втрое больше. Ветер, туман, облака – здесь они осязаемые, живут своей жизнью, влияют на нашу, человечью. Это не явления, а существа, порожденные океаном. Об океане еще не писал. Тихий, он угрожающе тих, и в нем такая мощь, что только сейчас я понял, почему он Великий. А так как ни океан, ни горы никто здесь не покоряет во славу и по примеру, то и порождают они вот эти красивые, не искаженные сущности. Наверно, я непонятно рассказываю…»

Ян оторвался, прикурил. Никому, кроме Вульфа и, пожалуй, Аннушки, не стал бы он такое писать. Помнился осенний ветер, сорванные летящие листья, дождь. Это случилось внезапно: вдруг захотелось говорить об осени, о дожде, и друзья замолчали, слушая, и он был рад, что они вместе, что его понимают. И внезапно Мухин приблизил лицо – хмурое, озадаченное – и спросил: «Откуда ты это вычитал?» Я облек в слова то, что вокруг нас, было и есть, везде, всегда, разве вы не видите, хотел сказать Ян и начал объяснять, но это было так же трудно, как рассказать себя. Мухин обиделся: «Ты не говоришь, а цитируешь, аж противно…» Другие молчали, курили, смотрели вниз. Ян почувствовал себя как в фантастическом романе, когда друзья заговорили на другом языке. После этого эпизода сам он замолчал – вернее, ронял какие-то общепонятные слова на их языке: да – нет – пошли – буду – ха-ха. На работе было куда проще. В выходные хорошо было в одиночестве болтаться по городу, ни с кем не говорить; а дома, если не было матери, слушать музыку, рисовать.

Славная была осень – яркая, сочная, долгая.

Письма приходили нечасто, но тем нетерпеливей Ян открывал конверт. «У нас тут такое происходит, – писал Миха, – перо бессильно, нужен фотоаппарат или кинокамера. Маманя паникует, говорит, ехать немедленно. Я думаю – медленно; сейчас все куда-то намылились, ОВИР вот-вот лопнет. Аська не отлипает от телика, в котором Чумак и еще какая-то чума мельтешит, так моя дурища воду заряжает в трехлитровых банках и меня пить заставляет. Пора, что ли, опять на Север смотаться, пусть она плавает в здоровой воде. Даже нянька плюется – говорит, от нечистого».

Открытка в конверте была от Дяди Саши. Майка собирается замуж; практикантка Надя перешла в торговый кооператив; многих увольняют, по всем лабораториям; кто-то собрался на завод – там зарплаты больше плюс тринадцатая. «Как с работой, Янчик? Пиши подробней, если не военная тайна. В остальном у нас по-прежнему, вот Вийка кричит, чтоб я тебе привет передал». И распахнулась знакомая дверь, ожил аромат кофе, который Майка снимала с плитки, кто-то из ребят привычно зубоскалил над плакатом «Береги минуту», любуясь другим, на противоположной стенке, где красовалась зловещая надпись: «Сбережешь минуту – потеряешь жизнь», кто-то закуривал, а беспечный человек на втором плакате торопливо перешагивал через рельсы прямо перед надвигающейся электричкой; опять хлопнула дверь, он почти переступил порог, однако стул в углу был пуст, а сам он сидел на балконе в Америке, и на столе лежали открытка, конверт и зажигалка.

Работу Ян не искал – было некогда: занимался английским, изучал списки университетов – их было не перечесть – и ходил на курсы вождения. Раз, ожидая запаздывавшего инструктора, стоял у обочины, когда у тротуара остановилась машина.

– Эй!

Он узнал парня сразу. Тогда, в Ладисполи, – мокрые волосы, блестящие капли воды на плечах, брюки подвернуты – он ехидно говорил Аде про «дядю Сэма».

Встретились вечером, поехали к океану. Максим охотно рассказал о себе. Приехал по вызову двоюродного брата, но быстро сообразил, что присутствие его в доме тягостно для всех, и снял крохотную «студию» на чердаке. Студия была снабжена нелегальной плиткой и тесным закутком с унитазом и душем. Одним словом, жить можно. Чтобы платить за чердачные хоромы, начал развозить пиццу, благо водить умел еще на родине. Кузен отдал ему старую машину, с облегчением избавившись одним эшелоном от нее и от родственника.

Пиццу развозить Максиму нравилось. Он тоже, как Ян, собирался в аспирантуру, мечтал о Нью-Йорке, только все повернулось иначе и самым неожиданным образом.

Он получил несколько коробок с пиццей. Долго кружил по незнакомому району, пока наконец нашел постройку с ободранными стенами – богом забытый офис, чаевые не светят, пригорюнился Максим. «Что-то вроде ИзНаКурНож, помнишь?» – хохотнул; они незаметно перешли на «ты».

Офис, недавно организованная маленькая компания, внутри был таким же обшарпанным, с потеками на стенах, но богом не забытый, потому что босс, пожилой, но энергичный, собирался переехать в более достойное помещение поближе к центру – дела шли хорошо, клиентов становилось все больше, бывшие советские специалисты дело разумели и не требовали высоких зарплат.

– Там, оказывается, русские работают, и тут вваливаюсь я с пиццей: sorry, I’m late. Даю расписаться, то-се, и слышу: «Накинь чаевые». И до меня доходит: по-русски говорит! Я руками машу: не надо, ребята, бросьте… Никогда такую глупость не делаю, всегда беру. Спрашивают: откуда я, давно ли приехал, сколько торчал в Италии, как дошел до жизни такой. А у меня пейджер запикал: Рикардо вызывает, новый заказ. Я успел сказать ребятам, что работал в вычислительном центре, и тут начались мелкие чудеса. Как у Стругацких. Наш босс, говорят, ищет программиста; тащи резюме.

…Босс одобрял советское образование. Парень – скуластое лицо с веснушками, рыжеватая грива, прямой взгляд и сносный английский – тоже понравился. Спустя неделю карьера Максима сделала стремительный взлет – из курьера пиццерии в белые воротнички. С Рикардо, хозяином пиццерии, договорился, впрочем, что будет подрабатывать в выходные – деньги были нужны.

Деньги. К ним постоянно возвращался в разговорах Яков. Он и жил очень экономно, покупал самое дешевое. До бахромы изнашивал брюки, много лет не расставался с пиджаком, хотя подкладка протерлась, а дешевые рубашки стреляли электричеством. На работе его ценили, неряшливость относили к эксцентричности профессионала, выпавшего из реального мира, – мало ли чудаков в хай-теке.

В супермаркете дядька гусарствовал.

– Выбирай любой сыр, какой хочешь!

Ян помнил пустой гастроном на углу рядом с аптекой, помнил изобилие сыров в Вене и Риме. Нужно было что-то сказать, Яков ждал.

– Швейцарский есть?

Он пробовал швейцарский сыр в гостях у Андрея, года полтора назад.

– Эт-т-т… Деревня, – снисходительно махнул рукой дядька. – Какой швейцарский, вон их сколько?

И сам же ткнул пальцем в витрину:

– Бери вон тот, он со скидкой.

Кто платит, тот и сыр выбирает.

«Начнешь работать – счет откроешь. И сразу начинай откладывать – это Америка», – наставлял Яков.

С Максимом они стали перезваниваться. Распили бутылку вина, когда Ян получил водительские права. День начался коротким письмом от Иосифа. «Хорошо, что ты уехал, мальчик мой – напиши, как ты устроился – у нас все здоровы – жизнь очень меняется – береги мать –».

От простых слов осталась горечь. Он чувствовал, что спрашивать бесполезно, да и письма ползут долго; по телефону Иосиф ничего не скажет. Ясно одно: плохо там. Если пишет, что «жизнь меняется», то жить не на что. Или почти не на что. А когда не знаешь чем помочь, помоги деньгами.

Тут и подвернулась работа – временная, но вовремя. Максим привел его к боссу.

«Вот я добрался до письма, вечер, суббота, тихо играет проигрыватель, Яков остервенело лупит по клавиатуре компьютера, мать учит английский. Я всю неделю служил как положено, и сегодня была “demo”, т. е. показ очередного куска программы. В первый раз я был удивлен, когда услышал про объем работы и сроки, но еще больше удивился, что именно в срок все было сделано и работало. Втянулся, привык и закончил свой кусок уже неделю назад. А кто-то сидел сегодня до 7 утра, но в срок уложились. Это не военная тайна, просто вся хитрость – и простота – в том, что ты сам делаешь себе чип, не сходя с места… Хорошо бы поговорить – пускай мне Вийка нальет кофейку… Пишу на языке “С” с фортрановским акцентом. На вырученные деньги покупаю книги, пластинки…»

Проигрыватель умолк. СD – миниатюрные серебристые диски вместо увесистых черных пластинок – самое первое откровение и первая радость в Америке. Он приходил в магазин (появились деньги, стало можно) и бродил там подолгу.

…Писать о дисках, о книгах в русском магазине? Книги – желанные, дефицитные – свободно стоят на полках, он только вчера заходил. И без блата, без очереди – выбирай и плати. Можно сесть в кресло, полистать, почитать и уйти, ничего не купив. Обо всем этом писать – все равно что рассказывать голодному про хлеб.

Максим не заходил в книжный: «Дорого». Зарабатывал он, вместе с развозкой пиццы, немало. «На девушек не хватает?» – улыбнулся Ян. «На дедушек, – отозвался приятель, помолчав. И добавил: – Родителей жду и этого старого идиота».

«Старым идиотом» он в сердцах назвал своего деда, наотрез отказавшегося уезжать. «Я кровь проливал за эту землю! В штыковую ходил, а вы только в кино видели… До Берлина…» – тут он начинал задыхаться, хватать воздух сиреневыми губами. «Давид Самойлович, – напоминал отец, – сколько раз вас обзывали жидом пархатым? Вы же…» – но дед не сдавался: «Страна ни при чем! А сволоты везде хватает. Америку вашу взять… Что они с неграми делают?» Дед кипел подолгу. «Чего вам не сидится, чего вам тут не хватает?» – «Всего не хватает», – устало бросала мать. Споры заканчивались одинаково: старик демонстративно разворачивал «Правду», мать глотала седуксен, отец с Максимом курили на кухне. Наконец решили: Максим поедет один, «а потом и мы подтянемся».

Все, кроме деда, знали, что существовало два варианта «потом»: или старик все же согласится, или… Многоточие трусливо замещало второе «потом». У Максима щемило сердце, когда в трубке дед громко недоверчиво кричал: «Симка, ты?!» – «Кто еще», – ворчливо отзывался внук, а горло перехватывало от нежности. Все, что дома смешило, раздражало – дедова возня с газетами, складываемые в папку вырезки, привычка есть вчерашний хлеб, хотя на столе лежал свежий, только что из булочной, – сейчас этого не хватало, потому что дед – упрямый, нелепый, любимый – в Ленинграде. Дед не давал выбрасывать хлеб – родные погибли в блокаду. Пока он воевал, спасая страну, война спасла его самого от голодной смерти.

Максим избегал оставаться в пиццерии допоздна – не хотел видеть, как румяную, ароматную невостребованную пиццу сбрасывают в черные мешки для мусора: завтра испекут новую. Рикардо знать не знал о Ленинграде, про блокаду понятия не имел и, отправляя мешки в мусорный контейнер, не терзался.

Дед Яна не вернулся с войны. На фотографиях Ян видел гладкое непроницаемое лицо между шляпой и воротником пальто. Глаза смотрели мимо него, мимо фотографа, словно дед один видел что-то, скрытое от остальных. Ушел он на войну в сорок первом, а вместо похоронки бабушка получила извещение: «пропал без вести». Куда был направлен взгляд спокойного молодого деда, в безвестность?..

…У Тихого океана сезоны сменялись плавно, незаметно; календарь и утренние туманы сообщали, что наступила осень. Здесь, в Сан-Армандо, убаюкивающее однообразие природы напомнило Яну легенду, которую читали на английских курсах: охотник уснул под деревом, а проснулся через двадцать лет. Старинная нелепица вдруг обернулась реальностью: что, если сегодняшний день длится много лет и ничего не меняется ни вокруг, ни в нем самом? Он представил, как страшно будет узнать, проснувшись, что время утекло в бездонный провал, в черную дыру, пропало без вести, как пропадали люди на войне, и только вокруг ничего не меняется: шныряют тощие белки, черные, как песок Ладисполи, листва такая же свежая, колибри так же восхитительны – и привычны, как до тоски привычны вопли матери: «Всю жизнь я на вас ишачу!..». Лететь через половину земного шара, чтобы увидеть себя на том же месте, только с другими декорациями – белками, пальмами и невозмутимым Тихим океаном?..

Работа по-прежнему была интересной, но здесь уже многое было знакомо, повторялось, а главное, после работы нужно возвращаться в дом, так и не ставший для него домом, и Ян приходил как можно позже.

Но подступала – по календарю во всяком случае – осень. Определился наконец университет, и совсем немного оставалось времени, чтобы проехать через весь континент, от Тихого океана к Атлантическому.

4

Ада бушевала. Все истерики достались Якову. Ребенок, единственный сын!.. И что с того, что тридцать шесть?! – один, без материнского глаза, пропадет; переубедить ее было невозможно. Как и в том, что во всем виноват Яков.

…во всем, начиная с той чертовой «Шанели» под кроватью. Как он мог жениться, ничего ей не сказав, а ведь звонил каждую неделю? Где эта наглая Надька сейчас, Ада спросить не решалась: а вдруг она вернется?! Ада выяснила, сколько стоит эта фитюлька «Шанель»: за такие деньги можно босоножки купить!

Яков оторвался от телевизора: «Тебе нужны босоножки? В субботу поедем и купим. И вообще, чего тебе неймется? Живешь как в раю!»

Жизнь Ады в новой стране складывалась более чем благополучно: она влилась в клан советских иммигрантов. Клан этот держался обособленно, не смешиваясь, упаси бог, с «этими китайцами», как обобщенно называли всех сдержанных людей с характерным разрезом глаз. С помощью толстозадой Саманты появилась отдельная квартира, а социальное пособие покрывало все нужды райской жизни. Новая квартира – гостиная, спальня, кухня – находилась в десяти минутах ходьбы от Якова, так что теперь, когда у нее появилось свое хозяйство, все труднее стало возлагать себя на алтарь и разрываться между двумя домами. Что ж, у нее своя социальная жизнь. На английских курсах Ада чутко прислушивалась к другим: ужасное произношение. Круг знакомых расширился. Некоторых Ада произвела в подруги, другие так и прозябали в статусе приятельниц, в том числе самые первые, «простоватые». Подруги записались на тай чи – китайские выкрутасы, но для здоровья, говорят, полезно: стой да греби руками в воздухе по команде. Инструктор, слава богу, был свой, из русских.

Имелась и культурная жизнь: библиотека с книгами на русском языке, кассетами. Какая скудость, убожество, громко сокрушалась Ада, мы привыкли к опере, к филармонии! Приятельницы слушали, сочувствовали, но резонно возражали: зато дети успешно работают, учатся – разве мы не к этому стремились? Ада скорбно улыбалась. Ей ли не знать? – отъезд брата стоил ей диссертации… «Научный багаж», ее гордость в Ладисполи, тоже упоминался. Подруги делились воспоминаниями о Вене, об Италии; все беседы, однако, сводились к событиям в Советском Союзе.

…где происходило самое немыслимое: то одна, то другая из республик свободных вдруг возжелала суверенитета; это что, серьезно?! Люди делились новостями, возбужденно переговаривались, строили прогнозы, один безумней другого, но ничто не могло сравниться с безумием реальности.

– …где, в Азербайджане?

– У них какие-то парламентские выборы, вот так!

– В Азербайджане?

– При чем тут Азербайджан… В Литве – или в Латвии? Я их путаю всегда…

– В Баку погром! Дочка смотрела новости на английском, так и сказали: погром.

– Какой погром, вы что?

– Не в Литве, а в Эстонии.

– Армянский, вот какой. Теперь армяне нахлынут.

– И хохлы туда же, кто бы мог…

– У нас на втором этаже армянин живет. Одинокий, в клетчатой кепке ходит.

– А что, разве на Украине много армян?

– Какие армяне? Украина тоже за независимость, декларацию выпустили.

– …настоящий погром?!

– В клетчатой кепке, одинокий? Он наполовину армянин, наполовину Глузман.

– Почему, собственно, «хохлы тоже», чем Украина хуже Латвии?

– Ну, Прибалтика всегда на Запад смотрела. Это ж для нас как заграница была.

– Вы не обижайтесь, я сама с Украины…

Новости, невообразимые и дикие, не растолкованные смелым журналом «Огонек», порождали слухи, один другого уродливее, и каждый день приносил что-то новое.

– У меня сестра в Таллине. Давно нет писем, я не знаю, что и думать, – подруга доверительно наклонилась к Аде.

Та озабоченно свела брови:

– Во сколько сегодня тай чи, в пять?

Ян ехал через пустыню. Дорога казалась прочерченной по линейке, невозможно было уловить изгиб. Оранжевые холмы высились по обеим сторонам. Современная пустыня быстро развеяла книжные картинки: ни верблюдов с кожаными бурдюками, ни караванов, ни разбойников. Воды хватало, в чем Ян убеждался на бензоколонках и в мотеле. И все же в названии «Невада» явственно слышалось: не вода, как в детстве Сахара представлялась ему посыпанной сахаром.

Из мотеля позвонил Якову: все в порядке, падаю спать.

Перед отъездом разговор вышел тяжелым. Яков искренне не понимал: бросать работу, зачем?.. Если так уж хочется в университет, то вон он, университет, практически за углом; за каким, спрашивается, чертом ехать в такую даль?

Объяснить Ян не умел. Не говорить же, что боится однажды проснуться Рип Ван Винклем в этой райской неизменности, что сильно захотелось уехать? – обидится.

– А мамашка? – беспомощно спросил Яков и закурил. Одна, только что начатая, дымилась в пепельнице.

– Она при тебе. И я буду прилетать.

Ответ прозвучал жестко.

Звонок матери оттягивал сколько мог. Наконец набрал – и с облегчением услышал автоответчик.

Чтобы избежать тягостной сцены, собрал в сумку книги, диски, письма.

Сверху – от Вульфа, только что полученное.

«Дорогой Ян,

Ваше долгое молчание навело меня на мысль, что Вы, возможно, уже в университете, в Гарварде, например. Получив наконец письмо, обрадовался. Часто думаю о Вас и желаю Вам поскорее “найти себя, не потеряв себя” (Лука, 9-25 – или Марк, 8-36? – с возрастом память ухудшается).

…Что касается перехода из фирмы в университет, я вспоминаю разговор с профессором, эмигрировавшим после войны: кто хочет получить удовольствие от работы, должен довольствоваться меньшей зарплатой. Это, наверное, относится не только к США…»

Словно Тео чувствовал его колебания. Да, работа была, но Ян соскучился по Работе. И как Вульф угадал, что Ян впервые раскрыл Библию совсем недавно – и понял, что закроет не скоро? В чьем убогом мозгу родилась идея объявить великую книгу «мракобесием» и запретить на многие десятилетия? В последние годы стало можно купить Библию у барыг. Андрей как-то раскрыл «дипломат» и достал темную безымянную книжку: «Ты, кажется, искал?» Мягкая обложка, тонехонькая бумага, четкий шрифт: «Напечатано в Финляндии». «Стольник», – сказал Андрей, выравнивая палки копченой колбасы. Ян скользнул взглядом по титульному листу: «Подарок, не подлежит продаже». «Я за этот ”подарок” сто рэ заплатил, – обиженно пояснил Андрей, – тебе отдам по номиналу». Денег у Яна не было. «Потом отдашь. И пиво с тебя. Держи», – приятель протянул книгу.

Ян отказался. Не потому что «не подлежит продаже» – не сомневался, что Андрей говорит правду: он фарцовщик, а не миссионер. Удержало не только отсутствие денег, но и дикое соседство Библии с итальянскими колготками, сервелатом и растворимым кофе, банку которого, к радости матери, он и принес домой.

…Пустыня кончилась. По сторонам дороги поднимались холмы, похожие на развалины, словно невидимый великан прошелся по склонам гигантским долотом. Очень не хватало фотоаппарата, но Ян спешил. Если бы мог, ехал бы ночью тоже, но глаза слезились от усталости; он съезжал с шоссе к мотелю.

Гигантская магистраль пролегала через всю страну, только успевай читать указатели. Рядом на сиденье лежала карта дорог. Он уже проехал Юту, где живут загадочные мормоны, и Колорадо, известный по картофельным жукам. В кукурузную Небраску попасть не удалось – магистраль оказалась перекрыта, шли дорожные работы. Поторчав в пробке, съехал на боковое шоссе, где сбавил скорость, приспустил стекло и поехал, ведомый неизвестной дорогой, куда глаза глядят, свернул к лесу и остановился на обочине. Было тихо и солнечно. Хорошо было сидеть без движения, сняв очки и прикрыв глаза.

Когда открыл, в нескольких метрах от машины стоял лось. Маленькие глазки смотрели внимательно, не мигая.

– Приехали, – негромко произнес Ян. – Что курим?

Он потянулся за сигаретой, но передумал.

– Ты не знаешь, куда меня занесло? – снова заговорил он и посмотрел на лося. Тот отступил на несколько шагов.

– Ладно, сам найду.

Лось ухватил губами веточку с куста и начал жевать, не сводя с Яна взгляда. Понаблюдать бы за ним еще, но надо было двигаться.

– Я не травоядный, мне б чего-нибудь посущественней. Бывай, парень.

Он включил двигатель. Лось отвернулся и неторопливо пошел в чащу.

Дорога вывела в соседний с Небраской штат, в город Keystone. Видавший виды Яшин словарь подсказал: «краеугольный камень»; знаменательное название. Быстро поесть – и двигаться дальше, экого кругаля дал!

Выйдя из кафе, увидел фотомагазин и не устоял, вошел. На любезный вопрос, что он ищет, неопределенно улыбнулся и мотнул головой. Нет, с фотоаппаратом придется подождать. И в этот момент взгляд упал на «Полароид». Эх, эту бы игрушку, когда лось рядом стоял! Или в рыжей пустыне…

Игрушка стоила 89 долларов и была до смешного примитивна. Неожиданный крюк, сумасшедшая покупка. Счастье, что рядом нет Якова – зудел бы про «выброшенные деньги, за каким чертом…». В самом деле, за каким чертом я ее купил?

И еще не выехав из города, понял за каким. Огромный и величественный горельеф – лица четверых президентов, высеченные в камне, – вырастал прямо из гор. Он сделал несколько снимков – отослать Михе, хотя такое надо бы снимать не «Полароидом».

Как ни гнал, рискуя напороться на полицейского, к мотелю подъехал уже ночью. Дядька не ложился – ждал звонка.

– Какие президенты, где?

Выслушав сбивчивое объяснение, предсказуемо спросил, за каким чертом его туда понесло, не по дороге же?..

– Яша, ты был там? Ты видел?

Яков не видел и не собирается – некогда: дела, работа. Мать? А что ей сделается; нормально. Долбит английский. Сварила суп. Рассольник.

Дядька нигде не был, кроме Техаса, куда его посылали в командировку, и Нью-Йорка – сначала сам приземлялся, а через десять лет встречал их, вот и вся его Америка. Европа тоже не влекла, как и другие континенты: за каким чертом?.. В отпуске тоже работал, только дома; а что еще делать? Аркадий, старый друг, звал в Израиль – посмотреть, погостить; Яша нетерпеливо топтался с телефонной трубкой, благодарил, отказывался: «Дела. Работа». Ни в какой Израиль ехать не собирался. Он отмотал половину срока легендарным Рип Ван Винклем и доволен своей жизнью, другой не хочет. Не дядька – дедка.

Все чаще Ян называл его дядей вместо привычного «Яша». То ли сказались десять лет в разлуке, то ли дядька по каким-то непостижимым законам старел быстрее, чем взрослел племянник.

А ведь он всегда таким был, вдруг понял Ян. Просто когда видишь человека каждый день, принимаешь его поведение, каким бы абсурдным оно ни было, как нечто естественное, тем более что ни в Вену или Рим, ни в Америку съездить было невозможно. Были экскурсии «по пушкинским местам» или «по Золотому кольцу», но сама заезженность этих мест отталкивала. Яков никуда, кроме командировок в пределах страны, не ездил, а ведь приглашали регулярно – и так же регулярно не выпускали. «Знаю Вашего дядюшку, – весело сказал однажды Тео, – мы с ним вместе на конференцию в Амстердам не поехали». Не потому ли Яков исправно «выкупал» отпуск деньгами, продолжая ходить на работу, к неописуемой радости завлаба?..

Теперь он может ездить куда угодно, но не поедет. Очень трудоемкая работа – менять себя.

Что у него было? Наука – музыка – бабы. То, что одна из них ухитрилась выйти за него замуж, Яше представлялось бесконечно малой величиной – настолько, что сообщать об этом по телефону не счел нужным или попросту забыл. «Если бы я была здесь, я бы не допустила этого брака!» – повторяла мать. Она не засидится на месте: при первой возможности запишется на любую экскурсию в любой штат, не задаваясь вопросом, за каким чертом. Экскурсия ради экскурсии, культурное мероприятие.

…Чтобы избежать утренних пробок, Ян выезжал поздним утром, однако проснулся рано и начал писать письмо.

«Четвертый день.

Привет и доброе утро!

Я в городе под названием Springfield. Почти в каждом штате есть свой Спрингфилд, это забавно. Отмотал 2/3 пути.

Про лося – славная морда с бдительными глазами. Стоял у машины и наблюдал за мной. Ну а я за ним. Если б у меня был «Полароид» (фотоаппарат такой – вчера купил, не выдержал), я б его снял. Но купил не зря – видел президентов, я тебе фотки посылаю. Не знаю, с чем сравнить. Что-то античное по масштабу, но техника исполнения… в общем, смотри сам. Я прервусь, т. к. сейчас выезжаю, по пути надо заправить машину и выпить второй кофе…» Глянул на часы, спрятал блокнот и закрыл дверь.

Его смешило американское слово highway – для русского слуха оно звучало, как китайское приветствие или имя: хай, Вэй! Или: «В составе делегации прибыл товарищ Хай Вэй и сопровождающие его лица». Отсюда, с highway, невозможно было рассмотреть Америку, разве что увидеть отдельные кусочки пестрой мозаики. Наверное, тем, кто смотрел на шоссе, оно виделось движущейся лентой конвейера, на котором в несколько рядов плыли легковые машины, автобусы, грузовики.

Слушать музыку не получалось – вокруг все гудело. Ян переключал радио на новости. Персидский залив, Ирак. Голос диктора оставался одинаково ровным и бесстрастным – точно таким же он сообщил недавно о концерте Бернстайна.

Из соседнего ряда выскочил и встроился перед Яном белый «мерседес». Что ж ты, зараза, не сигналишь? Это хамство раздражало больше всего – надо ухитриться сбросить скорость так, чтобы задняя машина не вмазалась в него. «Мерседес» вернулся во второй ряд, обогнал автобус, опять вильнул и сменил ряд. Самый неприятный тип: шныряет челноком и всех держит в напряжении, кто-то уже сердито загудел, не выдержав. Ага, впереди заправка: давно пора.

Очередь была небольшая. Можно заодно размять ноги, выпить кофе и съесть кусок пиццы. Завтрак в одном штате, ланч в следующем… Экзотика, только рассказывать об этом неловко, даже Михе.

Рядом хлопнула дверца, и из машины вышла Элеонора. Было от чего остолбенеть: они не виделись несколько лет. Ян осторожно кивнул. Улыбнувшись, девушка громко сказала: «Hi!» и направилась в кафе. То есть никакая не Элеонора, конечно, но до чего ж похожа: серьезные глаза под густой русой челкой, длинная шея, крохотная ямочка на подбородке. Правда, у той, настоящей, не было такой улыбки. Та если улыбалась, то печально и редко, будто хранила какую-то горестную тайну. Познакомились они в кафе. Миха неловко повернулся, выбив из рук девушки вазочку с мороженым. Она подняла взгляд, полный упрека, но почему-то не на Миху, а на него. Все трое неуклюже топтались у прилавка: простите-ничего-ну-что-вы, после чего зачем-то сели за один столик, и Миха шутил, а Элеонора смотрела на него со скорбным упреком. Элеонора, да; никаких уменьшительных не допускала.

«Не женщина – панихида», – Миха округлил глаза.

Родители Элеоноры, работавшие в газете, часто уезжали «за материалом» (что-то вроде «письмо позвало в дорогу», думал Ян), можно было остаться на ночь. Довольно скоро Элеонора стала мечтательно произносить: «Когда мы поженимся…» Постепенно фраза приобретала все более удивленную интонацию, пока не сделалась откровенно вопросительной. Говорилось и другое: «Родители думают менять квартиру… родители спрашивают, что мы собираемся делать, когда мы поженимся…», взгляд становился все более скорбным. Ян упорно молчал, ибо мысль о женитьбе на Элеоноре не проникала в сознание, отторгалась. Она оканчивала полиграфический институт и кроме замужества мечтала о журналистике. Периодически Элеонора сообщала об очередной подруге, которая выходит замуж, и следовало приглашение на свадьбу. В назначенный день он оказывался занят. «Одна я не пойду», – удрученно говорила Элеонора. Он и не спрашивал, ходила ли, бесконечно анализируя, как опрокинутое Михой мороженое привело к его собственным диванным утехам с этой меланхоличной девушкой. Кстати, ночью Элеонора была неузнаваема: куда девался тоскливый взор?.. А никуда: он возвращался вместе с бельем и колготками, словно был такой же частью туалета, как одежда. Возвращался вопрос: «Когда?..»

Никогда.

Не получил увольнения – иди в самоволку, это армия вбила в него крепко. Родителей-журналистов Ян так и не повидал, о чем нимало не жалел.

И много позже всплыло в памяти лицо Элеоноры, напомнив один из женских портретов Леонардо да Винчи – лицо печальное, чуть удивленное, углубленное в себя. Такой он представлял себе даму.

…Американская «Элеонора» приветливо помахала рукой. Ян улыбнулся и перешел к соседней кассе.

…Он мечтал о даме давно. Немногочисленные представительницы женского пола, которые встречались ему, ничем не напоминали дам – это были женщины, девчонки; не бабы – бог миловал.

Например, Элька – полная противоположность Элеоноре, даже если они были тезки (полного имени Эльки он не знал). При воспоминании об Эльке – шальные карие глаза, рыжеватые кудряшки штопором, ликующая улыбка – Ян улыбнулся. Все делала легко: пробивала перфокарты, не прерывая кокетливой беседы с ребятами, хохотала в телефонную трубку, прижав ее ухом, занимала в кафе очередь на нескольких человек и весело отругивалась от недовольных.

Она пригласила Яна на день рождения: «Будет несколько человек», – и расхохоталась, когда тот оторопел, увидев толпу в маленькой квартирке. Одни танцевали, другие курили на тахте, кто-то теснился у книжной полки. «Я глинтвейн делаю!» – оповестила Элька, схватила Яна за руку и потащила на кухню, маленькую, как курятник, где незнакомая пара объяснялась у подоконника. «Помешивай, но не давай вскипеть», – она сунула Яну ложку и побежала открывать дверь.

…Элька любила легко, щедро, без надрыва, без «когда-мы-поженимся».

– Ты славный, Янчик, – сказала однажды утром, – только давай на этом и разбежимся. Не то втрескаюсь в тебя по-настоящему. А мне надо мужа искать, я уже большая девочка. Мне ведь двадцать семь стукнуло, во как!

Чтобы скрыть растерянность, он закурил и спросил шутливо:

– И как же ты будешь его искать?

– О, это работа! – засмеялась Элька, отгоняя рукой дым. – Тут надо понять, кого хочешь найти, тогда и места выбирать. Вроде как грибы ищешь, – она прыснула. – Нет, правда.

Стратегия поиска мужа напоминала разведку. Можно, например, говорила Элька, регулярно приходить в научную библиотеку, но не в общий зал, а на третий этаж, где сидят научные работники.

– Никто не проверяет, так что приходишь с тетрадями и журналами, ни на кого не пялишься, а усаживаешься за столик – так, чтобы понаблюдать, что там за дичь. Изучаешь контингент. Если кто-то заинтересует, приходишь регулярно.

– Но почему в библиотеку? – спросил Ян.

Оказалось, есть и другие «пастбища» – драмтеатр, опера, филармония. Сначала походить одной – пристреляться, кто там бывает. Если наметила завсегдатая, расшибись, а добудь билеты на гастроли: вдруг он не достанет? И покрутись у входа, где граждане лишний билетик стреляют. Учти: граждан много, а тебя интересует один, он стоит сирота сиротой. А ты проходишь мимо и негромко так ему: «Мама не смогла пойти; хотите?»

– Все, он твой! – торжествующая Элька поставила кофе на стол.

– А… тебе какой муж нужен?

Элька ответила одним словом:

– Надежный.

– Я ненадежный?

Он не думал о женитьбе, но захотелось услышать ее ответ.

Она сказала серьезно:

– Тебе не я нужна.

…Ему нужна была дама. Не какой-то определенный образ и не блоковская Прекрасная Дама, непонятная и мучительно недостижимая, нет – он мечтал найти даму, которая навсегда станет его женщиной, оставаясь дамой. Если бы его спросили, какой должна быть эта вымечтанная дама, ответить он бы не сумел. К счастью, никто не спрашивал.

Что про него угадала умница Элька?..

Подъезжая к мотелю, он гадал, какого цвета будет покрывало на кровати. Почему-то, в каком бы штате он ни ночевал, доминировал красный. Покрывало оказалось коричневым, с бежевыми треугольными узорами. Вигвамы? Конечно: Индиана. Завтра он ее покинет, так и не увидев ни одного индейца и ни одного вигвама.

Куда-то подевалась усталость – смыл горячей водой в душе? Спать не хотелось, и Ян достал письмо Вульфа.

«Вы наверняка знаете, что происходит у нас, я не буду пересказывать. У всех на языке “независимость, независимость”, а Народный фронт, естественно, нагнетает обстановку. Одно и то же во всех трех республиках. Люди с умилением вспоминают прошлый август, когда они пели, взявшись за руки. В моем возрасте такими выступлениями не прельщаешься. Можете считать меня старым брюзгой, но я хорошо помню танки в 40-м году. Боюсь, что без них не обойдется. Пострадают не только певуны, сколько бы их там ни было.

Самое скверное, что на работе полная неразбериха и хаос. Ал. Мих. писал Вам, должно быть: его лаборатория расползается на глазах. Думаю, что скоро многим придется расстаться с институтом, и мне в их числе…»

Блокнот начинался недописанным письмом к Михе. После ликующей открытки прошлой осенью («Длинный! Проклятой стены больше нет, увидимся скоро…») друг не писал. Уехал? Полстраницы заняли вопросы – бесполезные, если тот уже в новой Германии, потому что письма не получит.

Вульфу не получалось писать «на ходу», решил отложить.

…Он стоял на горячем балконе, и жаркое солнце продолжало греть, не слепя глаза. Балкон был длинный, с очень высокими деревянными перилами. Звучала музыка, совершенная, как у Баха, но он не узнавал ее. Босым ногам было тепло, никуда не надо было спешить, и он старался запомнить мелодию, которая лилась неизвестно откуда. Скрипнула дверь, на балконе возникла бабушка и позвала: «Ганик!»

«Ты разве здесь?» – удивился Ян.

«А где же мне быть?» – она улыбалась.

«И ты говоришь по-английски?»

«Ты ведь понимаешь меня».

«А музыка – от солнца?» – догадался вдруг он, и бабушка кивнула.

Музыка кончилась вместе со сном. В окно лупило солнце. Ян Ханан Богорад лежал на гостиничной кровати в штате Индиана, США, и щедрое солнце согревало его. Согреет ли оно мраморные надгробия тех, кто навсегда связал его с оставленной землей, под одним и тем же солнцем?..

Никогда раньше бабушка не снилась. Она называла его Гаником – давно, когда приходила в дом, где они жили вместе: мать, отец и толстая «мама». Бабушка говорила: «Пойдем гулять, Ганик», – и брала его за руку. В последний свой день она позвала его снова: «Ганик…»

…Опять шоссе, скорость. Ян курил и думал, как Америка проникла в его сон: «И ты говоришь по-английски?» Он не сомневался: бабушка поехала бы с ними, как она в свое время оставила дом и поспешила в чужой город спасать его, маленького, от детского сада. Как потом, когда заболел Яков, она поехала к нему. Полетела бы с ними и сюда, нимало не удрученная тем, что по-английски не говорит… если бы не осталась там, где никакой язык уже не нужен.

Силился вспомнить, но не мог, каким он был во сне, взрослым или маленьким. Отчетливо сохранилась только память о волшебной, совершенной музыке, но не она сама; в голове всплыла одна из партит Баха, такая близкая…

Если во сне звучал не Бах, то Бог.

Он ехал вперед, поглядывая только в зеркальце да на ленту дороги. Не путешествие, не развлекательная поездка, нет – транспортировка себя из одного конца страны в другой; прокатиться в свое удовольствие сможет как-нибудь в другой раз.

Остановившись размять ноги, позвонил Максиму.

– Ты уже там? – возбужденно закричал тот. – А какого ж лешего ты тащишься, как подстреленная черепаха? Звонил Алексу? Он тебя ждет. И звони, докладывай; я бегу, чао!

Приятель Максима, неизвестный Алекс, обещал помочь с поисками жилья «и вообще». Алекс, наверное, чем-то похож на Максима, такой же энергичный, открытый.

В кармане бренчали монеты; набрал телефон матери, глубоко вдохнул:

– Рассказывай, что у тебя, только быстро.

– Цыпа моя! – закричала мать.

Он отодвинул трубку.

– Сколько раз я просил: не называй меня так!

И разговора не получилось, о чем он догадывался с самого начала, не из-за «цыпы» даже (где она подцепила это идиотское слово?), но оттого, что звонил он обычно Якову, не ей, и не спрашивал об успехах в английском… да вообще ни о чем не спрашивал.

– Ты груб… – обиженно продолжала мать, и пришлось ее перебить:

– У меня мелочь кончается. Скажи: бабушка говорила по-английски?

Пауза; в голосе озадаченность:

– Нет, конечно; с чего ты взял? Немного по-французски… кажется.

– Все, монеты кончились. Пока!

Снова дорога, дорога. То напряженная, то спокойная, с пробками и задержками, вынужденными, как проколотое в Айове колесо, или не очень, вроде бездумного разглядывания пасущихся бизонов; дорога с осточертевшими мотелями и придорожными забегаловками, насыщение ценой изжоги, – дорога стала казаться Яну некой постоянной величиной, словно в пути прошло не семь дней, а вся жизнь, все сто лет его одиночества, хотя только тридцать шесть. А солнце неутомимо проделывало свой любимый трюк с асфальтом, и тот послушно подыгрывал, притворяясь мокрым, словно не просох после дождя, отвлекал и манил несуществующими лужами. Но вот и солнцу надоело морочить голову неопытным водителям, и оно незаметно переместилось, отчего асфальт потускнел, зато все вокруг изменилось: Ян въехал в яркую щедрую осень Новой Англии, достигнув океана, на этот раз Атлантического. Долгая дорога привела его в штат со свистящим змеиным названием – и понеслась дальше, стремительная и равнодушная.

5

«Привет!

У меня ночь – у тебя утро. Жаль, не дошло предыдущее письмо, с описанием моей дороги, потому что поездкой этот перегон не назовешь. Повторяться не буду, настроение уже не то. Письма живут своей жизнью.

Не спрашиваю, что ты решил, только пришли новый адрес, если собираешься уехать. У меня шкурный интерес: затащить тебя ко мне. В кои-то веки живу один, как барин, Яша не вламывается, мать не вопит. Тихо, спокойно. Сюда надо приезжать осенью – тебе красок не хватит. И кстати, зашел я как-то в магазин и прибалдел: акварель, масло, кисти (как ты мечтал, колонковые, и не только!). Приезжай, сам увидишь.

А город – не поверишь, но местами похож на наш, особенно в самой старой части, недалеко от гавани, там когда-то маяк был. Закроешь рукой табличку с названием улицы – та же готика, мостовая горбатится булыжником и тротуары из красного кирпича, только у бордюра не “москвич”, а “тойота” или “фольксваген”.

Я живу на отшибе, где подешевле, рядом с университетом. Пока не очень понимаю, зачем он мне нужен, – больше всего хочу пожить свободным художником, но не на что. Знакомые ребята помогли с работой (вернее, подработкой), этого хватает на коньяк и сигареты. Подкожные накопления подходят к концу, брать у Якова не хочу. Накупил (уже здесь) дисков, а рядом, как назло, книжный, сплошные соблазны. Взял Достоевского, “Дневник писателя”, стою на грани, чтобы не погрузиться в него, но тянет, тянет, как болото. Самое главное – никто не мешает. Это новое, непривычное ощущение, но нет времени читать Д-го, ничего не делать и только читать, о где мой дождливый отпуск, когда можно было неделю не выходить из дому и читать.

Ладно, хватит болтать. Определишься со своими делами – звони, телефон знаешь, а я сразу побегу за бутылкой. Какие тут коньяки! – жизни не хватит все перепробовать. А ты вези свой “Двин” – сравним».

Ян закурил, перечитал и понял, что самого главного не написал.

«Я, наверное, ожидал, что люди здесь какие-то особенные. Оказалось, просто разные. Одни понятные, другие чужие, как Австралия, хотя мог ведь я очутиться в этой непонятной Австралии и писал бы тебе то же самое. Потому что понял: люди везде одинаковы. Просто свои, то есть говорящие по-русски, кучкуются отдельно, ходят друг к другу в гости – в общем, живут, как жили у себя дома, на одной шестой. Все идет своим путем.

Все, бензин кончился, заболтался я.

Пока,

Ян».

И в самом деле, все шло своим ходом. Алекс – тяжелые квадратные очки, твидовый пиджак, раннее брюшко – ничем не напоминал энергичного веселого Максима. С опытностью экскурсовода он провел Яна по своему дому, необъятному по размерам, и гость с облегчением перевел дух, когда кончился пушистый жемчужный ковер и они вернулись на кухню, где можно было спокойно закурить. «И ты прикупишь себе дом не хуже через пару лет, – уютным шмелиным баском гудел Алекс, – это не проблема. Вкладывать, конечно, надо…»

Нет, Ян не хотел такой дом. Гораздо больше ему нравилась квартира, которую он снял через два дня. Она находилась в деревянном домишке, похожем на двухэтажный скворечник, и была единственной обитаемой из двух имеющихся. Понравилось все: старичок-хозяин Вилли в клетчатой фланелевой рубашке, крутая лестница в спальню, древний эмалированный чайник на плите, скошенные потолки… Домик обступили клены вперемешку с елями. Хозяин пожаловался на высокий налог, принял чек, отулыбался, сел в большую, как рояль, машину и отбыл, оставив Яну номер телефона.

Оставалось поставить компьютер, книжки – и жить.

Это был его первый дом.

Алекс очень критически осмотрел квартиру: дергал рамы, гудел что-то неодобрительное о хозяине, потом опустился на кровать и резюмировал: «Хата для бедного аспиранта. Кем ты на самом деле и состоишь. Зимой будешь вымерзать… Приходи давай, ребята о тебе спрашивали».

В доме Алекса было многолюдно. Заливисто трещал телефон; дверной звонок вторил низко, басовито, как сам Алекс; он вечно что-то жарил, в то время как женщины хлопали дверцей холодильника, стучали тарелками, резали салат. Ян так и не понял, Алешей или Сашей был у себя в Киеве гостеприимный хозяин – имя «Алекс» прочно к нему приросло. Приехал он давно, работал в огромной компании, постоянно кого-то с кем-то знакомил, другим переписывал резюме, бухтел в телефон: «Один парень, помнишь, я тебе говорил?..» Здесь часто появлялись вновь приехавшие, переполненные впечатлениями о Вене, Риме; кто-то оседал в этом доме, жил неделями; потом возникали новые лица. Разговоры вились вокруг отказов и разрешений, работы, Горбачева… «Мне интересна история вашей эмиграции», – напористо говорил Борис, плотный лысый человек лет сорока пяти. Он требовательно задавал этот вопрос всем недавно прибывшим. Ян тоже не избежал этой участи, но настырность незнакомца была неприятна. Он ответил сухо: «А мне интересно чего-нибудь выпить», и Борис озадаченно замолк. Именно он, кстати, помог Яну с работой и часто посматривал выжидающе: теперь-то ты расскажешь о своей эмиграции?..

Гости и обитатели дома Алекса скоро стали привычны, как этот Борис (кто-то уважительно назвал его диссидентом). Приходили Маша с Фимой, муж и жена, приводили с собой дочку, насупленную девочку-подростка, и огромного черного пуделя в негритянских кудряшках; регулярно появлялся мужчина с женским именем Люсик, обладатель серьезного, значительного лица с густыми бровями – он часто вполголоса напевал Окуджаву; появлялись женщины. Одни звонили в дверь, другие привычно проходили через кухню: «Я баклажаны купила»; кто-то подолгу говорил по телефону. Зайдя как-то в кабинет Алекса, Ян наткнулся на женщину с мокрыми волосами – она сидела в кресле, закутавшись в купальный халат, и красила ногти на ногах. Она подняла белесые глаза, произнесла: «Упс…», и тяжелая бордовая капля упала на ковер. Иногда бывшая жена Алекса привозила сына, долговязого худого мальчика лет тринадцати, он гонял «тетрис» на отцовском компьютере, отрываясь только затем, чтобы крикнуть: «Па-ап! Сделай макароны с сыром, окей?» Бывшая тоже оседала на несколько дней, оживленно болтала, курила, с любопытством осматривалась: «У тебя новая картина?»

«Это первая жена», – доверительно сообщил Люсик.

Скоро все привыкли, что Ян неразговорчив, но иногда вступает в спор, усаживается в одно и то же кресло в углу. Спрашивали, остался ли кто-то из родных в Союзе и правда ли, что «у вас там» в восьмидесятые было мясо?.. Неизбежно сползали на привычные разговоры: Чернобыль – горбачевская Нобелевка – реформы – развал –

Истекало соком мясо на решетке гриля, аппетитно булькало вино. Ян отлично чувствовал себя – стенки капсулы хорошо защищали, не мешая наблюдать за людьми. Все они пересекли границу, затем океан и очутились в новой жизни, настолько отличной от их прежней, что многие старались как можно быстрей отречься от нее, словно отрясти прах этот было так же легко, как вытереть ноги о коврик.

Он никогда долго не задерживался – по-настоящему уютно чувствовал себя только дома. Ноябрьский ветер ломился в окна, пытался проникнуть в дверь, отпихивая хозяина. Мать истошно кричала в трубку: «Когда ты приедешь, я переживаю!» Дядька выслал чек – деньги на самолет, и Новый год предстояло встретить в Сан-Армандо.

В аэропорту ждал Яков, а в квартире громкая суматоха матери, беспорядочные вопросы обоих, и Ян с тоской и стыдом почувствовал себя таким же ненужным, как теплый шарф на шее, неуместный в этой мягкой сентябрьской погоде. Впереди маячили пустые, бессмысленные дни.

Позвонил Максиму. Трубку никто не снял.

Привычная оболочка-капсула надежно защищала от материнских наскоков: как ты питаешься, какая тема диссертации, кто тебе стирает… Ян отвечал – капсула хорошо демпфировала раздражение, – закуривал или садился к компьютеру. Соскучилась; беспокоится. Взрывался дядька: «Дура! Прачечная на каждом углу, вот она и стирает».

Ада задавала вопросы с дальним прицелом: иди знай, не завелась ли там у сына какая-нибудь… «шанель». Пока он жил здесь, у нее на глазах, было проще. К родной матери прилетел на несколько дней… Почему спешит назад, к кому? Брат угрюм, чуть что – раздражается, поговорить не с кем: приятельница поехала на Новый год к сыну в Миннесоту… или в Миннеаполис? – что-то на «м»; другая гриппует и тоже не очень разговорчива. А поговорить есть о чем…

Одна соседка начала проявлять к Аде живой интерес: она, мол, тоже почти защитилась в своем, что ли, Могилеве, тоже развелась («сгоряча», как сама выразилась) и надеется «встретить достойного человека». В свои-то пятьдесят с гаком!.. А главное, почему разоткровенничалась? «О вас, Адочка, часто спрашивает один мужчина, моложавый такой. Вы, может быть, тоже заинтересованы?»

Больше всего Аду взбесило «тоже», как будто она ищет мужа, как эта интриганка. Нет, Ада нисколько не заинтересована, и кто живет в доме напротив, ей безразлично, недолго ему там в одиночестве жить, с такими соседками. Главное, никакого стыда – в глаза смотрит, улыбается: «Брат у вас, Адочка, такой интересный… Всегда, смотрю, один; а ведь без женской руки мужчине трудно». Ишь ты, «без женской руки…» Да ноги женской не будет у моего брата! Так и чесался язык все высказать ей, с трудом сдержалась.

Поговорить не с кем. Те, простоватые, начали сторониться: подойдешь – умолкают, а потом расходятся. Сын прилетел – и в компьютер смотрит. Ему про такое, конечно, ни к чему, но… Хоть бы спросил, как я живу! Нет, все с Яшкой. Она всю жизнь ему отдала, и что? Другие сыновья мать к себе в Монтану зовут…

Ада смотрела на яркий экран телевизора, где нарядные красавицы на чужом языке радостно перебивали элегантных красавцев. Смотрела, ничего не понимая, думая совсем о другом, и так сладки были ее горькие переживания, что нечаянно заснула крепко на диване под смех и быструю английскую речь…

«Пожалуйста, пристегните ремни».

Наконец-то дома. Ступеньки занесены снегом, крыша – как вскипевшее молоко. Такой же пышный снег накрыл автомобиль, он выглядел озябшим и съежившимся. Ян вошел в остывшую квартиру, торопливо включил отопление, и батареи с готовностью защелкали. Медленно согревался дом. Ян курил, не снимая зимней куртки, наслаждаясь одиночеством, и любовался снегом в окно – два года снега не видел! Ель за окном стояла совсем новогодняя, только без игрушек.

Одиночество – покой – дом.

В ушах звучал голос Якова: кончай скорей с университетом и приезжай обратно. Как раз этого не хотелось. Навещать, гостить – да, но не возвращаться.

Как всегда в новом году, казалось, что-то произойдет, и маячили, дразня, симметричные цифры – 1991, хотя цифры, конечно, ни при чем, но все же, все же… Снежное безмолвие нарушали только собственное дыхание да стук лопаты, при неосторожном взмахе задевавшей крыльцо. Стало почти жарко. Вспомнилось, как они в армии в одних рубашках рыли траншеи для кабелей, это было летом, а зимой грунт промерзал до твердости бетона.

Снег он расчистил вовремя. Слепящая белизна вдруг начала как-то быстро сереть, и сумерки сгустились очень рано даже для зимнего дня – на часах не было еще двух. Он не сразу заметил, что дорога почти пуста и фары редких машин светят особенно тускло.

«Снежная буря», – сообщил телевизор. «Буря мглою небо кроет», его детский позор и публичная казнь, и все, кроме Михи, смеялись под беспощадный голос училки: зачем-ты-Богорад-издевался-над-Пушкиным. Эта дура казнила для него Пушкина в тот страшный день, а добрая душа Аннушка что-то поняла: «До Пушкина надо дорасти». Недавно в книжном магазине что-то словно толкнуло: снял с полки алый томик и не прочитал, а услышал, как иногда ночью вдруг слышишь звук собственного сердца:

Жил на свете рыцарь бедный,

Молчаливый и простой…

И была «Полтава», и был «Медный всадник», и «Борис Годунов» – и сожаление, что надо было дожить до тридцати шести лет, чтобы дорасти до Пушкина. Пушкину в этом возрасте оставался до смерти год. Он и погиб рыцарем. Ян написал Анне Матвеевне, долго не решался отправить, а потом испугался, что слова просто выдохнутся, другое письмо не получится, – и отослал.

На следующее утро сквозь занесенное окно были видны горы снега, солнце лупило в глаза, словно вчерашняя внезапная тьма со снежным вихрем остались на пушкинских страницах. Буран, барин.

Однако «каникулы» кончились. Приближался семинар, на столе ждал толстый учебник. Это напомнило школу: ленивое и вместе с тем тревожное ожидание экзаменов, блаженное безделье, перебирание книг у полки, бессонные ночи в сигаретном дыму. Прав Яша: надо с университетом кончать как можно быстрее, но как, если начал совсем недавно? В компании Алекса он один был аспирантом – кто-то «остепенился» еще в Союзе, другие неопределенно пожимали плечами: заниматься наукой? преподавать? Научный руководитель, очень молодой уверенный китаец, иногда (слишком часто, казалось Яну) переспрашивал, отчего забывались самые простые фразы. Сам он говорил по-английски без акцента, быстро и плавно.

Что-то не срасталось у него с университетом, и слова «научная карьера» вызывали стойкое отторжение.

* * *

Кончался март. Вяло, неохотно таяла зима. Снег лежал в тени съежившимися кучками; к ночи холодало.

Как-то утром из почтового ящика выскользнуло сразу несколько писем.

«Дорогой Ян,

Пишет Вам гражданин свободной республики, как Вы, конечно, давно знаете и без моего письма. Думаю, что Вам интересно представить, как эта свобода выглядит изнутри. Представьте себе турбулентный поток – это облегчит задачу. Пока что наблюдаю всеобщий экстаз, и это горько. Помню, как по институту ходила фотокопия “Доктора Живаго”, мне дали на два дня. С тех пор не перечитывал, но мне запомнились рассуждения одного героя – дословно не приведу, но за смысл ручаюсь, – о том, что идеи революции прекрасны только в самом начале; воплощаясь в жизнь, они грубеют и неизбежно меняются.

Полюбопытствуйте: посылаю Вам образчик изменений. Будут новые…

Понимаю, что я старый циник, однако все, что произошло и продолжает бурлить, уже происходило и бурлило в истории человечества не раз – и неизменно кончалось трагично…»

Тео снова «попал»: Ян совсем недавно листал «Доктора Живаго» и легко нашел нужную страницу: «…такие вещи живут в первоначальной чистоте только в головах создателей и то только в первый день провозглашения. Иезуитство политики на другой же день выворачивает их наизнанку».

Между страницами письма была вложена маленькая газетная вырезка.

ЧУЖЕСТРАНЦЫ – ВОН!

Почти 900 000 иммигрантов-чужестранцев проживают в нашей республике, подрывая традиции и мораль коренного населения ‹…› Радикальное объединение Народного фронта, руководствуясь гуманными соображениями, призывает к немедленному решению – добровольной репатриации чужестранцев в края своего этнического происхождения, не дожидаясь критической стадии межнациональных противоречий ‹…› Каждый народ… каждое государство должно думать о самосохранении, которое невозможно в условиях совместного проживания ‹…›

Все это было, Тео прав. Сверхчеловек – и недочеловек. Прочитать весь убогий и выспренний газетный текст не мог. Если такое появляется в печати раз или два – это чей-то бред, если постоянно – противно, но восприятие со временем притупляется. И с этим жить? С этим живут твои друзья, поправил он себя, разрывая второй конверт.

«Привет!

Получил твое письмо, когда вернулся с кладбища. Няньку схоронил, рабу божию Неонилу. По-моему, я и не знал, что ее Неонилой зовут, – или забыл. Выяснилось, когда паспорт нашел. Он был завернут в доисторическую газету «Правда» пятьдесят какого-то года, нас с тобой еще на свете не было.

Сволочь я последняя – обещал ее свозить на Север, а там закрутились дела с моей женитьбой, Германия, то да се… Так и не свозил. У меня правда жены тоже нет: ушла, как только нянька заболела и вставать не смогла. Да ты не думай – она так и так ушла бы. Или я бы свалил от большой любви. Не было этого, одно умопомрачение.

А про няньку все время думаю. И про сволочизм свой. Тебе не объясняю, ты же знал ее. Она любила тебя, все спрашивала, как ты “в Америке этой”.

Ты спрашиваешь, как я – ну, попробую рассказать. Наши радикалы совсем оборзели: послушать их, так нянька моя была “оккупантка”. Мол, увязывай, тетка, мешок и катись откуда пришла. А вот хрен им! Никто теперь ее не выставит…

Давай, что ли, выпьем по переписке за рабу божию Неонилу. В смысле, за упокой. Чокаться не надо, да и не дотянуться через океан.

Пиши,

Алексей».

Миха впервые так подписался, полным именем.

Поговорить не удалось – его телефон отвечал долгими равнодушными гудками.

Теперь, похоронив самого близкого человека, Миха стал тоже связан с землей.

Открытка в конверте была от Анны Матвеевны.

«Ян, спасибо за письмо!

Читаю его и перечитываю, радуюсь – и университету, и Вашему “самоопределению”: давно пора!

Я знала, что Вы придете к Пушкину, Вы “услышали” прозу поэта, дивные аллитерации б – р – н в словах “Буран, барин” – а я, к стыду своему, не замечала.

…Здесь у нас тоже “самоопределение”. Конечный результат непредсказуем, а промежуточные не внушают оптимизма. Я вовремя вышла на пенсию: на кафедре много перемен, и все не к лучшему. В городе тоже, в том числе приватизация жилья. Мы сейчас переезжаем, потому пишу коротко.

Будьте здоровы, привет маме,

Ваша А. М.».

Свобода, независимость, самоопределение. Плюс приватизация всей страны, желчно и горько думал он, когда людей вынуждают переезжать… куда? Где будет жить Анна Матвеевна, чем платить за квартиру?.. О приватизации ничего не говорилось, хотя «свобода, независимость, самоопределение» – все это обсуждалось в новостях, иногда вдруг показывали Город, слышались слова знакомого языка – и сразу же прерывались английским переводом. И как же екало сердце, когда мелькали такие свои улицы, вот сейчас он увидит… Но камера внезапно разворачивалась, скомкав кадр, и Город исчезал, а вместо него двое ведущих продолжали рассказывать о событиях в Советском Союзе.

…которого больше не было, но агония тянулась. Повторялся – в другом масштабе – восемьдесят шестой год: Советский Союз превратился в гигантский пылающий четвертый блок, и сколько будет длиться этот распад?..

6

В июне в нью-йоркском аэропорту Ян встречал Иосифа с женой и Риту, которую поддерживала под руку милая большеглазая девушка. Заполняя документы на спонсорство, Ян указал все данные, но готовился встретить отцовских родных, какими запомнил их. У тебя сестричка родилась, отозвался в памяти голос отца. Далекий абстрактный младенец – толстая плачущая девочка – миловидная девушка с обаятельной улыбкой. Нина. Риту, ее мать, он тоже не узнал – она располнела, седые волосы были кое-как сколоты шпильками.

Зато Иосиф еще больше стал похож на отца нездоровой грузностью, отечными глазами, и когда снял ненужную шляпу, племянник увидел сплошную седину. Жена – щуплая, с мелко подрагивающей головой, семенила за ним. Гедали, второй дядя, написал ему о гибели Романа, сына Иосифа, но на бумаге не видны были ни седой Иосиф, ни старуха с дергавшейся головой – она запомнилась женщиной со свежим лицом и щедрыми ловкими руками: «Бери лаваш», – и протягивала теплый ароматный ломоть, а руки придвигали блюдо: «Возьми долму!» Роман – его, Яна, двоюродный брат – высокий, сильный, с глазами-маслинами, – тоже шел бы с ними, не тяготясь весом чемоданов и с любопытством оглядываясь: Америка!.. Только Роман остался в далекой родной земле, которая навсегда связала его с матерью и отцом скорбными узами; как и с ним, Яном.

Он не замечал ни тяжелого парадного костюма с галстуком на Иосифе, ни плотных кримпленовых платьев, в которых женщины должны были изнывать от жары, ни мучительных их каблуков, потому что рванулся перехватить чемоданы, но в этот момент Иосиф произнес:

– Мальчик… – и шагнул навстречу.

– Ты что, идиот?! Идиот?..

Яков произносил почему-то: «идьёт», и Ян чуть не засмеялся.

– Ты что, миллионер? – орал Яков. – На что ты собираешься жить? Эт-т-т… Повесил себе на шею… Почему ты ничего не говорил?!

– Яша, не пыли. Все нормально.

– Почему сюда? Пусть в Израиль едут!

– Яша… ты поехал в Америку.

– Что я? При чем тут я? Я другое дело.

– Мы все – другое дело.

Скорее бы закончить тягостный разговор, однако дядька не унимался.

– Что, лоботряс этот, Йоськин сын, тоже приехал? Как его… Роман, что ли. Чем он тут будет заниматься, тоже на мотоцикле гонять?

– Заткнись, Яша. Романа убили. В прошлом году.

– К-а-а-ак?.. – выдохнул Яков.

– А так. Они жили в том, что мы с тобой по телевизору смотрели. Все, мне пора. – И добавил, уже не так жестко: – Не волнуйся. Все как-нибудь устаканится.

Вечером дядька сам позвонил. Он уже не паниковал, хотя говорил сварливым, раздраженным голосом.

– Ты хоть отдаешь себе отчет, что там у тебя они жить не смогут? Они снега в глаза не видели, к теплу привыкли. Может, их сюда перевезти… постепенно? – И растерянно добавил: – А что мамашке сказать?

Яков стареет, пронзила мысль. Он теряется, когда мать истеризует. Он ее боится?.. Целых десять лет он был в свободном полете, сам по себе, и никому не было дела, что там у него под кроватью валяется. А еще раньше была бабушка, когда оба они – нет, мы втроем – были ее детьми, не мамашкиными. Когда, кстати, появилось это слово – мамашка, Ян не помнил.

– Але, ты меня слышишь?..

– Слышу. Скажи что хочешь. Что приехали мои родные, пускай хинкали делает. Или долму.

Потом Ян долго разговаривал с Максимом. Обстоятельства складывались удачно: снятая для родителей квартира пока пустовала, так что было где «перекантоваться» первые дни. Словом, все действительно устаканивалось, как Ян оптимистично заверял дядьку, и новые иммигранты начали внедряться в американскую – мирную – жизнь.

И наступила пятница, ничем не примечательная, кроме традиционных пробок на дорогах, когда люди спешат с работы – неделя позади, предстоят два выходных – и машины длинно, раздраженно сигналят зазевавшемуся: давай жми! Сегодня, ну!..

Дома Яна ждали пустой холодильник, на столе – учебник по функциональному анализу, высохшая кофейная чашка, пепельница. На автоответчике – голос Алекса: «Ты куда пропал, отшельник? До тебя дело есть, даже два. Заезжай!»

Больше всего хотелось завалиться спать. Алексу можно позвонить завтра: что там за «дело, даже два». Любопытство победило. Ян сел в машину.

Приехал – и сразу пожалел. Он отвык от многолюдья; к тому же «его» кресло оказалось занято. Как и Алекс: он кивнул, давая понять, что помнит, но – после.

– Регина принесла фаршированные перцы, – сообщил Алекс. – Любишь? У тебя что, кьянти? Открывай, я сыр порежу.

Застольем дирижировала Регина. Высокая, статная, с очень темными хитроватыми глазами на холеном лице, женщина громко и авторитетно говорила на любую тему. Как найти квартиру и чем плоха найденная без нее, Регины; почему нельзя покупать готовый фарш; о чем не надо писать в резюме; где лучше делать педикюр и как правильно запекать буженину. Регина выстреливала советами, хотя никто не задавал вопросов, но ее не перебивали – женщина обладала какой-то гипнотической властью. Когда выяснилось, что Ян самостоятельно нашел квартиру, Регина прониклась к нему вежливой неприязнью, обращалась очень редко, с неизменным ехидством в голосе.

Все дружно хвалили Регинины перцы, не сомневаясь в правильном происхождении фарша. Женщина с бледными глазами – Ян не помнил ее имени – накладывала салат, а Люсик тянулся через стол за сардинами. Достав сигареты, Ян ушел на балкон, откуда не спешил возвращаться. За стеклом слышалось звяканье посуды, голос Регины перекрывал остальные голоса, кто-то смеялся. «Выпью кофе, – решил Ян, – и домой». Алекс открыл дверь:

– Отдыхаешь? А кофе кто сварит? Учти, народу прибавилось.

Ян увидел растрепанного парня во всем джинсовом и незнакомую брюнетку, которая сидела в углу дивана. Лицо было наполовину скрыто темными волосами. Рядом топтался Борис.

На кухне женщины считали чашки. Поставив чайник, Ян вернулся в гостиную на знакомой фразе: «Мне очень интересна история вашей эмиграции». Новую жертву нашел, подумал Ян и услышал негромкий, но отчетливый вопрос:

– Почему?

Случается, что в общем гуле голосов наступает короткая пауза, когда любой отдельный звук, будь то птичья трель за окном, неожиданный смех или шаги над головой, раздается с необычной ясностью. Так прозвучал голос незнакомки.

– То есть… в каком смысле? – вскинулся Борис и с достоинством продолжал: – Я пишу историю нашей эмиграции. Я историк.

– Очень приятно, – брюнетка улыбнулась. – Я тоже.

И поднялась.

– Уже поздно, мне пора.

«Новенькая» была похожа на египтянку: худая, с узкими, как у мальчика, бедрами; по сравнению с ними плечи казались широкими. Двигалась она тоже, как изображаемые на вазах египтяне, вытянув руку с сумкой и слегка балансируя другой, корпусом к сидящим и повернув голову – профиль и фас одновременно. Не хватало замысловатой прически – темные пряди некогда короткой стрижки скрывали пол-лица. Лавируя между гостями, Египтянка подошла к Алексу. Тот решительно замотал головой и повернулся к Яну:

– Слушай, ты не подбросишь Юльку? Тебе по пути, а у нее машина в ремонте. Кстати, вы земляки, я не говорил? Это Ян.

Египтянка Юля сказала:

– Подкиньте меня до метро и возвращайтесь.

– Я все равно собрался уходить. – Он закурил и спохватился: – Ничего, если я буду курить?

– Вы уже курите, – засмеялась она. – Мне все равно.

– Только говорите, куда ехать, я не знаю.

Она кивнула.

– Пока прямо, у метро свернем. Я скажу.

Только сейчас Ян вспомнил, что Алекс так и не сказал, что там за дело.

– Не обращайте внимания на Бориса, – сказал он.

– На кого?.. Я только Алекса знаю.

– Который про эмиграцию спрашивал. Он у всех спрашивает. А сейчас куда, направо?

– Кажется… Да, правильно. Теперь до светофора. Ничего он не хочет знать. Я не понимаю, зачем он спрашивал…

Помолчав, Ян решился.

– Как там, в Городе?

Последовал короткий ответ:

– Война.

Совсем недавно он слышал это слово от Иосифа. Больше тот не сказал ничего.

– Война… Как?

Юля ответила не сразу. Потом медленно заговорила:

– Там ОМОН. Это не Афган, конечно. Такая миниатюрная, короткая войнушка, как мы во дворе играли. В детстве, помнишь?..

Ян обрадовался внезапному «ты».

– …только по-настоящему: баррикады, пули, кровь. И раненые бежали не домой обедать, как во дворе, нет: от пуль убегали, падали. Некоторые не встали. В Доме печати, например. Или на бульваре, около памятника Ленину. Там омоновцы были. Были – и били. Дубинками. И стреляли.

Четкий негромкий голос Египтянки звучал горько, почти зло. Он не стал объяснять, что никогда не играл в войнушку и вообще не гулял во дворе. Попробовал представить стрельбу у памятника Ленину.

– Ты видела?..

«Ты» выскочило неожиданно легко.

– Нет, сама не видела. Друзья рассказали. Когда-нибудь увидим – люди снимали. Хотя многие вообще ничего не знали, вот это было самое дикое. Люди жили как обычно: дети ходили в школу, взрослые на работу. Старый Новый год отмечали: все началось тринадцатого января. Ходили слухи всякие, но кто им верит? А по телику наши ничего не показывали, только Горбачев увещевал, что все рассосется.

– Наши показывали, – сказал Ян, – очень обрывочно.

– Смотри, как мы говорим… – Юля грустно улыбнулась. – «Наши» – и наши; заметил? Не сразу сообразишь. Ой, мы, кажется, проехали!

Кое-как Ян вернулся на нужную дорогу. К дому, где жила новая знакомая, приехали в темноте.

– Кстати, что с машиной? – спросил с опозданием. – Я к тому, что смогу тебя… вас… подвезти куда нужно, мне совсем не далеко.

Записал свой телефон и торопливо протянул ей.

* * *

Так, наверное, чувствует себя человек, выздоравливающий после долгой болезни, когда все становится интересно: что за птаха требовательно смотрит в окно, почему у девушки за кассой такое грустное лицо, чем озабочен старик на скамейке? Когда Ян впервые увидел хорошие цветные фотографии, стало понятно, что мир может выглядеть иным, как если смотреть на него в чисто вымытое окно. Маленький, он взбирался на подоконник и подолгу глазел на верхушки зазеленевших деревьев и дом напротив, на мокрые висящие провода, и казалось, что стекла нет, протяни руку – и коснешься карниза, блестящего от дождя. Недоверчивые пальцы утыкались в невидимую преграду, позади вспыхивал свет и слышался бабушкин голос: а ну, слезай!..

Он смотрел в зеркало на свое лицо – что в нем изменилось? Далеко не сразу понял: улыбка. Какой болван: свой телефон дал, а у нее не попросил (почему решил, что она позвонит?). Алекса спрошу.

Вообще-то смотрел в зеркало, готовясь бриться, но так удивился несовпадению привычного своего лица с отражением, что застыл с электробритвой в руке. Кто первый сказал «ты»? Переход Яну всегда давался не просто болезненно – мучительно, несмотря на все уверения, что в Америке «все на ты, даже с президентом», однако с президентом общаться не приходилось, а сказать «ты» он и раньше не умел даже пьянице в парадном. Не пускал какой-то внутренний барьер, охраняя от непрошеных дружб и навязчивой фамильярности.

…Почему ты решил, что она позвонит, спросил у зеркала. С какой стати? Ведь ездила же как-то раньше, вон и метро близко. Автобусы. Такси, в конце концов.

Он хищно схватил трубку зазвонившего телефона. Борис. «Есть идея…» После разговора Ян закурил и долго водил карандашом по чистому листу, вырисовывая причудливый орнамент. «Идея» была полной неожиданностью: полная ставка на работе плюс та задача, о которой в лаборатории Дяди Саши только начинали мечтать. А тут – решай не хочу. Потому и звонил Алекс.

…Египтянку зовут Юля.

…Завтра надо дать ответ. Борис объяснил: «там сложная кухня, не тяни».

Часы лежали на столе. В университет Ян безнадежно опоздал и знал, что хладнокровный китайский юноша посмотрит на часы, прежде чем уйти. К беседе с ним Ян был готов, однако чувствовал себя так далеко от лаборатории, где должен был сейчас находиться, словно научный руководитель вместе с университетом переместились куда-то далеко… в Китай.

Думать, решать и снова думать. Не над идеей Бориса – тут и думать нечего, – а над задачей, дразнящей и – пока – недосягаемой.

Он не испытывал никаких сожалений об университете. Не срасталось, несмотря на его попытки, с самого начала. Так и должно было разрешиться, потому что шло отторжение; кого кем, уже не имело значения, как и то, что не напишет он диссертацию, не сделает академической карьеры и мать не сможет им гордиться, как гордится диссертацией Якова, написанной только благодаря ее жертве. Нет, ничего этого не будет, но… «Что пользы человеку приобресть весь мир, а себя самого погубить?»

Объяснение с матерью грозило скандалом, Евангелием ее не проймешь. Екнуло неприятно внутри, вспомнился беспомощный голос Якова: «Что я мамашке скажу?» С Яшей проще; правда, начнет уговаривать – приезжай, мол. Приеду, дядя. На Новый год.

…Он ничего не знал о ней, только имя и голос. Она сидела с опущенными глазами (голубыми? карими?), не хотела говорить об эмиграции. Да что там рассказывать – у всех более или менее плоско-параллельно: родственники – вызов – Европа – самолет через океан. Ее челка падала на лоб, а так – майка, джинсы, сумка через плечо. «Вы сможете вернуться».

Зачем, если ты сидишь со мной рядом?..

И что он скажет ей, когда позвонит? Он твердо знал, что позвонит.

У них есть пароль: Город.

7

Юля впервые за полгода в Америке встретила земляка. Непривычное, армейское какое-то слово: «земеля». «Встретила» – сильно сказано: ее воткнули, как редиску, в чужую машину, не спросив, удобно ли хозяину, – вези, мол, тебе по дороге.

По дороге ли? Заехали черт знает куда, он только приговаривал: «Поедем через наоборот». Она хоть на телеге поехала бы, так разозлилась на этого «историка». Пимен в эмиграции. Расскажите да расскажите. С какой стати? Самой бы разобраться…

Хорошее имя – Ян: короткое, ничего лишнего. Как и в нем самом – молчал, курил, слушал. В какой-то момент его лицо показалось знакомым, где-то давно виденным. Ложная память; никогда не виделись. Или в большой компании, попробуй запомни всех. Проще всего спросить его, но прозвучит многозначительно, как в кино: «Мы с вами где-то встречались?..»

Они встретились неожиданно через несколько дней в кафе. Вторая сигнальная система помогла преодолеть неизбежную заминку после приветствия, разговор начался о Городе: общие друзья, знакомые. Никого не нашлось. Оба учились в университете, но Юлин исторический факультет находился далеко от физмата, жили они в разных районах, зато Город был общим.

Как и теперь, подумал Ян.

Он иначе представлял себе историка: почему-то мужчиной, и немолодым, вроде Бориса.

– Ты тоже пишешь историю эмиграции? – спросил, улыбнувшись.

– Нет. Историю мутного времени. Не пишу – кратко конспектирую.

– Я думал: Смутное?.. По истории у меня была тройка.

Юля ответила серьезно:

– По-моему, в каждом периоде бывает свое «смутное» время. Как сейчас в Союзе; а как его потом назовут, кто знает? Я условно обозначила как мутное время.

Из кафе вышли в сумерки. Над входом горели неоновые буквы «The Coffee Connection», и название показалось Яну судьбоносным.

– Машину починили?

Не говорить же об истории. Выяснилось – да, починили, но за ней надо ехать в какую-то тьмутаракань по «китайской дороге», как выразилась Юля.

– Хайвэй?

Долго смеялись. Он рассказал, как пересек на машине всю страну по «китайской дороге». Говорил увлеченно, почти восторженно: рыжий песок пустыни, лица, вырубленные в скале, спокойный взгляд лося, пасущиеся бизоны. Когда-нибудь он еще раз проедет – медленно, с фотоаппаратом, – а пока летает в Сан-Армандо самолетом.

– И часто летаешь?

– Пару раз в год. Моих тинейджеров оставлять надолго нельзя.

Воздух стал прохладным. Юля накинула легкий жакет. Из кармана выскользнула шоколадка.

– Для Антоши, – пояснила.

В кафе и на улице говорить было легко, но теперь померещившаяся Яну connection оборвалась – да и была ли? – и любое самое незначительное слово, готовое вырваться, оставалось внутри, молчание стало напряженным, будто сзади сидел кто-то посторонний и при нем нельзя было свободно переговариваться.

Мог бы сообразить, с досадой думал Ян, остановившись на светофоре, что вряд ли она приходит в пустую квартиру. Конечно, там сидит муж – или бойфренд, и. о. мужа, – ждет любимую шоколадку. Любимую с шоколадкой. Самому Антоше западло вызволять машину. Хайвэй ему не по зубам. А я, дурак, выпилился везти ее за машиной.

– Вот и приехали.

Показалось или нет, что не скрывает облегчения? Плевать.

И спросил, доставая сигареты:

– Когда тебе за машиной ехать? Я могу отвезти.

– Нет-нет, зачем? Я договорилась уже, спасибо.

Вежливо улыбнулась, помахала рукой и вошла в парадное.

…Мир остался прежним, черно-белым, не существовало никакой цветной фотографии, да и окно никто не мыл, а тогда птицы малоотличимы друг от друга. Ты приедешь домой – закуришь сигарету – включишь музыку… Разве этого мало? Пускай за окном промелькнули яркие зеленые буквы «The Coffee Connection» – будешь ходить в другое кафе.

Ни с кем она, конечно, не договаривалась и, как выцарапать машину, не знала. Зачем отказалась? Не от большого ума: машина нужна позарез – ехать за Антошкой.

Письма из лагеря приходили каждый день. «Я очень скучаю – забери меня, пожалуйста – здесь хуже, чем в больнице, лучше бы второй аппендицит – я моюсь каждый вечер, ты не думай – они смеются, когда я говорю по-английски – папа звонил? – тут есть один русский парень, он говорит, что все будет окей – я тебя жду – »

Каково одиннадцатилетнему в чуждом окружении, когда сама в тридцать восемь ощущаешь свою инородность? Антошку надо было забирать, а лучше – совсем не посылать в лагерь, очень уж дорогой ценой шло привыкание. Замкнется, замолчит – что тогда? «Ты не понимаешь, Юля, – после развода муж по-прежнему говорил снисходительно, – парень должен врасти в среду, в язык. В лагере спорт, они плавают в озере, в бассейне; там отличные воспитатели. Не делай из Антошки бабу».

Мамочка, забери меня отсюда.

Попросить Алекса?.. Нет, неловко. Хоть пешком в этот лагерь иди…

Письма лежали рядом с пишущей машинкой, из нее выглядывала начатая страница, озаглавленная «Стрый великий». Со Станислава Важинского, дяди Юлькиного отца, началась их эмиграция. Вряд ли настырному Пимену интересно, что на языке настоящего Смутного времени великий стрый – это брат деда, и жизнь его заслуживает отдельного повествования. Начать следовало издалека, с мая 1897 года.

Месяц этот в семье Важинских был отмечен неожиданным событием: вместо долгожданного первенца родилось двое. Для мальчика было заготовлено имя Станислав – он и стал первенцем. Брат его помедлил некоторое время, словно давая родителям возможность придумать имя для него тоже. Матушке, однако, было не до того – разрешиться бы благополучно. Задержка появления второго младенца сводит на нет аналогию с библейскими близнецами, так как младший, в отличие от Иакова, вовсе не держался за пятку брата; да и позднее в жизни не следовал за ним по пятам.

Имя родилось одновременно с младенцем: Богдан. И хотя любое дитя – дар Божий, для Богдана Важинского это имя было самым точным.

Семья директора гимназии Важинского жила в N**-ской губернии – части Российской империи, которая входила в состав Польши. Когда близнецы достигли восьмилетнего возраста, они на общих основаниях держали экзамены в возглавляемую папенькой гимназию.

Совершенно разные по характеру, вкусам и склонностям, внешне братья были неотличимы. Когда родители провожали сыновей на поезд, люди на перроне поворачивали головы: не двоится ли в глазах.

Оба поступили в Санкт-Петербургский университет, хотя город в связи с начавшейся войной был в патриотическом порыве переименован в Петроград. Задумчивый, молчаливый Богдан избрал классическую филологию. Живой и непоседливый Станислав отмахнулся: латынью и греческим он пресытился в гимназии, не видел смысла погружаться в них снова и здраво рассудил, что в жизни нужнее современные языки. Он хорошо владел немецким, английским и французским, а польский для обоих был родным, и первые стихи Станислав писал по-польски. Поэзия не специальность, и Станислав решил заняться медициной.

Ряды студентов быстро редели: шла война. Богдан отправился на фронт с познаниями, вряд ли необходимыми на войне; Станиславу, напротив, очень пригодились основы врачебной науки. На призывной пункт они явились не одновременно – поэтому, должно быть, оказались в разных местах. Богдан так и остался в Петрограде, на Северном фронте; Станислава направили в Польский корпус, и он оказался в N**-ской губернии, на Западном фронте, в военно-полевом госпитале. Могло выйти наоборот или оба могли получить одинаковое предписание; только впоследствии стало ясно, как важно для каждого из них оказалось место в одном и том же времени действия – в войне.

Станислав не смог повидать отца с матерью – родной город был занят немцами. Богдана научили стрелять из винтовки; Станислав испытал скальпель на живой человеческой плоти и понял, насколько проще было орудовать им в анатомическом театре.

…Снова встретились весной 1917 года. Внешне все выглядело почти как прежде, разве что вместо студенческих шинелей на них были надеты офицерские; к тому же Богдан теперь носил очки. Братья провели вместе несколько дней угрюмого темного марта. Обоих не покидало чувство, что тьма повисла не только над Петроградом, но и над всей страной, наполненной напряженным ожиданием. От шелеста разворачиваемой газеты в душе появлялась надежда – и в то же время делалось страшно: что? Что еще?.. Миг истории длился несколько скудных дней: Николай Второй отрекся от престола в пользу Великого князя Михаила, который тоже, в свою очередь, отрекся с неприличной поспешностью, словно то была не власть над гигантской империей, а раскаленная головня.

Ни к каким политическим партиям братья не принадлежали, фанатичными монархистами не были, принимая власть как данность, однако в эти дни стало ясно: теперь, без привычной этой данности, наступила катастрофа. Давно забылось, кто из братьев что сказал, однако диалог мог быть примерно таким:

«Теперь – анархия».

«Да… но анархия в невестах не засиживается – до первой уверенной руки».

«Чьей?»

«Любой. Сильной».

«Война почти три года».

«Три не тридцать».

«…но и война другая. To inna para kaloszy».

«Война есть война. Она душу убивает».

«Только ли?.. Тела не считаешь?»

Все, что рассказывал дядя Стэн, Юля коротко конспектировала в блокноте, на листках из Антошкиной тетрадки в широкую полоску. Стэн рассказывал живо, полнокровно – только успевай запоминать. Оставалось перепечатать.

…Когда Россия стала называться РСФСР, Станислав остался в Польше, Богдан – в Петрограде, переименованном в Ленинград. В Советской стране мертвые языки не могли прокормить, и Богдан Важинский начал преподавать живые, хорошо усвоенные в отцовской гимназии. Семейная жизнь его складывалась счастливо: в 1929 году родился сын Георгий, Гера, но через пять лет жена Богдана ушла к другому; Гера жил то с матерью, то с отцом. Отчим, главный инженер одного из уральских заводов, каким-то чудом избежал ареста в самое свирепое время. Лето 41-го года Гера проводил у них, где и остался до конца войны. Богдана призвали; отчим Геры получил бронь и проводил большую часть суток на заводе.

Станислав жил за границей, в Польше; братья переписывались. Переписку прервала война, которая для Станислава началась на два года раньше, чем для брата, в тридцать девятом. Десятилетний Гера недоумевал, отчего не пишет дядя, – он коллекционировал марки; но Богдан не вдавался в объяснения: скверное было время, легко сказать лишнее, особенно когда не знаешь, какая фраза может оказаться лишней. Польшу называли только «реакционной панской Польшей».

Станислава призвали прямо в сентябре тридцать девятого; работал врачом в полевом лазарете. Избежал смерти и раны, но не плена, в числе почти пятнадцати тысяч польских военнослужащих. Плен оказался не немецким – советским…

…Не думать об Антошке, тем более что он уже спит. И нет смысла анализировать свою жизнь. Она тебе кажется бесконечно сложной, запутанной, полной нерешаемых головоломок, а на самом деле проста, как амеба в чашке Петри, с ее бесконечным делением на до и после: уходишь в школу, не оглядываясь на детский сад; оставляешь без сожалений школу – живешь амебой-первокурсницей, влюбляешься, отбрасывая всю прошлую жизнь, потому что начинаешь иную, самую главную, а все, что было раньше, не считается. И так во всем; а кто-то невидимый наблюдает с интересом, как меняется форма амебы с каждым делением…

В ее жизни по-настоящему считается только сын, Антошка. Через неделю –

Затрещал телефон, Юля встала. Матери выписали новые очки, «теперь у меня голова болит, а твой отец играет с дядькой в преферанс, и почему ты не звонила?» Мать всегда спешила рассказать обо всем, панически боясь телефонного счета. «Прости, мам, я поздно пришла». Положив трубку, вернулась к машинке, но печатать расхотелось. Ох, мама. Сейчас начнет фантазировать, куда это дочь отправилась после работы и какие перспективы сулит туманная фраза «поздно пришла»; но не спросит, нет.

Я, мам, в кафе зашла, встретила знакомого, который отвез меня домой и предложил… нет, мам, не то, что ты думаешь, нет, – предложил свозить меня за машиной. Ну что «ну», мама, что «ну»… Нет, отказалась. И накрахмалилась еще, как английская королева. Наверняка обиделся. Нет, мам, я ровным счетом ничего не знаю о нем. Он тоже из Города, жил около Художественной академии. Почему художник? Он физмат кончал. Мы познакомились у Алекса – помнишь, я тебе про него?.. Да хватит у нас денег на телефон, не переживай. Вот и все, больше нечего рассказывать. Женат он, мама, женат. И двое детей. Что я? Зашла после работы кофе выпить, устала; а ты что думала? Выкини из головы, мам… –

Разговор, абсолютно невозможный между ними – Юля никогда не была дочкой, которая несла бы своей мамочке решительно все, от разбитых во дворе коленок («я все маме скажу!..») до подробных отчетов о поцелуях. Ей не с кем обсуждать этого длинноногого парня, похожего на журавля. Точно: журавль, настоящий журавль. И летит в свое журавлиное гнездо накормить птенцов-тинейджеров и ублажить журавлиху.

Все, спать. Здесь как в деревне, даже лучше – никакой рассветный петух не разбудит.

8

Август ознаменовался сорокалетним юбилеем Алекса. Ян узнал об этом от Максима: тот собирался прилететь. Прямо из искусственной прохлады аэропорта направились к юбиляру. Подробный разговор отложили до вечера – Максим оставался ночевать у Яна.

Рядом с домом Алекса стояли машины.

Приехала первая жена с сыном. Уверенно, как всегда, вошла Регина; за ней следовал муж, круглоголовый лысый мужчина с подарочным пакетом, и отправился искать хозяина. Женщины восторгались Региниными золотыми босоножками, та гордо отвечала: «Прада».

Вторая жена Алекса – маленькая, рыжая, громкая – привезла своего бойфренда, высокого молчаливого парня в шортах и майке, с обвязанной вокруг пояса рубашкой. Громко хлопали дверцы машин, громко говорила Регина, вторая жена со спутником ушли на балкон. Алекса нигде не было.

– Может, начнем без именинника? – Борис поднял бутылку.

Предложение встретили смехом, и в это время вошел юбиляр, в одной руке неся тяжелую сумку, другой придерживая дверь. За ним двигалась пожилая пара: кряжистый седой дядька в наглаженной белой рубашке, брюках со стрелками, как подобает для торжества, и полная старуха в нарядном брючном костюме, разительно похожая на Карла Маркса, но без бороды, что не умаляло сходства. Родители были знакомы со всеми, кроме Максима с Яном. Отец оживленно заговорил с Борисом о своих мемуарах. Мать разгружала сумку, перечисляя привезенные яства. Говорила она уютным басом, как и сын.

Гости растекались по дому. Маша с Фимой рассказывали первой жене, в какой замечательный лагерь они отправили дочку. Закрывалась, чтобы тут же открыться снова, дверь на балкон. Остро пахло уксусом, и первый дымок от гриля смешивался с сигаретным.

«Па-а-ап! Ну па-па!» – послышался крик со второго этажа. «Что тебе, Сережа? Папа занят», – отозвалась первая жена.

– Деточка, давно тебя не видела! – радостно басила бывшая свекровь. – Что же ты не позвонишь?.. Где Сереженька?

Косматый пудель неприкаянно бродил по дому, волоча за собой поводок. Ян выкладывал на гриль мясо. Я бы сошел с ума, если бы так жил.

– У меня сигареты кончились, – выглянула женщина с белесыми глазами, – угостите?..

С извиняющейся улыбкой вытащила из протянутой пачки несколько штук и скрылась.

– Это кто? – вполголоса спросил Ян у Люсика.

Тот остановился с вилкой в руке:

– Ты что, не в курсе? Это же текущая баба нашего юбиляра. Нынешняя в смысле, – спохватился и конфузливо хихикнул. – Милана. Женя с Мусиком ее не любят, у них свои симпатии…

– Женя – это отец?

Люсик снисходительно поправил:

– Нет, отец – это Мусик. А Женя – маманя.

Легко запомнить: Женни Маркс, Женя-Маркс.

– Слышь, а мясо не подгорит? – озаботился Люсик. – Я попробую кусочек…

– Убери вилку! – рассердился Ян. – Еще сырое.

На террасе, где стоял накрытый стол, он увидел Юлю.

В дверях возник Алекс.

– Шашлык! – воскликнул он. – А я-то думал, над чем он колдует…

Ян отхлебнул вина и склонился над грилем. Наверху послышались шаги, потом Юлин голос: «Антоша!»

Вот и с Антошей познакомимся. Египтянка замужем, однако не прийти было нельзя – при чем тут Алекс. Он осторожно снял с решетки шипящие кусочки мяса, открыл дверь и двинулся на террасу. Поставил блюдо на стол и занял пустой стул, стараясь ни с кем не встречаться взглядом.

Перекрывая восхищенные возгласы, Регина благосклонно спросила:

– Как вы делаете шашлык и что вот это красненькое?

– Регина, я же говорю, это…

– Помолчи, я не тебя спрашиваю.

Муж умолк.

– Обыкновенно делаю, ничего особенного, – пожал Ян плечами. – Это гранат.

– Я же тебе, Региночка…

– Мясо долго вымачиваете?

– Предрассудок. Его не надо вымачивать, иначе жестким будет.

– А соус, соус какой? – выкрикнула вторая жена.

– Дайте мужику поесть, – пробасил Алекс, – он вас кормит, а сам голодный. Янчик, выпей. Мальчики, вы шашлык пробовали?

– Ты руки помыл, Антоша?

Со стула неохотно поднялся лопоухий мальчуган лет одиннадцати.

– С мылом, – добавила Юля.

– Все, я поел, – сын Алекса положил вилку.

– Поел сам – подожди товарища, – остановил его отец. – Вот и он, с чистыми руками. Потом еще торт будет. Как тебе понравился лагерь? – он повернулся к Антоше.

– М-м… Окей, – мальчик опустил глаза в тарелку.

– Тост, тост! – закричал Люсик.

– А водки нальют?

– Это под шашлык-то? Красное вино надо.

– Водка на клюкве, попробуй! Сам настаивал.

– Водка должна быть чистая.

– Ты попробуй, а потом говори!

– Пробовал, потому и говорю: чис-та-я, только чистая…

– Боря, ты наступил на поводок, она пугается!

– Ч-черт… Уберите собаку!

– Фимка, сними поводок, я же просила!

– Она к тебе идет, сними сама.

– Ну мы выпьем или как?..

– Мама сделала селедку под шубой, вы пробовали? – Отец Алекса наклонился к Яну. – Покушайте обязательно!

– С селедкой? – капризный голос второй жены.

– Конечно, с селедкой, – убежденно пробасила Женя-Маркс, укоризненно покачав черно-седой гривой, – и «шуба», и винегрет. Ты никогда не любила селедку…

Не сложилась твоя жизнь, а все потому, что мой винегрет не ценила, читалось в ее голосе и взгляде.

– Деточка, ты мою «шубу» пробовала? – ласково обратилась она к жене номер один.

– А как же! – с готовностью ответила та. – Соскучилась ужасно.

Разговор становился оживленней и громче, веселье клубилось по всем правилам праздничного застолья, когда впереди еще целое воскресенье, и значит, некуда спешить.

– Это винегрет. Женечка сама делала, вы не думайте, не из магазина.

– Думать некогда, винегрет стынет…

– Это что, голубцы? Положи мне парочку.

– Я работаю с одним американцем, и…

– Моя мама такой делала, настоящий еврейский винегрет.

– И какой же русский не любит еврейский винегрет!

– Язык божественный! Маша, передай-ка мне хрен!

– А ты мне водочки налей, я виски не понимаю.

– Смотря какое виски, ты попробуй…

– Шашлык остался?

– Без хрена все же не то.

– Виски надо со льдом, а то никакого вкуса.

– У нас на работе один американец, так он говорит…

– У меня тост. Я хочу поднять этот бокал…

– Погоди, Фима, тут у дамы не нолито.

– Салат будете доедать? Последний, учтите. Кому салат?

– Я хочу поднять этот…

– Американец, его Джошуа зовут…

– Я хочу…

– Дайте человеку сказать! Уже скажи, Фима!

– Мам, я с Сережкой на велике покатаюсь, лан?

– Только по тротуару, слышишь?..

Протопотали по лестнице стремительные шаги, стукнула входная дверь. От сквозняка захлопнулся балкон, и громкий собачий визг разнесся по всему дому. «Ты ей придавил хвост, отпусти!» – «При чем тут я?..» – «Дверь отпусти, она боится!» – «Не бойся, девочка, все будет окей, иди к мамочке… Люсик, отойди. Не трогай!.. укусит, она напугана». – «Не знаю, кто больше напуган…» – «Ну-ну, хорошая девочка, хорошая. Лежать. Лежать! Лежать, кому говорю! Фима, дай кусочек сыра, там на столе…»

За окнами террасы медленно проехал лопоухий мальчик, следом бежал Сережа.

Какой я идиот!..

– Я выйду: вдруг они на дорогу выкатят, – Египтянка пошла к выходу. Она не удивилась или не заметила, когда Ян двинулся вслед за ней.

– Эй, вы двое там! – крикнул Люсик. – Не пропустите кофе, сегодня я варю!

– Имеет смысл пропустить, – тихонько сказал Ян.

О чем говорить, он не знал. К счастью, Юля начала говорить сама – рассказала, как ей привезли машину прямо из мастерской – оказывается, такой сервис есть; здорово, правда? Как ездила в лагерь за Антошкой, заблудилась и приехала позже всех.

– Сколько парню? – спросил он.

Глаза у нее карие, как у сына, наконец-то рассмотрел. И волосы тоже одинаковые – почти черные, только на солнце отсвечивают рыжеватым. Она вытягивала голову то в одну сторону, то в другую, пытаясь рассмотреть мальчиков.

– Двенадцать. Он маленький, хотя с Сережей они ровесники. Может, потом вытянется. Твои старше, да?

Ян взглянул удивленно.

– Мои?..

– Ну, в Сан… Альфредо, что ли. Тинейджеры…

– Сан-Армандо, – машинально поправил и засмеялся. Протерев очки, пояснил: – Это точно, постарше. Лет на пятьдесят в среднем. Мать и дядька. Ведут себя, как тинейджеры. Все время приходится разнимать…

Кто бы ни произнес «эти двое», формулировка приросла. На крыльце было сказано несколько малозначащих фраз. Египтянка вздохнула.

– Кофе я все-таки бы выпила.

– Я тоже. С коньяком.

– Знаешь, у меня никогда не было своего велика.

– У меня тоже.

Эти двое появились на пороге, и ничего не произошло, только головы повернулись в их сторону, даже Люсик поднял глаза от гитары – и снова запел:

А как мне проехать туда?

Притомился мой конь.

Скажите, пожалуйста…

Задумчиво кивали, слушая, родители Алекса. Сам он о чем-то тихо говорил с Максимом. У стола вторая жена вместе с белоглазой резали торт, одинаково слизывая с пальцев крем.

Фонарщик… та-ра-та-та-ра…

– Дальше не помню, – признался Люсик, прихлопнув струны.

– Играй, – властно сказала Регина. – Вот отсюда: «…небо ночное плечом», – и продолжила неожиданно высоким голосом:

Фонарщик уснул, моя радость,

А я ни при чем.

Ян удалился на кухню. Джезва была сухая, с потеками кофейной гущи. За прилавком на высоком табурете сидела первая жена, перед ней стояла бутылка с коньяком. Она смотрела в открытую дверь и что-то рассказывала, хотя рядом никого не было. Ян присел на соседний табурет.

– Дай мне тоже, – попросила женщина, когда он закурил. – Я Галя, если помнишь.

Она продолжала задумчивый монолог:

– И все то же самое. Та же водка, тот же Окуджава, те же бабы. Налей мне чуток. Ага, хватит. Мне давно-о-о хватит.

Она сделала глоток и задумчиво добавила:

– Рано я с него соскочила… рано. Пойдем к людям, – она медленно сползла с табурета, расплескивая коньяк.

Не забыть бы: Галина.

Над балконной дверью горел фонарик. Юли видно не было. Где ты, Египтянка? Больше не пели. Регина, сбросив золотую «праду», вытянула под журнальным столиком уставшие ноги. Пары с собакой больше не было. Вторая жена собирала чашки со стола. Борис, взяв бутылку виски, подсел к молчаливому парню в шортах и приветливо спросил:

– Налить?

Тот с готовностью протянул бокал. Уютно поерзав в кресле, Борис кивнул:

– Ну, давай!

– Да, – невпопад ответил тот.

– Ты мне, Борь, его не спаивай, нам еще домой ехать, – укоризненно сказала вторая жена, сметая крошки со стола.

– Мне вот интересно, – Борис азартно наклонился вперед, – ты был в отказе?

– Отказник! – парень поболтал виски, отпил.

– Расскажи про свою эмиграцию!

– Отказник, – радостно повторил парень.

– Я тоже, – посерьезнел Борис и приготовился к долгой беседе, но помешал Алекс.

– Тормозни, Боря. Джерри американец.

– American! – охотно подтвердил тот.

Максим согнулся от хохота. Смеялись все – добрым необидным смехом, как смеются над анекдотом.

– А чего он заладил: «отказник, отказник»? – растерялся Борис.

– Слово выучил, – объяснила рыженькая. – Он и другие знает, я научила.

Об американце говорили в третьем лице. Он улыбался привычно, не пытаясь проникнуть в чужое веселье. Потом отставил бокал и произнес громко и старательно:

– Perestroika – Gorbachev – otkaznik!

Отсмеялись, окружили Джерри, заговорили по-английски, недоумевая, что только сейчас узнали.

– Так он по-русски не понимает? – удивилась Женя-Маркс. Ее заверили: нет, не понимает. Женя-Маркс удивилась еще больше: – Так что ж он молчал?..

Неохотно, медленно поднимались – расходиться не хотелось.

– У кого-то был фотоаппарат, – спохватилась Регина, – давайте сфотографируемся! Чур, я с Алексом!

Женя-Маркс расшевелила дремавшего мужа, сына посадили между ними, остальные разместились вокруг. Ян сделал несколько снимков, и все с детским нетерпением всматривались в выползающие карточки.

Подошла Юля.

– Наверное, Шура тоже таким фотоаппаратом обзавелся. – И пояснила: – Мой приятель из Города, в Израиль уехал.

Яну хотелось рассказать про «Федьку», но Юля продолжала:

– Кстати, он жил в твоем районе, неподалеку от кинотеатра «Смена». Потом они переехали.

– У меня тоже друг там жил, – Ян улыбнулся. – И тоже переехал – сначала в другую квартиру, потом в другую страну. Теперь Саня фотографирует в Израиле. Давно не пишет…

Антоша неохотно натягивал курточку.

– Мам, можно я у Сережи останусь?

Юля медленно повернулась к Яну:

– Погоди: фамилия, случайно, не Гурвич?..

9

Ночная дорога была пуста, но Юля не спешила. Неужели прошло пятнадцать лет?..

И Шуркин голос со смешным перекатывающимся «р», больше похожим на «л»: «Остановка – кинотеатр «Смена», рядом дом с колоннами, квартира восемь». Пятнадцать, конечно же! Пятый курс, они с подругой Светкой шли к Шуре на день рождения.

Светка рассорилась со своим… кем? Слово «любовник» прочно забронировали Мопассан и Золя, и нужно было обладать прямотой бессмертной Маргариты, чтобы произнести его; «дружок» тащит за собой «любезного пастушка»; «друг» обозначает друга и более никого. Светка не была Маргаритой и поссорилась со своим хахалем, а Шура как раз был другом, и не поздравить его было нельзя.

– Проходите, – Шурка распахнул двери.

В прихожей было темно. В комнате переливалась нежная музыка.

– Таривердиев, – пояснил хозяин, кивнув на магнитофон.

Запомнилось – очень уж забавно Шура произнес это имя.

– Мы что, первые? – протянула Светка, оглядываясь.

Они не сразу заметили смуглую девушку с длинными распущенными волосами. Сидя на корточках, она перебирала пластинки. Девушка произнесла хрипловато: «Кира, – потом повернулась к Шурке: – Поставь эту». Юля незаметно обвела глазами комнату: диван у стены, книжная полка; на телевизоре фотография какого-то парня в профиль: нос, худая щека, рука с сигаретой у рта. Дым от сигареты был похож на кисейную занавеску – казалось, парень щурится, стараясь разглядеть что-то за ней.

Ян?.. Или просто похож?

И заиграла гитара – медленно, словно вспоминая мелодию; зазвучал нежный, мелодичный женский голос, тихо выговаривающий шуршащие польские слова. Польские, но все равно было понятно, о чем она поет: еще раз просит съездить в некий Томашов – договорить о чем-то давнем, а скорее всего просто снова увидеть любимого.

– Поставь еще раз, – попросила Кира.

Снова нерешительно, задумчиво звучала гитара, снова шелестели полные нежности слова, снова женщина просила: вернемся! Только на один день, ведь давний разговор оборвался, как сон, и я снова плачу, а ты молчишь, ничего не отвечаешь и ешь виноград. Снова в неведомом Томашове стояла золотая осенняя тишина, хотя за окном гудел май, кто-то звонил в дверь, а Шуркина мама внесла большую тарелку с беляшами. Гости курили у раскрытого окна. Юля вслушивалась в польские слова и далеко в дымке видела белый дом, куда теперь поставили чужую мебель; мы вернемся туда?..

Не песня – наваждение.

Потому что у нее тоже не так давно был свой Томашов. Не в Польше, конечно; да и неважно, где находился тот условный Томашов – главное, что мучительно потянуло снова поехать туда. Как раньше, когда они приезжали вдвоем с Игорем.

Одна и та же старая хозяйка встречала их на крыльце дома, где, как в Томашове из польской песни, стояла чужая мебель, однако на время мебель и дом словно становились их собственными, насколько хватало воображения представить, что ты с любимым мужем возвращаешься домой.

Воображения хватало на несколько недель, сколько позволял отпуск Игоря. Даже меньше, потому что сама Юля начинала «уезжать» – репетировать неизбежную разлуку – раньше, до настоящего отъезда. Знала, что до следующей встречи время потянется долго, тоскливо.

Хозяйка попросила паспорта для прописки. Юля кивнула, но тут же забыла: хотелось на море, где гуляли дотемна, потом крадучись поднимались по лестнице, чтобы не разбудить старуху. Та напомнила разок-другой, после чего напоминать перестала и, казалось, потеряла всякий интерес к постояльцам. Да и нашлось ли бы место в ее существовании для того, чтобы присматриваться к чужим людям, которым почему-то приглянулся ее дом?

Старуха все поняла намного раньше Юльки.

…Тетушка Катрина была вдовой самого уважаемого в поселке человека – пастора, который во время войны прятал в подвале кирхи раненых красноармейцев, принимал в доме немцев и погиб от немецкой же пули на ее глазах. Их дочь сбежала к партизанам с одним из раненых, и больше ее никто не видел. Пасторшу почему-то не тронули ни немцы, ни партизаны, ни «лесные братья». Вернувшаяся после войны советская власть к награде старуху не представила, но и в лагерь не загнала – позволила доживать в старом доме, время от времени напоминая, что дачников надо прописывать. Хозяйка ничего о себе не рассказывала, вообще избегая говорить по-русски; о ее судьбе Юля узнала от словоохотливой продавщицы в магазине – та предлагала снять комнату у нее, «а то у пасторши не дом, а развалюха». Юля вежливо поинтересовалась, где же сам пастор, и продавщица с готовностью выложила, кто где.

Этой ли старухе было дивиться адюльтеру?..

– Мама, ты наш поворот проехала!

Кажется, здесь Ян пытался проехать, когда вез ее в день знакомства.

– Ты знаешь эту дорогу? – беспокоился Антоша.

– Поедем через наоборот…

То, о чем догадалась хозяйка, Юля узнала спустя два года. Женат; есть ребенок. Узнала случайно. Они с Игорем оставались на «вы», как в первый день знакомства – или как в старом романе. Любовь вытеснила слово «знакомство», но «вы» так легко и привычно выговаривалось обоими, что не было потребности его менять. «Вы» несколько примиряло с расставанием и разнесенностью в пространстве, но придавало праздничность каждой встрече, независимо от того, где и как она происходила: в аэропорту, на вокзальном перроне или в комнате старого дома, когда утром открываешь глаза.

…Дул ветер с моря, на пляже было немноголюдно. Малыш возился у воды, споткнулся и шлепнулся на песок. Игорь подхватил мальчика и передал его подбежавшей матери. «У вас есть дети?» Спросила не потому, что всерьез об этом подумала, просто удивилась, насколько ловкими, привычными были все его движения.

– Да.

Их разговор был коротким. И как же пригодилось это «вы»…

– Вы были женаты?

Долго закуривал, потом ответил:

– Я есть женат.

Только бы не заплакать – и не знала, что слезы лились помимо ее воли. Так она рыдала в шесть лет, обнаружив, что держит в универмаге за руку не мать, а совершенно незнакомую женщину. Все пропало, мамы нет, и теперь Юлька всегда будет жить с этой чужой теткой. Тетка растерянно топталась и успокаивала: «Мы найдем твою маму, не плачь, детка». Юля отталкивала от лица чужой платок – он пахнул чем-то чужим, противным – и рыдала взахлеб, а женщина беспомощно взывала: «Да сделайте же что-нибудь, товарищи, ребенок потерялся…», но никто ничего сделать не успел – мать пробилась сквозь кольцо людей и выдернула Юлю из теткиной руки. Спасла.

– У вас есть дети? – повторила.

– Ребенок. Один.

Какая разница, один или трое, подумала она. И мне все равно, мальчик это или девочка, не хватало еще, чтобы показал фотокарточку.

– Мальчик? – спросила жалобно.

– Девочка. Пять лет.

Одно только желание было: скорей покидать в сумку вещи и на вокзал. Хорошо, что темно – хозяйка ложится рано.

В доме все вдруг стало чужим, от ступенек крыльца – последний раз, больше не ступлю, – до комнаты: мебель, смешная глиняшка на столе – пепельница, которую подарила своему… кому? Любовнику, хахалю. Потому что она теперь любовница, а то, что было любовью, стало тривиальной связью. «У них связь, он изменяет жене».

Жене и ребенку. Девочке пяти лет.

Дом тетушки Катрины, их дом, изменился тоже, потому что – измена.

– Пожалуйста, не надо. Не уезжайте. Не убегайте так.

Голос был очень тихий, просящий.

А как убегать?..

Если бы выкрикнула – разревелась бы снова.

…Светка танцевала с высоким рыжим бородачом. Он что-то рассказывал, да так увлеченно, что они то и дело останавливались. Шура ввинчивал штопор в пробку. «Придет? – спросила Кира. – Звонил?» Появлялись новые гости, Кира всем улыбалась. Чокались, смеялись, но никто не был пьян, разве что музыкой и майским сумраком.

А ты молчишь, не отвечаешь,

И виноград жуешь зеленый…

…Оба молчали, да и не было винограда, только блюдце с клубникой на столе – тетушка Катрина принесла.

…Утром ягоды съежились, потемнели, стали похожи на засохшие сгустки крови.

…Дома Антошка сразу лег. Еще бы: второй час. В доме напротив светилось окно.

Шура тогда сказал:

– Мой друг, – и кивнул на фотографию, – он придет с минуты на минуту.

Она спросила вежливо:

– Ты снимал?

– А то! – гордо признался Шурка, ставя фотографию. – Ему самому нравится, просил негатив. Фотографирует, как бог. Я тебя познакомлю.

Ни с кем знакомиться не хотелось. В комнату набилось уже человек пятнадцать. Херес был терпко-кисловатым, она допила. Кира зажгла свечи, свет погасили.

Юля тихонько выскользнула в прихожую.

Шура говорил по телефону:

– Давай скорей, а? Девушки того гляди разбегутся. Вот… одна уже разбегается… Юля, ты куда?..

Она помахала рукой: «Пока-пока!» Тяжелая дверь хлюпнула замком, и сразу стало легче.

Очень трудно вовремя уйти. Сколько раз у нее так бывало – и до сих пор осталось, в любой компании, – когда всем весело, ты вдруг чувствуешь, что губы не складываются в улыбку или улыбка застывает на лице, и не надо дожидаться этой минуты – надо уйти сразу.

…Тогда, в их «Томашове», все решила случайность и немногие слова. Юля с трудом застегнула на сумке молнию, но та разъехалась, и первым вывалился мокрый купальник. Обрушилась вся жизнь; так что, плакать о сломанном замке? Она села на пол и закурила сигарету. Можно было уехать и с расстегнутой сумкой, но среди ночи добраться до вокзала было немыслимо.

Последний поцелуй – как последний глоток воздуха, когда любовь еще остается любовью. Последний поцелуй. Последнее объятие. Агония.

…которая тянулась – страшно вспомнить и невозможно забыть! – полтора года. В поселке появилась автобусная станция и бюро проката. Тетушка Катрина стала ходить с палкой: артрит. Иногда мелькала иллюзия, что вот-вот вернется магия «нашего» дома, но… чужая мебель отказывалась притворяться своей, двери недовольно скрипели, море равнодушно шуршало, выплевывая колтуны водорослей.

Все здесь было взято напрокат: чужой дом, чужая мебель, чужой муж.

Кончался отпуск, они разъезжались по домам. Игорь мог приехать внезапно и позвонить прямо с вокзала, что означало субботу и воскресенье вместе, если удавалось раздобыть ключ. Однако праздника в чужой квартире не получалось, даже праздника напрокат – он ушел, исчез, оставив чувство вины, страх и чужие стены. Ничего не менялось, потому что измениться могло только к худшему. Ждать было нечего – можно было только бежать, устраниться.

Перестала отвечать на письма, не подходила к телефону. Научилась вязать и вязала страстно, остервенело, с какой-то ожесточенностью: шарфы, свитера, какие-то дурацкие жилетки… Вязала, как другие пьют; вязальный запой.

…Чего ей стоило выздоровление от этой виноватой, тайной любви, Юлька никому не рассказывала. Страх, вина и горечь – с кем такое разделишь? Грех переживают в одиночку. Она чувствовала себя пустой, никчемной и старой. Как-то в трамвае к ней подошла молодая цыганка с красивым и наглым лицом.

– Дай погадаю!

– Спасибо, не надо.

– Ну дай погадаю! – напирала та.

Юля отвернулась к окну. Цыганка жестко дернула за плечо:

– Дай погадаю: все знаю про тебя.

– Не надо.

Цыганка сделала резкий жест, словно хотела ударить:

– Ну тогда рубль давай, а то сейчас как дуну-плюну, так и забеременеешь!

Юля вскочила, оттолкнув наглую дрянь, и выбежала из трамвая под чей-то громкий смех.

…Польскую пластинку хотелось слушать снова и снова, словно пропетая чужая тоска могла помочь.

…С Шуркой виделись редко, иногда перезванивались. Потом была свадьба – они с Кирой поженились и переехали в новый район, куда и птица не летит, и зверь нейдет, как он грустно шутил, зато автобусом от центра – полчаса езды.

Завтра спрошу Яна про ту фотографию. Помнилась она отчетливо, особенно пальцы с сигаретой и дым, который хотелось отодвинуть, чтобы рассмотреть лицо.

…Сейчас странно представить, что в Шуркиной квартире, где звучала печальная и тревожная песня, живет кто-то другой. Как и в старом доме тетушки Катрины, куда люди приезжают в отпуск, сдают на прописку паспорта и торопятся на пляж.

И в нашей квартире кто-то поселился. Чужие люди не знают, как они там жили – тогда еще втроем: она, муж и маленький Антошка, – и казалось, вот-вот начнется настоящая жизнь.

Юлька недавно рассказывала дяде Стэну, как они с мужем поменяли свои две комнаты в коммуналке на отдельную двухкомнатную квартиру. С доплатой.

Старик ничего не понял: «Обмен – это как? Я помню, во время нэпа вещи меняли на барахолке… Почему бы просто не снять квартиру? Или ты задолжала этим людям деньги и рассчитывалась недвижимостью?..»

У меня не было недвижимости, дядя Стэн. И сейчас нет, и если будет, то не скоро.

«Вот я и говорю: почему не снять? Зачем нужно менять квартиры, как это возможно?!»

Надо будет рассказать ему при встрече – старик приглашал во Флориду, Юлькины родители скучают по ней, по Антошке.

…Стэну надо рассказать о развитом социализме – он-то наблюдал раннюю стадию. Делал какие-то заметки, но началась война, ничего не сохранилось. Юля торопилась описать дядькину жизнь – или хотя бы кусок этой жизни, – пока он еще здесь, пока можно спросить. Он в свою очередь забрасывает вопросами ее: как жила? Какой занималась историей? Как другие люди живут – сейчас ведь новый нэп? Станислав Важинский помнил тот, первый…

Юлька помнила старуху, которая показывала ей квартиру.

– У вас две комнаты, сын говорил? В общей? Мне не привыкать, я выросла в коммуналке. Пойдемте я вам кухню покажу.

Высокая, седая, худощавая. В таком возрасте люди неохотно переезжают, особенно так… радикально, что ли. Должно быть, удивление было написано у нее на лице, потому что хозяйка, открыв еще одну дверь, заговорила сама:

– Здесь у нас кухня. Не хочу ждать, когда погонят отсюда, детка. Плита почти новая. Тут раньше ниша была в стене – мой муж покойный сделал полки для посуды. Мы шутили: перестройка, мол, в действии. Все начинается сначала. Вы не думайте, что я у телевизора сижу. Сама ездила к памятнику Ленину, где Горбачев выступал. Обаятельный мужчина. Такие всегда нужны.

Чудная, подумала Юля. Наверное, жить с ней непросто.

– Мама, – укоризненно заметил мужчина, – зачем опять?..

– Я кухню человеку показываю, – старуха не обернулась. – Хорошие полки, мы тут кастрюли держим, миски. И нечего мне рот затыкать, – бросила через плечо. – Окно выходит во двор. …А мать никто не слушает. Вы молодые, вы ничего не знаете. Потому что сами не пережили. Я не местная, мы с мужем из Старого Оскола. Ну вот, сами видите. Места вдоволь. У нас тут раньше большой стол стоял, мы раздвигали, когда гости приходили. Линолеум тоже муж стелил, лет пять назад. Он два года как умер.

Нелепая старуха.

– Сами поймете, – продолжала хозяйка. – Да, тоже во двор. Уборная отдельно – в определенных обстоятельствах я не люблю коллектива. Это в новых домах все совместно: у кого стирка, у кого понос. Извините за прямоту.

Хозяйка высморкалась и продолжала.

– Сначала введут уравниловку, потом нэп разрешат.

– Мама, ну сколько можно? – мужчина раздраженно повысил голос.

– Они меня занудой считают, – усмехнулась та, – да мне все равно. Старый ворон мимо не каркнет. А вот это чулан, я туда варенье ставлю, запасы всякие. Вы-то молодые, небитые. А я помню: кто поумней, те соль покупают и крупы. Спички, мыло…

– Хорошо, хорошо, – нетерпеливо перебила вошедшая невестка и закатила глаза к потолку.

Старуха вышла. Невестка, понизив голос, доверительно призналась Юле:

– Свекровь у меня тронутая. Одно имя чего стоит: Новелла! Какое имечко, такая и сама. Ее на перестройке… заклинило. Новелла, в общем.

…А ведь старуха Новелла оказалась права: кооперативчики и кооперативы стремительно набирали разгон – чем не нэп? Талоны на продукты, сигареты, мыло – вот она, уравниловка, Стэн этого не знает – если только не встретил чудаковатую Новеллу в своей Флориде, туда многие старики съезжаются.

Ян упомянул, что вырос в коммуналке. По его словам, там просто был коммунизм в действии: сосед соседу друг, товарищ и брат. Шурка, он же Саня Гурвич, «гениальный фотограф», тоже в общей квартире жил, но Юля бывала там слишком редко и ни с кем из соседей не встречалась. Тот Шуркин день рождения – едва ли не последний раз, когда они виделись на старой квартире. Потом было новоселье, беременная Кира, дочка… Второй ребенок появился с противоестественной быстротой, в чем никакой, разумеется, противоестественности не было, просто жили далеко друг от друга, когда откладываешь встречу, потому что некогда, поздно или нет настроения; постепенно начинаешь малодушно откладывать и звонки, ведь не о чем говорить, если человека долго не видишь. Этот заколдованный круг можно только разорвать, нарушить привычную модель общения – снять трубку: привет, я по вас соскучилась. Однако долгая разобщенность мешала простым словам, и звонок откладывался до чьего-то дня рождения, а то и свадьбы, но не считать же такие светские пересечения встречей? Юля помнила платье, в котором Кира пришла к ним на свадьбу, Кирину улыбку, но настоящей встречи не получилось, при всей Юлиной неприязни к свадьбам, и собственная не была исключением.

…Могло ли пройти пятнадцать лет с того майского вечера – целых пятнадцать лет! – если эти годы можно то сжать, как мехи гармошки, то раскатать перед собой ковровой дорожкой?

…С Шуркой, обвешанным детишками, можно было встретиться на взморье, где Юля с мужем снимали дачу – не хотелось отправлять Антошку в детский сад. Встречаясь, говорили о детях, о воспитании; многие увлекались системой Никитиных, однако Шуру с Кирой это не затронуло. Гуляли вдоль моря; потом обещали звонить, «не пропадать», и разъезжались, «пропадали» до следующего лета.

Все жили по-разному – запутанно, бестолково, но непросто. В последнее время разговоры сводились к отъездам; об этом Юля думала в самых неподходящих местах – например, в очереди за рыбой. Кто-то ждет судьбоносного решения в Италии – лучше, чем в очереди за мороженым хеком торчать. Вена, Рим… Не из атласа, а из жизни тех, кого ты знаешь, это звучит экзотично. Хотя чего-чего, а экзотики хватает и в тесном, провонявшем рыбой магазинчике, где в витрине смерзлись тощими боками столь же экзотичные, неведомые рыбы: нототения, простипома…

Кальмары – голые, скользкие, похожие на ком внутренностей – быстро воплотились в кальмаровый салат на ужин, Антошка любит. И тут в дверь позвонили.

– Шурка!.. Вот это сюрприз!

Он вошел, отряхнув на площадке снег, улыбаясь непривычным лицом. Похудел? Нет, отпустил бороду. И стоял, разглаживая ее степенным, пожилым жестом, тоже новым, вместе с бородой появившимся.

– Хоть бы позвонил, – упрекнула Юля. – Садись, чаем напою. Салат из кальмаров сделала; будешь? Сейчас Антошка придет, на санках катается.

Шура от салата отказался.

– Прости, собрался экспромтом, не позвонил. От Кирки тебе привет. – Он протирал запотевшие очки.

Как часто случается при долгом перерыве в общении, повисали неловкие паузы, потом оба начинали говорить – и замолкали. Поправив очки, Шура сказал:

– Мы уезжаем.

Сколько раз уже так бывало, что какая-то тревожная тема неожиданно возникает снова и снова, в самых разных местах и обстоятельствах, становясь навязчивым – и главным – предметом.

– И вы?

Лишний вопрос.

– И Кира не?..

Не закончила, но Шура понял.

– А что Кира? Радуется: наши дети вырастут свободными людьми. Что еще нужно?

Юля растерялась.

– Чтоб сволочами не стали. Ни ваши дети, ни наши… Свобода… знать бы, что это такое.

– Вот мы так и живем в дерьме, не зная, что такое свобода.

Шурка усмехнулся, глядя поверх чашки.

– В Израиль?

Еще один лишний вопрос.

– Не в Вышний же Волочек, – улыбнулся он.

– Ну… кто-то в Америку направляется…

Он строго прервал:

– Еврей должен ехать в Израиль. А вы что себе думаете?

– Мы тоже переезжаем; правда, не в Израиль.

Юля коротко рассказала про обмен. О разводе не упомянула – к чему?

– Холоймес, – буркнул он. – Плюньте на обмен, собирайтесь за нами.

– Мы-то к Израилю никаким боком… – удивилась Юля.

– Так многие говорят, – улыбнулся Шура, – но если поскрести как следует, то всегда найдется какая-нибудь еврейская тетушка. Или дядюшка. Нет, серьезно, – продолжал он, воодушевляясь, – а если не найдется, то спроворить вам тетю или кузину проще пареной репы. Как народная мудрость гласит: в Беэр-Шеве кузина, а в Киеве дядька. – Сам же хохотнул в непривычную бороду, но закончил серьезно: – Вызов организуем. А когда встретимся, поговорим о свободе.

В прихожей надел дубленку и сунул ей в руки плотный, завернутый в бумагу квадрат:

– Это тебе. Восемнадцатого приходите на прощальный сабантуй.

В бумагу была завернута пластинка: «Эва Демарчик (Польша). Зарубежная эстрада». Та самая. Томашов.

…В Израиле Шуру зовут иначе: Шая. Никто не знает, что он прожил главную свою жизнь Шурой, Шуриком, Александром и Саней. Он всегда будет носить бороду и никогда не станет есть салат из кальмаров – «некошерно», как объяснил в тот вечер. Этот салат ее научила делать Кира. Наверное, у Киры тоже другое имя?..

10

Всю ночь Максим говорил. Родители с энтузиазмом вживаются, отец устроился работать. Дед целыми днями читает «Новое русское слово»: сердится, бросает – и снова берет.

Они перекурили. «Спать совсем не хочется, – удивился Максим, тараща покрасневшие глаза, – хотя устал я как собака. В самолете, правда, покемарил». И стал рассказывать о девушке.

Яна клонило в сон. Девушки – это вечная тема у Максима. Легко влюбляясь, он так же легко расставался со своими пассиями, глубоко не привязываясь.

– Я таких раньше не встречал, – признался Максим и замолк.

– Каких?

– Таких, как эта. Ты-то ее давно знаешь. Я думал, таких не бывает.

Ян приподнялся на локте:

– Ты про кого?

– Про Нину, – Максим улыбнулся в темноте. – Твою сестру.

– Погоди, – Ян прислушался к тихо бухтящему телевизору и соскочил с кровати. – Слушай! В Москве – баррикады?..

По низу экрана бежала лента информации: СССР, путч, ГКЧП, арест Горбачева…

Коварные симметричные цифры года, судьбоносный двуликий Янус… За несколько лихорадочных недель произошло небывалое: КПСС распущена, окончательно распался Советский Союз. Осталась – страна. Изменится ли этот колосс или явит другой лик прежней сущности – взгляд людей обращен в будущее, но куда смотрит Янус?..

* * *

Осталось позади лето с юбилеем, а вскоре гостеприимный дом Алекса перестал быть его домом – Алекс потерял работу, переехал в другой штат, где работа нашлась, и поселился там; а дом продали. Новые хозяева сразу затеяли ремонт, и скоро дом сделался неузнаваемым, словно его разобрали на куски, а потом составили совсем иначе.

Распалась и прежняя компания. Где-то в другом доме Регина демонстрировала свою «праду», учила выбирать единственно правильного преподавателя музыки для ребенка, или машину, или жалюзи, как и решительно всему остальному. Пропали с горизонта Маша с Фимой и лохматый пудель; последний пропал в буквальном смысле, угодив под машину. С отъездом Алекса неизвестно куда подевались его женщины, осталась только Милана с белесыми глазами – она вышла замуж за Люсика. Борис ушел в бизнес: основал свою фирму, подбирал штат и был занят «двадцать пять часов в сутки», как он признался при встрече. Задавал ли он свой любимый вопрос об эмиграции и если да, то кому?

Яну казалось иногда, что многолюдные эти сборища, дом, Алекс и вся долгая дорога сюда нужны были только для того, чтобы исправить их с Юлей невстречу тогда, пятнадцать лет назад. Это как если бы в написанную программу вкралась ошибка, и понадобился такой кусок жизни, чтобы ее найти.

«Дорогой Ян,

Спешу поделиться: весь апрель я провел в Израиле. Меня приглашали еще в 89-м, но не получилось, по понятным причинам. Отпустили без всяких объяснений, внезапно, явно в надежде, что не вернусь. Признаюсь: очень приятно было не оправдать ожиданий этого ведомства.

…Очень много повидал. Целых две недели жил у старого друга в Иерусалиме (он там с 46-го г., профессор в университете). Немного освежил свой иврит – до 14 лет он был наряду с немецким моим родным языком. Основательно подзабыл его, стыдно.

Страна крайне интересна. Север – вроде Швейцарии, только без снега на вершинах гор, за исключением Хермона. Даже пустыня показалась мне чем-то привлекательной, по ассоциации вспомнилось Ваше дорожное письмо. Вообще часто перечитываю Ваши письма. Вы должны писать, Вам это дано. Теперь, когда Вас не тяготит дилемма «быть или не быть» университету, пишите, пожалуйста! Жанр не имеет значения, хотя, должен сказать, эпистолярный Вам очень удается.

‹…› Меня удивило, что Вы считаете Моцарта легковесным. Легок – да (хоть это обманчивая легкость), но не легковесен. Это как Пушкин. Его общеизвестное «Если жизнь тебя обманет…» написано таким веселым хореем, прямо хоть в пляс пускайся! А сколько скрыто за этим… Стихотворение напрямую перекликается с Моцартом, послушайте еще раз сонату для фортепьяно № 16, Allegro.

Извините, если в этом письме я слишком хвастался или спорил. А главное, пишите! – и мне иногда.

Крепко жму руку,

Тео

P. S. Имею приглашение к осени 91-го в Англию, но думаю, ничего не выйдет».

Письмо лежало целую неделю, но Ян откладывал ответ день за днем.

Юля с Антошкой уехали на День благодарения во Флориду, к родителям и легендарному Стэну, с которым она мечтала познакомить Яна. Совсем уже было решился, но в последний момент передумал – перевесила боязнь оказаться неуместным гостем в тесном семейном кругу. Отвез Юлю с мальчиком в аэропорт и, только вернувшись домой, понял, что впереди четыре дня, постылых и пустых без нее.

«Без пятнадцати двенадцать. Я никуда не поехал. По пути из аэропорта видел два наших кафе, но без тебя я туда не могу. Милая моя Египтянка, как мне тебя дождаться?..

Не знаю, зачем я это пишу, не отсылать же тебе вдогонку.

Пока ехал, начался дождь. Я забыл оставить свет, и дом на меня не смотрел, он стоял угрюмый и заброшенный. Вот и мне сейчас примерно так же без тебя. Горит лампа, Гилельс играет Шопена, я налил себе коньяк. Ты запретила мне думать о плохом – и я не думаю, я выключил это из своего сознания. Чего я испугался позавчера? Твоего страха: страх передается, как вирус гриппа. Человек уходит, еще не зная, что пять дней он будет выключен из жизни, валяться тряпкой, облизывать сухие губы.

…Ты сказала: “я не вижу нашего завтра”, ты с болью это сказала, в глазах у тебя был страх, а сейчас в самолете что-то веселое говоришь Антошке, смеешься. Я дал ему с собой Стругацких».

Закурив, Ян продолжал:

«…Нам было три года, мне и Альберту, его приводили ко мне “в гости”. Мы играли, говорили. Его отец работал на железной дороге, и его убило на сцепке составов. Откуда я знал, не помню; наверно, бабушка с матерью говорили. У меня в углу был игрушечный поезд, и вагоны сцеплялись друг с другом. Однажды что-то произошло, когда я играл, и вагоны вдруг сделались огромными, как настоящие, я видел их на вокзале; сам я стал маленьким, и на меня надвигался поезд. Ужас меня сковал, и я понял, как это произошло с папой Альбертика, и его, взрослого дядьки, детскую беспомощность увидел. Много раз потом я видел это во сне, одном и том же, в тех же деталях.

Я всегда радовался Альбертику. Моя кошка родила котят, я показал ему. Он смеялся радостно, взял одного в руки – крохотного, полосатого, еще слепого, – гладил его, целовал, а потом выбросил в окно. Я кинулся к окну: поймать котенка, не дать упасть, но его не было видно, а полностью распахнуть окно я не мог, оно было чуть приоткрыто, чтобы проветрить. Мой страх вязкий, холодящий: мы на пятом этаже, котенок внизу, на грязном асфальте. Я бросился на Альбертика, повалил его, начал бить жестоко, обливаясь слезами, без единого слова. Бабушка разняла нас, увела Альберта. Я ревел и молчал. Меня стыдили: нельзя бить этого мальчика, у него папа погиб. Я ревел, ничего не говорил и не мог его жалеть – он убил котенка. Маленького, нежного, еще слепого, беспомощного. Об этом никто не знал – я молчал.

Альберт был первый человек, которого я вычеркнул из своей жизни. “Ты злой, ты не умеешь жалеть”, – говорила мать. Я не умел одновременно жалеть Альбертика и котенка. Я ничего ей не сказал.

Наверное, я действительно злой.

Юлька, Юлька, Египтянка моя. Сколько нежности в имени твоем. Ю и Я, Ю – Я. Все, дальше букв нет, алфавит кончается. Когда ты это сказала, я не сразу понял. Это от безграмотности, я не умею писать и не помню порядок букв в алфавите – ни в русском, ни в английском. Теперь запомнил самые главные: Ю и Я, Юлька и я. ЛюблЮ тебЯ.

Не все ли равно, что я пишу в этом письме, обреченном на неотправление…»

Что он сделал неправильно? Приехал ее встретить, Юля заканчивала работу в пять. Закурил – и сразу увидел ее силуэт за стеклянной вертящейся дверью. Вышла на улицу, свернула к метро. Он просигналил несколько раз, мысленно заклиная: обернись, я здесь!.. Как услышала – недоуменно обернулась и побежала к машине.

Знать бы, какие слова говорить… Не знал и молчал. Вернее, говорил, но не о том, не о главном. Она вдруг увидела розы. «Какие чудесные! Кому?» – «Тебе». – «Разве сегодня праздник?» – «Конечно. Я делаю тебе предложение».

Может быть, так не говорят? А как?.. Какие слова были нужны, чтобы ее лицо – удивленное, растерянное – не потухло? В глазах он увидел страх. Это так страшно – стать моей женой?

«Ты… боишься?»

«Да».

«Меня?»

«Нет». Улыбка – короткая, печальная. «Ян… я не вижу нашего завтра. Мне страшно».

Он ехал вперед, их обгоняли; свернул на какую-то незнакомую улицу и остановился.

«Ян, милый. У нас есть сегодня. Разве этого мало? Дай мне время. Пожалуйста».

Нельзя было такое говорить, ему – нельзя. Знала же, сразу поняла: он без кожи. Птица-Журавль. Перья не считаются; что такое перья? Дунул – и вспугнул.

Журавль в небе, а в руке кто – синица? Пуста моя рука, Журавлик.

Как объяснить ему, не ранив еще глубже, что она совсем недавно из замужа и страх развода внедрился в нее прочно, как прививка от брака. Выдохнется, потеряет силу – тогда и страх уйдет. Нужно время.

Не успела обзавестись вазой, но розы в стеклянной банке остались нежными белыми розами. В квартире пусто, тихо; в углу горит настольная лампа. Квартира почти не обжита, и темнота делала ее почти чужой. За четыре дня розы начнут вянуть, и лепестки беззвучно будут падать на стол.

«Ты позвонила! Давно повесил трубку, но продолжаю наш короткий разговор, и трубка в руке, и голос твой еле слышен, заглушаемый собственным дыханием – чьим, моим или твоим? Голос, который хочу впитывать всем существом – и всем существом отвечать. Когда ты рядом, мы в одном времени и в одном пространстве, и говорим об одном и том же, а теперь все разделилось на “здесь” и “там”. Я спешу сказать, сказать много, но произношу лишь имя твое, повторяю: Юленька, Юлька, Юлечка. Зачем я пишу это странное письмо? Чтобы продлить наш разговор и голос твой, хотя знаю: писать мне не надо, не умею; с детства ощущаю свое бессилие – с тех двоек за сочинения, с обличительных слов, которые слышал из глумливых губ учительницы русского языка. Сама она окала и не выговаривала несколько незатейливых букв. Это было как повторяющийся кошмарный сон: учи не учи, делай не делай – все одно двойка, вечно расплывающимися красными чернилами, и запись в дневник, чтобы всенепременно обратили внимание, а если не можете, то пришли бы в школу, где вас научат. Бабушка перестала ходить в школу, потому что учительница после ее прихода потребовала мать, а меня во всеуслышание назвала в классе “бабушкиным сынком”. Кличка не прижилась, да что там – не просуществовала даже до перемены, учительницу все ненавидели, и никому не хотелось повторять ее слова. Тихая ненависть объединяла всех: отличниц девочек и второгодников на задних партах – тихая ненависть к человеку, косноязычно говорящему о Пушкине, о Толстом...»

* * *

Эти двое… Теперь, впрочем, не было поблизости всезнающей громкоголосой Регины, поэтому просто – двое – жили в своем счастливом сегодня.

Если верить обобщению в начале гениального романа: «Все счастливые семьи похожи друг на друга», то и счастливые пары, наверное, похожи друг на друга – на взгляд извне, потому что все влюбленные видят свое счастье уникальным и не хотят, чтобы их приводили к общему знаменателю. Тем не менее как врачи не лечат здоровых людей, так и писатели направляют все внимание на неудовлетворенных и страдающих, чтобы привести их к счастью и оставить у эпилога.

Интересно другое: какими видят счастливых людей окружающие? Не создает же счастье для них капсулу, которая отгородила бы их от всего мира непроницаемой стенкой?

Ян не помнил, как и когда исчезла его надежная капсула. Она растаяла – с Юлькой в ней отпала надобность. Так, вероятно, пересидевший в яйце птенец, освободившись, не чувствует под окрепшими лапками осколков того, что было его домом и защитой.

Он переехал на другую квартиру, поближе к работе и совсем близко к Юле. Хотел снять более просторную – для всех троих, однако Юля колебалась из-за сына: нужно время; подождем. Ян не спорил – ей виднее.

Новая квартира пленила его тем, что была старой. Располагалась она на третьем этаже деревянного дома. Лестница крутым штопором, просторная комната с низким потолком, глубокая ниша у полукруглого окна, фрамуга – мозаика из разноцветных стекол, отчего на закате комната одевалась в яркий наряд Арлекина; редкий уют для съемной квартиры. Пока Ян с Антошкой играли в шахматы, Юля отмывала кухню от бурной и неразборчивой кулинарной деятельности предыдущего жильца.

Новоселье отметили вчетвером – Ян пригласил хозяйку. С первого этажа поднялась худая старуха с живым некрасивым лицом – пришла как была, в халате и тапках, надетых на толстые шерстяные носки. «Basja», – представилась Юле. От вина старуха отказалась, но выпила рюмку коньяка – залпом, как водку; пожевала креветку. Бася была полькой, в Америку попала после войны. Помнила какие-то русские слова: vodka, soldat, khleb, kuda prjosh’. Яна называла ласково: Янек. Антошка молча слушал. Старуха погладила его по волосам. На худой руке, высунувшейся из рукава, были вытатуированы цифры. Концлагерь, да, кивнула старуха, словно требовалось подтверждение. Война. Американцы открыли ворота. Басин муж умер сколько-то лет назад, и с тех пор она сдает оба верхних этажа. От второй рюмки отказалась и медленно ушла к себе, мимо двери второго жильца, за которой слышался стук молотка.

Приближался Новый год, а значит, и Сан-Армандо. Сына на зимние каникулы забирал муж, Юля решила к родителям не ехать, и впереди был праздник вдвоем. Однако праздника вдвоем – и никакого праздника – не получилось: Ян улетал.

– Обязательно? Ты не можешь остаться?

Юлька старалась изгнать из голоса просительные интонации. Хотелось досказать: «…со мной», но это был бы шантаж.

– Обязательно. Я всегда с ними на праздниках.

Это понять было трудно.

Значит, я на Новый год буду оставаться одна или с Антошкой? И так обязательно будет всегда? На один вопрос она все же решилась.

– А что случится, если ты не полетишь, а поздравишь их по телефону, как я своих?

Ян болезненно поморщился.

– Мамашка закатит истерику. Ты не знаешь, как это. Дядьку жалко, понимаешь?

Отчего же, усмехнулась Юля про себя, могу вообразить. А меня не жалко?..

– Послушай! – Он оживился. – Давай вместе рванем! Сюрприз устроим. А?

Юлька сосредоточенно рылась в сумке. Не отвечать сразу – наговоришь ерунды, поссоримся. Вынула записную книжку, начала листать.

– Юлечка, давай я закажу билет? В самолете местами поменяемся, я с тобой сяду. – Рука потянулась к телефону.

Две странички до Нового года, книжку захлопнула, придала голосу правдоподобную озабоченность.

– Извини… но я пока не готова к встрече с твоими тинейджерами. Как-то слишком внезапно. Да и не могу надолго отлучаться – хочу закончить главу, послать Стэну.

Без кожи, совсем без кожи, и лицо беззащитное. Надежда вспыхнула – и погасла, будто свет потушили.

11

В жизни все повторяется, как в истории, только где трагедия и где фарс? Давно-давно, в прошлой больной любви, они с Игорем приезжали в «Томашов» среди зимы, в глухом ноябре или неприветливом марте – праздники принадлежали семье, это святое. Одного посягательства хватило, с тех пор Юлька научена.

В загадочном Сан-Армандо – тоже семья: вздорная мамаша и дядюшка у нее под каблуком.

Если там была трагедия, то здесь что? Фарс? Проще допустить, что Гегель ошибся.

Она придвинула к себе пишущую машинку.

Рождественский сочельник 1940 года Станислав Важинский встретил в товарищеском кругу военнопленных. Убогий лагерный быт мало-помалу становится привычным. Станислав ведет медицинские наблюдения, как непосильный труд, скудное питание и холод влияют на человеческий организм. Записи вести рискованно – могут отобрать, – да и бумага кончилась; приходится полагаться на память.

В лагерь прибывают новые эшелоны пленных, все поляки, в то время как солдат и офицеров, помещенных сюда раньше, вывозят отдельными партиями люди в форме НКВД. По какому принципу происходят эти передвижения, никто не знает; от охраны добиться ответа невозможно, да и знает ли она? Довольно скоро Станислава и несколько сотен других офицеров переводят в другой лагерь – на север, ближе к полярному кругу. По клочку газеты в уборной становится известно, что Гитлер начал войну с Советами. Пока товарищи бурно обсуждают возможные перемены своей судьбы – передадут немцам? когда? – лейтенант Важинский замечает, что строят новые бараки: заключенных прибавляется. Поляков, однако, среди них нет – или они рассредоточены по ближайшим лагерям. Прекрасно владея русским языком, он расспрашивает вновь прибывших; нет, о польских офицерах никто ничего не знает. У него есть имена товарищей по плену, на остатках блокнота и бумаге, которую удается добыть, он пишет письма.

Письма остаются без ответа, что само по себе неудивительно в условиях военного времени. Справки о судьбе товарищей по лагерю навести было негде и не у кого.

В сентябре сорок первого ситуация резко поменялась. Под давлением Англии правительство СССР было вынуждено признать некогда «реакционную» Польшу полноправным существующим государством и установить дипломатические отношения со страной, которую совсем недавно поделили с Германией. Одновременно формируется польское «правительство в изгнании» с премьер-министром Владиславом Сикорским во главе.

…Как часто, слушая рассказы Стэна, Юлька сгорала от стыда за собственное невежество! Как мало она, историк, знала о совсем, в сущности, недавних событиях – вернее, знала настолько по-другому, что теперь происходившее казалось иным. За что, спрашивается, взъелась на Бориса? Добросовестный зануда; наверняка, как все дилетанты, перелопатил кучу литературы (здесь она, к счастью, доступна), набрал материал, а теперь пополняет. Это ты дилетантка, и не заблуждайся, что Стэн не заметил: заметил – и промолчал из вежливости.

…Станислава в числе нескольких десятков соотечественников неожиданно повезли под конвоем в Москву, дав каждому в дорогу по две буханки хлеба и достаточно времени подумать о цели долгого пути. Предположения строили разные, в том числе зловещие, одно из которых оправдалось: они оказались на Лубянке. Держали, впрочем, недолго – ровно столько, сколько было необходимо для того, чтобы лишить надежды на благополучный исход. Их разделили по разным камерам и пропустили через серию допросов. Ни Станислав, ни товарищи не знали, с какой целью нужно было переводить людей из одного лагеря в другой, чтобы разлучить, рассеяв их в стенах московской тюрьмы.

Целью оказалась встреча с генералом Андерсом, тоже узником Лубянки. В день ли встречи или накануне, но генерала освободили – это было видно по военной форме, в которой он встретил своих соотечественников. Мундир висел на сильно исхудавшей фигуре, и хотя генерал держался прямо, как и прежде, но двигался медленно, опираясь на палку, словно каждый шаг причинял ему боль. Это было именно так – генерала мучили свежие раны на ступнях, результат пыток; однако выяснилось это много позже. Генерал Андерс приветствовал прибывших и провел собеседование, в результате которого небольшая группа, в том числе лейтенант Важинский, была отобрана для миссии самого важного значения: разыскать офицеров-соотечественников, попавших в плен вместе с ними. Вчерашний арестант, обитатель Лубянской тюрьмы генерал Андерс выдал им охранную грамоту – пропуск со своей подписью, дающий предъявителю доступ в самые отдаленные пункты ГУЛАГа. Найти мало – задачей группы, в которую входил Станислав, стало формирование Польской армии заново. В то же время правительство Польши продолжало посылать запросы Вышинскому и Сталину, пытаясь узнать о судьбе пропавших из лагерей четырнадцати тысяч военнопленных. Ответы были противоречивы и невразумительны.

Черновик будущей книги, куда войдут дневники Стэна, Юля печатала с двойным интервалом. Книга необходима, в этом сомнения не было; только она не должна содержать сегодняшних оценок. Она торопилась: едва ли старику отпущено много времени.

Станислав Важинский, лейтенант Польской армии, внезапно появлялся в самых экзотических местах, с неизменным списком имен разыскиваемых военнопленных. Энергия его была неиссякаема. Поиски напоминали бы детскую игру в «горячо – холодно», если бы не шла речь о жизни людей. Или смерти? – потому что по мере удаления от Польши и Белоруссии лейтенант меньше и меньше верил, что такие крупные этапы переправляли на Север и Дальний Восток. Надо было сосредоточиться на тех лагерях, которые он знал очень хорошо, проведя там почти два года. Пленные должны были находиться там, однако ни лагерей, ни самих обитателей не осталось.

Москва продолжала давать туманные ответы, называя то приволжские степи, то Среднюю Азию, то Урал. Группа Стэна продолжала поиски – и находила поляков в самых разных местах: на шахтах, в колхозах, на лесных работах и в бараках ГУЛАГа. Единицы, десятки; в случае удачи – несколько десятков, однако ни цифры, ни имена не соответствовали списку, где насчитывалось четырнадцать с лишним тысяч исчезнувших людей.

Невозможно вообразить, как встречали бывшего заключенного, который появлялся перед начальником лагеря – без конвоя, с этой филькиной грамотой, да еще с требованием списка заключенных! Иногда случались курьезы – вроде того, как один начлаг воспринял на слух фамилию Станислава как Вышинский и не сразу понял свое заблуждение: наш-то тоже из поляков… А ну как родственник?! И встретил Станислава, как если бы встречал самого, только вот о польских военнопленных ничего не мог поведать, зато, стараясь услужить, сообщил о двух новых лагерях…

Станислав ездил. Он надеялся, что в одном из богом забытых мест ему посчастливится встретить и брата, ведь о Богдане он ничего не знал с тех пор, как их переписку прервала война.

Брата он не нашел. Богдан умер в полевом лазарете, куда попал с легким ранением и не вышел из-за сепсиса, но об этом станет известно много позже; пока же лейтенант Важинский продолжал поиски исчезнувших.

Их помогли найти сугубо гражданские люди – тоже поляки, работавшие в немецких бригадах на железной дороге. Тела в польских мундирах лежали под слоем грунта.

Несмотря на то что Станислав там не присутствовал, он оказался прав: дальние маршруты только сбивали со следа – Катынь находилась не намного севернее от его лагеря…

Когда будет компьютер, работа пойдет быстрее, к тому же легче будет править текст. Она закрыла машинку.

…Стэн обозначился в жизни Юлькиного отца совсем недавно, в разгар перестройки – в мутное время, о котором они с Яном говорили. Не найдя во время войны брата, Станислав Важинский занялся привычным делом прямо в сорок пятом: начал поиски семьи Богдана. Племянника Георгия он знал только по фотографии, да и та потерялась во время войны. Поиски жены брата ни к чему не привели – та сменила фамилию, вторично выйдя замуж. Ситуация осложнялась тем, что после войны Станислав сначала жил в Европе, потом переехал в Америку, что поискам не способствовало. Хрущевская оттепель – ложный след – документы, многократно теряемые бюрократами всех мастей, – поистине за столько десятилетий можно было распрощаться с надеждой! Но тут Советы, как по привычке Станислав называл СССР, объявили гласность. Сколько времени будет она продолжаться, Стэн не знал, но спешил – подгонял, помимо неопределенной гласности, страх: сколько еще времени ему отпущено на этой стороне земной поверхности? Снова послал запрос, и гласность ли помогла или судьба, но пришел ответ: племянник жив!.. Уже давно не подросток с утраченной фотографии, но главное – вот он, адрес. И телефон.

Им старик и воспользовался, после чего незамедлительно послал вызов. Он зорко следил за событиями перестройки и понял: ждать нельзя. Что такое кооперативная торговля, то бишь нэп, он хорошо помнил, ибо в молодости пожил в России периода РСФСР, где нэп и случился.

Георгий изумился телефонному звонку, но сразу понял, кто звонит, как бы невероятно это ни звучало: только дядя называл его в письмах польским именем Ежи.

Не было в их маршруте ни Вены, ни Рима; семья – родители и Юля с Антошкой – летели прямиком через океан к американскому дядюшке.

…который оказался высоким, узкоплечим, очень худым стариком с морщинистым загорелым лицом, седым клоком волос на макушке и ровными молодыми зубами. Юлька не сразу поняла, что протез – его зубы органично сочетались с бодрой походкой и прямой спиной, – но старик догадался, о чем она думает, и покачал головой: «Мои на Лубянке остались». Владея несколькими языками, Стэн и по-русски говорил безупречно, как в молодые годы. К ее удивлению, отец понятливо кивал, когда старик употреблял польские слова: срабатывала детская память. Он называл Стэна непонятным словом, ласково повторяя его: «стрыечку, стрыйку». Разъяснилось быстро: стрый – дядя по отцу.

Стрый Станислав жадно задавал вопросы и рассказывал о себе – сокращенную версию жизнеописания, для знакомства. Война; затем Италия, Франция; в конце шестидесятых перебрался в Америку: «Европу и Азию я видел, пора было посмотреть Новый Свет». Имя Станислав легко трансформировалось в Стэн, и обладатель его поселился во Флориде, уговаривая сделать то же самое Георгия с Ниной: «Поживите, осмотритесь; места достаточно. Молодые, – он кивнул на Юлю с сыном, – в столицу рвутся, в Нью-Йорк или Филадельфию, а пожилым тепло нужно, солнце…»

В свои девяносто с чем-то Стэн Важинский без всякого старческого смирения отнес себя к пожилым.

Юля сразу полюбила старика. Мать вначале держалась настороженно, приготовившись увидеть ветхого полоумного старца, за которым требуется постоянный уход, и предложение «пожить, осмотреться» в ней не вызвало энтузиазма. Однако ни ветхости, ни капризного старческого брюзжания в этом старике не было – наоборот, присутствовал старомодный шарм, скоро пленивший Нину.

Юлька с радостью осталась бы в цветущей Флориде: зачем ей Филадельфия, Нью-Йорк – старик рассказывал, она записывала. Тем не менее надо было устраивать Антошку в школу, искать работу, что перспективней было делать, конечно, в большом и трезвом, не расслабленном от солнца и тепла городе, в одном из которых жила бывшая Юлина одноклассница с шестого класса.

…Семья любимой подружки переехала в Москву, и Юлька осталась за партой в непривычном одиночестве. Скоро это кончилось – в классе появилась новенькая, заняла место за партой, и Юлька воспряла духом: Ася Буданцева ей показалась достойной кандидаткой в подруги. Новая одноклассница была приветлива, но не замечала Юлькиных попыток к сближению. Пойти на каток, вместе готовиться к контрольной, в кино – Ася качала головой, всякий раз отвечая «не сегодня», «в другой раз», «как-нибудь»… Юлька отчаялась. Асю хотелось разгадать. О чем так по-взрослому думает эта новенькая? Чем она так занята? С кем болтает на переменах?

А ни с кем. Ася читала – на переменах и на уроках, привычно суя раскрытую книгу под учебник. Она была сдержанной, молчаливой девочкой, не склонной к пылким и тесным девчачьим дружбам, где было принято делиться секретами и требовалась полная откровенность. Такая неразлучность-неразрывность душила, сковывала, не оставляла места для себя. Буданцева держалась отстраненно, закадычных подруг не заводила, была со всеми доброжелательно-ровна. В шестом классе социальный диагноз ставят быстро: воображала. Сдержанность принимали за высокомерие. Буданцева никогда не называла одноклассников Юрка, Лидка, Сережка – только нейтрально: Юра, Лида, Сережа. Юля, которая в классе для всех была Юлькой, оставалась для нее Юлей.

В общем, гордячка, к тому же красивая, что простить было еще труднее: толстые длинные косы бронзового цвета, ни у кого во всей школе таких волос не было, серые внимательные глаза и бледность, как у книжных благородных девиц.

Они сидели за одной партой несколько лет. Иногда проглядывало что-то общее – то переглянутся, услышав что-то несуразное или смешное, то после школы вдруг окажется, что обеим по пути, даже заходили поесть мороженого; чаще всего говорили о прочитанных книгах. И все же настоящая дружба так между ними и не вызрела, скукожилась раньше времени. Это не мешало иногда вместе ходить в театр, бывать друг у друга на днях рождения, а когда умер Юлькин дед, отец матери, Ася пришла на похороны. Такое не забывается. Уезжая, Ася позвонила Юльке. Не для сентиментального прощания, а с приглашением: «Окажешься здесь – дай знать». И действительно, написала из Америки, сообщив адрес.

Он и пригодился; иначе застряла бы Юлька среди пальм, апельсинов и пенсионеров. В пасторальном городке, где жил Стэн, она нашла бы работу разве что за стойкой кафе или в супермаркете. Пугало другое: после пятнадцати лет замужней жизни снова жить с родителями, превратиться в дочку (вернее, в «дочку с сыном»), и она позвонила Асе.

Та отозвалась одним словом: «Приезжай». И добавила, после паузы: «Что-нибудь сочиним». Это была Асина любимая присказка. Вспомнилась юбка – та, в синюю клетку, любимая, которую Юлька прожгла утюгом, позвонила Асе: не жди меня, не пойду. Собирались в кафе «Аллегро», где выступал сам Р***. Ася велела «подобрать сопли» и приезжать с юбкой: «Что-нибудь сочиним». И «сочинила» – застрочила на машинке сожженную складку, даже стильно получилось. Примчались на такси к последней песне, но после выступления Р*** импровизировал, так что не все упустили.

И здесь Ася помогла – привезла Юльку к Алексу: «Местный бомонд, разберешься». Сама там почти не бывала – не с кем было оставить мать, теряющую память, а муж работал в другом штате, появлялся на выходные.

…Вспомнилась уверенная тирада Регины: «Родители – прошедшее время. Нянчить их некому – у меня бизнес, у него, – кивок на мужа, – работа. Старикам обеспечена медицина, комфорт, помощь на дому… Мы бы сами так жили, нет?» – она повернулась к мужу. Тот остался безмолвным, как обычно, но по лицу видно было, что «так жить» он не торопится. «Все так и будем жить, – примирительно загудел Алекс, – детки позаботятся, пристроят нас в стариковские дома. Благодать, а?..» Впервые тогда Юлька услышала в его голосе легкое ехидство. Повисло молчание.

…Завтра Новый год. «Если нет других планов, приезжай, мы втроем». Ася – не подружка, а друг – готова «сочинить» для нее Новый год. Юлька легко представила немногословную Асю с полусумасшедшей мамой и прибывшего из Филадельфии Семку, который мечтает только об одном: отоспаться. Нужно будет поддерживать разговор, и… Будем считать, что у меня «другие планы» – например, упоенно жалеть себя: могла бы сейчас общаться с тинейджерами в далеком Сан-Армандо, а завтра встретить с Яном и с ними Новый год. Как Юля ни старалась увидеть его среди родных ему, чужих ей людей, в другой обстановке, упорно рисовалась одна и та же уютная комната, чашки на низком столике, сказочные цветные стекла в окне и компьютер, по экрану которого лениво ползали геометрические фигуры.

…На мониторе медленно падали снежинки. За окном под закатным солнцем лежал Сан-Армандо. На балконе курил Яков. Вокруг шныряли тощие юркие белки, подбирали орехи. Все окна были открыты, как и балконная дверь.

Ян прилег на диван поближе к телефону. Несколько раз набирал Юлькин номер: ответа не было. На кухне что-то с грохотом упало, лязгнула и покатилась крышка кастрюли, мать сердито ворчала.

Нелепо, бестолково. Нельзя расставаться; зачем уехал?.. В самолете начал письмо – и порвал, выбросил; оставил ее одну, при чем тут письмо, вернусь раньше, чем оно дойдет. К черту письма, пока – только телефон, ее голос, удивительный голос, от него сразу легко. Что я сделал, идиот. Я жил под наркозом пятнадцать лет – без моей Египтянки – и жил бы дальше не живя, Рип Ван Винкль у компьютера, как Яша. Теперь, ожив, от нее уехал, а завтра Новый год, Юлька встретит его на три часа раньше, зачем я здесь, они самодостаточны, никто им не нужен –

– …идет навстречу, как ни в чем не бывало! – мать выжидательно повысила голос.

– Кто? – неохотно отозвался брат.

– Иосиф! Постарел, – удовлетворенно продолжала, – что уж о жене говорить, она всегда была такая… невзрачная. Главное, говорит: «Ада, ты нам не чужая. Наш дом всегда открыт для всех вас…» И как только у него язык повернулся!

– Не хочешь – не ходи, – раздраженно бросил Яков.

– И не подумаю! – вспыхнула та. – Триста лет не надо. Вся семейка у них такая, все двуличные.

В детстве знаешь простые слова. Горячо – обожжешься; острый – порежешься; злой – дэв из сказки; добрый – мама.

Не так: доброй была бабушка. Доброй и… слабой, поэтому всегда молчала. Добрым был отец, добрым и беспомощным, за что мать его презирала; но в детстве ты не формулируешь и не обобщаешь, аналитическое мышление вырабатывается позже, когда понимание, что добрые слабее, ранит не так сильно. Давно догадавшись, что мать была недоброй всегда, ко всем и ко всему, теперь Ян отчетливо видел, что и после шестидесяти она не смягчилась.

Он ел, курил, бросал незначащие реплики, стараясь не смотреть на телефон – и смотрел, и каждую минуту ждал звонка. Вернулась капсула, как привычная одежда, висевшая в шкафу до поры до времени – точнее, он вернулся в свою капсулу, которая надежно блокировала ядовитые слова матери. Взять бы сумку и рвануть в аэропорт – пусть встречают Новый год без меня; но так происходит в кино, не в жизни.

И в жизни, как оказалось, такое происходит. Именно так: Юлька взяла сумку и помчалась на такси в аэропорт. Этакая рулетка: достану билет – полечу; нет – обратно, вон такси толпятся на стоянке; только бы не чувствовать себя ненужным придатком к Асиной семье.

В аэропорту было пусто, как в гастрономе на родине. Кто хотел, улетели. До рейса меньше часа.

– О, там сейчас изумительно! Счастливого пути, мэм, – девушка в элегантной форменной пилотке протянула билет.

12

Как встретишь Новый год, так его и проживешь.

Эти двое встретили его на расстоянии трех тысяч миль друг от друга, в досаде и разочаровании, что не получилось праздника вместе.

Новый год, подумаешь! Наступили новые сутки, в бокале согревается шампанское, родители озабоченно переглядываются, мать о чем-то начала спрашивать – и замолкла при виде нахмуренного Юлькиного лица. Стэн никого не видел – он самозабвенно играл на пианино.

Яков поставил Брамса, мать была недовольна: «Не новогодняя музыка», – и демонстративно повернулась к телевизору. Рот у Яна пересох от сигарет, есть не хотелось, от шампанского началась изжога. Налив коньяка, вышел на балкон, и дядька следом. Он мотнул головой в сторону комнаты: «Брамс ей не нравится. Где я ей возьму “В лесу родилась елочка”?»

Родители слушали музыку, и Юлька заметила короткий взгляд, полный нежности, которым они обменялись. Она торопливо опустила глаза. Сегодня Новый год – если загадать желание, оно исполнится. Господи, ты ведь можешь это, правда? – пусть Ян смотрит на меня таким же взглядом, когда я состарюсь. Господи, тебе же это пустяк, пальцами щелкнуть, а мне больше и не надо, ничего просить не буду.

Это называется традицией – встречать Новый год в кругу семьи, напомнил себе Ян; только семья моя не здесь. Юлька – моя любовь и судьба. Значит, и моя семья.

– Тебя, – Яков протянул ему трубку.

– Кто? – ревниво спросила Ада, глядя, как сын уходит в спальню. – Звонил кто?

– Дед Пихто, – с досадой бросил Яков. – Какое тебе дело?

Материнское сердце – вещун, горько подумалось Аде. Как чувствовала, не хотела отпускать в эту чертову даль. Сын должен быть рядом с ней. Вот у той, с третьего этажа, сын уехал в… Миннесоту, что ли? – теперь зовет ее, а эта дурища колеблется: мол, он взрослый человек, у него своя жизнь…

Ян крепко прижимал к уху трубку. Сквозь телефонный шип улавливался тихий милый голос, единственный в мире голос Египтянки. Второй рукой он старался плотно закрыть дверь, чтобы голос достался только ему и никто не видел его счастливого лица, не видел улыбки, потому что лицо само по себе складывалось в улыбку – для Юльки, не для них. Однако дверь до конца не закрывалась, будто стала больше дверного проема, нипочем не закрывалась, и мать уже не стучала посудой – прислушивалась. Ян закрыл глаза. Он с радостью отключил бы все чувства, кроме слуха, но что-то грохнулось об пол в соседней комнате, в трубке стало тихо, голос исчез.

Суетный, ненужный и громкий спор о том, где должен стоять телефон, и мать кричала, что пойдет домой, «я сыта по горло вашим Новым годом», Яков яростно дергал запутанный шнур… Что и говорить, праздник удался.

Он отхлебнул коньяку, взял с полки блокнот – бумага была тревожно-желтого цвета – и вышел на балкон. Он писал без обращения, не успев зажечь сигарету, – писать оказалось нужнее, чем курить. Откуда брались слова, не знал, и задумываться было некогда – что-то читанное, случайно застрявшее в памяти, полузабытое… да важно ли?

«…Твой милый голос и твои слова. Мне стало легче. Напряжение дня растаяло, я снова полон сил, с дыханием вернулась и улыбка. Писать о чувствах бесполезно, но ведь сказать я тоже не умею; одно – четыре слова – и робею. Сравнения бессмысленны; основа невыразима, вздох иль полуслово, движенье глаз, прерывистость дыханья – твой образ и твое очарованье. Как странно много, больше, чем обычно: я не один, и это непривычно. До боли радостно мне говорить с тобой, и быть, и знать, что я не свой, а – твой. Пришел конец печальному пути, а дальше нам с тобой вдвоем идти. Сказав, устал; и желтое письмо на желтой невменяемой бумаге…»

Дверь открылась. Яков устало спросил:

– Отвезешь мамашку?

С поджатыми губами, не глядя на него, мать уселась в машину. За короткий путь Ян еще раз выслушал поучительную историю соседкиного сына из Монтаны и помог ей подняться на второй этаж.

Утром он съездил в магазин и купил Якову беспроводной телефон. Старый, с переплетенными лабиринтами шнура, хотел выкинуть, но дядька выхватил из рук и сунул в ящик стола, сердито бормоча: «Тебе бы только выбрасывать».

Забежал к Иосифу, поздравил с Новым годом, виновато уклонился от застолья; к обеду вернулся к Якову. Вся суета напомнила, как в институте подписывал обходной лист, и настроение было примерно такое же: твердо решил больше в Сан-Армандо не ездить.

Мать приготовила харчо. Дядька с азартом тыкал пальцами в кнопки нового телефона, сверяясь с инструкцией, и Ян увидел вдруг его вспухшие артритные суставы, сутулые плечи. Как же так, Яша ведь младше матери на восемь лет, а мать еще не старая, ей только… нет, уже, а не только – шестьдесят четыре. Невыспавшаяся, без косметики, в старом халате, который надевала, когда «ишачила» на кухне у брата, Ада выглядела старше своих лет. Она никогда не была худой, но полнокровная «женщина в теле», которой она стала в зрелом возрасте, превратилась в огрузневшую матрону. Рыжие волосы при смуглой коже не шли ей – и не молодили.

– Мать, зачем ты покрасилась?

Ответил Яков:

– Эт-т-т… дура. Все красятся – и наша туда же. Помолодеть хочет. Я ж говорю: дура.

Дядька провел рукой по рассыпавшейся густой шевелюре. Стали видны седые пряди.

Зачем я спрашивал, идиот; она поседела.

Твердая решимость ограничиваться звонками растаяла, как мороженое на пляже. Старость и слабость обезоруживают – и побеждают.

Он вышел из аэропорта на заснеженный тротуар. Стояла настоящая зима, белый январь, и только сейчас поверилось, что наступил новый год.

Эти двое, вернувшись из теплых краев и горячих объятий родных, встретились с единственным желанием – не расставаться больше никогда, ни на день. Или… на день-два, потому что родители немолоды, живут далеко; но ведь можно ездить вместе?..

Нет, я тебя к матери не повезу, подумал Ян; заклюет.

Однако Сан-Армандо остался далеко позади, можно не думать о следующей поездке, тем более что работа ждала обоих. Юля привезла исписанные экономным стариковским почерком страницы для книги Стэна. Вернулся Антошка – зимние каникулы кончились. Он увлекся Стругацкими; Ян исправил ошибку в программном коде; Юля боязливо осваивала подаренный компьютер – словом, жизнь, безмерно счастливая и потому скучная для описания, текла дальше.

«Текла» не совсем правильное слово: счастливая жизнь летит, стремительно летит, и замедлить ее может только горе.

…В августе умер Стэн. Уснул, не подозревая, что проснуться не суждено. Станислав Важинский закончил свой длинный земной путь и сумел рассказать о нем, хотя книги не дождался.

На похороны полетели вдвоем. Старик оставил лаконичное распоряжение: кремация. К его смерти никто не был готов – его долгая и насыщенная жизнь, казалось, ей была не подвластна. «И ведь никогда не жаловался», – повторяла Нина. Георгий, поддерживая под руку жену, тихо бормотал: «Стрыйку… стрыйку…» Как и при первой встрече со Стэном, Юле слышалось: струйка. Струйка пепла. Семье – кроме них, у старика никого не было – выдали в крематории коробку с пеплом.

– И… что с этим делать?

Родители растерянно смотрели на коробку. Мать поняла бы традиционную могилу – своего рода клумбу, на которую можно высадить цветы, придать упокойный уют, ухаживать за ней и, вернувшись с кладбища, ставить в угол грабли.

Юля знала, чего бы хотел Стэн. Он рассказывал, как ездил в Канаду на открытие символического памятника жертвам Катыни, далекой от Канады, хотя для памяти нет границ и нет расстояний. Ни в России, ни в Польше памятника не будет.

Он знал, о чем говорил, – в Варшаве в восемьдесят первом году поставили памятник: серый гранитный крест, высеченные на камне названия лагерей, из которых никто не вернулся, надпись «KATYŃ». Огромная толпа слушала «Слово о Катыни», люди держали венки, на ленты капали слезы. Когда на следующий день опять понесли цветы к символической могиле, памятника не нашли. За одну ночь бесследно исчезли почти четырехметровый крест, столбы с надписями, надгробная плита.

Другая Польша, другая Варшава. «Там никогда не позволят монумент, – горько повторял он. – Это памятник моим товарищам, я должен был остаться с ними в лагере. Всех отправили в Катынь, а из Катыни пути не было».

Юля бережно взяла коробку.

– Мы с Яном отвезем в Канаду. Развеем у памятника.

Поездку наметили на начало ноября, вместе с Антошкой.

Пятого, в пятницу, позвонил Яков, скороговоркой выпалил: «Я купил мамашке билет, она собралась к тебе».

– Когда?!

– Завтра.

– Зачем, Яша?

– Не знаю. – Дядька был растерян или темнил. – Сам с ней говори. Соскучилась, эт-т-т…

Мать пресекла все вопросы фразой: «Хочу поздравить тебя с днем рождения». Говорила необычно тихим, кротким голосом, и Ян испугался. Заболела? Что-то с Яшей?..

Юлька не удивилась: естественно, соскучилась, не видя сына так долго. Представила жизнь без Антошки три четверти года и поежилась. Но почему так внезапно, не предупреждая, ведь Ян звонит ей каждый день?

Она приготовилась увидеть измученную тревогой женщину, которая бросится в объятия сына. Главное – не мешать их встрече, не смущать. Ехать в аэропорт не хотелось. Ян уговорил: «Познакомишься».

С трапа сошла полная пожилая блондинка и спокойно направилась к зданию аэропорта. Ян подался вперед, Юля смотрела, как она приближалась: массивная, несокрушимая фигура твердо ступала тупоносыми туфлями по тротуару, властно раздвинула плечом очередь к такси, и крутые золотистые завитки волос подрагивали в такт уверенной поступи.

Первое впечатление – несокрушимость – осталось навсегда.

Что еще? Осталось – и тоже навсегда – несколько фраз, адресованных Юле.

– Вы, конечно, предпочитаете «Шанель»?

Это было сказано в парфюмерном отделе универмага. Выслушав ответ: «Я не пользуюсь косметикой», Ада снисходительно улыбнулась: «Женщины нашего возраста должны краситься».

Пощечина была сильной.

Юлька мысленно поблагодарила бывшую свекровь за школу бескровной войны и, не отходя от витрины, подарила свекрови де-факто набор косметики.

– Мне? – красиво застеснялась Ада. – Но мне молодиться не надо.

Подарок, однако, приняла со снисходительным «спасибо, конечно».

– Почему вы так коротко стрижетесь? Женщина должна украшать себя волосами! – это была еще одна мудрость.

– Это с вами мальчик? – рассеянно спросила Ада у входа в ресторан. Ян в это время парковал машину.

– С нами, с нами, – усмехнулась Юлька.

Переигрывает. А все равно скверно. Не стрелы из колчана, не пулеметная очередь – яд малыми дозами, чтобы накапливался в печени. По сравнению с Адой бывшая свекровь была просто ручным кроликом.

Ни разу она не назвала Антошку по имени. Как и Юлю; разговаривая, чего нельзя было избежать, имени не произносила.

Пару раз Юля ловила недоуменный взгляд сына. Пожала плечами – мол, сама не понимаю. У нее не было никаких иллюзий. Укротить Аду невозможно; эдак и вправду превратишься в женщину нашего возраста; спасибо, что далеко живет.

…Она пробыла две недели темного, промозглого, давящего ноября. Что давило сильнее, погода или Ада, Юля не знала, как не знала и силилась понять, отчего Ян в присутствии матери так напряжен и несвободен.

Ада вздыхала:

– Музеи… консерватория… культурная жизнь! – И прибавляла: – Но как холодно!

Рядом с ней всем было холодно.

– Мать, я не могу поменять погоду. Вернешься – согреешься, – раздражался Ян.

…Что еще сохранилось от визита? Первые минуты:

– Познакомься, мать. Это Юля.

Рукопожатия не состоялось – Ада была озабочена чемоданом.

– Он черный такой, ты должен знать; где тут у вас багаж получают?

У Яна горело лицо от стыда. Чемодан нашелся, разумеется, ритуал знакомства завершился не начавшись; очень приятно.

Все Адины фразы, составившие Юлькин «золотой фонд», были произнесены так, что Ян их не слышал: уходил курить, или ставил машину, или говорил по телефону. К ним добавилась еще одна, брошенная где-то между чемоданной суетой и днем отъезда:

– Мой сын всегда показывал мне своих девушек.

Меня не показывали, а знакомили.

Что ж, я познакомилась.

У Юли было одно желание, сравнимое по силе с Адиной несокрушимостью: только чтобы самолет не задержали. Чтобы она улетела.

Самолет улетел вовремя.

13

Визит Ады затормозил, но не заморозил жизнь. Однако пережили, как переживают налет или стихийное бедствие, как ураганы, которые раз-другой в год обрушиваются на страну.

Проводив мать, Ян ожил. Он снова разговаривал, а не бросал раздраженным голосом, как при ней, односложные реплики.

– Я плохой сын. Она всегда хотела, чтобы я стал достойным ее, но не получалось. Я привык слышать, что все плохое во мне – от отца, хорошее… понятно от кого. Только почему все ее совершенства не победили во мне отцовское начало, скажи?.. Когда приезжал отец, она всегда старалась унизить его, но я не понимал, что происходит, – я видел, что мама недовольна, ругает его, но за что не понимал. У него лицо всегда было виноватое… Потом он в гостинице останавливался, это было легче, но я думал: мама просто не разрешает ему спать на диване, понимаешь? Я плохой сын, я знаю. Но если б она хоть раз похвалила меня, сказала: «ты хороший», я был бы счастлив.

Он лежал с прикрытыми глазами, уткнувшись в Юлино плечо, горячее от его дыхания, от горьких слов. Иногда замолкал, потом опять говорил.

– Она притворяется, все время корчит из себя какую-то аристократку, не понимая, что это выглядит смешно. Зачем?.. Она всю жизнь вкалывала; ничего, кроме работы, не знала. Теперь оказалось, что все вокруг иначе живут, лучше и достойней, чем она. Вот ее соседка переезжает к сыну, тот купил дом. А мамашка сначала со свекровью жила, пока с отцом не развелись, а свекровь… Это бабка моя, мать отца, я помню ее, но смутно, как затертую фотографию. Стерва была еще та, мать говорит. Я не знаю. Ну вот; а когда со мной в Город переехала, то попала в коммуналку. Мы в одной комнате вчетвером жили. Правда, комната огромная была, мать разгородила ее мебелью на четыре купе. С соседями повезло: все были славные… Черт, я сто лет Павлу Андреевичу не писал.

…Она постоянно училась. Окончив университет, уже с дипломом, опять в учебу лезла. Знаешь почему? Потому что больше нечем было себя занять. И сейчас она мечется. В американской жизни ничего не понимает: уверена, что все делается неправильно, что где-то ей чего-то недодали. Пытается переамериканить американцев и возмущается, что ее не понимают. С отцом развелась, когда мне два года было. И не могла ему простить, что он не остался один, как она, а женился, дочка родилась… Он умер давно, а мать его так и не простила.

– Но ведь у нее был ты!

Помолчал, усмехнулся.

– Был. Только я – такой, каким был, – ей не нравился, раздражал. Я был бука, толстый, неуклюжий… в садике надо мной смеялись. Она хотела такого сына, чтоб им гордиться, чтобы завидовали. Ловкого, красивого, умного. А я плохой, всегда был плохим.

Он умолк, потом заговорил тихо и медленно:

– Я плохой сын. И хорошим уже не сделаюсь – я не могу перекроить себя. Но я хочу, чтобы ей было хорошо, понимаешь? Пускай поживет по-человечески. Хочу, чтоб у них был нормальный дом. Яше все равно, где жить, лишь бы не мешали курить, работать и музыку слушать. Он скоро выйдет на пенсию, а мать старше, она и так возникает, что приходится ишачить: прибирать, готовить… Я ненавижу это слово – ишачить…

Опять помолчал.

– А если появится дом, то мерзкое слово забудется. Они спокойно займутся каждый своим делом. Яше – музыка, мамашке – вязание, садоводство, что ли; не знаю… Курсы найдет, она учиться любит. И к ним будет приходить какая-нибудь… золушка, такие службы есть, вот как приходила тетка к Алексу убирать. Они по хозяйству все делают. Ну, дом поменьше, конечно, не такой огромный, как у Алекса был… Но чтоб у каждого было свое пространство, понимаешь?

Ответ ему был не нужен.

– Я знаю, что дядька не купит. Это надо искать, выбирать, суетиться. Деньги платить. – Он усмехнулся. – Для него купить пиджак – как на Эверест забраться. Такую рвань носит… На диски, на хороший проигрыватель выложит и глазом не моргнет; а так…

Ян замолчал. С Юлькой можно было говорить, молчать, слушать музыку, думать вслух, и трудно было разделить слова и мысли – так легко выговаривалось все, что много лет (сейчас казалось – всегда) оседало внутри густым и вязким слоем.

Яков искренне не понимал, «за каким чертом» нужен новый пиджак, если он привык к своему старому.

– Да ты знаешь, сколько он стоил?

И выждав паузу, торжествующе выпалил:

– Сорок один доллар!..

– Яша, это было до нашей эры, того магазина давно не существует. Поехали, я куплю тебе новый.

Ни разу не удавалось это осуществить: или звонил телефон, или по пути заезжали в магазин с пластинками, а то дядька начинал жаловаться, что с утра ничего не ел. Ян мог рассказать, как тайком выбрасывал старые носки, подкладывая в шкаф новые, со старательно снятыми этикетками; как, уезжая, «забывал» свои недавно купленные рубашки, свернув в тугой комок и выкинув Яшины, застиранные, выношенные до марлевой прозрачности. Может, Яков догадывался об этих маленьких хитростях – или просто свирепел в поисках родного старья, но вынужден был надевать то, что находил. Хотя, при полном своем равнодушии к внешней стороне вещей, мог не только не догадываться, но и не заметить разницы вообще.

Полную неудачу Ян потерпел с домашними тапками.

– Теперь таких нет, не морочь мне голову! – орал Яков. – Чем они тебе мешают?!

– Яша, керосиновых ламп тоже нет, и что? Когда, при каком президенте ты покупал эти тапки?

– Дурак! Они удобные. Вот, – Яков просунул большой палец ноги в дырку и тут же спрятал. – Отвяжись от меня!

Дешевые дерматиновые тапки с утрамбованным задником были проношены Яковом до глубоких дыр на подошвах, из швов торчали нитки, высовывающийся палец дразнил, словно дядька показывал кукиш.

– Я просто купил ему новые тапки, две пары – на выбор. Знаешь, что он сделал?

– Что?

– Выкинул. Обе коробки. Потом смотрю – стоят в шкафу в прихожей. Мать увидела и припрятала.

Ян приподнялся на локтях.

– Я только с тобой начал улыбаться, Алекс обратил внимание: ты чего? А, говорит, Юлька пришла… Как я мог без тебя жить, Юлечка?..

Перевели дыхание. Жизнь продолжалась.

Съездили в Канаду. Памятник – высокий темный прямоугольник, словно рассеченный надвое, и лаконичная надпись: «Katyn Memorial». У подножия цветы и крохотные стаканчики со свечами. Ветер, налетая, трепал огоньки, пламя металось, но не гасло.

Струйка пепла. Символическое погребение у символического памятника. Только боль настоящая.

Коротка жизнь человека, даже такая долгая, как у Стэна. Многое успев, застав и догнав, он уходит, не дождавшись самого желанного. В октябре Ельцин рассекретил судьбоносные катынские документы и передал Польше. Станислав Важинский не увидит памятник, который там поставят… разве что ветер отнесет к его подножию крохотную, невесомую частичку пепла.

После Канады жизнь еще не полетела, но двинулась дальше, постепенно набирая ускорение. Ходили на работу, оплачивали счета, получали письма, но все реже: поглощенные своей жизнью, сами писали нечасто. Следили за новостями. В библиотеке, раскладывая газеты, Юля быстро просматривала заголовки. По вечерам звонили «своим», и хотя вопросы, как и ответы, почти не менялись, это была необходимая часть рутины.

Георгию назначили новое лекарство – давление стало подскакивать.

Ада записалась на йогу. Брат бесился, не понимая, «за каким чертом» это надо.

Нина подрабатывала бебиситтером. «Не удивляйся, – объяснял отец Юле, – Стэна нет, Антошка вырос, а маме нужно чем-то заняться». Стэна не хватало обоим, а мать, Юля знала, на йогу не пойдет.

Антошка влюбился, подолгу висел на телефоне.

Всем нравился новый президент Клинтон – улыбчивый, обаятельный, с платиновой шевелюрой.

Ада разочаровалась в йоге. «Чем йога тебе не угодила?» Веселый (легкомысленный, решила Ада) тон ее покоробил. «Мне нужно что-то творческое», – заявила обиженно.

После Дня благодарения приехал Алекс и провел с ними несколько поздних ноябрьских дней. Непривычное без тяжелых очков лицо (он теперь носил контактные линзы) выглядело незащищенным. Рассказал, что мечтает организовать свою компанию. «Клиент пойдет, как на мормышку, вот посмотришь». Азартно рисовал блоки со стрелками: «Вот как это должно работать». И добавил неожиданно: «Я вам завидую».

Я сам себе завидую, подумал Ян.

Новый год они встретили вдвоем – Антошка поехал с отцом кататься на лыжах.

– А почему вы с Яном не поженитесь? – вернувшись, спросил он Юлю.

«Дяди Яна» больше не было; когда это произошло, никто не заметил.

Ответила честно:

– Не знаю… Разве это необходимо?

Сын пожал плечами.

– Вам виднее. Папа женился… ну, или скоро женится.

В девятый класс Антоша перешел, умудренный опытом. С любовью было покончено в прошлом году; теперь он хотел, чтобы родители были симметрично счастливы.

Люди женятся, чтобы построить семью, завести детей… ребенка. Вначале Юля колебалась, потом трусливо запретила себе думать об этом. Открылся истинный смысл поговорки про «бабий век». Слова не жестоки и не циничны: народная мудрость остерегает от рождения неполноценных детей, а «бабий век» – это максимальный возраст деторождения.

Сорок уже позади, можно не рефлексировать.

…Однажды Регина назвала родителей «прошедшим временем». Эта благоглупость вывела из себя даже кроткого Алекса. Видимо, Регина руководствовалась лозунгом «Дети – наше будущее».

С Яном эту тему – ребенок – они не затрагивали. Только однажды он обронил: «А хорошо было бы, если б он бегал тут, сопливый, и все хватал…»

Или она, чуть не выкрикнула Юля. Только страшно.

Знаю, промолчал Ян. А вслух негромко произнес: «У нас есть сегодня».

Сегодня – это и вчера, и сегодня, и следующий, 1994, год. Каждый день вместе – это и есть бесконечное сегодня, со всеми крупными и мелкими событиями.

В России, привычно называемой по-старому Союзом, заработала Государственная дума. Тогда министр должен называться «думным дьяком»? Это же сколько анекдотов появится… Выяснилось: никаких «думных дьяков», вместо них – депутаты.

Открыли туннель под Ла-Маншем.

Юля потеряла работу; надо было обновлять резюме, искать другую.

Ясир Арафат получил Нобелевскую премию мира; Ицхак Рабин – тоже. Неужели в Израиле станет спокойно?..

Умерли Смоктуновский и знаменитая дважды вдова Жаклин Кеннеди.

Пришло письмо от Михи.

«Длинный, привет! Я тебя совсем потерял. Если бы не моя аккуратность, адрес тоже потерял бы. Надеюсь, ты не переехал? Кто-то возвращается в Союз. От тебя я такого не жду, но может, квартиру сменил.

У меня все тип-топ. И даже лучше. Сначала я хотел плюнуть на весь этот арт-бизнес – по-моему, так: или арт, или бизнес, – но что-то меня тормознуло. Короче, получил я приглашение от одних филантропов выставить две-три моих картины: дорогой герр Михеев, ждите: приедет наш представитель – менеджер выставки – и отберет. Приезжай, думаю, только хрен я кому разрешу отбирать, это герр Михеев и сам умеет. И приготовил несколько холстов.

«Представитель» говорит: а где ваш агент? Я сам, говорю, сегодня презентую… мой агент в отпуске. Если ты не понял, то никакого агента у меня нет. Менеджер начинает перебирать подряд мои работы, все (а там эскизы, наброски, подмалевки), а я смотрю и балдею: волосы у нее цвета латуни, сама худая, взгляд… Она на картины смотрела, не на меня. Где ж ты, думаю, менеджер, была так долго. И где был я?.. Зовут Лилиана. Вы какую технику предпочитаете, спрашивает, а сама рассматривает эскизы углем. Я говорю: честную. Посмотрела прямо на меня, глаза как янтарь или густой мед. Это как? – удивляется. Просто, говорю. Вы замужем? Повезло: свободна.

Гора с плеч.

Я, говорит, намного старше тебя.

Тебе, спрашиваю, это мешает?

Ну, да ты понял. Я всю жизнь ее ждал. А потом еще ждал почти год, чтобы написать тебе.

В тот вечер она отобрала шесть картин: все равно, мол, все не повесят. Повесили. Все.

Чего я сказать-то хотел: мы в Новом Йорке вашем будем, там выставку молодых художников Европы проводят. Это я-то в молодых… Лилиана со мной. Моя маманя в нее влюблена, про Габи (маманин фриц, если помнишь) и говорить нечего.

Я к чему. Есть шанс, что заедем к тебе, Нью-Йорк почти за углом. А то подтягивайся сам, заодно и приобщишься к прекрасному. Твой коньяк пригодится.

Старик моих картин не увидит, а жаль. И хочу, чтобы ты увидел, а я тебя. Так что жди звонка.

Как твои трудные подростки? Не спрашиваю, женился ли – сам скажешь. Пиши.

Мы».

Кто из нас был Санчо Панса, Миха или я? Рисунок всегда висел над компьютером. Ян рассказывал Юле про Миху, про свои попытки рисовать и как-то вытащил из ящика стола тот школьный портрет.

– «Завтра история»… Почему?

– Потому что к экзамену готовился. Вернее, рисовал.

– История – сегодня…

Вот она, ощутимая история: Советский Союз, гордившийся территорией в одну шестую часть суши, съежился, сжавшись в одну Россию, словно сел после стирки в горячей воде. «Республики свободные» продолжали отсоединяться: возводили границы, вводили свою валюту, говорили на своих языках, обретали национальное самосознание, какой бы смысл ни вкладывался в эти слова.

Сегодня история, думала Юлька. Новое великое переселение народов. Люди, не проникшиеся вылупившимся национальным самосознанием, уезжают – в Америку, Германию, Израиль, Австралию… Друг Яна живет в Германии, Шура-Саня – в Израиле. Мы, приехав из одного и того же города, встретились – это чудо или история?

Это наше сегодня. Это наша история.

14

Год сменился быстро, но история продолжалась. Европейские страны объединились в союз. Площадь занимаемой суши почему-то не измеряли.

Юлька наконец освоила печатание на компьютере, но вернуться к книге не получалось. Она снова и снова редактировала отпечатанные страницы. Все необходимое было: дневник, записки, библиотечные ссылки. Не слышно было насмешливо-мечтательного голоса, подсказок, пояснений – не было самого Стэна.

Собирались в Нью-Йорк – увидеться с Михой.

Ада начала писать мемуары. «Не забывай: я журналистка», – сказала она онемевшему от изумления брату.

Приближался день рождения Яна – сорок лет. Только бы не приехала несокрушимая Ада, тревожно думала Юля. Пусть пишет мемуары.

Миха встретил их в гостинице. Та же бородка, модные очки, непривычно длинные волосы. Они обнялись, одновременно сдернув очки. Миха перевел взгляд на Юлю; познакомились.

– Лилиана за кофе пошла, – произнес хозяин, и в это время дверь открылась.

Очень худая женщина – сплошной профиль – вошла и развела руками: кофе не было. Остаток дня катались по Нью-Йорку, заходили в рестораны, в кафе. Немецкий вперемешку с английским и русским; прогулка в Центральном парке; радость встречи и разговоры, паузы. Нью-йоркских модниц нарядами не удивишь, но Юлька замечала, с каким интересом искоса поглядывают на Лилиану, хотя что особенного? Простой черный джемпер с брюками, куртка из тонкой матовой кожи, такая же сумка на плече и шарф цвета хаки. Вспомнилась Ада: «женщины нашего возраста должны краситься». Пока они разговаривали, Юлька прикидывала, сколько Лилиане лет, но безуспешно. Косметика была такой же безукоризненной, как одежда. Не женщина – совершенство. Мне никогда не взять эту планку. Всегда буду дворняжкой.

Лилиана говорила по-английски свободней Юльки. Самое время прислушаться, чтобы не попасть в глупое положение. Лилиана рассказывала о муже.

– …но кокаин он любил больше. Мы расстались.

– Ты говорила, что он пил, да?

– Нет, это первый. Он дьявольски талантливый был. Ульрих – минималист, это входило в моду. Мы сделали несколько выставок, планировали турне. Не вышло: его избили.

Миха с Яном стояли под большим деревом, Ян курил.

– Получилось, что мы нарушили контракт, – продолжала Лилиана, – мы были с группой.

– А другие поехали?

– Да. Я думала, найду Ульриха, прилетим. А ему запретили лететь: травма черепа.

Женщина говорила спокойно, словно перечисляла пункты анкеты.

– Ребенок… дети есть?

– Есть дочка, – кивнула Лилиана, – от первого брака.

– С кем она сейчас осталась?

Лилиана пожала плечами.

– С мужем.

Оставить ребенка с пьяницей и уехать за океан?!

– С… Ульрихом? – переспросила Юля.

Лилиана недоуменно посмотрела на нее.

– С ее мужем, – повторила терпеливо и достала из сумки фотографию: молодая смеющаяся Лилиана стояла в обнимку с рыжеволосым парнем. – Вот моя Элизабет.

Могла бы несокрушимая Ада назвать Лилиану женщиной нашего возраста?

Вернисаж открывался на следующий день.

Ян скользил глазами по стенам, но Михиных работ не узнавал. Или в другом зале? Лилиана кивала знакомым – их нашлось немало; другие подходили, окликали ее, улыбались. Ян вытащил было сигареты, но Миха быстро замотал головой: нельзя. Модный замшевый пиджак, бежевая водолазка, коричневые брюки – друг был непривычно элегантен, и странно было видеть его таким… вылощенным, что ли. Но еще сильнее изменились его картины. Графику вытеснили красочные полотна с домовыми, мелкими шкодливыми чертиками, летающими ведьмами какого-то эстрадного вида… Ян несколько раз возвращался к небольшому полотну: старый бревенчатый мост, круто выгнутый дугой, высоко навис над булыжной мостовой. Неуклюжий паренек в очках, очень похожий на юного Миху, перекинул одну ногу через перила, в руке зажат одуванчик. На прикрепленной табличке название: «Сон».

Успех отметили в баре, где было шумно, дымно, громко. С ними пришли несколько знакомых Лилианы. Ян устал и злился на чужих людей, толпящихся возле Михи. В какой-то момент все смолкло. Телевизионное сообщение было коротким: убит премьер-министр Израиля Ицхак Рабин, прошлогодний нобелевский лауреат.

Пауза была короткой. Шум возобновился. Звякали бокалы. Бармен протер стойку.

…Нью-Йорк остался позади. Поговорить с Михой не удалось. Он обещал писать, звал в гости в Кельн. Лилиана сняла с пальца серебряное кольцо – две переплетенные руки – и протянула Юле: теперь твое, я так хочу. Не принять было нельзя.

До дня рождения оставался один день. Ян ждал его с нетерпением. Не из-за юбилейной даты – просто любил этот день, как в детстве. Как ты не понимаешь, объяснял он Юльке в ее день рождения, это день единственный, уникальный, таких больше нет! В этом мире было все, кроме тебя; а ты родилась – и все поменялось! Потому что через какое-то время –

Через четыре года, напомнила она.

…Какое это имеет значение, если через какое-то время, упрямо продолжал он, я появился. Было нужно – кому-то главному там, наверху, – чтобы мы встретились. А ты балда. Потому что никто не знает, сколько нам отпущено здесь. Я никогда тебя не отпущу, мы всегда будем вместе. Сколько нам отпущено, столько и будем.

Всегда, никогда… Большой ребенок, уже седеющий. Слова всегда, никогда для него содержат буквальный, вселенский смысл. Для детей слово «никогда» означает запрет (никогда не трогай спички!), но теряет устрашающую силу, как только он научится разжигать костер или курить. Незыблемое «всегда» (я буду всегда, мама будет всегда) пошатнется в тот день, когда умрет кошка; выяснится, что люди тоже смертны, мир обрушится в пропасть. Значит, я тоже умру?.. – момент взросления.

Взрослый мальчуган, как она называла про себя Яна, к словам относился серьезно, чтобы не сказать – трепетно. В детстве, с друзьями, в школе, со своими тинейджерами.

– Пятый десяток, – Ян отпил коньяка. – Знаешь, это не имеет никакого значения.

Красный день календаря!

…который он встретил не в Сан-Армандо – дома, с Юлькой.

В Нью-Йорке он много фотографировал. Новому фотоаппарату – «Полароид» уже давно перекочевал к Антошке – радовался как ребенок.

На стенку повесил Михин подарок: эскиз картины «Сон». Зачем он бросил графику?..

Барахлила машина; купил новую, чтобы не тратиться на ремонт, который обходился все дороже. Спасибо, что не сломалась на дороге из Нью-Йорка.

Что машина, каждый день у кого-нибудь она ломается… В мире падали самолеты, сплющивались в смертельную гармошку поезда. То в одной, то в другой стране происходили теракты. Люди убивали себя, чтобы убить других.

Россия воевала с Чечней и с «лицами кавказской национальности».

– Ты слышал?! – орал в телефон Яков. – Евреи разъехались и больше никого не интересуют. Откуда взялась эта «кавказская национальность», скажи?.. Кто придумал?!

Антон ходил в десятый класс и, судя по тщательной выбритости, снова был влюблен.

Лицо Арафата, второго нобелевского лауреата, снова замелькало на экране.

– С таким лицом он обязан носить паранджу. Непристойное лицо, – брезгливо процедил Ян.

Приступая к мемуарам, Ада в поисках новых впечатлений заинтересовалась иглоукалыванием, для чего обратилась к местному светилу-китайцу. Судя по рассказам приятельницы, у него лечился весь город. Иголки помогали «от всего», как выразилась соседка, хоть насморк, хоть диабет, «и от спины». Ада решила посмотреть своими глазами, что за китаец такой. Целитель разочаровал: она не почувствовала ауры, а куда же без нее… Китаец каких легион: лицо – алыча сушеная, седоватые волосы подстрижены, как у мальчика, сам юркий, мелкий; сколько лет, не поймешь: то ли сорок, то ли шестьдесят. Имя, как и полагается китайцу, Лю. Приятным откровением было то, что Лю понимал по-русски, избавив Аду от необходимости говорить на английском, а себя – слушать ее громкую напряженную речь. Она тут же несколько раз поправила его произношение, спросила, где и когда он изучал язык, – словом, вела себя как большинство русских пациентов. И тот улыбался, терпеливо кивал и посматривал на часы.

Лежа с повернутой головой на жестком массажном столе и боясь пошевелиться под иголками, Ада рассматривала цветной плакат на стене, где совершенно голый мужчина был густо засижен красными пятнышками. Скоро прозвенел будильник, и китаец вынул иголки. Тогда же выяснилось: плакат не испорчен, а красные пятнышки показывают точки иглоукалывания.

«Ну как, полегчало?» – спросила соседка. «Пока не очень, – Ада скептически скривилась, – ауры не чувствую».

К офису Ада присмотрелась быстро, как и к жене китайца. Женщине было не больше тридцати с небольшим. Невозмутимая, неулыбчивая, хотя вроде не сердитая; по-русски, в отличие от мужа, ни в зуб ногой. Со своими по-китайски мяукает, с американцами по-английски, хоть от китайского не отличишь. Имя совсем не женское: Хуан. На всех полках стоят разнокалиберные позолоченные коты с поднятой лапой, вымпелы с иероглифами; в углу торчит крупная статуэтка Будды, расхристанного до пупа включительно. Дебильный вид. Очередь – кто читает, кто скучает. Один сидит с русской газетой – наш.

В приемную выходили четыре двери, все закрытые; в каждой лежал страдалец. Китаец бесшумно сновал между комнатками: заходил-выходил, в одного втыкал иголки, из другого вынимал. Хворые и недужные выходили порозовевшие, бодрые, платили деньги, Хуан записывала в журнал.

Аде хватило впечатлений за четыре дня. Китайские цацки доводили до полного отупения; еще немного – и обрела бы такой же идиотский вид, как этот Будда в углу. Тоже мне хитрость – утыкать иголками спину, как ежику…

Писать! Она должна писать. Ее жизнь достойна того, чтобы запечатлеть на страницах воспоминаний. Диссертация; как она работала, сколько себя вложила. Написать о Вене, об Италии, об экскурсии в Ватикан. Об американской жизни (про китайца не надо). Ее, может быть, уже не будет на свете, когда сын откроет скромный том… или откроет еще при жизни матери; прочтет залпом и наконец увидит, оценит… Яша прочтет и поймет ее…

Светлые, сладкие слезы подступили к самому горлу. Растроганная, Ада присела на скамейку, пытаясь найти платок в сумке. Бежавшая мимо девушка нерешительно остановилась:

– Are you okay?..

В телефонном разговоре дядька сообщил: едет в командировку на три дня, ночевать будет у Яна. Сообщил день и рейс.

– Он тебе понравится, вот увидишь. Они с мамашкой из одного теста, конечно, но Яша добрей.

«Понравится, вот увидишь», – часто повторял Ян.

Слишком часто, решила Юлька.

Закупили продукты, которые любил Яков. «Я сделаю люля-кебаб».

Ехать с ним в аэропорт не предложил. И хорошо, что не предложил: слова «из одного теста» подсказали, что ей лучше устраниться. Только почему он так нервничает?

Апрель в Новой Англии не балует теплом. Яков приехал в одном пиджаке, как сел в самолет у себя в Сан-Армандо; спускался по трапу, рукой придерживая поднятый воротник; волосы от ветра взметнулись на голове петушиным гребнем.

– Прямо Сибирь! – он радостно обнял племянника. – Что курим?

Огляделся без любопытства в квартире, сунулся к компьютеру: выключен? – махнул рукой. У полки с дисками задержался, начал с интересом перебирать. Ашкенази? Не люблю его. Караян… А ну, поставь, у меня нет этой записи. Кому ты звонишь, мамашке?..

Юлин телефон молчал. Вернее, включался автоответчик.

Яков остановился у книжной полки. На него смотрело улыбающееся Юлино лицо.

– Я как раз ей звоню, – говорил Ян.

– Погоди, мне надо, – дядька листал записную книжку.

Раскатисто смеялся в телефон и что-то записывал, прижав ухом трубку. Договорил; сунул бумажку Яну:

– Знаешь, где это?

– Миль двадцать, у черта на рогах… А что тебе там?..

– Эт-т-т… Одна знакомая, давняя. Неважно. После ужина отвези, ладно?

Юлин автоответчик бодро приглашал что-то сообщить.

Я люблю тебя.

Я не могу без тебя.

Где ты, родная?

Он не мог эти слова сказать автоответчику.

После ужина («хорошие люляшки», похвалил Яков) он повез сытого дядьку в дальний пригород, к океану, где стояли стенкой многоэтажные дома. Назад, уверил Яков, он доберется на такси: «Фирма платит. Или… меня отвезут», – Яков подмигнул.

У хорошего моряка, как известно, в каждом порту жена. В последнее время Яков стал ездить в командировки чаще и охотней. Возвращался бодрый, молодцеватый, вот как в этот раз, и на вопросы сестры «об этой особе» вздрогнул. Спустя минуту понял, что речь идет «ну, о той, помнишь, я тебе говорила?..», и безответственно бросил: «А!.. Вроде ничего, симпатичная… фотографию видел».

За «симпатичную» получил истерику, но в облегченном варианте: раз видел только фотографию, то, может, оригинал уже морочит голову кому-нибудь другому. Легко впасть в заблуждение, когда очень этого хочешь…

Неожиданный дядькин приезд и столь же неожиданное исчезновение, вместе с сумкой, донельзя огорошили племянника. Мечта познакомить с ним Юлю отодвинулась в неопределенное будущее, да и его собственная встреча с ним оказалась скомканной: «что курим?» в аэропорту, торопливо съеденный люля-кебаб и стояние у полки, где дядька бережно перебирал артритными пальцами диски, потом книги; чашка чая да несколько выкуренных сигарет.

На полке что-то было неправильно, не так, как прежде. «Смерть Артура», Гольдони, Томас Вулф… Подсвечник, Юлькин подарок. Юлька!..

Фотографии не было.

Первую мысль, абсурдную, сразу отбросил: за каким чертом ему?.. Бред!.. Упала, не иначе. Никуда не могла деться.

…Развалив все три ряда книг, он сел на пол и закурил. Есть негатив в конце концов, отпечатаю. А сейчас поставим Гульда. Нет… нет, не это. Бетховен? – нет. Вот: «Партита номер 5» Баха – то, что нужно сейчас. На верхней полке диски стояли неровно.

Юлькина фотография, вынутая из рамки, криво торчала рядом с диском Ашкенази.

15

Через год – или два года прошло? – когда Ян переставлял полку, нашлась и рамка, давно ненужная; вспомнился сам эпизод, долгие поиски и мучительная попытка понять: зачем Яков это сделал?..

Алекс перебрался в Нью-Йорк, устроился в крупную корпорацию. Мечты о собственной компании, о клиенте, который должен был пойти, «как на мормышку», развеялись. Иногда встречали Бориса. Однажды тот позвонил и пригласил их с Юлей на свою лекцию о современной российской эмиграции. Тогда же сообщил, что Алекс опять женился… на своей первой жене. Вечером ехали в какую-то школу на другом конце города, на лекцию.

– Первая – это кто? – спросил Ян.

Юля не знала последовательности жен и подруг Алекса.

Двери школы были закрыты, внутри горело несколько тусклых ламп. То ли лекцию отменили, то ли они что-то перепутали.

На следующий день Борис позвонил: лекцию перенесли на неизвестное время. Был очень огорчен, обещал «заглянуть как-нибудь». И «заглянул» на следующий вечер. Весь какой-то неприкаянный, с осунувшимся лицом, он вручил Юле цветы и страшно сконфузился, когда, развернутые, они начали стремительно ронять лепестки. Засиделся допоздна. Пришел и на следующей неделе (без цветов, к счастью), потом еще… Навязчивых вопросов об эмиграции больше не задавал, историком себя не называл и больше слушал, чем говорил, выгодно отличаясь от самого себя в начале их знакомства.

Только шесть лет прошло – нет, семь?.. – а сколько изменилось! Их клуба – дома Алекса, всех объединявшего, – больше не существовало. С Алексом можно было встретиться в Нью-Йорке. Женился, подтвердил Борис, а жена… как кто? – Галка, вы ж ее видели. Сережка с ними, конечно, но сейчас в колледж собирается поступать, школу оканчивает. «Алекс – вы ж его знаете, – какую-то девчонку… в общем, как обычно. Галке бы махнуть рукой, но она его любила страшно; ну и взбрыкнула: подала на развод. Алекс думал: шутит; а Галина разозлилась и напрочь отказалась от денег – только те, что на Серегу слал, принимала, а так все чеки назад отправляла. Правда, иногда брала от родителей, Женя к ней очень нежно относилась, они вторую жену в упор не видели. Алекс им деньги давал, а папаша Галке отсылал. От денег она отказалась, а не приезжать не могла. Вот и встретились опять – в Нью-Йорке».

Ян вспомнил пьяную женщину на высоком табурете, фразу «рано я с него соскочила», ее приезды и долгое гостевание.

Борис рассказал, что Люсик с женой купили дом с огромной территорией, но очень далеко. Регина стала агентом по продаже недвижимости, и весьма успешным агентом.

– Задумаешь покупать дом – прямо к ней!

Ян закусил сигарету. Да нет; управлюсь как-нибудь. Он спросил о родителях Алекса. Тоже в Нью-Йорке, сообщил Борис, Алекс их перетащил. Но папа в доме престарелых – Альцгеймер, а мать («Женя-Маркс», улыбнулся, вспомнив, Ян) пока ничего, тьфу-тьфу.

– Алекс издал мемуары Мусика, папаши, – добавил Борис.

– Издал книгу?

– Ну как издал – перепечатал, размножил и переплел несколько экземпляров. С фотографиями, письмами… Твердый переплет, все дела. Старик уже не читает, но с книгой не расстается. В общем…

Он стал появляться чаще, сидел с Яном у компьютера, пил чай; подолгу торчал у книжных полок, опираясь на стену, что-то листал, иногда улыбался. Почти не рассказывал о себе. Как-то Ян спросил, как дела с его бизнесом, но лучше бы не спрашивал. Борис мазнул себя большим пальцем по горлу, что уж непонятного. Где-то работал; где-то жил; к себе не приглашал. В нем угадывалась – сам никогда не жаловался – какая-то неустроенность, и здесь, где никто не лез с вопросами, он отдыхал.

Появился интернет. Мир стал пугающе доступным – и намного ближе.

Давай поедем в город,

Где мы с тобой бывали,

Года, как чемоданы,

Оставим на вокзале… –

доносился с экрана четкий, сильный, немного задыхающийся голос Гердта. Юля с Яном слушали, боясь перевести дыхание. Долго молчали, потом одновременно посмотрели друг на друга.

– Поедем в Город?

– Конечно! Вот Антошка поступит в колледж – и поедем.

Умер Гердт, и не поехать в Город означало бы нарушить его завещание.

Антоша оканчивал выпускной класс.

Мир оплакивал принцессу Диану. С обложек журналов, из интернета улыбалось ее лицо.

О матери Терезе тоже скорбели, но менее горько: что ж, она свое пожила. Многие называли рождавшихся девочек Дианами; реже Терезами.

Подошла к концу чеченская война. Можно передохнуть и отпраздновать 850-летие Москвы. Хотя и так бы отпраздновали – президент Ельцин любил отмечать, а уж такой праздник и сам Бог велел.

Бог в России занимал все больше места. Обсуждали, не ввести ли Закон Божий в школах, и в юбилейной Москве снова воздвигли храм Христа Спасителя.

Не в Москве – здесь – все чаще слышалась на улицах, в кафе, магазинах русская речь, броуновское движение новых иммигрантов упорядочивалось: отыскивались знакомства, связи. В компании, где работал Ян, появился молодой программист из Челябинска.

Великое переселение народов продолжалось. Бежали люди из Чечни, полусожженной войной, и рассредоточивались где сумели, где получилось. Россия приглашала русских из прибалтийских республик, обещая жилплощадь, работу – места хватит всем… Не в центральных городах, конечно; но разве мала Россия? – однако смотрела косо на узбеков, армян, киргизов, не говоря о лицах кавказской национальности. Понаехали, понимаешь. Гастарбайтеры, чурки, чернож…е.

Кому позволяли обстоятельства, те пробивались в Америку, в Англию, в Израиль, в Ирландию, где зачастую встречали их лица бог знает какой национальности, обретшие право называться по имени страны, принявшей их.

– Ты слышал? – кричал Яков. – Рихтер умер! Рихтер!.. – Громко звучал «Хорошо темперированный клавир».

Максим с Ниной ждали второго ребенка. Событие, такое радостное и естественное, поразило: совсем недавно, кажется, Максим рассказывал о девушке («таких больше нет»), и Ян ни в жизнь бы не догадался, что это Нина, его «сестричка», которую он в глаза не видел до смерти отца. Единокровная сестра, до чего же необычно звучит… Это было в девяносто первом, только что приехал Иосиф, и Максим познакомился с Ниной. Через год появился Гедали, потом еще несколько семей, одна за другой, и каждый раз Яков обзывал его «идьотом».

«Зачем, – орал он всякий раз, – зачем тебе это надо?!»

«Так надо, Яша, ты же слышишь, что там делается».

«И что, всех перетащишь? Для всех будешь гарантом?»

«Для всех».

Ян не помнил лиц отцовских родственников, имена узнавал только из просьб о вызове и вписывал в документы… Переехали все. Селились близко к Иосифу, который считался старожилом и настоящим американцем, устраивались на работу, кто был в состоянии работать, учили язык. Семь лет простучало-протикало, как он не заметил? – и посмотрел зачем-то на часы, будто прямоугольные электронные цифры могли подсказать ответ. Они были совершенно точны, эти строгие часы, но не тикали. Не умели. Отцовский подарок, старый «Poljot», лежал в столе, беспомощный и безмолвный, мастерские не брались чинить.

Семь лет, растерянно пробормотал он. Ветхозаветные сюжеты какие-то – семь лет, большое переселение, а в мире появился всезнающий Гугл, и новый век вот-вот наступит…

Появились тоненькие видеодиски, и привычные кассеты стали казаться громоздкими.

Антон уехал – поступил в университет в Нью-Йорке.

Ян радовался новой игрушке – видеокамере. Решил опробовать ее в отпуске на Карибском море. Название острова – Сен-Мартен – обоим понравилось. Понравилось бы и любое другое, потому что никогда так экзотически не отдыхали. Море – то изумрудное, то аквамариновое, – гостиница на самом берегу, рестораны и магазины, где в дверях встречали так сердечно, словно ты не турист на неделю, а близкий родственник.

«Буржуйство», – смеялась Юля.

Ян просыпался перед самым рассветом. Осторожно, чтобы не разбудить Юльку, брал камеру, сигареты, ключ от номера – и тихо выходил. Удивительное чувство – быть наедине с морем и видеть, как встает солнце. Словно никого не было в мире, кроме него, моря и неба. Свет был скудный, как в сумерках. Море медленно колыхалось, как шкура огромного дышащего зверя, дрожащая, темно-серая, блестящая; над ним висели темные тучи. То тут, то там они начинали просвечивать и рваться, предутренний сумрак начинал светлеть, и песок под ногами обретал цвет, как на проявляемой фотографии. Незаметно и стремительно менялось море: вода светлела, серебрилась, на ней играли золотые блестки. Солнце показало красноватое веко, выглянуло и медленно поплыло вверх, раздвигая тучи. Трудно было поймать секунду, когда тусклый желтый край постепенно наливался густым золотом – вчера не сумел уловить этот момент, вся надежда на камеру. Есть еще несколько дней.

Свой первый фильм Ян снял в феврале, когда они вдвоем гуляли в центре по старинным улочкам. Он только начал осваивать камеру. Метель ровно штриховала белым старые дома красного кирпича, снег оседал на голых ветках вьюнка, стелющегося по стенам. В небе над головой раскачивались обледеневшие черные ветки, похожие на костлявые старческие кисти. Юлька несла треногу. Останавливались; он укреплял камеру, включал. Метель заносила следы прохожих, обернувшихся на секунду, потом опять поднимавших воротники, чтобы спешить дальше. С высокого крыльца, каких здесь много, спустился почтальон в громоздкой мешковатой куртке, с раздутой сумкой, остановился поправить капюшон, сдвинув его к затылку, и стало видно, что это девушка. Она тоже повернулась к Яну и приветливо махнула рукой. В метели слышался баховский хорал, музыка зазвучала сама по себе, потом слилась с улицей. Метель присыпала мокрым снегом треногу, Юлька переминалась с ноги на ногу: замерзла, но ничего не говорила, боясь отвлечь… Он назвал этот фильм «Февраль».

…На столе лежала внушительная стопка отпечатанных страниц – будущая книга Стэна. Листы были прижаты маленьким бронзовым лежащим верблюдом. Верблюд, в прошлом изящная зажигалка, подаренная в сорок третьем году Стэну знакомым англичанином, проделал долгий путь из Ирана в Новый Свет, где владелец использовал его сначала по назначению, а бросив курить, назначил прессом для бумаг.

Юлька начала работу до эпохи интернета, все выверяла по первоисточникам. Очень помогла новая работа в университетской библиотеке. То ли дело теперь, когда можно потянуть за нитку Всемирной паутины!

Разбирая записи Стэна, она не задумывалась, что будет делать с готовым текстом. Однако рукопись готова к печати; и что? «Может, у Бори спросить? – посоветовал Ян. – Кстати, давно его не было, надо позвонить».

Ответ Бориса мало чему помог.

– Смотри, – говорил он авторитетно, почти жестко, – в России тема Катыни… не очень актуальна. Можно здесь издать, но надо перевести на английский. Смогла бы?

– Вряд ли… скорее нет.

– Вот и я не смог бы. Можно найти русскоязычное издательство… типографию, наконец, и отшлепать экземпляров… я не знаю, сто? Триста? За свой счет, конечно. В своей библиотеке ты спрашивала?

Не до того было – заболела Кэрол, заведующая (и похоже, серьезно: что-то с печенью, диагноз не называли), отдел остался обезглавленным, и с трудом успевали обрабатывать прибывающую прессу. Да и чем библиотека могла помочь?..

– Или найти переводчика… – Боря думал вслух. – И дальше что? Будешь иметь еще одну кипу страниц.

И вдруг Юлю осенило: Ася! Вот у кого сильный английский – после иняза приехала, переводчик. Ася поможет что-нибудь «сочинить». И стало спокойней на душе, груз уже не казался безнадежно тяжелым. Она решила позвонить Асе прямо завтра, но на следующий день приехал Антошка, подавленный и раздраженный. Нет, он не хочет быть биологом. И никогда не хотел, как он заявил с вызовом. «Это вы меня хотели биологом сделать!»

Мы? Кто «мы»?

…Он увлекся биологией в конце школы, Юлины родители воодушевились: чудесная профессия! Замечательные перспективы!..

– Ничего чудесного! – сердито кричал сын, стоя напротив нее. – И что бабушка может знать о перспективах?! Что они вообще знают об Америке? Зачем эти обобщения?..

– Подожди, – Юля говорила спокойно. – Не хочешь – к черту биологию, ты на ней не женат. Определись, чем ты хочешь заниматься?

– Французской литературой.

Ответ ошеломил. Хотя… почему нет? И много ли я знаю об этой жизни?

– Ну, занимайся французской литературой, язык ты учил. И сядь, не мельтеши.

Какой он еще ребенок! Куда подевались досада, гнев? Антоша поднял голову, недоверчиво посмотрел и начал быстро, возбужденно говорить, что сможет поехать во Францию, в Сорбонну, по специальной программе.

– Мам, я смогу жить в Париже! В Париже, в двадцать первом веке!

От этого кружилась голова не только у него, но и у Юльки. Кто бы рассказал ей, что все это будет происходить с ними здесь, в Америке, и детеныш, боявшийся не то что Синей Бороды, а трех сказочных медведей, собирается в следующем веке жить в Париже!

– Мне нужно взять еще два французских курса, но это не проблема… – взволнованно продолжал сын, но Юля вдруг подумала: мы с Яном уже пожилые. И какое счастье, что с ним.

Асе не дозвонилась. Автоответчик не срабатывал. Проще было поехать, но что-то отвлекло, потом на работе готовили выставку советских журналов – она была одной из немногих русских в отделе периодики. На работе был постоянный и привычный напряг. Кэрол продолжала болеть, однако приезжала в библиотеку два, а то и три раза в неделю. Проходила в свой кабинет, где звонил телефон, улыбалась, и все было так, словно ни она сама, ни сотрудники не знали о болезни, не замечали осунувшегося лица, худобы, затейливых тюрбанов и густой косметики.

Подобно многим американцам, Кэрол с воодушевлением следила за событиями в России, начиная с перестройки. Постепенно воодушевление сменилось недоумением; недоумение – разочарованием. Она задавала Юльке пытливые вопросы. Почему, например, эти загадочные русские выбрали первым лидером трезвенника, а вторым – пьяницу? Как Россия, пережившая Большой террор, избрала KGB man? «Unbelievable, – повторяла Кэрол. – Ты историк, Джулия; скажи, как это может быть?»

Как объяснить человеку, всю жизнь живущему в демократической стране, что выборы в Советском Союзе сильно отличались от выборов американских? Бывший историк Джулия могла бы рассказать, что лидеров в ее бывшей стране назначает или выдвигает вся королевская рать из своих же рядов; как на XVII съезде Сталин распорядился сжечь почти триста бюллетеней тайного голосования, которые были поданы против него, но реакция Кэрол (и не только ее) была предсказуема: incredible! С поучительным добавлением: это противозаконно – и следовательно, невозможно. Incredible, в общем.

Намного проще было сослаться на извечную загадку славянской души.

К счастью, Кэрол охотно говорила на другие темы: праздники, прошедшие или грядущие, новый фильм, распродажи, ремонт кафе на первом этаже… На следующей неделе ремонт очень кстати заканчивается, и сотрудники решили там устроить для Кэрол сюрприз по случаю дня рождения.

Наконец Юлька собралась к Асе. В окне горел свет. Занавесок не было. Что за притча?..

На звонок дверь осторожно приоткрыла незнакомая латиноамериканская женщина. Беседа была короткой. Здесь живет она и больше никто. Переехали?..

– No idea, – новая обитательница равнодушно закрыла дверь.

Ян предложил узнать в менеджменте.

…где никто, разумеется, ничего не знал. Юльку грызло чувство вины. Если съехала, то почему не позвонила? Что случилось? И где искать ее?..

Можно быть по уши в работе, при этом следить за новостями в мире и знать, где опять запустили космический корабль, где террористы взорвали метро, какой президент и в какой стране подал в отставку, но – прошляпить исчезновение подруги?.. Да, они с Асей незаметно сблизились, и старое определение «почти подруга», «полуподруга» потеряло актуальность. Ася – друг, подруга. Немногословный и надежный.

– Найдем, – Ян говорил убежденно. – Съездим к ней на работу. Могли сменить квартиру, телефон. Обязательно съездим; только после Сан-Армандо, ладно?

16

Поездки было не избежать: Аде исполнялось семьдесят лет. Ян отказывался лететь один. Юлька стояла перед раскрытым шкафом.

– Не сильно утепляйся, – предупредил Ян, – там почти лето. Ветровки достаточно.

Ветровка в марте?..

Достала сумку, стараясь не думать о предстоящей встрече с женщиной нашего возраста; как будет, так будет.

– Познакомишься наконец с Яковом, – говорил он в самолете.

В аэропорту и состоялось знакомство.

– Яша, знакомься. Это Юля.

Не глядя на нее, Яков тряхнул шевелюрой, буркнул: «А-а, здрассьть… оччн…» Этим и ограничился, протянутую руку не увидел.

– Что курим? – Он крепко обнял племянника.

Ян ласково сжал ей плечо: спокойно, не бери в голову.

За окнами машины проносились колышущиеся пальмы, щедрая зелень и холмы вдалеке. Иногда в поле зрения попадало зеркальце с настороженным карим глазом навыкате; Яков отводил взгляд.

– Мать у себя?

– У меня с утра торчит, готовит.

Ада встретила сына бурными восклицаниями: «Цыпа моя, наконец-то! Приехал, я так ждала, так ждала!..» Высвободившись из объятий, Ян устремился на балкон, где сгорбясь сидел Яков с сигаретой.

С последнего приезда здесь ничего не изменилось. Валялись разбросанные орешки, пивные бутылки; по полу тянулся поливной шланг. Ян убрал его под кусты, споткнувшись о растоптанные тапки, которые точно так же валялись в прошлый раз… Чертов Рип Ван Винкль не давал о себе забыть.

Ада притянула Юльку к груди и быстро отпустила.

– Как же вы решились… Ну, посмотрите наш город. Не столица, конечно; так, городишко вроде Ладисполя. Вы же были в Италии? Как, неужели не были?.. О, какая там красота! Я бы хоть сейчас поехала! Но не могу бросить брата, он так во мне нуждается…

Она разделывала селедку, покачивая головой от сожаления, что Юля не видела Европы («…что вы говорите, даже в Вене не были? – безумно много потеряли!»); помощь отвергла категорически.

– Нет-нет, давайте просто поболтаем, пока мужчины дымят. Поставьте тарелки на стол. Ах нет, возьмите вон те, с цветочками. Праздник есть праздник.

Юлька смотрела, как Ада разделывает селедку, выдирая серебристые блестящие внутренности пальцами с перламутровыми ногтями. Картинка надолго засела в памяти. При слове «Сан-Армандо» в первую очередь она вспоминала не пальмы, не желтые плоды в зелени, а красивые полные женские руки, терзающие рыбью плоть.

И тут селедка, чтоб ей… Во всех домах, где приходилось бывать Яну, на столах неизменно красовалась селедка, хозяйки ласково приговаривали: «Селедочка… с картошечкой…», гости с умилением вторили. Неужели ни у кого сегодняшняя фаворитка не ассоциировалась со ржавой селедкой ГУЛАГа? Поэтизация лагерного рациона отдавала цинизмом.

Юля с любопытством наблюдала за тинейджерами. Поразительно схожие внешне (брат, однако, выглядел старше), Ада с Яковом скорее напоминали пожилых супругов, которые давно выучили друг друга наизусть и были неразлучно спаяны сварливой любовью, в проявлении меньше всего напоминающей любовь.

– Ни о чем его попросить нельзя! – ярилась Ада. – Что ты принес?

– Наршараб и кинзу, – буркнул Яков, – а базилика не было.

– Читать я сама умею! – сестра резко отставила пузатую бутылочку. – Кинза где?!

– Мать, уймись, – устало бросил Ян, – у тебя в руках кинза.

– Петрушка! Ты что, не мог отличить кинзу от петрушки?

– Рядом лежали, спутал, – Яков пожал плечами.

За нужной травкой вызвался поехать Ян. Юлька нырнула в машину.

– Зачем она все это затеяла? – недоумевал Ян. – Мы с Яшей хотели пойти в ресторан. – И добавил, помедлив: – Не обращай внимания, прошу тебя. Когда ее заносит, я вспоминаю стихи.

– Помогает?

– Иногда. Яша просто не берет в голову, а то бы давно взорвался.

Не хотелось говорить Юльке, что не всегда дядька был таким страстотерпцем, а часто срывался, рявкая на мать, и протекало это безобразно, завершаясь громогласной и победоносной ее истерикой, после чего Яков в сердцах взмахивал рукой: «Эт-т-т… дура!»

Ян слышал этот приговор с детства, привыкнув, что мама с Яшей часто кричат. Его восприятие быстро притупилось, и не сразу пришло понимание, почему дядька так одинаково ругал самых разных людей: мать, Аркадия, Гринвалдса. Слова «дурак» и «дура» произносились им с непередаваемым презрением и досадой. В «дураки» могли попасть Ян, Миха, сосед Павел Андреевич, весь ЦК… Дураком, в Яшином понимании, был не тупица и не глупец, а любой, кто не обладал аналитическим умом и принимал первое же, самое банальное, решение за истину в последней инстанции, не утруждая себя поиском другого, более совершенного. Так смышленый парнишка Том Кенти, без пяти минут король Англии, приловчился колоть орехи большой королевской печатью, не задумываясь об ее истинном предназначении.

Трудно было отказать Якову в своеобразной логике, даже когда дураком был заклеймен Гидон Кремер. Ян еще был школьником; они с Яковом вернулись из филармонии. Дядька с раздражением отбросил программку.

– Дурак!

Ян опешил:

– Кто?

– Кремер! Ты слышал, как он исполнял Вивальди? Так за каким, скажи, чертом он играл Шнитке?

Кремера Ян слушал впервые в жизни и был заворожен не столько Вивальди, сколько яркой, азартной игрой молодого скрипача. Там же, сидя в бархатном кресле, вспомнил он эпизод из детства, настойчивые слова матери: «Ты хочешь играть на скрипочке?», и футляр с блестящими замками, и скрипку, на которую так и не посмел взглянуть.

…Они привезли свежий лаваш и кинзу. За столом уже сидели гости – нарядные приятельницы Ады, одна из них с мужем. Юле понравилась Лена, красивая женщина лет пятидесяти, с обезоруживающей улыбкой на печальном лице. Сейчас она что-то говорила Якову. Тот сидел, снисходительно поглядывая на собеседницу. Похоже, собственный вид нимало не смущал Якова: взлохмаченная шевелюра, несвежая рубашка, разорванная на плече и под мышкой, – он часто вздергивал руку, ероша волосы, и Лена смотрела в сторону. Она радостно обняла Яна, потом Юльку со словами: «Ну как же я рада! Можно я с вами рядом устроюсь?» Яков наливал соседке вино, одновременно поглядывая на приглушенный телевизор и желчно комментируя новости. С экрана заразительно улыбалась и блестела глазами сочная брюнетка, обаятельная и грешная Моника, несколько месяцев будоражащая страсти американцев.

– От баба! – восхищенно крутил головой Яков.

– Бесстыжая, – содрогнулась Ада.

Приятельницы солидарно загудели.

– Та шо вы в девку вчепилися? – вмешалась Лена. Мягкие украинские слова очень подходили к ее негромкому голосу. – Красивая женщина, вот Яша подтвердит.

Ада нахмурилась. Ян встал.

– Этим маленьким бокалом… – с подчеркнутой торжественностью начал он и закончил, улыбаясь: – С днем рождения, мать! А подарок завтра!

Ты уже привез мне подарок, улыбнулась Ада. До последнего момента надеялась, что сын приедет один, как раньше, без этой… дульцинеи. Чем взяла?.. Ни накраситься, ни одеться не сумела: брючонки, кофта с молниями, сама угловатая какая-то; что это Лена к ней прикипела, сидит и смеется? Яшка шлюху из Белого дома защищает, а что в ней особенного? Мысленно сравнив себя со «шлюхой», Ада удовлетворенно кивнула – сравнение было в ее пользу. Да, она в свое время была красивей, чем эта кобыла Моника, и лицом и фигурой, хотя носить было нечего – что мама перешьет из старья, за то и спасибо.

Вино или не вино тому виной, только вдруг она снова увидела себя десятилетней девочкой в большой комнате за чтением учебника по астрономии, который принес откуда-то папа. Маленький Яшка сидит на полу; мама что-то шьет соседке. Какое там «шьет» – перешивает. Ада ждет отца. По утрам папа крепко целует ее с братом, словно уходит не на работу, а куда-то надолго. Много лет спустя она вдруг осознает, что так и было: папа мог вернуться не скоро – или не вернуться вообще, как многие в тридцать восьмом. И каждый вечер она ждала его, чтобы рассказать о созвездиях, о планетах, а папа слушал. Потом началась война, папа ушел и не вернулся: пропал без вести. Через год после войны Ада окончила школу, нетерпеливо тоскуя по новой учебе, новым знаниям, а как жить, она знала, потому что должна была прийти любовь. К любви она была готова. К настоящей, как у пушкинской Татьяны, хотя Татьяна не подозревала, какое недостойное, стыдное и мерзкое копошение скрывается под словом «любовь», иначе не писала бы:

Другой! Нет, никому на свете

Не отдала бы сердца я!

…а в другом письме – «я другому отдана». Вот тебе и другой. Будто есть какая-то разница. Мерзость и грязь, мужчинам это нужно, даже лучшим из них…

– Очнись, мать!

– Адочка, как называется вот это острое, с травкой?

– Лобио, только сестра чесноку мало положила.

– Как это мало, как это мало? Вечно ты придираешься!

– Мало, говорю.

– Пошли покурим.

– …ее теперь из Белого дома турнут и никуда не возьмут на работу.

– Лена, как тебе селедка? Бери еще!

– Пусть попробуют не взять. Дискриминация!

– Он сам хорош.

– Оба хороши; все же на работе… женатый… не говоря, что президент.

– Яша, передай наршараб. И лаваш прихвати.

– А как вы котлеточки вот эти готовите?

– Сам виноват. Она что? Практикантка…

– Нар… шпар… Это что?

– Практикантка, как же. Вот и… допрактиковалась.

– Это гранатовый сок, нар-ша-раб.

– И не «котлеточки», а люля-кебаб.

– Его к мясу хорошо.

– Наглая. Вызывающе держится.

– Берете баранину, сало, специи – и через мясорубку.

– Сигареты кончились. Яша, дай-ка мне…

– За здоровье дорогой хозяйки!

Здоровье дорогой хозяйки не оставляло желать лучшего. Цветущий вид Ады не соответствовал юбилейной цифре: ни морщинки на лице, свежая кожа, блестящие глаза. Молчали неумолимые разоблачители возраста, шея и руки, оставаясь гладкими и нежными. Полнота, свойственная возрасту, которая доводила до слез ее подруг, Аду нисколько не портила: женственно пышная в молодые годы, фигура ее слегка раздалась, что не было заметно при мягких, плавных движениях. «Ни за что не дашь ее возраста, – прошептала одна приятельница другой, – самое большее пятьдесят». – «Ну, положим, не пятьдесят», – отозвалась та, но без уверенности в голосе.

Вполне даже пятьдесят, мысленно согласилась Юля. Несокрушимая женщина нашего возраста.

Можно ли осознать количество прожитых лет? Ада задумалась. Если верить Данте, то земная жизнь пройдена до конца, другой не предвидится. Почему я не чувствую мои семьдесят лет? Это много – вон сыну сорок пять будет.

…Она помнила себя в семнадцать лет. Мама сшила «выходное» платье, второе было «на каждый день». Или семнадцать – это возраст осмысления себя? Возраст любви, оттого и Татьяна вспомнилась? Любовь пришла позднее, хотя все те же два платья висели в шкафу. Любовь пришла – и скрылась, уехала на край света, в Анадырь, и жизнь кончилась намного раньше сегодняшней даты. Семьдесят лет… Узнали бы они сейчас друг друга? Внезапно безумная мысль толкнулась внутри: вдруг он в Америке, где-то близко – в Нью-Йорке, Бостоне, Сан-Франциско… здесь?! Они могли жить в одном городе, не подозревая об этом. Ада вышла в другую комнату, попудрила горевшее лицо.

…Мог осесть в Анадыре навсегда, быть там первым парнем на деревне.

Виновница торжества улыбнулась гостям, удовлетворенно отметив про себя, что пузатого мужа приятельницы слегка развезло, что сама она сидит, тяжело опираясь на рыхлые руки, другая тоже не в лучшем виде – помада «съедена», нос блестит… Ян и брат курят на балконе. Лена пересела на диван вместе с этой, кто вообще ее приглашал? И звучным радушным голосом Ада объявила:

– Подаю десерт!

От обилия впечатлений у Юли кружилась голова. Друзья были рады Яну, ей; их возили по самым живописным местам; он не расставался с камерой.

Наутро вручил Аде подарок – экскурсию в Италию. Русскоязычный гид и лучшие музеи страны – все было предусмотрено. В окна светило теплое, совсем не мартовское солнце, по деревьям шныряли поджарые угольные белки, внезапно замирая неподвижно, словно неподвластные инерции. На кустах рдели яркие розовые цветы. Вдруг один цветок взлетел вверх. Юля не выдержала: «Смотри, какая крупная бабочка!» – «Это колибри».

…Нет, Ада не поедет в Италию, да и вообще никуда. Почему?! Не может. Она значительно вздыхала, скорбно качала головой, отводила глаза. Взбешенный Ян рявкнул:

– Мать, не темни. В чем дело?

Дело было в Якове. Точнее, в его болезни. То есть не то чтобы в болезни, но что-то там проверяли… В общем, она ничего не знает, «спроси сам, он ничего мне не говорит».

Ян сидел на балконе, где валялись дядькины тапки со смятыми задниками – пыльные, бесформенные. Яков обычно торчал здесь или за компьютером в комнате. В пепельнице лежали скрюченные окурки. После раздражающе пустого разговора с матерью как-то сама собой составилась картинка: обрюзгшее серое лицо, морщины, которых еще недавно не было, тонкие ментоловые сигареты, немыслимые раньше… Но как мать умудрилась не заметить? Не потрудилась узнать, что происходит, или ему хотя бы сказать, ведь он звонит каждый вечер! Яша – партизан, сам ни черта не скажет…

Яков приехал с работы в отличном настроении, кивнул Юле: «Здрасссть…» – и тут же был утащен Яном на балкон. «Говори, что там мамашка темнит?»

Дядька долго мял тоненькую сигаретку, потом ожесточенно отбросил ее: «Ненавижу эти… педерасточки; дай твою, что ли»; разговор оттягивал. «Эт-т-т… Ей делать нечего, вот и суетится. Ничего такого, говорю же!.. Доктор, как его… по почкам, в общем». Он был скуп на подробности – или действительно не знал. Твердил о снимке, на котором выявилось темное пятно неизвестного происхождения; будут обследовать.

Яков был испуган. Юношеский туберкулез остался так далеко, что почти забылся. Сохранились одни приятные воспоминания об обильной санаторской пище да молоденькой подавальщице, жене железнодорожника, не знавшего своего счастья, поскольку работал в ночные смены, дур-р-рак.

– Яша, когда к врачу?

– Не помню… недели через три. Да за каким чертом тебе? – возмутился Яков.

– А кому?..

Решили не посвящать Аду в медицинские подробности – пусть едет в Италию.

В самолете Юлька заснула. Стараясь не потревожить, Ян осторожно накрыл ее свитером. Идиоты, почему в самолете запретили курить? Яков – почка – пятно, непрерывно крутилось в голове. Сколько ни уговаривай себя, что ничего не случилось, что дядька здоровый мужик, помогало слабо – внутри стучало: «пока». Не каркай, осаживал он себя, думай конструктивно. Найти врача; перетащить Якова сюда, поселить у Баси, например, там две комнаты пустуют; но тогда мать одна… Вся ее бодрость («Италия!.. Неаполь! “Ла Скала”!..») сдуется, как воздушный шарик: в семьдесят лет одна, все бросят – единственный сын, единственный брат… Она живет Яшиной жизнью, и так было почти всегда: ругня до полного остервенения, но жить врозь не умеют.

Абстрактная давняя мечта – смутная, ничем не подкрепленная – стала вытеснять остальное, требовала осуществления – овеществления – по-настоящему как никогда.

Просторный дом, чтобы дядьке и матери хватало места.

Два этажа – гараж – метро поблизости (мать не водит машину). Дом с подвалом (Яша любит хранить старье) и террасой, чтобы выйти покурить, – занавески выберет Юлька, – чтобы дерево за окном – и белки во дворе – высокие потолки –

Он ясно видел дом, в котором сошлось бы все привычное и любимое: высокий потолок огромной комнаты, который разглядывает маленький мальчик, впервые сюда вошедший; трехстворчатое «венецианское» окно; деревья за окнами самой первой его американской квартиры и витражная фрамуга в теперешней комнате.

В детстве он читал стишок с бесконечными кругами повторов, как в «Болеро» Равеля, про Джека, который построил дом, и Джек этот странным образом слился с пухлым мальчиком – он составляет на полу башню из кубиков, а папа сидит рядом, улыбается. Башня покачивается и неумолимо рассыпается, рухнув кубиками. «Не беда, давай еще раз! – папа гладит его по щеке. – Строй!» Врывается громкий мамин голос: «Это не строительные кубики, ты что, не видишь? Это алфавит, ему пора буквы учить!» Бабушка берет Яника за руку, ведет куда-то, громкий голос остается позади…

Дом и хозяйство Джека позабылось, и мальчик, уже не пухлый, а, наоборот, очень худой, строил дворцы, крепости, башни из влажного морского песка, сосредоточенно погружаясь в увлекательную работу, и вздрагивал, когда люди плотно окружали его, заслоняя солнце. Девочка в ярком купальнике стояла и подолгу смотрела на его сооружения: потом она принесла крохотные, как детские ногти, прозрачные ракушки. Зачем? – он не помнил.

Ему становилось жарко, он бежал купаться, а вернувшись, видел вместо крепости бесформенную кучу песка с глубокими следами ног.

Если ему не нравился замок, он разрушал его сам.

В детстве легко мечтать – и забыть, и снова мечтать. Чем старше становишься, тем труднее расставаться с мечтой – атрофируется сама способность мечтать. Скучно быть взрослым.

– Уже? – сонно пробормотала Юля.

– Спи, малыш. Еще два часа лететь.

Ян задремал и сразу отчетливо увидел мать – она неистово писала что-то, сидя за столом, а дядька сидел у компьютера, пока на кухне закипал чайник.

Это был Дом, в котором они будут жить как люди, а не как… прошедшее время.

17

Яков сидел, уставившись в компьютер. Он не догадывался о наполеоновских планах племянника и уж тем более не подозревал о собственном грядущем переселении из солнечного Сан-Армандо в неприветливую Новую Англию. Сестра была у себя, предстоящий вечер ничем не был омрачен, если не думать о походе к врачу. Сколько Яков ни убеждал себя, что на айболита нет времени, визит отложил по малодушию. Было страшно узнать, что в самых потрохах, в почке сидит что-то лишнее и, возможно, опасное. Потому что если сидит, то может перекинуться и на что-то другое. За каким чертом он вообще поперся туда? Может, если бы не пошел, ничего б и не нашли.

Тяжело поднявшись, он вышел на балкон. Закурил, отбросил пустую пачку, придвинул гостеприимную пепельницу, и привычный ритуал вернул уверенность: а ни хрена там нет, врачу надо время от времени поставить галочку, что провел осмотр, и все. Когда нагнулся поднять упавшую зажигалку, поясница отозвалась глухой болью. Он осторожно выпрямился, сел удобнее, вытянул ноги. Любимые тапки сегодня давили, Яков не без труда скинул их и понял, почему было неудобно: ноги опухли. «Как у старой бабы», – подумал он, закуривая новую сигарету. Презирать было легче, чем бояться. Пытался вспомнить, отекают ли ноги у сестры, но вспомнить не смог и разозлился: когда она нужна, ее нет! А как ехать за какой-то кофтой, которая триста лет не нужна, так прибежит.

И злость оказалась легче страха.

Воровато скосил глаза: может, показалось? Нет, отекли; там, где врезались тапки, остались полукруглые рубиновые рубцы.

Телефон отвлек от разглядывания.

– Что курим?

Ян был энергичен и весел, и, сам не зная почему, Яков брякнул именно то, что хотел во что бы то ни стало скрыть:

– Эт-т-т… У меня ноги отекли, тапки не лезут.

– А ты пива меньше пей, – успокоил Ян. – И сколько раз я говорил про тапки? Вырос ты из них, Яша. Выкини на хрен эту рвань, и чтоб я их больше не видел!

Здравые слова племянника внесли покой в душу Якова – покой, который не могли поколебать такие мелочи, как ноющая поясница, кровь в моче и тревожное пятно на снимке.

Разговор принял иное направление, и, забыв про отекшие ноги, Яков возмутился, за каким чертом он должен все бросать и перебираться в эту холодрыгу. Надсаживался долго. Племянник стойко молчал. Когда Яков окончательно выдохся, «нахал» велел стряхнуть с ушей пыль и внимательно слушать.

Что, к собственному изумлению, дядька послушно выполнил. И выяснилось: бросать ему нечего, кроме съемной квартиры, потому что работа найдется, «барахло твое перевезу, так и быть; еще вопросы есть?».

– И мамашку?.. – сипло выдавил Яков единственный вопрос. – А жить у тебя, что ли?

– Размечтался! Я для вас ищу дом. И чтобы тихо было!..

Тихо, разумеется, не было. Слишком много хотел Яков объяснить и доказать, что мысль о доме глупая, а главное, ненужная, как и сам дом, однако Ян уже положил трубку, запретив обсуждать идею с матерью.

Яков и не собирался – чай, не враг себе. В полном смятении сидел и курил и чувствовал себя, несмотря на дымящуюся сигарету, потерявшимся мальчиком, ожидающим кого-то уверенного, сильного, который придет, возьмет его за руку, и… все как-то образуется, как говорила покойная мать.

К врачу надо, напомнила боль в спине, но очень уж не хотелось расставаться с уютной мыслью «все образуется». Да подумаешь спина! На сквозняке посидел или стул неудобный… мало ли!

– Зачем ты с ним так резко? – не выдержала Юля.

– Нормальный язык они не понимают, – устало пояснил Ян. – Они… ты сама видела. Дикие какие-то.

Правда, недавно увиденного хватило. Стала понятна напряженность Яна – после разговоров он мрачнел, раздражался, на виске начинала пульсировать жилка.

– В музее выставка Веласкеса. Пойдем?

Они давно полюбили серое здание с колоннами у входа, в каталогах называемое музеем изящных искусств. Можно было фотографировать, только без вспышки, которой Ян и сам избегал. Юля медленно шла по залу, вглядываясь в невыносимо серьезные взрослые лица детей. Принц, инфанта… но дети ведь, они только дети!

– Жуткие детки, правда? – послышался рядом негромкий знакомый голос.

– Ася! Пропажа, мы тебя везде искали…

Спустились в кафетерий, где было пусто, холодно и неуютно. Под потолком горели длинные флуоресцентные лампы, раздражающе мигая. Кофе был горячий и жидкий.

– Противно здесь, – огляделась Юлька.

– Вот и мне так же, – усмехнулась Ася.

…Три месяца назад умерла Асина мама. Наступает момент, когда смерть родного человека неизбежна, но все равно она застает врасплох. Особенно если двумя днями раньше муж открыл шкаф и начал складывать висящие рубашки. Делал он это неловко, и Ася встала из-за стола: «Давай помогу. Тебе зачем?» – «Ухожу». – «Куда?»

Ненужный был вопрос, ибо направление не имеет значения, когда человек уже не здесь и не собирается возвращаться.

Она сложила рубашку, которую держала в руках, и протянула ему.

На похороны пришли старая соседка и две коллеги-переводчицы.

В конце месяца Ася переехала на другую квартиру.

– Поехали к нам!

– В другой раз, Юля. Мне… Я сейчас плохо действую на счастливых людей. Понимаешь? Они на меня тоже неважно. Раздражают. – Ася улыбнулась. – Не говоря уж о том, что все пытаются устроить мою личную жизнь – знакомят с одинокими мужиками.

– Ась, этого я не умею. Никогда не умела. Мне твоя помощь нужна; правда.

Помолчав, Ася кивнула и протянула листок бумаги:

– Мой новый телефон. Звони; что-нибудь сочиним.

Ада придирчиво выбирала тетрадку для мемуаров. Брат уже снабдил ее блокнотом с отвратительными желтыми листами, всю охоту писать отбивали. Дали бы ей сейчас общую тетрадь, привычную со школьных лет, она бы сразу засела!

В магазинах продавали большие, неуклюжие; не тетрадки, а какие-то амбарные книги. Пришлось купить; и две новые ручки заодно.

Мемуары, как Ада себе представляла, написать ненамного сложнее, чем заполнить анкету в отдел кадров, только добавить подробностей. Она расскажет о людях, с которыми приходилось встречаться (глава: «С кем свела жизнь…»), о городах, где бывала (про Геленджик… или не надо?). Несколько раз начинала фразу: «Я родилась в…» – и зачеркивала. Кому интересно читать о городе, который она почти забыла, потому что ничего захватывающего там с нею не происходило? Родилась – училась – влюбилась –

Об этом она никакой тетрадке не расскажет.

И новая тетрадь, и вдохновение разбились о фразу «Я родилась в…», обросли творческими муками, если это были они, прежде чем Ада поняла: мемуары куда труднее анкеты!.. Там хочешь не хочешь, отвечай на вопросы: кто, где, когда…

Может, попробовать иначе? Начать с родителей? Но в детстве ничего интересного не происходило, не писать же про астрономию. Никто не поймет, а ведь она влюбилась в эту книжку, в астрономию, как ни в одну науку впоследствии. Когда папа возвращался с работы, Ада кидалась к нему рассказать о прочитанном… Об этом не надо – надо о главном; а тут еще вспомнилось клетчатое платье с выпуклыми пуговицами, мама сшила; зачем оно вылезло?!

«…Поступила в 27-ю женскую школу…» Или номер писать словами? Сказать, что физику никогда не любила, но астрономию помнила хорошо, физик удивлялся и ставил ей хорошие отметки. «В школе я хорошо училась…» – об этом уже написала; что еще?

На книжной полке стояли «Архипелаг ГУЛАГ» и воспоминания маршала Жукова, брат оставил. И мемуары вдовы гениального поэта, где были описаны его друзья и враги.

Врагов у Ады не было. Друзей тоже; не считать же этих бабок, с которыми еще на курсах познакомилась. Сын как-то спросил: «У тебя друзья были? Ну, в институте, в школе?» Она тогда ответила: «Мне было не до друзей, я училась!»

Исподволь, потихоньку закралось убийственное подозрение: писать не о чем. Не было в жизни встреч с интересными людьми (редакция? домоуправление?!), не было запомнившихся разговоров. Ездила в командировки? Так все ездили; подумаешь, невидаль! Не за границу же. Брата на конференцию не пустили, куда ж…

А Вена? А Рим?! Да я в Италию еду, Венецию увижу! Бумаги не хватит описывать. И в Венеции раньше не была… зато буду! Про Ладисполь – да. Впрочем, что? Как у фонтана матрешек продавали, часы «Командирские»? Банки с икрой? Какое мещанство!

Две заполненные страницы вселяли надежду. Тетрадку надо взять с собой в Италию.

* * *

«Дорогой Ян,

простите, что задержался с ответом. Поздравляю, хоть и с опозданием, с Новым годом и надеюсь, что 2000-й принесет Вам – и всем вам! – только добрые сюрпризы.

Припозднился же потому, что осваиваю электронную почту и хотел блеснуть новыми навыками. Александр Михайлович уверяет, что скоро я смогу разливаться соловьем. Уже легко пишу по-немецки и по-английски. Главная сложность – научиться корректировать собственные послания: только начнешь исправлять, а текст исчезает, словно корова язывом слизнула!.. Не говоря уж о том, что писать латиницей по-русски так же трудно, как исполнять шумановскую токкату. Несколько раз начинал письмо к Вам – и замучился: теряю мысль в борьбе с клавиатурой. Плюнул, взял авторучку и бумагу. Старый дедовский способ не подведет.

Очень обрадовался, что Ваш дядюшка продолжает работать, несмотря на хвори. Возраст у него почтенный, насколько я помню, но ему нельзя бросать любимое дело. Вот ведь и я не бросаю, хотя скоро, похоже, придется. Моей жене предстоит операция, и сделать ее можно либо в Германии, либо в Израиле, что для нас означает серьезные перемены.

Часто приходят мысли, в нашей ситуации самые бесполезные: как приживемся на новом месте. Здравый смысл говорит в пользу Германии – резко менять климат в нашем возрасте рискованно.

Вы прошли через переезд и знаете, насколько болезненна эта тема. Город останется стоять, как стоит уже почти 800 лет, и не заметит нашего отсутствия. Другие люди поселятся в квартире. Чужие руки откроют крышку и коснутся клавиш моего “Blüther”, и больно думать об этом. Мне невыносима мысль, что с пианино придется расстаться. Конечно, могут сказать, что уж где-где, а в Германии нетрудно будет найти ему замену, но как объяснить, что мне не нужно другое пианино, что замена невозможна? С этим инструментом у меня трансцендентная связь. Интересно, что бы сказали на это мои коллеги, люди такого же рационального мышления, как я сам?..

Вы пишете, что открыли для себя Альфреда Бренделя. Очень рад! И надеюсь, он примирил Вас с Моцартом, мне бы очень этого хотелось. Послушайте Моцарта в исполнении его молодого соотечественника и поделитесь впечатлениями. Как знать, а вдруг мы с Вами встретимся и вместе послушаем Бренделя?

Вот на этой оптимистической ноте прощаюсь и крепко жму руку,

Ваш Тео».

Нетерпеливо зазвонил телефон, Юля вздрогнула.

– Собирайся, – голос Яна звучал весело, – поехали на водопад. И не забудь камеру!

Простуда тянулась у Яна долго, кашель будил по ночам. Последние месяцы были вплотную заняты непривычной суетой. Встречались с агентами после рабочего дня, метались от одного дома к другому только для того, чтобы убедиться: не то, не такой дом он ищет. Агенты профессионально скрывали раздражение – он скрыть не умел. И ни один из этих казенных людей (он сменил нескольких) не мог понять, какой именно дом ему нужен.

Он и сам не сумел бы описать его. Не мог признаться, что ждет какого-то внутреннего толчка, мгновенного совпадения со смутным видением. С домом должна была возникнуть трансцендентная связь, как у Тео с его пианино. Ни на минуту не забывая, что покупает дом не для себя и жить в нем не будет, он искал, как искал бы себе. Процесс напоминал сватовство. «Хреновая из меня сваха, – бормотал, закуривая, – невест надо искать по статям, а не по собственной сердечной склонности». Листал предлагаемые фотографии: дома снаружи, в перспективе, изнутри. Уютные спальни манили прилечь; новехонькие кухни напоминали, что пора ужинать, – и в то же время в голову лезла заляпанная дядькина плита, драный линолеум… На следующем снимке красовалась просторная терраса, ступеньки спускались в сад или двор, усаженный цветами. Мать, он знал, равнодушна к садоводству; фотографию откладывал.

…Хорошо было Джеку – сам построил дом, заранее зная, каким он должен быть. Если б я умел строить… Он спросил агента: «Сколько времени – ну примерно, в среднем – уходит на поиски дома?» – «Когда как, – мужчина не спеша собрал бумаги, – кому хватает трех месяцев, а кто годами ищет». На лице читалось уважительное отношение к первой категории покупателей.

Годами?! При Яшиной непонятной болячке?..

Все расспросы дядька пресекал: нормально; чего пристал как банный лист.

– У врача был?

– Да за каким чертом я попрусь? – взрывался тот. – Ничего там нету.

Все бросать и лететь в разгаре поисков, чтобы проверить, врет или нет, было немыслимо. Поскорее перетащить их сюда, чтобы жили близко…

Дома смотрели вдвоем, и агенты с надеждой поворачивались к Юле: а что жена думает?.. Ибо знает любой агент: если покупатель новичок, обращайся к жене – решающее слово за ней. Такова натура женщины: пленится, например, кухонными шкафчиками или затейливыми балясинами, а то ванной, для которой она мысленно покупает уже полотенца да флаконы. Женщина не пойдет проверять отопление, а застынет в дверях, и по скользящему взгляду сразу догадаешься, что она расставляет мебель. Если диван, который видела в магазине, не войдет, упаси бог, в облюбованное пространство, пиши пропало. Сколько бы муж ни радовался утепленному подвалу и просторному чердаку, жена будет скучать и смотреть в окно. Впрочем, иногда ситуацию спасает другая мелочь – например, рисунок паркета. Здесь находчивый агент обронит слова «индивидуальный дизайн» и ненавязчиво похвалит вкус покупательницы; авось и сработает.

«Нужен такой дом, – Ян устало вытягивался на диване после очередных “смотрин”, – чтобы понравился тинейджерам, чтобы захотели там жить, понимаешь?»

Юлька понимала, как понимала и то, что дом, который выберет Ян, совсем не обязательно понравится «тинейджерам». Эти же сомнения высказывали агенты, неизменно спрашивая: почему родные сами не посмотрят?.. И никто, кроме Яна с Юлькой, не мог взять в толк, что если бы прилетели те, ради кого все затевается, то, покажи им хоть Букингемский дворец, они найдут в нем уйму изъянов.

Юля высказывалась осторожно, советы давала с оговоркой «хорошо бы», не имея ни опыта, ни права голоса. На ее глазах оживал древний сюжет о лебеде, раке и щуке…

Приехал Алекс и с энтузиазмом вызвался помочь. Объяснил, что о двухэтажном лучше не думать. «Жить-то не тебе, – гудел Алекс, – а старикам. Ты не смотри, что сейчас они резвые, – думай о перспективах». Ян угрюмо молчал. Юля согласилась с Алексом. Она помнила, с каким усилием в последние полгода Стэн, худой и легкий, как кузнечик, поднимался на второй этаж – болели колени.

…Пообедали с Алексом в японском ресторане. Он усиленно звал их к себе в Нью-Йорк. Часто доставал из кармана телефон, говорил коротко, потом заторопился. На улице, когда прощались, неожиданно сказал: «Если что, вы меня не видели». Смущенно улыбнулся и помахал из машины рукой.

– Не поняла, – призналась Юля, – почему «не видели»?

– Бабу, наверное, завел. Алекс не меняется… Поехали в отпуск?

– А как же дом?

Он улыбнулся.

– Вернемся – продолжим. Иначе пропадет отпуск.

Юля знала, что дело не только в отпуске: Ян устал, измотан бесплодной беготней.

– А куда поедем?

– Я предлагаю на остров.

– А твой кашель? И мы три раза были там!

– Это будет четвертый! И что кашель? У любого курильщика спроси, все кашляют. Я сделаю новый фильм…

– А как же Город?

– Юлька, я… Я забыл! Ты умница. Мы поедем в Город.

18

Если хочешь рассмешить бога, расскажи ему о своих планах на завтра. С утра позвонил Яков и без предисловия сказал: «Я в госпитале». Остальное рассказал из дома вечером.

Он к врачу не ходил и не собирался, убежденный, что «ничего там нет», особенно если не обращать внимания на «всякую ерунду». На вопросы Яна, звонили ли от врача, неизменно отвечал «нет», что, мягко говоря, не соответствовало действительности – из врачебного офиса звонили, и неоднократно, но медицинские голоса наталкивались на любезный голос автоответчика; заводить мобильный телефон он упорно отказывался. Все сообщения стирал, убеждая себя, что меньше знаешь – крепче спишь. Спалось, однако, паршиво – ныла спина, часто приходилось вставать в туалет. Какой уж тут сон… А тут еще пришел большой конверт с красной каймой из того же треклятого офиса. В ту ночь, как назло, вообще не спалось, и с утра вместо работы поехал-таки к врачу – сдаваться. В результате на месте назначили новый тест. Он и выявил опухоль на почке. Опухоль? – откуда, за каким чертом, какая? Все вопросы были праздными, за исключением принципиального последнего, но доктор мог ответить на него только после операции. Да, операция обязательна.

– Что я мамашке скажу? – терзался взрослый шестидесятитрехлетний человек – старик, по привычным меркам. Операция волновала его куда меньше.

Дядьку было мучительно жалко.

– Яша, не ссы! – намеренно грубо рявкнул Ян. – Ты свободный человек в свободной стране; говори что хочешь. Или не говори: авось не заметит. Я прилечу – сам скажу.

Вот оно: человек предполагает, а бог располагает, куда ты полетишь. Убежденный агностик, Ян удивился самому себе, дважды в течение дня вспомнив бога. Мог бы догадаться, что дядька врет как сивый мерин. И что-то подсказывало: расспроси дотошней, вытряси, прислушайся, гони к врачу… Не послушался, отмахнулся – дом искал. А теперь операция через три недели, надо все бросать и лететь туда. Мой дядя самых честных правил, сволочь этакая, когда не в шутку занемог… а дальше шли похабные переиначенные строчки, которые не вспоминал со школьных времен.

Его тоже беспокоила «гласность»: если мать узнает о болезни Якова, переполоху не оберешься. Хотя может и не заметить, она всегда занята своими игрушками.

– Вот и отпуск пригодился, – хмыкнул Ян, собирая сумку. – Телефон, зарядка…

– Не забудь камеру, – напомнила Юля.

– На фиг она мне в госпитале. Хотя… возьму, давай.

Иначе совсем тоска.

Щелкнул замками сумки, подтянул плечевой ремень.

– Малыш… Мы поедем в Город, вот увидишь.

За окном нетерпеливо прогудело такси.

Ада вернулась из поездки, переполненная Италией. Звучные слова – Тинторетто, Арена ди Верона, Данте, Уффици, Флоренция, Равенна – очаровывали. Обыкновенная столовка называлась траттория и показалась Аде несравненно лучше, чем рестораны, в которых ей случалось бывать. Траттория пленила не столько едой, как трогательными клетчатыми скатерками, надо завести такую дома. Сын подарил ей маленький фотоаппарат и много рулончиков пленки, которая в Венеции кончилась. О, Венеция!.. Каналы, нарядные гондольеры… Группа оказалась прижимистой, от прогулки на гондолах отказались. Экскурсовод предложила вапоретто – дескать, не хуже, те же виды, но Ада объяснила дуре, что не за тем она поехала в Италию, чтобы кататься на речном трамвайчике, большое спасибо! Другие согласились; им что Венеция, что Саратов, горько думала Ада. Она старательно записывала итальянские впечатления в толстую тетрадку, которую назначила временно дневником; эпизод с несостоявшейся поездкой на гондоле занял полторы страницы.

Намерение посетить Ладисполь, увы, не осуществилось. Или не увы, потому что, вернувшись, Ада оказалась в привычном американском Ладисполе – вспомнилось ее первое впечатление от Яшиного городка. Провинция, хоть и со всякими «мощными технологиями», которыми гордился брат. Деревня, выученная наизусть по нескольким автобусным маршрутам и супермаркетам, а если и располагала чем-то еще, то Аду это не трогало, как и самые прогрессивные технологии. Все, все известно, как и шаркающая походка брата, встречавшего ее в аэропорту, древний выгоревший пиджак и приветливое «что курим?».

Welcome to America.

Трудно, когда твоя душа принадлежит Италии.

Том с «Божественной комедией», как и вся «Библиотека всемирной литературы», что прежде стояла на полках дома, в комнате с венецианским – ах, Венеция! – окном, был подарен при отъезде приятельнице. В первое время они с Адой переписывались, однако занятия английским, тай чи, врастание в американскую жизнь отвлекли Аду, так что писала только благодарная за «всемирку» приятельница; скоро письма приходить перестали. Ничего; бессмертную «Комедию» прочитать никогда не поздно. К тому же на языке Данте, для чего Ада по возвращении первым делом записалась на курсы итальянского языка. Ни больше ни меньше: Данте, Ада сделала это программой-минимум.

Спасибо курсам: Ада настолько забурилась в новые учебники, что не заметила, как Ян и надеялся, недомогания брата. Которое давно, судя по всему, перестало быть недомоганием, а перешло в непонятную шишку на почке.

Назвав опухоль шишкой, легче было думать о дядькиной болячке. Представилась безобидная сосновая шишка в лесу. Вот она глухо стукнула, свалившись с дерева, и ни ветка, ни ствол не почувствовали потери. Так же произойдет с Яковом: отстригут – и все: гуляй, Вася.

…Самолет ухнул куда-то вниз, соседка вцепилась обеими руками в подлокотники. Впереди захныкал ребенок.

Ян вспомнил, как ему вырезали гланды. Теперь их называют элегантно: миндалины, но в свои четырнадцать – или тринадцать? – лет он слышал: гланды; надо вырезать гланды. Таинственное, скользящее, гладкое слово. Как и сами гланды. Крепко пристегнутый к креслу, он с ужасом увидел, как врач наклонился над его ртом и сунул в горло холодное железо; беспомощно перевел взгляд на медсестру, но та смотрела на врача, который делал что-то страшное, не видное Яну. Вдруг стало нечем дышать, он дернулся головой вперед, обдав кровью врача, и горячей струей на кафельный пол вынесло маленький комок. «Это гланды?» – глазами спросил Ян, потому что говорить не мог. Потом, в армии, ему выдирали зубы, но это было совсем другое. Привычная нудная зубная боль взрывалась неистовой силой, одним зубом становилось меньше, воронку в десне затыкали плотным ватным комом; на какое-то время наступала передышка. Не сравнить со странным и жутким видом только что живого кусочка собственной плоти, скользящего по кафельному больничному полу.

К счастью, все будет иначе: наркоз, Яков отрубится и ничего не увидит; ему расскажут, что там за шишка выросла.

– Не исключено, что пальцем в небо, – задумчиво говорила Ася, – но вдруг и клюнет кто-то? Как ты думаешь?

Ася «сочинила» способ опубликовать книгу Стэна: напечатать две-три главы в русскоязычной прессе. В крупных городах издавали на русском языке газеты, журнальчики, брошюры. Все они были плотно нафаршированы объявлениями, а потому выходили со строгой периодичностью. Парикмахер, сантехнические работы, похоронный дом, автосервис, уроки музыки, снятие порчи, покупка и продажа домов, адвокат… Среди рекламы бурной деятельности иммигрантов, объединенных общим языком, иногда можно было наткнуться на образцы изящной словесности – рассказик, отрывок из воспоминаний или несколько стихотворений, которые настраивали читателя на лирический лад, и рука перелистывала страницу в надежде на продолжение, но там ждало трезвое предложение сделать чистку зубов у русскоговорящего дантиста, новым клиентам скидка в десять процентов.

Они листали принесенные журналы и буклеты, натыкаясь на нелепые, загадочные, временами просто безграмотные объявления.

«Продам волосы различной длины партиями. Также норковую шубу, 52 размер»

«Сниму односпальную квартиру в районе рынка. С тараканами не предлагать!»

«Энергичная девушка ищет работу babysitter или housekeeper. Музыкальное образование + порядочность!»

«Удаляю волосы с лица. Чищу усы, брови, подбородок. Делаю уборку в доме»

«Переводы с английского на русский, недорого!»

«Женские гинекологические осмотры»

«Пожилой интеллигентный мужчина ищет работу домашнего воспитателя младших и средних школьников»

«Потеря веса навсегда!»

Самые бойкие и сомнительные рекламы подруги сразу отбросили в сторону, после чего начали звонить по указанным телефонам.

Одни сразу отказывались: «Не наша тематика»; другие, выслушав, обещали перезвонить или милостиво разрешали прислать образец «что-там-у-вас». Легко было представить «образец» в мусорной корзине. В самой новой газете «Твой голос» отозвались одной решительной фразой: «Мы, знаете, не платим авторам», однако в прокуренном голосе неизвестной дамы звучал – или послышался? – интерес. «Пришлите кусок, я гляну», – бросила небрежно.

– Могу прочитать вслух несколько абзацев, – Ася была напряжена, но говорила спокойно.

– Что, я сама читать не умею? – неприязненно удивилась дама.

– Мы спешим отдать книгу переводчикам, – Ася подмигнула подруге, – но хотели бы дать о ней представление русскоязычному читателю. Ваше издание показалось нам интересным, однако в «Новом русском слове»…

– Читайте, – женщина хрипло закашляла, – только в темпе, ко мне клиент вот-вот придет.

Трудно сказать, что стало рычагом: то ли ссылка на «Новое русское слово», то ли потенциальный перевод, а скорее всего весомое «мы», как и размножившиеся эфемерные переводчики. Читала Ася хорошо, четко; дама слушала не прерывая.

– Ну, давайте знакомиться. Меня зовут Марина, я редактор газеты, – подытожила собеседница. Говорила она уже не так отрывисто и резко, согласилась поместить «на пробу» одну главу, «а там видно будет».

Они выбрали главу «В дружеском плену», немного сократили, обозначив купюры, и отправили в «Твой голос».

– А если не понравится? – сомневалась Юля.

– Тогда не напечатает. – Ася была спокойна. – Будем искать другие варианты.

– Как ты думаешь, она поняла, что мы блефуем?

– А хоть бы и так! И что?

В ожидании номера газеты решено было перевести главу на английский «в четыре руки».

…Поздно вечером позвонил Ян. Операция прошла благополучно, дядька спал. Ян виделся с врачом.

– Я только не понял одно слово, что это значит? – и назвал, тщательно выговаривая по буквам.

Юлька тоже не знала, как по-английски слово «злокачественный» – до болезни Кэрол.

– Это точно? Ты уверена? – переспросил Ян. – Тогда понятно.

– Что понятно?

– Что почку удалили.

После больницы дядька ходил по квартире медленно, неуверенно. Ничего как будто не болело – так, ныло справа, где ничего болеть не могло, потому что источника боли больше не было. С удивлением он рассматривал свои худые ноги – ведь они всегда были худыми, только в последнее время стали пухнуть… как у старой бабы.

Притих Яков и безропотно съедал куриный бульон, что до больницы было бы совершенно немыслимо.

Ада тоже притихла, послушно выполняя все врачебные предписания: ничего соленого и острого, щадящая диета. Все было непривычно, в первую очередь операция, больной Яков, и… как это – жить с одной почкой?

…Пока дядька лежал в больнице, Ян обреченно готовился к разговору с матерью. Выкурив бессчетное количество сигарет и перебрав все «терапевтические» варианты, махнул рукой и выпалил:

– Оторвись от итальянского, послушай. Только без истерик! Яшу прооперировали. Рак почки.

Та вскинулась, ахнула, но сын оборвал:

– Будешь истеризовать – уйду.

Никуда бы он не ушел, ясное дело; но истерика не состоялась – Ада была слишком ошарашена новостью. Брат ясно сказал: обследование. Можно было вернуться к учебнику «Итальянский язык для начинающих» и ждать его возвращения.

– Как он будет жить без почки?!

– Так и будет. Вторая осталась. Почки – парный орган.

Ада возмутилась:

– Он мне ничего не сказал! Он даже не жаловался…

– Какой смысл? Чем ты могла помочь?

– Я б отдала ему свою почку! – патетически воскликнула мать. – Почки пересаживают.

У него перехватило дыхание. Гнев и раздражение рвались наружу. С трудом подавив их, Ян ответил:

– Так отдай. А еще лучше – заткнись и не сотрясай воздух.

Он скользнул глазами по столу. Тетрадка со знакомым крупным почерком, учебник и вазочка с конфетами. «Раковые шейки». Что за?..

– Мать, откуда эта дрянь?

– Из русского магазина. Вкусные; бери!

– Выкини сейчас же! – заорал он. – И чтоб никогда – здесь – этой – гадости – не было!

«Сейчас для брата главное – режим питания, – объясняла Ада приятельнице. – Диета, которую я должна обеспечить», – она значительно поджимала губы.

Режим питания стал для Якова пыткой: отказаться от любимой жирной и острой еды. Как это – совсем отказаться? «Совсем отказаться, – хладнокровно подтвердил врач, – иначе может отказать почка. Вторая, теперь ваша единственная».

Сволочь флегматичная, бессильно думал Яков, лениво хлебая куриный бульон, опротивевший очень быстро, тем более что никогда его не любил. Харчо, наваристый борщ или хаш – это да! Сволочь айболит; ему бы такой бульон. Отбросил ложку, встал и пошел на балкон. Ада, на свою беду, встряла: «Курить? Опять?»

Опять, да. «Курите? – спросил врач. Услышав ответ, кивнул, словно не ждал иного, после чего припечатал: – Отвыкайте. Курить вам нельзя».

Здрассьте. Где бывшая почка, где сигарета. Когда в больнице вынули наконец из него все трубки, страстно захотелось курить. Увидев Яна, бодро воскликнул: «Что курим?» и только по лицу племянника сообразил, насколько жалким прозвучал его голос, однако первое, что сделал уже в машине, – закурил, и долгожданный вкус первой затяжки оказался настолько мерзким, что стравил бы, если б Ян не вырвал у него сигарету и не выбросил в окно. Кружилась голова, горькая слюна заполнила рот. Ощущения напомнили первую юношескую папиросу.

Дома Яков отстранил сестру, кинувшуюся было с объятиями: «Не трогай, у меня швы». С наслаждением опустился на кровать (никаких кнопок и лампочек) и потом уже сообразил, что хорошо бы сменить простыню, в шкафу вроде была чистая, но внезапно накатила слабость, и хотелось только спать.

Отпуск Ян провел в Сан-Армандо в борьбе с дядькиным курением.

По мере того как забывалась больница и возвращался аппетит, Яков стал воровато прокрадываться на балкон и закуривать. Это была не столько потребность, сколько привычное действо на протяжении многих лет. Поначалу приходилось пересиливать накатывающую тошноту, но мало-помалу курево вернуло свою притягательность, и, приехав как-то из магазина, Ян обнаружил его в балконном кресле, с закушенной сигаретой и видом «а черт меня побери».

– Гляди сам, – Ян вздохнул, – опять какая-нибудь дрянь заведется, загремишь по новой.

– Завтра на работу поеду, – был ответ. – Осточертело все. Починили, здоров. И дом никакой не нужен, я никуда не поеду.

Ян в бешенстве назвал его дураком и на следующий день улетел, бормоча себе под нос: «А чтоб вам было хорошо, живите как хотите».

19

День независимости всегда был знойным – июль. Программа, над которой Ян долго бился, была закончена, отлажена и увенчана солидным бонусом. Это оказалось приятной неожиданностью.

– «Давай поедем в Город, где мы с тобой бывали», – повторял он по пути домой снова и снова – знал только первые две строчки.

– «Года, как чемоданы, оставим на вокзале», – радостно подхватила Юля. – Но ты ведь использовал отпуск?..

– А праздник? Если дадут одну неделю, набежит десять дней. Уложимся? Тогда собирайся!

Года, как чемоданы, оставим на вокзале, повторял Ян. Одиннадцать лет прошло; какие «чемоданы» можно заполнить ими? Найти ребят – Илью, Андрея, Мухина. Майку с Вийкой – с Майкой обменялись открытками, потом переписка заглохла. Где записная книжка?..

Нашлась и книжка – затертая, в потрескавшемся виниловом переплете – бесценное хранилище имен, телефонов, адресов.

Одиннадцать лет – идиотская цифра, барабанные палочки. Две спички. Сумеет ли рассказать об этих годах?

…Они прилетели в Город, остановились в гостинице и быстро разбежались в разные стороны, ведомые двумя записными книжками. Встречались в гостинице, шли по Городу вдвоем.

– Пойдем к Саниному дому?

– Смотри, кинотеатра больше нет!

– А что там теперь?

– Какое-то агентство. Квартиры продают.

– Актуально…

– Зато парк на месте. В этом киоске я покупал сигареты.

– Сюда мы с лекций забегали пить кофе. Помнишь ватрушки по шестнадцать копеек?

– Ватрушки? Не знаю. Никогда не любил печеного.

– Рыбного магазина тоже нет. Он всегда пустой был, аквариум такой.

– А я тут купил тунца. Только это не тунец оказался. Бабушка тогда болела.

– Поднимемся в Шуркину квартиру?

– Войти в одну и ту же реку?

– Не войдем – заперто. Хорошо; все равно Шурки нет.

– Сани в смысле.

– Он теперь Шая. Только далеко.

– Знаешь, я с Вийкой виделся.

…Но сначала, оставив Юлю с подругой, Ян направился к своему бывшему дому. Дом стоял, как прежде, в нем размещалось какое-то посольство; от волнения не запомнилось чье. Подняв голову, он взглянул на окна. Вон оно, «венецианское». Там небось стоит монументальный письменный стол с иностранным флажком, а за ним восседает посол. Или нет: едва ли посла загонят на пятый этаж; архив или бухгалтерия, наверное.

Он перевел взгляд на соседнее окно, за которым должна была светиться день и ночь лампа «переводчика с мировым именем». Ян отослал ему письмо месяца три назад – не мейл, а настоящее, почтовое письмо, не зная еще, что приедет, и не очень удивился, не получив ответа. Ксенькины окна выходили во двор, но вход туда был закрыт. И какая, собственно, разница? Соседи не живут в посольстве.

Скамейка у Художественной академии, на которой он всегда курил, была на месте, только другая: железная, с затейливой чеканкой, чужая и холодная.

Странно и дико было курить на непривычной скамейке напротив родного дома, который больше не родной и даже не дом, а посольство, казенное здание.

Кончался день. От холодного металла скамейки начало знобить, он закашлялся. Простудился в самолете? Поискал мусорник и не нашел; вдавил окурок в гравий. Под скамейкой валялся одноразовый шприц.

Все нужно делать вовремя, сразу. Получил письмо – ответь. Иначе набегают год за годом, и в результате – река, в которую не войти дважды, и барабанные палочки.

Телефон Анны Матвеевны не отвечал. Привычного автоответчика не было, да мало у кого здесь он имелся.

– Справочное бюро? – Юлька сбросила с усталых ног кроссовки. – Самый простой вариант.

Она снова обулась.

– Пошли! Возьми записную книжку.

Они шли по вечерней улице к вокзалу. Поезда приходят днем и ночью, говорил он себе, справочный киоск должен работать.

И киоск работал. Девушка с длинными светлыми волосами приветливо улыбнулась и застучала по клавишам компьютера. «Год рождения?» Ян не знал, сколько лет Анне Матвеевне. «Напримерно?» – спросила девушка. Напримерно Аннушка могла быть того же возраста, что мать. Девушка смотрела в монитор. От люминесцентных ламп юное лицо выглядело сиреневым. «Я сожалею, – девушка перевела взгляд на Юлю, – она умерла. В прошедшем году, шестнадцатого сентября. Я очень сожалею».

Было видно: она действительно жалела незнакомую старую женщину.

Удалось дозвониться только до Мухина.

От серьезного телефонного «вас слушают» и на протяжении всей встречи Мухин оставался солидным, обстоятельным Владимиром Петровичем. Он не удивился и не выказал никаких эмоций при встрече, хотя переписки между ними не было. Раньше похожий на забулдыжку, Мухин сегодня несколько отличался от себя прежнего, каким он Яну запомнился на проводах: стал еще плотнее, голова была до блеска выбрита. Модные очки, которых прежде не было, делали невыразительное мухинское лицо солидным. От сигареты отказался: «Не курю и тебе не советую». Поколебавшись, он согласился зайти в кафе, «только недолго – дела».

В беседе коротко упомянул «свой бизнес». Вопрос Яна: «Что за бизнес?» он словно не услышал. Про Илюшку бросил коротко: «Давно свалил». Андрей тоже уехал, но сначала отсидел за фарцовку – «пустяковый срок, о чем говорить».

– Куда уехал?

– Андрей? В Ирландию.

Мухин лениво ронял слова, неохотно отхлебывал кофе. Коньяка не было. Заказали бренди «за встречу». Попробовав, Ян поставил рюмку. Напиток имел жгучий вкус перцовки.

– Ну, как ты живешь в своей Америчке? – Мухин снисходительно кивнул на пачку сигарет.

Ян удивленно взглянул на товарища.

– Нормально живу. Мне нравится.

– Тебе и тут нравилось. Как и всем… вам.

– В смысле?..

Мухин не спешил с ответом. Лениво глотнул остывший кофе, потянулся за бокалом.

– Известно в каком смысле, – заговорил наконец, однако не стал объяснять, а задал новый вопрос: – А как у тебя с бизнесом?

– У меня никак. Работаю программистом.

– На чужого дядю работаешь? В Америчке? – Мухин не скрывал насмешки.

Яну захотелось уйти. Закурив, он спросил об Илье.

– Понятия не имею, – равнодушно бросил Мухин. – Тебе видней. Ты что, не знал?

– Что не знал?

– Что он в Канаду намылился. Не примет Канада – рванет в Австралию. Не знал?

– Откуда? Мне он ничего не говорил.

– Вот я удивляюсь, – Мухин наклонился ближе всем корпусом, – как это – не говорил?

– Мы не виделись одиннадцать лет, с моего отъезда. Как и с Андреем и с тобой.

– Интере-е-есно, – протянул Мухин. Он внимательно посмотрел на рюмку, чуть отпил. – Интересно, что я знаю про вас больше, чем ты.

– Про кого?..

– Говорят, – собеседник не смотрел в глаза, – что евреи всегда держатся вместе. А выходит, ты не знал даже…

Модные очки снисходительно рассматривали его.

Ян положил под чашку несколько непривычных купюр и встал, закончив фразу:

– …не знал даже, какое ты дерьмо, Вова.

На улице вспомнил, что никто на его памяти не называл Мухина Вовой – только Владимиром Петровичем. Однако назвать дерьмо по имени и отчеству не смог.

…Яну казалось, Город намеренно не узнает его. У дома, где жил Миха, построили детскую площадку. Ребятишки в ярких майках орали, визжали, раскачиваясь на качелях. Войдя в телефонную будку, он набрал номер Тео. После нескольких гудков он вздрогнул от любезного голоса: абонент отключен.

Русская речь на улицах слышалась редко. Надписи на табличках, прежде двуязычные, сократились вдвое. В магазинах и кафе по-прежнему говорили на обоих языках – внедрился принцип «клиент всегда прав».

Он дозвонился до Вийки с первого раза, но узнал не сразу. Вийка, радостно щебетавшая в любом настроении, после тяжелейшего дня или бессонной ночи в машинном зале, – Вийка говорила каким-то пожилым, усталым голосом. Она недоверчиво переспросила: «Янчик?..»

Встретились у Оперы. Вийка потянулась обнять его, тяжелая сумка сползла с плеча. «Да ладно», – прижалась к его плечу. Ян хотел поднять сумку; одновременно нагнулись и столкнулись лбами.

– Больно? – спросил, увидев ее мокрую щеку. – А Майка где?

– Нет Майки… два года. Рак.

Он медленно опустился на скамейку. Молча курили. За спиной по бульвару торопливо мчались трамваи, гудя низко и тревожно, как электрички.

Потом они шли по набережной за громкоголосой парой. Чтобы отстать, Ян замедлил шаги. Женщина вела за руку мальчугана лет пяти, тот оборачивался, спотыкаясь, и тогда мамаша немилосердно дергала его за ручку.

– Дядя Саша писал, она замуж вышла?

– Вышла. Сначала замуж, а потом из… замужа. Сын родился. Чуть постарше, чем этот, – она кивнула на мальчика. – Скоро придет из садика.

– Муж приведет? В смысле отец?

– Нет, моя мама. Яник с нами живет. Майка так хотела.

Вопрос, не заданный Яном, она угадала.

– Он отказался от родительских прав. Ему ребенок… Это Майка хотела ребенка. Сына.

Вийка долго шарила в сумке, попросила: «Дай сигарету».

– Крепкие, – Вийка выдохнула дым и рассматривала надпись. – “More”? В смысле «больше»?

– Все русские шутят: «Море».

Сказал – и стало мучительно неловко, словно сам себя назначил иностранцем. Она, похоже, не заметила. На крупном широком запястье болтались несоразмерно маленькие золотые часики. Такие же – или похожие – плотно обхватывали круглую розовую Майкину руку.

– Ты не женился? – повторила Вийка.

– На Майкины похожи.

– Майкины и есть. Сходим завтра на кладбище?

Два дня назад они с Юлькой ездили на кладбище – к бабушке.

Горячий полдень обволакивал теплом, однако не раскалялся до зноя, как в Америке. Там июль нещадно слепил глаза, приваривал влажную майку к телу, заставлял прятаться в любой торговой точке, будь это супермаркет, аптека, ресторан или кафе – все равно; требовалось лишь одно – кондиционер. А в Городе жили по старинке, без этой маниакальной гонки за комфортом – европейский июль оставался щадящим, и только туристы из другого климата недоуменно тыкались в поисках вожделенного синтетического холода.

Ян боялся не найти нужную аллею – это грозило бестолковым метанием по пересеченной местности. В геометрии кладбища не было симметрии, оставалось надеяться на память. Он так и не понял, как они шли и когда ноги сами повернули направо. Сколько раз он мысленно проходил этой дорогой от входа на главную аллею до развилки, где поворот. Он шел по снегу, по сочной весенней земле с острыми редкими травинками, по бурым осенним листьям и знал, что после поворота начинается дорожка, где вот-вот покажется знакомое надгробие. Дойти не успевал ни разу – засыпал.

Оказывается, ноги помнили, потому что глаз уже выхватил имя, выбитое на черном мраморе:

Станкевич

Клара Михайловна

Нагнувшись, Ян осторожно положил алые гвоздики. Сел на скамейку, вытащил сигарету – и заплакал горько, как ребенок, несправедливо наказанный. Юля тихонько присела рядом, обхватив его за плечи – бережно, чтобы не мешать рыданиям, и в то же время стараясь утишить их. Вытащила платок из кармана – настоящий, матерчатый, он ненавидел бумажные, – вложила в руку с незажженной сигаретой и щекой прижалась к рубчатому вельвету пиджака.

Хочу всегда так, рядом с ним, в печали и в горести, в болезни и здравии, пока смерть нас не разлучит. Откуда-то пришли слова, которых она никогда не произносила, – слова, подсказанные воздухом и тишиной некрополя.

– Ненавижу зеркала, – хрипло выговорил Ян. – И поэтому к матери приходить не люблю, там полно зеркал.

От пиджака пахло табаком, теплом… Яном.

– Почему Станкевич? – удивилась она.

– Не знаю… Бабушка всегда была Станкевич; я по рецептам помню, когда в аптеку бегал. Наверное, не меняла фамилию, когда выходила замуж. Ты ведь осталась Важинской.

Табачный ли дым или обволакивающее тепло виноваты, но летнее кладбище кто-то подменил сумеречной ноябрьской комнатой двадцатитрехлетней давности, высветил на календаре девятое число. Комната вернулась неизменной, со старыми знакомыми вещами, где громоздкое зеркало, до того дня глуповатое и безобидное орудие материнского тщеславия, неожиданно явило свою зловещую сущность. Он не успел спросить у бабушки, что так испугало ее, почти слепую, чего не увидел он, молодой и зрячий, в недрах мерзкого стекла. Видел бабушкины бесполезные очки, крохотный аптечный пузырек с ярко-желтыми глазными каплями, будильник и расческу – все предметы лежали на тумбочке, которая с непостижимой быстротой начала приседать, уменьшаться, таять от июльской жары, пока не стала тем, чем и была: надгробием черного мрамора, с именем и датами.

Человек связан с землей, если в ней лежит его покойник. В этом – Антей, природа и суть его непобедимой силы. Сын Посейдона и Геи, Антей – человек, что бы ни говорил миф, и мощь ему дает мать сыра земля, Гея. Антей – Адам, земля, глина. Во все века, творя людей, боги пользуются одними и теми же сущностями природы; симметрично люди, в свою очередь, создают богов и наделяют их одними и теми же свойствами – меняются только способы и последовательность их превращений. Вода, оплодотворяющая землю, дает начало человеческой жизни, будь он юным Антеем или только прообразом жизни – куском влажной глины в задумчивых и властных ладонях Бога. Вода, оплодотворяющая землю, дает ему, созданному человеку, пищу, чтобы жить, плодиться и лечь в землю, готовую принять его.

Человек уходит – остается память о нем, ибо каждый из нас Антей. Связь с землей и память о тех, кто лежит в ней, дают силы жить. Она непрочна, человеческая память: можно забыть умершего или весь свой век помнить людей и события, но утратить связи между ними. Более того: со смертью человека исчезает и то, что он помнил, – гибнет самый хрупкий и самый драгоценный hard disc. Не потому ли, предчувствуя смерть, люди стремятся рассказать то, что не успело утечь из памяти?

Бабушка, прости.

Нагнувшись, он коснулся камня. Солнце согрело мрамор, и вспомнилась бабушкина рука – не та, горячая, простертая к зеркалу, а прежняя: теплая, родная, ласково и крепко сжимавшая ладошку маленького Ганика.

Накануне были другие цветы на другом кладбище. Зеленое, пузырящееся густой листвой, уставленное крестами разного калибра, от огромных из гранита и того же мрамора до незатейливых деревянных – они выглядели, при той же форме, не такими мрачными и жесткими, так что невольно чудилось, будто лежавшие под ними люди тоже были неприхотливыми и покладистыми.

Могила Юлькиной бабушки под большим кленом огорожена была кустами. Прямоугольная рама просела; внутри росла кучерявая зелень. Светлый прямоугольный памятник с плохо различимой надписью был занесен землей и песком, но фотография, размещенная выше, сохранилась неожиданно хорошо: круглое лицо, доверчивое, как у ребенка, но по-стариковски мудрое.

Долго сидели на той, другой скамейке. Потом Юля сбегала куда-то за водой, поставила в найденную банку пышный разноцветный ворох: «Бабуся любила дикие цветы».

Нужно было срочно закурить: от слова «бабуся» перехватило горло. Маленькая девочка, любимая Юлька любовно перечисляла ласковые имена цветов: ирисы, колокольчики, дикая гвоздика, ромашки…

– Ландышей нет, – откашлявшись, выговорил Ян.

– Откуда ж? – июль. Зато в начале лета здесь их полно.

Зеленые гладкие листья ландышей топырились под кустами – упругие, крепкие, словно крылышки птиц, готовых взлететь.

Юля рассказала, как она в детстве сорвала несколько ландышей и торжественно протянула бабушке: сейчас похвалит. И как та нахмурилась.

«Это не наше».

«А чье?»

«Тех, кто здесь лежит. Иди положи на могилку».

«На какую?..»

«На любую. Больше никогда не делай так».

– Мне было жалко расставаться с ландышами, но с того дня я на всю жизнь запомнила: на кладбище ничего нельзя срывать. Эти цветы, трава – единственная радость, оставшаяся тем, кого больше нет.

Так начинается разорение кладбищ, осквернение могил. Отломать ветку – сорвать цветок – и не останется зеленой кипени, оголятся надгробия, памятники; песок и камень останутся символом скорби.

– Я бабушкина, – добавила чуть слышно.

Ян не расспрашивал ее о родителях. Юлька охотно говорила об отце, но отношения с матерью были какими-то шершавыми. Нина часто раздражалась на дочь, та оправдывалась и все равно чувствовала себя виноватой, не зная толком за что.

Мы – бабушкины.

Больше на кладбище не бывал. Пусть Майка останется такой, как он помнил ее: живой, молодой, бело-розовой, с округлыми руками, которые она часто обжигала, снимая кофе с плитки. Кладбище могло потеснить или стереть из памяти прикосновение живых рук, обнявших его коротко и быстро, и вложенный в его ладонь янтарный брелок.

Единственный свой ключ от квартиры Ян ничем не отягощал – носил в кармане. Время от времени брал в руки гладкий полупрозрачный янтарик на цепочке, подкидывал, улыбаясь, а потом возвращал в ящик стола. Когда переезжал с одной квартиры на другую, бесполезная вещица привычно занимала место в ящике. На Майкином камешке светлели точечные вкрапления, до смешного похожие на ее веснушки.

Навестили Дядю Сашу.

Ян бывал у Кандорского два раза, но забыл дорогу. Знала Юля – показала из окна троллейбуса высокий дом: «Я тут жила. Через две выходим».

Улица – дом – дверной звонок. Ян и Кандорский крепко обнялись.

– Одиннадцать с половиной лет! – весело повторял Кандорский.

Он протянул Юле руку в ту минуту, когда из другой двери вышла жена – ладная скуластенькая блондинка:

– Долго будете в прихожей топтаться?

– Наташа?! – недоверчиво воскликнула Юля.

…Наташе с Юлькой не нужно было знакомиться. Они встретились больше сорока лет назад и смешались с другими радостными, слегка перепуганными первоклассниками, неумело строящимися во дворе школы, что запечатлела фотография, которую сейчас обе жадно рассматривали. На стареньком черно-белом глянцевом снимке стояли рядом две худенькие девочки: фотограф явно подобрал по контрасту. Серьезная блондинка с косичками торчком и рядом вторая, смуглая и насупленная.

…Кандорский одобрительно рассмотрел бутылку с коньяком и ловко налил в рюмки. С наслаждением выпив, улыбнулся:

– Хорош! Отвык я. Мировой коньяк. Ты что кашляешь, простужен?

…Александр Михайлович триумфально защитил докторскую. Не обошлось и без скандала. Когда наконец утвердили дату, новый ректор университета вежливо напомнил «уважаемому диссертанту», что защита на русском языке больше не проводится: «Другое время настало», – снисходительно заметил ректор. «Уважаемый диссертант», отлично помнивший бойкие выступления собеседника – тогда еще не ректора – на русском языке, принял напоминание к сведению и произнес вступительное слово на… английском. Один из троих оппонентов уставился на него недоверчиво, двое других, представители титульной нации республики, приготовили вопросы на своем родном языке и в замешательстве переглядывались.

Ректор уставил немигающий взгляд в окно – правила игры соблюдены, ненавистный язык не звучал. А против английского не попрешь – язык международного общения. Возмутило ректора другое: чертов соискатель заявил на международном языке, что «настало другое время», не удостоив автора богатой мысли вниманием, и сразу заговорил об актуальности своей темы сейчас, когда крепнут международные связи «нашей страны».

«Нашей страны», подумать только. Эти русские!..

Тео Вульф, научный руководитель, одобрительно кивнул. И за ним покладисто качнулась одна авторитетная лысина, потом другая…

– Видишь, Янчик: другое время настало – мы с тобой встретились. И вообще все не так плохо.

Не так плохо: защиту утвердили, но Кандорскому недвусмысленно дали понять, что – да, настало другое время: подросли национальные кадры, поэтому…

– Поэтому я на пенсии, – закончил Кандорский.

Институт остался, но стал другим.

– А Вульф? Я звонил.

– Они в Израиле. Когда жена восстановится, Тео вернется.

В гостиницу пришли поздно. Ночной Город изменился: многие здания подсвечивались. Старый Город походил на восьмидесятилетнюю даму со следами давно минувшей красоты, которую она решила вернуть яркой косметикой. Древние дома, исчисляющие свой возраст веками, теперь стояли выкрашенные в яркие цвета – розовый, желтый, нежно-зеленый… Библейские старики в детских майках. Старый Город превратился в декорацию самого себя, театральный задник, а фонари подсветки, яркие, как софиты, усиливали бутафорский эффект. Яну почудилось, что, прикоснись он пальцем к каменной кладке – и палец пройдет сквозь нее, как острый нос Буратино, проткнувший холст.

– Ты очень громко молчишь, – Юля положила сумку на стул.

Ян стоял с сигаретой у окна. В Америке далеко не везде теперь можно курить – до Европы, к счастью, чума запрета пока не докатилась. Все не так плохо, Дядя Саша.

Куда уж лучше.

Дом его не узнал – и стал чужим.

Вульф не писал из Израиля. До того ли человеку – жена болеет.

Андрей с Илюшкой живут в других странах.

А упало, Б пропало; кто остался на трубе? – Мухин остался, только стал сволочью. Ссучился, говорили в армии.

Заманчиво было бы сказать: только на кладбище ничего не менялось… если бы не Майка.

В промежутках между затяжками он говорил вслух – или думал вслух?

– Но ведь и мы в другой стране, Журавлик.

Юлька стояла в мохнатом халате и расчесывала волосы.

– Зато мы с Наташкой встретились. Хочешь, я краситься буду, как она?

– Зачем?!

– У меня седые волосы. Смотри, вот, – она подняла прядку.

– Только попробуй! – Ян погасил сигарету. – Лучше халат отдай.

20

Приехать в город, оставленный больше десяти лет назад, а потом высадиться в яростный американский июль – двойное возвращение, словно поворот головы от старого дома к новому, обжитому настолько, что слово домой не требует кавычек.

Автоответчик был переполнен голосами. Несколько звонков от агента; Борис; опять агент («перезвоните мне…»), громкая музыка и зазывное предложение поменять телефонную компанию. Выдохшись, автоответчик умолк. Из почтового ящика высыпались конверты и реклама; внизу лежал журнал, о котором Юля почти забыла, с глянцевой карточкой внутри “With our compliments” и размашистой припиской по-русски: «Жду следующую главу, М.».

Яна осенило: вот что он подарит Юльке на день рождения – книгу Стэна. Захотят издать в другом месте – пускай издают, а сейчас издаст он. Издательство, макет ему по силам; иллюстрации – Миха, лучше не сделает никто. Времени хватит, а сейчас – отсыпаться.

Быстро вернулись к привычной рутине. Дома, предложенные агентом, Ян отмел: не то. Дядька упрямо продолжал твердить, что никуда не поедет.

Юля с Асей отослали хриплой редакторше другой отрывок. Ян колебался: сказать Асе про свой замысел или не говорить? Нет, сюрприз так сюрприз.

Приехал из Флориды Антошка – похудевший, загорелый; рассказал, что родители тоже надумали съездить в Европу. «Куда?» – «В Польшу. Дед хочет найти могилы своих родителей. Важинский, говорит, редкая фамилия». Сам он мечтал о Париже – в новом семестре.

Сан-Армандо жил в своей рутине. Мемуары Ады замерли, замерзли, достигнув мертвой точки.

Ян очень мало успел в Городе – семи дней было мало, да и семидесяти не хватило бы. После возвращения каждую ночь ему снился сон, один и тот же, словно непрошеный рассказчик усаживался на кровать и в приступе откровенности делился пережитым, однако героем оказывался не этот развязный болтун, а сам Ян.

…Он что-то забыл, а пора в аэропорт – отпуск кончился. Глядя на часы, видит цифры: 11.30. Барабанные палочки – за одиннадцать с половиной лет он ничего не передал бабушке. Бег осложняется разными препятствиями. Красный светофор – упавший троллейбус (его надо обходить по каким-то сложным правилам) – давка на перекрестке, крик: «Мальчика зарезали!..» – шоссе в гору, потому что за поворотом – бабушка, помочь может какая-то дорогая вспышка для фотоаппарата, которой у него нет.

…вспышки нет, но сам он словно раздвоился: смотрит со стороны и видит себя стоящим у дома. Войдя, видит на стене в рамке «Правила для жильцов», и там говорится, что лестничный пролет, ведущий к квартире, должен быть в обязательном порядке застелен ковром. Идиот, я мог из Америки привезти ковер, у бабушки никогда ковра не было! Дверь в квартиру легко распахивается, но никого нет; Ян бежит в комнату – бабушка там. Она не выходит навстречу, чтобы он не догадался, как ей плохо. Чтобы убить свой страх, он говорит: «Я мусор вынесу». Худая рука протягивает из полумрака полиэтиленовый пакет. Он прозрачный; видны обертки самых дешевых продуктов, а сбоку смятая красная картонка. «Прима», четырнадцать копеек пачка. Бабушка курит?! И голос ее доносится из глубины: «Я покрывало постелила – ковра нет. А хозяин требует».

На улице Ян озирается – куда выбросить? И краем глаза видит идущих со всех сторон людей, старых и немощных. Они смотрят не на него – на пакет и тянут руки: «Дай!..»

Он просыпался, с трудом освобождаясь от уродливого сна. Вырисовывался скошенный потолок, на противоположной стене лежала маленькая радуга – летнее солнце било в разноцветные стеклышки окна. Какое счастье: бабушка не голодает, не мучается, не курит – она умерла.

Счастье – скорбь – опять счастье.

…Гуляя по Городу, они видели стариков, которые рылись в помойных контейнерах. Прохожие не удивлялись, старики не конфузились: они копались в отбросах и ворошили мусор – кто палкой, кто прямо руками. Лица не выражали ни брезгливости, ни стыда, одну только деловитость; они не переговаривались, а враждебно супились и защитно выставляли локти, когда кто-то из вновь пришедших посягал на потенциальную добычу. Смотреть на стариков было больно и страшно, отвести глаза – стыдно…

Нищие старики властно проникли в сон.

Иногда сюжет менялся, принимая форму строчек программного кода, по которому можно было поднять упавший троллейбус. Если в коде была ошибка, он должен был вернуться в начало, троллейбус падал снова, но невозможно было найти ошибку без компьютера, который остался в Америке.

Как только казалось, что сон буксует на многократных повторах или разговорчивый постановщик его притомился и, взглянув на часы, покинул сцену, выяснялось, что радоваться рано – сон уже запущен, однако детали наскоро подменили. Например, отсутствовал упавший троллейбус и никто не кричал о зарезанном мальчике, только дом перенесли далеко в лес. Ян опаздывал, как и в исходной версии сюжета, на самолет, а бабушкины волосы были выкрашены в ярко-багровый цвет: я седая, Ганик. Или замещали режиссера-постановщика, причем этот новый ретиво вносил дополнительный абсурд, отчего шоссе больше не шло в гору, но бежать не легче, а трудней, потому что оно оказывалось загромождено стульями. Раздвигать их нельзя по законам сна, можно только лавировать, протискиваться между ними, но стулья прибывают, а шоссе ведет прямо в озеро, за которым и находится дом.

Этот кошмар крутили не каждую ночь, однако часто. Строго говоря, кошмаром его называть было несправедливо, ведь он видел бабушку, мог, если допускал или отворачивался режиссер сна, обменяться с ней несколькими словами. Во всех вариантах сна неизменно присутствовали Город – дом – бабушка – пакет с мусором. Ян вставал и шел на кухню курить.

Отсюда, на расстоянии четырех тысяч миль, Город виделся отчетливее. Два вечера с Кандорскими, кладбища, ночные разговоры в гостинице, взморье. В промежутках были другие встречи по шпаргалке записной книжки, своеобразная лотерея: кто не поменял телефон, кто отзовется, кто уехал?..

Одни радовались, другие недоверчиво переспрашивали: ты не в Америке? Третьи после паузы интересовались: ну и как там?

Люди сохраняли примерно тот же уровень жизни, какой поддерживали прежде, в союзе нерушимом. Как и раньше, боролись с нищетой интеллигенты; бывшие конформистами при советской власти приспособились к власти новой; те, у кого не было способности или желания мимикрировать, уехали за границу.

В конверте, пришедшем из Германии, лежало приглашение на свадьбу Михи и Лилианы. Не было смысла смотреть в календарь – отпуск истрачен, о Кельне в октябре можно не мечтать.

«Длинный, привет!

Я не думал, что женюсь еще когда-нибудь – одного раза хватило. Теперь можешь считать меня рецидивистом.

Очень здорово, что вы слетали в Город. Я тоже хочу: найти, где похоронили Старика. Мы с Лилианой начинаем свадебное путешествие с Амстердама, потом – по вашим следам, в Город, а после – в Вену. Лилиана хочет организовать там мою выставку. Осталось только уговорить австрияков. Она стоит рядом и передает тебе с Юлей ein Küss.

Очень ждем вас. И не трухай – ни шлейфа, ни пастора, ни плясок под баян и мордобоя не предвидится: скромная гражданская процедура. Но! Выпьем как следует, это уж как с добрым утром.

Привет Юле,

А. М.»

Единственный подарок Михе на свадьбу – фильм о Городе. Ян вез на почту диск, упакованный в плотный конверт, а в голове крутились кадры, звучала музыка, «Искусство фуги». Пока стоял в пробке, прикидывал, сколько дисков отпечатать и разослать, и в результате приехал в тот момент, когда пузатый почтарь в синей форме повесил на дверь табличку «ЗАКРЫТО». Пришлось ехать на другую почту, которая работала позже: дорога ложка к обеду. Двадцать минут езды, пустой зал и скучающая черная девушка-приемщица с огромной грудью. Глыба тугого мяса вызывала не вожделение – страх. И резала глаз грубо нарушенная гармония, когда девушка протянула чек: совершенная форма нежной шоколадно-матовой руки.

Успешный день: утром Ян отослал издателю файл с рукописью Стэна и подписал контракт. Юле ничего не сказал – увидит сама готовую книгу через два месяца. Головокружительная скорость!

Октябрьский день еще не погас. Ян закурил и свернул на боковую дорогу, по которой ехал бездумно и не быстро, как выполнивший нужное дело человек. Проехала девушка на велосипеде, свернула на проезд и легко спрыгнула на шуршащий гравий, но Ян это все видел краем глаза – смотрел в другую сторону, где стоял дом.

Стоял не так, как остальные дома, выровненные фасадами по линейке, а чуть в глубине, словно шагнув назад, а перед собой выставил дерево с гладким стволом и широкими, как тарелки, листьями. Желтые, разлапистые, они падали на узкий тротуар и на газон перед домом. У входа стоял пожилой мужчина в джинсовом комбинезоне и прилаживал на газоне табличку «For sale». Ступеньки крыльца, перила, стены выглядели чистыми, не тронутыми ни бытом, ни дождями. Круглый золотой лист мягко спланировал и лег у порога, как рекламный листок октября.

– Простите, как называется это дерево? – крикнул Ян.

Улыбнувшись, мужчина произнес непонятное слово.

– Не понял; как?

Он вышел из машины и сделал несколько шагов по песку.

– Catalpa, – повторил человек и кивнул: заходи, мол.

Часть третья

1

Если бы рачительный Джек-строитель увидел дом, купленный Яном, он окинул бы взглядом светлый холл, просторную комнату с камином и широкую лестницу полувеером на второй этаж и кивнул бы одобрительно. Закатный свет струился в окна, а на верхней площадке лестницы падал широким снопом из застекленного люка в потолке. Балконная дверь выходила в небольшой двор, и напротив нее росло такое же дерево, как у входа, таинственная катальпа.

На следующий день они приехали вдвоем. Юле нравилось обилие света, балкон и трава, на которой лежали, как солнечные пятна, большие листья. Она мысленно пыталась разместить «тинейджеров» в этом новеньком доме, но не получалось, – очень хорошо помнила захламленную квартиру в Сан-Армандо, разбросанные вещи, дешевую ободранную мебель и самого Якова в спадающих шлепанцах – от этого видения так же трудно было избавиться, как представить его с Адой живущими здесь. Самым серьезным аргументом оказалась лестница: сколько раз на дню нужно будет подняться и спуститься двум пожилым людям?..

Обсуждали в кафе на соседней улице – не при хозяине же. Лестница некрутая, спорил Ян, и перила крепкие… Не мог или не хотел осознавать возраст – если не дядьки, то матери; на восьмом десятке не набегаешься. Видел он совсем другое: счастливое лицо матери на просторной кухне, дядьку, растерянно замешкавшегося на пороге, и как он поведет их на второй этаж и покажет спальни – выбирайте, третья для гостей; а тут ванные комнаты, джакузи, душ – и… располагайся, мать! Яша, тебе тут удобно будет работать – свет падает из окна и сверху; ставь компьютер.

Мечтал, улыбаясь, как оба онемеют от радости – новый дом!

Дом был построен весной. Покупатели, супружеская пара с ребенком, должны были вселиться, но вместо радостного переезда затеяли совсем другой процесс. Об этом упомянул, не вдаваясь в подробности, мужчина в выгоревшем комбинезоне. Сам он жил неподалеку и взялся за продажу дома по просьбе сына, занятого разводом. Яна, потенциального покупателя, не волновали семейные драмы, а продавец торопился. Если б один расспросил, то второй разговорился бы, подогретый сочувствием собеседника – те, что с акцентом, обычно слушают более внимательно и сочувственно; разговорился бы и выложил, как его сын ездил из одного магазина в другой, пока не нашел подходящие светильники для всего дома, сам видишь: с любовью выбирал, это ж их первый дом… Упаковали, чтобы не побились, – ехать-то далеко. Гнал изо всех сил и привез эти коробки, втащил в квартиру, а сам счастливый – вот жене сюрприз! Однако вместо жены нашел в спальне ее мобильник (рассеянная, вечно забывает его). Правда, и сам хорош: набрал ее же номер с этого телефона – с устатку, сказалась беготня за светильниками. В довершение к абсурду жена сразу отозвалась: «Уже соскучился, милый?» Голос ее звучал так интимно-нежно, словно она говорила из ванной и сейчас выйдет, замотанная в полотенце… Только тут он заметил, что телефон не черный, а серый, и картинка другая. Жена произнесла чужое имя, которое он успел услышать, прежде чем захлопнул телефон. Я бы на его месте грохнул эти фонари к чертовой матери, с горечью закончил бы продавец, если бы начал рассказывать; однако такие дела никого не касаются – наоборот, отпугнут, – а для него главное – скорее продать этот дом, развод дело недешевое; потому-то сын и не брал агента.

Суетный клубок сложных операций: переговоры с банком, юристом, оформление бумаг – занимали бездну времени. Джеку не приходилось сталкиваться с официальными инстанциями: решил – построил – заселил дом всякой живностью – нанял слуг – и живи в свое удовольствие! Ни тебе кипы документов, ни агента, который разобиделся, потому что в сделке не участвовал. Джеку было легче, хоть он и попотел на строительстве, в то время как Яна ждал готовый новенький дом, и особенно радовали глаз оригинальные светильники.

– Где тебя носит? – орал Яков в трубку. – Не могу дозвониться второй день!

– Отстань, Яша; некогда. Дом покупаю.

Дядька хрипло откашлялся:

– Кому?..

– Вам.

Ян ожидал взрыва негодования и был к этому готов. Яков очумело молчал, потом осторожно спросил:

– Мамашка знает?

– Узнает! И предупреди, что собираться рано – жду ответ от банка.

– Сколько… стоит?

– Не дороже денег. Если не хватит – добавишь.

Ян знал: обсуждать с Яковом нельзя – надо ставить перед фактом, пусть еще не свершившимся.

– Хорошо, конечно, – неожиданно согласился тот. – Если понадобится, – добавил поспешно.

К Яну вернулось ощущение, что все получится, все делается верно, как уже бывало раньше, когда помогал этот внутренний толчок.

Утренняя почта принесла голубой конверт.

«Дорогой Ян!

Ваши электронные письма получал, однако не хватало то времени, то души, чтобы вовремя ответить. Вы почти не пишете о себе. Как Я. Н., как Ваша мама? Здоровы ли?

Узнал от Александра Михайловича, что Вы были в Городе. Досадно, конечно, что мы не встретились. Я писал о болезни жены – тянуть с операцией было бы неосмотрительно. Перевесил Израиль – еще и потому, что там уже давно живет наш сын с семьей. Я-то виделся с ним, когда ездил, а жена истосковалась. Сокращая повествование, скажу главное: операция, как и восстановление, прошла благополучно. Врач, который наблюдал жену, заверил, что риска рецидива практически нет (у медиков удивительное пристрастие к слову “практически”, Вы не замечали?). Можно было возвращаться домой. Правда, жена не спешила – очень соскучилась по сыну, да и внуков мы впервые увидели воочию, только по фотографиям и наблюдали, как они росли. Старшего только что призвали в армию; он рад, а нам тревожно.

Мне хотелось навестить родных, которые так радушно приняли меня в прошлый раз. С горечью узнал, что троих уже нет в живых. Это само по себе неудивительно – они были старше меня, а ведь я тоже не мальчик, семьдесят шесть стукнуло. Неудивительно, да… но боль от этого не слабее. Нам не писали и не звонили, принимая во внимание болезнь жены. Тем не менее я повидался с одним кузеном; второго не застал – он уехал в Канаду.

Вот похвастался своим почтенным возрастом, и стало грустновато. Например, я вдруг отчетливо понял: для электронной переписки я слишком стар. Оттого, должно быть, и Вам не писал (что ни в коей мере меня не извиняет). Решил вернуться – если не к глиняным дощечкам или пергаменту, то к старой доброй бумаге.

Сейчас я нахожусь в положении “юноши, обдумывающего житье“. Незавидная позиция – давно вышел я из юношеского возраста. Между тем предстоит решить самое главное: возвращаться или нет. Иногда (Вам покажется смешно) сдается мне, что в советское время было намного проще: не было выбора. Сын и жена с невесткой уверяют, что спешить некуда. Здесь южное изобилие, льготная квартира, внуки; там – убогое прозябание двух пенсионеров. Когда мой сын спрашивает: “ради чего?“, мне нечего ответить. Я сказал бы: ради прошлого, ради Города, ради песка на взморье… Но взморье есть и тут, отвечают мне. Что касается прошлого, то я прожил – и пережил его – вместе со страной, где родился, при всем моем глубоком уважении к Израилю.

Простите, Ян, мое старческое брюзжание. Виноват еще и артрит – пальцы меня слушаются плохо, к инструменту почти не подхожу.

Нужно время, чтобы определиться окончательно. При всем том, что времени-то осталось с гулькин нос. И трудно привыкнуть к яростному солнцу, чужому морю… да и песок другой. Не попадаю я в такт этой жизни.

Дом бывает только дома…

Не перечитываю – сплошной минор.

Очень жду Вашего рассказа: каким Вы увидели Город? Сильно ли изменился? Что читаете, слушаете? Пишете ли? Надеюсь, что да.

Передайте привет Якову Натановичу.

Жму руку,

Ваш Тео».

Вечером Ян отослал в Израиль диск и короткую записку: «Это мой Город».

Официальные дела с покупкой затянулись. Адвокат объяснил со всей возможной деликатностью, что разумнее оформить совместное владение недвижимостью («ваш дядя – пожилой человек, и в таких случаях мы советуем…»). Якова настолько заворожило слово «недвижимость», что он немедленно выслал доверенность и все необходимые документы.

Новый дом, Новый год – первый год нового века. Возбужденный Антошка говорил о предстоящем отъезде – второй семестр он проведет в Париже.

– За твой дом, Янек! – улыбнулась хозяйка, подняв рюмку. – Вы молодые, вам жить и жить.

Бася пришла, как обычно, в домашней одежде, только на плечи был накинут мужской твидовый пиджак. Она радовалась, хотя любой домохозяин огорчился бы, лишаясь аккуратно платившего жильца.

– В гости позовешь? – И долго не могла взять в толк, что «Янек» никуда не съезжает, остается в этой квартире, потому что дом купил не себе, а матери с дядькой.

Слушая, Бася запахнула плотнее пиджак и, заметив Юлькин взгляд, сказала тихо:

– Мужу покупали. Теплый, сносу нет. – Она прикрыла глаза, прижала морщинистую щеку к лацкану, хранящему не запах, а щемящее воспоминание о нем.

Антон скоро поднялся: «Меня ждут». Ян открыл шампанское; все трое смотрели, как на экране телевизора плавно спускается блестящий шар.

Юля рассказала про Стэна. Бася слушала внимательно, печально; потом обронила:

– Катынь… у каждого своя. То война. И нет ей конца.

Просторный пиджак соскальзывал с худых плеч. Война навсегда осталась с этой одинокой старухой. Если бы Басе чудом удалось о ней забыть, то напомнил бы номер на руке. Не часы – не снимешь.

Незаметно, по минутам удлинялись дни. Юлин день рождения встретили вдвоем. Будь ее воля, круглую дату вообще бы не праздновала. Как и все остальные. Ян смотрел растерянно, потом обнял ее за плечи: «Твой день, единственный в мире день. Если бы ты не родилась, что бы делал я?!» В этом возгласе было столько отчаяния, что ей стало не по себе. В детстве день рождения – главный праздник, он важнее Нового года, но чем больше дней рождения позади, тем более неловко себя чувствуешь.

– С новым годиком, Юлечка!

Покупали подарок вместе – швейцарские часы с римскими цифрами. На них не приходилось щуриться, часы были мужские, но тонкие, легкие. Когда вышли из магазина, Ян протянул пакет, обертка соскользнула: Станислав Важинский, «Памятник».

– Ян!.. – Она листала плотные белые страницы, но ничего не видела, буквы прыгали перед глазами. – Как ты?.. Когда? Где?..

Не выпуская книги из рук, она бухнулась на диван.

– А почему «Памятник»?

Он привык видеть на столе Юльки тоненькие тетради Стэна, на каждой была надпись от руки: “Pamiętnik” – и номер; сам не взялся бы придумывать. Она чуть было не сказала, что pamiętnik – это по-польски дневник; и хорошо, что не сказала. Никто бы не подобрал более точного названия. Пепел Стэна развеян у канадского обелиска, где ветер и горящие, не гаснущие свечки. Разве дневник Стэна не памятник?

– С новым годиком, Юлька!

…Всюду надо было успеть: объехать магазины (дом алчно требовал обустройства), проверить в очередной раз программу (баг нашли, но последний ли?), привезти Басе лекарство из аптеки.

Юлька привыкала к оглушительной тишине квартиры: сын в Париже. Разорвать эту тишину мог только пылесос. Он взревел и смолк обиженно, когда она выдернула шнур. Между сиденьем и спинкой дивана застрял Антошкин плеер. Взвинченный предстоящей поездкой, он забыл любимую игрушку. Нетерпеливо зазвонил телефон.

– Что курим?

– Антон забыл свой плеер.

– А что, почта в Париж не ходит? Отправим.

Ян давно не был в таком приподнятом настроении. Сил у него хватало на все. После работы мчались в чертову даль за диваном («очень похож на Яшин, только лучше»), по пути заруливали в магазин с фарфором, «а мамашка хочет ковер, я ненавижу ковры». Бег с препятствиями, среди которого не оставляла мысль о сыне в Париже.

Перезванивались они нечасто – связь была дорогая; пришлось освоить электронную почту, для которой пока не придумали внятного русского слова, а потому называли кто как. Она выбрала короткое слово: мейл. Освоила не сразу – медленно печатала по-русски латинскими буквами, писать сыну на английском было совсем нелепо. Выходила кое-как читаемая белиберда, иногда смешная.

Сын подселился к американскому студенту, задержавшемуся на год по сложной причине, вникнуть в которую не удалось. Приехать было бы заманчиво, но предложение повисло в воздухе вначале из-за поисков дома, потом из-за болезни Якова и срочного отъезда Яна, что в совокупности не только отдаляло Париж, но делало его практически недостижимым. Странным образом ее жизнь начала зависеть от благополучия Якова – постороннего, в сущности, и неприветливого старика.

Нет: их жизнь, ее и Яна, для которого «неприветливый старик» отнюдь не посторонний, а самый что ни на есть родной человек. Откуда идет эта биологическая неприязнь обоих «тинейджеров» к ней?.. Бессмысленные раздумья; лучше забежать в молчащую квартиру, потом – к Яну, ведь один он ужинать не станет.

Блямкнул компьютер – Антошка прислал мейл. Они с Джереми решили съездить в Амстердам – это близко, быстрый поезд, а интернет-кафе в Голландии тоже есть, Джереми там был, он знает все музеи.

Браво, Джереми! Сын еще не добрался до Лувра, но впереди целый год, так почему не погулять по Амстердаму с приятелем?..

…Они с Яном тоже могли бы поехать и в Амстердам, а прямо оттуда в Германию, куда зовет Миха, верный Ламме Гудзак. Они могли бы, но не могут, и какой смысл перебирать свои невозможности?

Где-то стоит Париж, бессмертный и зовущий, с его звучным и беззаботным французским щебетаньем, и как удивительно: сын, которого она привезла в Америку испуганным и робким школьником, обогнал ее – сидит в интернет-кафе в Париже, сердце Европы, собираясь в Амстердам!

И ждет ответа, спохватилась Юля.

За Антошку радовалась. Увидит полотна старых голландцев, сходит в музей Ван Гога, побродит вдоль каналов… И хорошо, что с ним едет этот Джереми; славный, должно быть, парень, и с Амстердамом уже знаком.

Окна интернет-кафе выходили на Люксембургский сад. Пробежав глазами мейл, Антон с облегчением убедился, что в нем нет традиционных родительских заклинаний (туда не ходи, много не трать, не пей из копытца…), и перевел дух. Ибо Рубенс Рубенсом, однако в Голландии в этом году легализовали проституцию, что и объясняло глубокий интерес славного парня Джереми к Амстердаму; не поехать, по его мнению, – дураком быть. Он обронил снисходительно, что проституция как таковая интересует его только с точки зрения социологии. Социология Антона не занимала; про то, что такие женщины существуют, он, конечно, знал, однако живые, не книжные проститутки волновали воображение совсем иначе. Потому что одно дело страницу перелистать, а совсем другое – оказаться рядом с легальной проституткой, сказать “Hi!”, они же по-английски говорят?.. От этой картинки перехватывало горло. Что сказать после жизнерадостного, как собачий лай, приветствия, он пока не знал, смутно надеясь, что как-то устаканится, к тому же рядом будет опытный Джереми со своей социологией. Чем легальная проститутка отличается от нелегальной, он представлял с трудом, и единственная аналогия – машину можно водить, получив права, – помогала слабо, скорее сбивала с толку.

Зато маме он купит альбом Брейгеля, например. И привезет Яну сигареты из Европы.

* * *

Скандинавские книжные полки встали в углу гостиной. В магазине на них живописно располагались несколько книжек, изысканный цветок в керамической вазе, плюшевый медвежонок и две свечи.

Новехонькую кухонную утварь разместили в нескольких шкафчиках; остальные заняли обеденный сервиз и бокалы. В обеих спальнях ждали застеленные кровати. Полотенца пригласительно лежали в ванных. Из люка на крыше падал столб света на только что собранный письменный стол: «Яша здесь будет работать». Единственное, что отсутствовало – вожделенный матерью ковер; остальное было готово для встречи гостей (вернее, хозяев) из Сан-Армандо.

Сгустился вечер, удивительно теплый для февраля. Напротив балкона стояла голая катальпа, густо темнея стволом и протянув ветки к серому небу. Ян с Юлей быстро распаковали стол и стулья, собрали вороха стружек и бумаги, подмели сверкающий паркет. Юлька была готова рухнуть от усталости прямо на новый диван.

Ян откупорил красное вино.

– Пойдем на балкон? Только накинь мою куртку.

Сидели на деревянных ступеньках. Юля вспомнила, как они приезжали в осенние вечера, когда с дерева медленно, неохотно падали листья и один опустился на плечо Яну, как золотой эполет.

– Юлечка… что мы наделали! Что – я – наделал!..

Он опустил голову и закрыл лицо руками. На ступеньке неподвижно стоял бокал с вином.

Она гладила ему плечо, руку, повторяя тихонько: «Ну что ты, Журавлик?.. Все хорошо, вот увидишь», уже догадываясь, что – нет, не все хорошо, и чувствуя горечь его отчаяния.

– Юлечка, скажи: тебе нравится дом?

Ответ мог быть только один.

– Очень нравится. Пряничный домик!

…Нравится ли? – повторила про себя. Нравится, как нравятся картинки в каталоге или продуманный дизайн красивого дома. Как нравится чужой уют оттого, что можно с облегчением вернуться к своему – не столь изысканному, но родному.

– Нравится, милый.

2

Иначе как Пряничный домик, Ян его не называл.

Яков с Адой переехали в конце февраля, причем Ада повторяла: «Сын сделал мне роскошный подарок к празднику»; Восьмое марта пунктуально праздновала из года в год.

Подготовка к переезду доносилась до Юли криками в телефон. Ян отодвигал трубку, закуривал и наливал полрюмки коньяка.

– Комод, понимаешь? Она без своего комода не поедет. И без чугунной утятницы, которую купила в церкви на распродаже за пятьдесят центов.

Юлька помнила чугунную неподъемную уродину – страшную, в гангренозных пятнах отбитой эмали; зачем?.. Ирония заключалась в том, что Ада ни разу в ней не готовила, но расстаться не соглашалась.

И пускай везет что угодно, только бы не мучила тебя.

Несколько раз они ездили в Пряничный домик, наводили порядок в идеально чистых необитаемых комнатах и даже спускаясь в подвал, огромный и пустой, не считая отопительного агрегата.

«Джек» настолько был поглощен обустройством Дома, что главные события остались на обочине, а между тем мир вошел в третье тысячелетие, прихватив с собой войны, теракты, катастрофы.

Обаятельного Клинтона сменил Буш-младший.

Российские издательства с редким единодушием отклоняли не рукопись уже, а напечатанную книгу Стэна Важинского. С тем же постоянством Юлька с Асей посылали стандартное письмо в следующее, благо издательства в России вырастали как грибы на дождливом рассвете.

Компьютеры совершенствовались, и в соответствии с их прогрессом делались более неуловимыми компьютерные вирусы, хоть Интернет обрел, с благословения папы римского, покровителя в самых высших сферах – святого Исидора Севильского.

На фоне мировых событий вселение в Пряничный домик прошло, как Ян выразился, почти бескровно: комод остался в Сан-Армандо, зато утятница триумфально переехала вместе с хозяйкой. Состоялось и неизбежное новоселье, прошедшее в приятной уже суете, с Асей и приехавшим из Нью-Йорка Алексом.

Дом Аде понравился. Самая просторная спальня по умолчанию досталась ей. Дядька занял вторую, поменьше. Третья пустовала недолго.

– Здесь я буду писать, – Ада замерла на пороге с тетрадью в руках.

«Здесь будет город заложен», – ухмыльнулся Ян.

– А про него ты не подумала? – вскинулся дядька, кивнув на Яна. – Захочет остаться переночевать – и где?

– Заночует в подвале.

– Почему в подвале?! – взорвался брат.

– Ему там будет очень удобно, – голос Ады был невозмутим. – И друзей можно пригласить, и курить…

Ян рассмеялся.

– Вы не подеритесь тут. Устраивайся, мать, где хочешь.

* * *

Мало-помалу налаживался новый быт. Вопреки сомнениям, Яков устроился на работу быстро, зарплатой был доволен, а что далековато ездить, так это не помеха, когда знаешь, что вернешься в новый (а главное, собственный) дом. Он и не заметил, как обжитую квартиру в Сан-Армандо стал называть «крысиной дырой». Здесь богатая акустика, и музыка звучит иначе. Сестра занята своими мемуарами, д-дура… Балкон просторный. Мешало – чем, он не мог объяснить, однако мешало – дерево. Торчит орясина… За каким, спрашивается, чертом?.. – а срубить, и все дела.

Большая светлая спальня, джакузи, веселая новая посуда – иными словами, весь уют Дома – радовали Аду три месяца. После чего выяснилось: не для того она сюда ехала, чтобы снова ишачить. И ни уговоры сына, ни беспомощные доводы брата не помогли.

Не для того. Точка.

– Мать. Объясни, чего ты хочешь?

Она хотела жить отдельно:

– Мне положено жилье. Вот у нас в Сан-Армандо…

Ян не мог этого постичь. Не мог осознать, что мать предпочитает «казенный» дом для старичья вот этому, новому, купленному и обставленному для нее!..

Дядька в беседу – если назвать это беседой – не вмешивался; махнул рукой и скрылся.

– Вернемся с Юлькой из отпуска – найду тебе жилье, – пообещал Ян.

– Я подожду, – кротко сказала мать. – А когда… в отпуск?

Это вместо: «Когда вы едете?», догадался Ян. Во рту стало горько.

– Послезавтра.

Не тащить же ее в рай на веревке. Пусть делает что хочет, она всегда так делала. Послезавтра они с Юлькой высадятся на Сен-Мартен, и тропическая жара сразу облепит обоих, они будут наслаждаться солнцем, горько-соленой карибской водой, друг другом, и… пропади все пропадом, они послезавтра сядут в самолет. Он снимет еще один фильм, «Остров-2001» – море не бывает одинаковым. И в голове послушно включился Бах, «Итальянский концерт» – именно такое море на рассвете.

Иоганн Себастьяныч, я устал. У меня есть Юлька, но я дико устал. Послезавтра я начну отдыхать – Юлька, только Юлька, Египтянка моя…

Послезавтра с утра позвонил Яков:

– Мамашке плохо.

– Что случилось?

– Э-э… Вроде голова кружится, – растерянно мямлил Яша.

«Семьдесят один год, жара… перемена климата», стучало в мозгу, пока Ян бежал к Басе за тонометром.

В Пряничном Домике стояла тишина. Сквозь жалюзи ломилось июньское солнце. Ада лежала на кровати, закрыв глаза, с послушно вытянутой полной рукой. Юлька снова и снова сдавливала резиновую грушу, но цифры не менялись. Сто десять на семьдесят. Папе бы такое давление.

– Мать, как ты? – тревожился Ян.

– Ничего страшного, – с усилием ответил слабый голос.

Юля спустилась. Ян курил на балконе. Болела бабушка, болел Яков; он не помнил мать больной.

– Что делать, Юлечка? – кричал он шепотом. – Что делать?

И правда – что? Чемодан уложен, через три часа надо быть в аэропорту. Что делать, если случится страшное, непредвиденное? Вызвать «скорую»? – здесь они приезжают еще до того, как положишь трубку. Можно снова затянуть манжетку, померить давление. Можно… да мало ли что можно, когда нельзя сесть в самолет и полететь в отпуск. И сдать билеты тоже нельзя. Как никогда хотел он уехать, потому-то неистово ждал этого «послезавтра», хотя «послезавтра» давно превратилось в «сегодня», ведь он сегодня курит на балконе, со страхом прислушиваясь, что происходит у матери за закрытой дверью, и почти знает, что нет и не будет никакого отпуска, не будет Острова, и фильма тоже не будет.

Есть только наше с Юлькой сегодня.

Все обошлось – и без «скорой», и без отпуска.

Кому-то другому посчастливилось отдохнуть в их гостинице, в их номере.

Некогда было скорбеть об упущенном отдыхе – началась другая полоса: поиски жилья для матери.

Казенный дом, общежитие для стариков, являл собой огромное безликое здание с ячейками-квартирами и производил унылое впечатление, как и пальмы в холле, даже не старавшиеся походить на настоящие. Коридоры тянулись бесконечно, как во сне, с одинаковыми пронумерованными дверями по обеим сторонам. Здесь всегда, независимо от времени дня, пахло едой, но вместо аппетита запах вызывал тошноту. По коридорам медленно передвигались обитатели. Кто шел, опираясь на палку либо толкая перед собой нелепое приспособление с колесиками; других везли в инвалидных креслах крепкие женщины со скучающими лицами; третьи, покачиваясь осторожно, брели вдоль стены. Люди жили здесь в другом темпе и словно в другом времени, отличном от того, что текло снаружи. Жили заторможенно, со старческой осмотрительностью прислушиваясь к тому, что происходит у них внутри, а потому безучастные ко всему снаружи. Их взгляд оставался тусклым, равнодушным, и только губы раздвигались в экономной полуулыбке при встрече со знакомыми.

Прошедшее время, пропитанное запахом еды. Дом прошедшего времени.

Такие полнокровные и здоровые пожилые люди, как Ада, были в явном меньшинстве.

…Лица в коридорах менялись. Это происходило, когда жильцы незаметно переселялись: одни в дом престарелых – элегантное название для богадельни, короткая остановка по пути на кладбище, – другие прямиком, без транзита. Новые постояльцы, вселяясь в отремонтированные квартиры-ячейки, не задумывались о судьбе прежних обитателей – очередь на льготную квартиру подошла, надо въезжать.

Ада вселилась и сразу примкнула к какому-то русскому клубу с «богатой эстетической программой», о чем сообщала доска объявлений. Вместе с Адой переехали вещи, привезенные из Сан-Армандо, в том числе тетрадка с начатыми мемуарами. Утятница, так и не принявшая в свое пожилое лоно ни одной утки, прозябала в Пряничном Домике. Ни мебель, купленную для нее, ни сервиз Ада не взяла – во всем уюте виделась ей женская рука – та самая, которая недавно мерила ей пульс и давление.

Головокружение прошло бесследно, хотя к ней регулярно приходила медсестра с тонометром, убеждалась в его ненужности и, записав стабильные цифры, прощалась. «Ишачить» Ада перестала – теперь, наоборот, расторопная женщина с Украины «ишачила» на нее: прибирала, готовила, стирала.

Ян не мог избавиться от ощущения вины – смутного, раздражающего недовольства собой. Мать отшвырнула Дом, как избалованный ребенок – игрушку. «Хоть Яша доволен», – успокаивал он себя.

Дядька с энтузиазмом обживал дом и почти насадил сомнительный уют прежней квартиры – с переполненными пепельницами, грязными тарелками под газетой и затоптанным полом, – если б Ян не привел уборщицу. Моложавая ловкая Ядвига приходила к Басе помочь по хозяйству и взялась убирать Пряничный Домик за скромную плату, которая дядьку привела в ярость.

– Я сам уберу, чего ради платить?!

– Яша, не гоношись. Я заплачу, пока ты дом окончательно не загадил.

Ядвига приезжала раз в неделю, наводила чистоту, не задерживалась – Яков или готовил сам, или брал по пути контейнеры с едой из китайского ресторана. К Яде постепенно привык и даже стал расплачиваться сам.

Это было весьма кстати. Дом, обстановка поглотили почти все деньги. Новое жилье матери – две комнаты и кухня – требовало только самого необходимого, но – требовало; она громко и укоризненно вспоминала комод, оставленный в Сан-Армандо…

К счастью, Адой овладела новая страсть – заказы по каталогам. Она вкусила прелесть выбора вещей по картинкам, и кто мог ее винить? Она, знавшая только лицованные, перешитые платья, штопаные кофточки, простыни в заплатах и щербатые тарелки, где трещины давно стали частью узора, а пределом мечтаний были капроновые чулки – символ взрослой шикарной жизни. Теперь она могла купить все то великолепие, которое щедро разворачивал перед нею красочный каталог. Могла просто купить – без очереди, без блата, без унижений; отослать чек – и получить вожделенный предмет: полотенце, кухонные миски, вставленные друг в друга, как матрешки, полезные стельки, крем для лица, телефонный аппарат или хрустальную вазу… Лента-кружево-ботинки – что угодно для души?

Для души угодно было многое, но скромное пособие сковывало размах. «Шесть девяносто девять – считай, семь – и четыре сорок девять – это почти двенадцать рублей, – прикидывала быстро, называя доллары привычным словом, – а какая красота!» Заказала чеки со своим новым адресом, исполненным готическим шрифтом – всего за четыре «рубля»!

Новая забава, понял Ян. Чем бы дитя ни тешилось…

А своя вина не отпускала – рухнула на него внезапно, ткнула носом, и случилось это в одночасье в теплый февральский вечер, когда распакованный стол уперся четырьмя ножками в блестящий паркет: я буду здесь жить, а не вы, дразнил стол, и стулья согласно притопнули. Что – я – наделал! Все: деньги, время, силы – вбухал в дом, и мать отказалась от него, а мы не поехали ни в Париж, ни на Карибское море. Сидели на ступеньках, пили вино, и Юлька меня успокаивала: «Все хорошо».

Все было нехорошо уже тогда, хотя никто не мог предвидеть, что вселение матери будет набегом, а не жизнью – жить она предпочтет в безотрадном здании, пропахшем едой. Если он этого не понимал, то чего требовать от бесхитростной старухи Баси, недоуменно повторявшей: “Wariatka… Crazy woman, really…”, с чем Ядвига безоговорочно соглашалась.

И все-таки жизнь обрела новые контуры, «устаканилась», несмотря на сожаления матери об оставленном Сан-Армандо, который она сразу перевела из американского захолустья в статус рая земного, потому что все, решительно все там было лучше.

Да бог с ним, с прошедшим временем и бесполезными рефлексиями, почему да как женщина нашего возраста показывает характер в ущерб себе. Бог с ней, потому что забрезжила надежда: российское издательство заинтересовалось и попросило… синопсис. Юлька с Асей перечитывали главу за главой, выхватывали фразы, абзацы, но чертов синопсис не вытанцовывался. Вместо него выслали перечень глав.

Ответ пришел не сразу (значит, успели прочитать, оптимистично заключили Ася с Юлей) и оказался благоприятным. Вскоре прислали договор, из коего следовало, что в третьем квартале – прямо осенью – в России выйдет книга со вступительной статьей консультанта по истории.

Пусть пропал отпуск – не беда, это не последний отпуск в жизни. Поедут они в Европу, в Париж (Антон остается на следующий семестр), и бессмертный город останется с ними в новом фильме, который он сделает. Отряхнулись – и будем жить дальше, по заклинанию советского времени: лишь бы не было войны.

3

В пять закрывалась сапожная мастерская, в пять Юля заканчивала работу. Единственный способ вызволить босоножки – прийти с утра, в начале девятого.

Внутри пахло клеем и кожей. «Заходи, Сороконожка!» Сапожник Гоша всегда здоровался одинаково. Чинил он аккуратно, клиентов не путал; вот и сейчас, не дожидаясь квитанции, вытащил из-под прилавка пакет.

– Лучше новых! Держи. Шесть долларов, – и отвернулся к телевизору. Протянутые деньги Гоша не взял, а пробормотал, не отрывая глаз от экрана: «Какие-то съемки…»

Показывали Манхэттен, его серая тригонометрия выглядела белой на фоне голубого чистого неба. Неожиданно в боку самого высокого небоскреба появился клуб дыма. Дым опоясал здание, на экране появилась надпись Special report, и на лицах ведущих сквозь профессиональную невозмутимость проступила тревога: «…похоже, что самолет врезался… – гигантский взрыв… – или ракета…» – говорили они, перебивая друг друга.

– Киносъемка, – нахмурился Гоша, – но почему самолет?..

Оба не отрывали глаз от экрана. Самолет не врезался – он вошел в исполинский небоскреб, как нож в масло. Черные клубы дыма разрастались, окутывали башню; высоко сбоку видна была пробоина – там ярко пылал оранжевый огонь.

Она бежала к метро, в руках было что-то лишнее. Перед глазами стоял рыжий огонь в прямоугольном, как окно, отверстии – топка печи. В руках мешал пакет с босоножками. Люди в вагоне были погружены в свои мысли, книги или газеты. Тревоги не чувствовалось – никто не вскакивал, не переглядывался – наверное, газеты не знали про самолет и горящую башню.

Вбежав в отдел, она ни с кем не поздоровалась, как никто не поздоровался с ней и вообще не заметил ее появления – все смотрели на горящее здание, продолжался Special report. На Юлькины слова о самолете Кэрол негромко сказала: «Два. Смотри!» Внизу экрана бежала лента World Trade Center, а небо пересек маленький, словно игрушечный, самолет и врезался во вторую башню. Первый из «близнецов» был охвачен толстыми клубами дыма, в воздухе носились бумаги – сыпались, как листовки. По другому каналу шли знакомые кадры, которые она видела в мастерской сапожника. Вдруг все-таки Гоша прав, это киносъемка, самолет разбрасывал листовки и врезался – нечаянно – в стену?..

Не «киносъемка» – война. Которой «лишь бы не было». Сегодня – история.

Телефоны были заняты – люди звонили в Нью-Йорк, с досадой перекладывая трубку от одного уха к другому. Все линии были заняты, связь пропала, интернет не работал.

Яну чудом удалось прорваться в один из «просветов», когда телефон ожил.

– Юлечка, я пытаюсь поймать Алекса. Милая, я люблю тебя. До вече… – связь оборвалась.

Какое счастье, Господи, что Антошка в Париже. Господи, Господи… Что происходит, Господи?..

Весь Нью-Йорк, если не вся Америка, восклицал: Господи! Oh my God, oh my God, OMG!.. Это выкрикнули – выдохнули – все, когда рухнула вниз первая башня, провалилась внутрь самой себя, как человек, втянувший голову в плечи. Башня буквально провалилась под землю – вместе с людьми внутри. Перед этим лица, фигуры появлялись в окнах – или в том, что было окнами, – стекла трескались от адского жара. Люди, запертые в раскаленном бетоне, были обречены на долгую мучительную смерть. Те, кто предпочел моментальную, выбрасывались из окон.

OMG!..

Мчались пожарные машины, вопили сирены «скорой помощи», но никакая «скорая» не могла предотвратить или обогнать свободное падение.

OMG...

Вашингтон. Пентагон.

OMG!

Люди бежали по улицам, а за ними гнался дым, уже не ленивый и медленный, нет – он катился густыми клубами, душил все, что попадалось по пути.

Не всуе повторяли вновь и вновь имя Господа, а в боли, страхе, надежде и в безнадежности, в недоумении, в яростном отчаянии: где ты, Господи?!

Телефоны, плотно прижатые к уху, пожарные в респираторах, лежащая на тротуаре женщина, пепельно-седой от удушливой пыли парень с фотоапаратом, неистово снимающий улицу, дым и небо –

К Алексу дозвониться не получалось. Ян набрал Якова. «Знаю, – коротко бросил тот. – Я мамашке звонил, она не отвечает».

– Это же не здесь, а в Нью-Йорке, – снисходительно заявила мать. – Все время показывают одно и то же.

– Мать, это война!

– Не видел ты войны.

То ли трубку бросила, то ли связь прервалась.

Ты тоже не видела войны, не успел он ответить. И то, что происходит в трех часах езды отсюда, для тебя не война.

Война может прийти сюда, с дымом и грохотом падающих стен, а розы в вазе будут неподвижно стоять, отрицая войну. Двадцать пять августовских роз. Упругие, тугие бутоны раскрылись и продолжали раскрываться. Внешние лепестки, подвядшие до крепдешиновой нежности, завивались, приоткрывая сердцевину. Ян всегда приносил такие розы – длинные, нежно-сливочного цвета, с плотно сомкнутыми бутонами.

–..?

– Сегодня наша годовщина. – И пояснил: – Я встретил тебя десять лет назад. А ждал – пятнадцать.

Ян не мог себе простить, что пришел на Санин день рождения с опозданием. Они разминулись на пятнадцать лет. Юля не переставала дивиться, как нелепа прихоть судьбы, заставившая ее буквально сбежать от праздника с терпким вкусом хереса, от людей, от печальной песни. Кому нужно было, чтоб она прожила кусок жизни без Яна?.. Пятнадцать лет ожидания стали для него частью их сегодня, словно они прожили их вместе. Слушая рассказы об истфаке, о замужестве и сыне, он уверенно кивал, словно находился где-то неподалеку, параллельно с ее жизнью, только вставлял изредка что-то вроде «это когда я в армии был» или «Саня уже собирался в Израиль». Пятнадцать лет, которые вместили Юлин диплом и замужество, работу над диссертацией, Антона, развод…

Какое счастье, что Антошка в Париже, повторяла Юля – то про себя, то, сама не замечая, бормоча вслух. Она боялась отойти от компьютера – проверяла почту каждые несколько минут. И словно услышав ее тревогу, компьютер наконец обозначил «конвертик» – Антошкино письмо.

«Мам, я не мог прозвониться ни тебе, ни папе. Во Флориду тоже не смог. Озверел и набрал оператора, который мне все рассказал. Телика у нас нет, в университет я не пошел – звонил в Америку. Джереми сегодня ночевал у друзей – м. б., он уже знает.

Это неправильно, что я здесь, а вы все там.

Американским студентам сказали зарегистрироваться в посольстве, чтобы в случае войны можно было вернуться в США, дали телефон. А разве то, что происходит, еще не война?.. Предупредили, что сейчас все аэропорты закрыты, никто никуда не может ехать. В посольстве лежат кучи цветов, открытки, венки… горят свечи. Многие плачут – французы, посторонние люди очень сопереживают. Или сейчас нет посторонних?

Откуда в мире столько зла? За что все эти жертвы?

Вернулся Джереми. Сказал, что доллар стремительно падает, и тащит меня в студенческий бар. В Париже обалденно вкусное и дешевое красное вино, так и передай Яну. Надеюсь, что скоро все утрясется и вы приедете.

Мы пошли пировать во время чумы.

Пока!

«.

Ребенок, совсем ребенок. В другой стране, пока безопасной; к счастью, не один. Озабочен сразу всем: войной, стоимостью доллара (надо перевести ему деньги), но французское вино перевешивает все. Действительно, пир во время чумы. Хоть Пушкина помнит.

Она не могла отойти от компьютера и в награду получила новое письмо.

«Привет, мам! Жалко, что ты не видишь – ты ведь давно хотела в Париж. Вот по нему, ночному и красивому, мы возвращались из бара, я и Джереми. Перешли по мосту через Сену, в целях экономии решили кофе сварить дома.

В баре было много американцев. Рассказывали, что в Нью-Йорке, в аэропорту JFK арестовали нескольких мужиков – они прикидывались пилотами, à la guerre comme à la guerre, только я это понимал иначе. Моего французского не хватило, чтобы объяснить этим козлам разницу. Предполагается игра по правилам, я говорил, и что в Нью-Йорке никаких правил не соблюдали, это был удар в спину. Кто-то понял, кто-то нет, а в основном каждый орал про свое, наболевшее. Меня угостили коктейлем, я потихоньку передал его Джереми – не люблю коктейли.

Дико хочу спать, а завтра точно пойду в посольство.

Папе тоже написал “емелю”.

Целую,

«.

На следующий день пришло новое письмо – емеля, на Антошкином языке.

«Мам, не трухай: я был в посольстве, зарегистрировался. На входе отобрали фотоаппарат, и я нервничал, пока там торчал: очень хотелось скорее получить его обратно. Кто их знает… Вся процедура была простая, непохожая на официальную, – мы с Джереми заполнили какой-то бланк с нашим адресом и телефонами. Читал новости на интернете, стало не по себе: в дело пошел антракс. Это не чума, но не лучше, по-моему. Да, чуть не забыл: прислали “емелю” из университета, что мы сейчас в безопасности. Мол, если что-то изменится, нас вызовут домой.

Не помню, писал ли я, что в двух кварталах от университета есть “McDonald’s”, куда ходят или патриоты, или дурачье. Да, так в этом “McDonald’s” только что нашли бомбу. Ты не волнуйся, это же не антракс.

Привет Яну. Ф/а благополучно вернули, когда мы сваливали.

«.

Интернет работал, однако связаться с Европой было легче, чем с Нью-Йорком. Алекс написал через два дня.

«Ребята, привет! Я жив и пишу сразу всем.

Я как бы говорю с вами третий день и наконец дорвался до клавиатуры.

Вот как это было.

Я пришел на работу до нападения. Только сел за компьютер, как началась тревога, всем приказали покинуть здание. Пошел к WTC, а там толпы народу, машины, но движения почти нет. В голубом небе – факелы Близнецов, а листки бумаги сверкают от солнца, разлетаются, как белые птицы. Хорошо, думаю, что Галка сегодня на работу не пошла – приболела; а то она впечатлительная.

Вдруг пронзило: на этажах люди, над пламенем, а что ниже, внутри? Пожарные, медики стекаются туда, к центру. Появились какие-то люди с рупорами, начали разгонять толпу. Метро закрыто, не работает. Я двинулся к Бруклинскому мосту, на подходе часто оглядывался на WTC. Мост – пешеходный – сплошной человеческий поток, и никто не пихается, не рвется вперед, все идут ровно. Советскому человеку такое не понять. Вдруг один громкий вздох – и все оглянулись: на черно-красном пламени Южной башни проступила серая тучка, поползла вниз, что-то зарокотало… и стало пусто. Чистое голубое небо заполнило освободившееся место, превратилось в обыкновенный горизонт.

Это не осознать, но мы все там на мосту – видели.

Время как бы застыло, постояло несколько мгновений неподвижно, а потом снизу начало вздуваться серое непроницаемое облако. По-прежнему никто не толкался, просто все одновременно пошли быстрее.

Встретил двоих знакомых, у всех ошалелые лица. Наверно, у меня было такое же. Рядом шла какая-то пожилая женщина, дико похожая на мою вторую тещу, мотала головой и повторяла: oh my God, oh my God, – это все говорили, но моя теща по-английски ни бум-бум. Просто та тетка на нее была похожа.

Дальше от центра – совсем иначе: тихо, спокойно. Только все в небо смотрят.

Вчера и сегодня на работу приходить не велели, про завтра пока не знаем. Вчера заходили наши друзья, мы еще в Вене познакомились. Оба работали в WTC, он в Южной башне, а жена – в Северной. Миша рассказал, как он с ужасом смотрел на пожар в Северной башне. Звонил Дине (жене), прощался. Когда говорил, заплакал. А Дина спускалась с 82-го этажа по лестнице. Там, на лестнице, через 18 минут она узнала про удар по Южной башне, где Миша, и потеряла сознание. Рядом шли незнакомые сотрудники – один христианин, другой мусульманин из Бангладеш – они все время держали ее, не бросили. Все боялись, вдруг лестница рухнет. И приходилось пропускать пожарников, они шли наверх.

Из них 200+ человек остались под обломками.

Дина сказала, что спускались полтора часа. Когда дошли до вестибюля, рухнула Южная башня. Воздушной волной всех бросило на землю, посыпались стекла; потом полилась вода, и наступила кромешная тьма. Вывел их спасатель с фонариком.

Они прошли кое-как несколько кварталов и видели, как обрушилась Северная башня. Те два сотрудника боялись оставить ее. Грязных, в крови, их забрали в госпиталь, оттуда вечером отпустили домой. После четырех уже заработали телефоны.

Больше никогда не будет, как раньше.

Сережка в Огайо. Хорошо, что не приезжал, он собирался.

Пока. Привет от Галки.

– А».

Он всегда подписывался только буквой, точку не ставил. Ян перечитывал мейл и слышал голос Алекса. Нелепые сочетания латинских букв не только не раздражали, как прежде, но вообще не осознавались, будто письмо было написано кириллицей и пришло по почте, в конверте с маркой. Как до войны.

Алекс прав: как прежде, никогда не будет. И в этом письме сам он уже другой. Никогда раньше не пришло бы ему в голову различать людей по конфессиям, и прежний Алекс написал бы: парень из Бангладеш, не мусульманин; ведь сам он уехал из страны, где слова «еврей, но хороший человек» были комплиментом – и теперь умиляется, что один из помогавших христианин, а другой мусульманин (но хороший человек). Что с ним?

И сам ответил: это не с ним – с нами. Вот Антон впервые заметил, как много в Париже арабов. Это с нами, здесь и везде; разве ярость Якова на «лицо кавказской национальности» не то же самое?..

Действительно, многие стали живо интересоваться происхождением и верой сотрудников и соседей, приятелей; спорили об исламе, христианстве. Суть быстро ускользала, растворялась в долгих разглагольствованиях, и собеседники приходили к известному тезису: Запад есть Запад, Восток есть Восток. А Восток, непременно добавлял кто-то, дело тонкое. К Востоку же почему-то многие приплетали Нострадамуса с его пророчествами о войне и горящем большом городе – непонятными, но притягательными.

«…я непрерывно думаю о том, что сейчас происходит, – писал Миха, – потому что не верю сладким речам о farberblind – color blind по-вашему, Лилиана подсказала. Так вот: это либо политкорректность, то бишь ханжество, либо патология, причем не зрения, а мозга. Мы делаем вид, что не замечаем расовых или национальных признаков, до тех пор, пока жареный петух не клюнет. А когда клюнет, видим только цвет кожи, форму носа и зорко следим, что висит на шее да кто как молится. Ты прав: человека не слышим, но к акценту прислушиваемся.

В Германии процветает интернационал: все оттенки, все акценты под одним флагом. Думаешь, все довольны и счастливы? – как бы не так. Эти недовольны теми, те – этими. Так что, назад? Разбиться по племенам, отгородиться, блюсти чистоту крови и создавать наскальные рисунки своим единственным и неповторимым стилем? Ни фига: человечество разнежено цивилизацией, взаимопроникновением культур, и кто, скажи, сохранил единственный и неповторимый стиль? Это мы с тобой балдели в Эрмитаже у греческих амфор, и ты сказал тогда: “Ваза поет”. Помнишь? Это “пела” роспись на амфоре, а мы не могли оторваться.

Что-то меня понесло не в ту степь. Старею: через три года полтинник разменяю, ты на год младше. Только возраста я не чувствую, будто все еще тридцать… с хвостиком.

У меня прошла выставка в Берне, Лилиана договаривается с галереей в Антверпене. Ты будешь смеяться, но я потихоньку возвращаюсь к углю. Старая любовь не ржавеет.

Если вы не выберетесь к нам, то придется нам ехать за океан. А я на самом деле хочу увидеть Нью-Йорк, и чтобы в прежнем составе, как в прошлый раз.

Привет Юлечке,

Алексей».

4

На мониторе появлялись новые и новые «конвертики»-мейлы, в почтовый ящик у входа почтальон бросал конверты настоящие, осязаемые. Тревожились Кандорские; в короткое письмецо от Вийки был вложен детский рисунок с морковно-оранжевым солнцем от незнакомого маленького тезки Яна. Тео молчал.

Кончалась осень, и мир вокруг менялся, становился резче, холоднее. На полях распечаток и на чистой бумаге громоздились, наползая один на другой, рисунки: лица, тучи, бутылка коньяка… Вместо стен и туннелей на листе вырастали две строгие прямые башни, которых больше не существовало.

Позвонил Борис: уезжаю в Израиль. Надолго? – Навсегда.

Не было ни времени, ни сил удивляться – надо было везти дядьку к врачу, тот еще не освоил местную географию.

Яков не жаловался до самого последнего времени – наоборот, считал, что дешево отделался: подумаешь, почка! Жить можно и с одной, зато рак не вернется. В конце лета появилась боль – там же, в пояснице, – и с нею страх, словно рак подслушал его беззаботные мысли и вернулся. Рак, он ведь пятится – то есть возвращается, подумалось в одну из бессонных ночей, когда ворочаешься-ворочаешься, чтоб обмануть боль внутри, и только задремлешь, надо вставать в туалет. Неужели вернулся, сволочь?! И сам себя успокаивал: нет, не вернулся; нет больше рака, похоронен он вместе с почкой, которую начал грызть, а тут его и вырезали.

Но… почему болит? Очень не хотелось сдаваться врачам. А что делать? И тутошних айболитов он не знал, и больниц – ничего не знал. Кроме работы. Позвонил Яну.

– Ты меня сюда перетащил, вот и суетись, – объявил сварливо.

Дядька вроде шутил, а глаза провалившиеся и взгляд загнанный. Ни чаю, ни кофе не предложил, сразу вывалил тревожные новости.

– Чай поставить? – Яков с трудом встал с дивана, зашаркал на кухню. Приглядевшись, Ян присвистнул: тапки! Те самые, ненавистные, которые он собственноручно выбрасывал несколько раз, – ободранные, выношенные, с дырой на месте большого пальца. Вез это сокровище через всю страну…

Все, что готово было вырваться, осело желчью где-то внутри при взгляде на дядьку – потерянного, со сползшими очками, давно не стриженного.

Старик. Яша состарился.

– Тебя к русскому врачу записать? Тут есть.

– Один хрен, – вяло буркнул Яков. – Только поскорее бы. Мамашке не говори, не надо.

…Хуже всего было по ночам, а темнело быстро; вот и выходило, что не успеешь с работы вернуться да поесть, а ночь уже тут как тут. Он торопился позвонить Аде (сестра ложилась рано). Разговоры были почти всегда одинаковыми.

– Что курим?

– Смотрю телевизор.

– Что нового?

Новое всегда находилось, хотя ничем не отличалось от вчерашнего. Помощница опоздала («что она себе думает?!»), организовали новый кружок (Яков забыл, какой по счету), сосед в коридоре не поздоровался.

Во д-дура… Клал трубку, подолгу курил у телевизора, пока в голове ворочалась ежевечерняя малодушная мысль: а лучше б она не съезжала. Чего ей тут не сиделось?

Яков обходил дом. В темноте он казался громадным. Надо спуститься в подвал – и не потому что забыл там что-то, а для порядка: погашен ли свет, хотя в целях экономии редко включал больше одной лампочки; когда же сидел у телевизора, гасил и торшер, не подозревая, как жутко выглядит он, освещенный льющимся с экрана сиянием, которое отражалось в очках. А потом усмирял телевизор кнопкой пульта, шаркал по лестнице наверх, не забыв дернуть балконную дверь: плотно ли закрыта. В спальне с одышкой откидывал одеяло и ложился, вытягивал усталое тело – и понимал, что надо в туалет, нет чтоб сразу… Вернувшись, повторял весь процесс укладывания, вспоминая, в каком положении засыпал накануне, и стараясь не думать о боли.

Ночь его ждала терпеливо, как покорная наложница, спешить ей было некуда – впереди маячила целая долгая ноябрьская ночь. Яков некоторое время читал или листал газету; когда казалось, что вот-вот уснет, он торопливо гасил лампу, чтобы вытянуться уже окончательно, но не делая резких движений, которые могли бы разбудить дремлющую боль, осторожно натягивал одеяло, закрывал глаза. Свет с улицы не мешал, ему ничего не мешало, кроме боли, которая ждала момента, чтобы напомнить о себе, чтобы не забывался, не зарывался. Фонари, горевшие на других домах, и газонная подсветка – что ж, от этого даже уютней делается, вроде как ты не один, и покажется на секунду, что сестра спит у себя на кровати в соседней комнате, никуда не переселялась.

Улица засыпала, сонно помаргивая фонариками, которые позволяли видеть номера домов и не споткнуться на ступеньках. Один только дом спал, и лампочка над входной дверью не горела, зато хозяин его лежал без сна в темной спальне.

Вернулась из Флориды Юля, проведя несколько дней с родителями. По дороге из аэропорта Ян рассказал о походе с Яковом к врачу. Дядьке врач понравился: пожилой, а значит опытный. Новости обнаружились хорошие и плохие, пожилой-опытный начал с последней. Рак; однако почка ваша в порядке, Джейкоб, а полечиться надо. Хорошая же новость, оптимистично заверил доктор, это ваш возраст.

– И втюхал какую-то поговорку вроде «скрипучее дерево долго стоит». Яша так и вылупился, – продолжал Ян. – Оказалось, в его возрасте такие болячки прогрессируют медленно. После лечения видно будет.

Юля кивала, но сидела с отстраненным лицом.

– И знаешь, как Яша называет эту штуку? Председательная железа!

Впервые после самолета она засмеялась.

– Юлечка, что-то случилось?

Они поужинали, бокалы с недопитым вином стояли на столе.

– Что-то случилось, Юлечка? Ты очень громко молчишь.

Ответить было нечего, потому что ничего не случилось, если не считать разговора с матерью – скорее ее монолога. Происходило такое и раньше, но Юльке всегда удавалось отшутиться или вовремя перевести стрелку.

Не в этот раз, ибо Нина сразу бросилась в атаку. Сколько можно жить в неопределенности?.. Как, интересно, твой… ну, бойфренд – видит ваше будущее, совместным или… как сейчас? И неужели тебя устраивает такое положение вещей, на птичьих правах? А ведь тебе не пятнадцать лет! Я отказываюсь тебя понимать, я устраняюсь. Мать обреченно вздохнула, но не устранилась. …Не отдаешь себе отчет, это ненормально… Брак – самый прочный социальный институт… Антон уже взрослый, о сыне подумала бы…

Поднявшись, Юля пошла к двери. «Куда ты?» – «Подумать о сыне». Только бы не зареветь.

Отец ее догнал на углу. Говорил что-то примирительное: не обращай внимания, мама переживает, она хочет как лучше…

– Кинем якорь? – он кивнул на «Starbucks».

Папа не меняется: что бы ни говорила мать, для него бесспорно, потому что слушает не ее, а любимый голос, и так было всегда. Сейчас он сидел, посасывая воду из пластиковой бутылки – кофе себе запретил.

Юле вдруг отчаянно захотелось оказаться рядом с Яном. Улететь раньше? Родители обидятся, всего-то на три дня вырвалась. Она начала расспрашивать о Польше: как съездили, где побывали, – но слушала вяло, в ушах звучал агрессивный голос. И что можно было ответить? Я живу в полной определенности, мама. Наше будущее мы видим одинаково. Мне не пятнадцать лет, и при чем тут Антон, спрашивается?..

Несказанные слова снова и снова прокручивались в голове. У нас есть наше сегодня. Спасибо за это, ведь у тех людей в Нью-Йорке, которые шли на работу, мечтая, что скоро отпуск, этого нет и никогда – никогда, мама! – не будет сегодня, не будет ничего, кроме цветов и свечек, которые им не нужны...

– Ну-ну, ничего, – пробормотал отец и протянул салфетку, – ничего.

Гордая тем, что не заревела при матери, она не заметила, как потекли слезы, и хлюпнула носом.

– Ничего не случилось, – улыбнулась Юля. – Ничего, Журавлик.

Ничего не случилось, ибо слишком много случилось раньше. Газеты, журналы, интернет пухли от новостей. Слова «террористы», «террор» употреблялись чаще всего, наполнились незабываемым видением огня, дыма, падающих людей. С обложек и страниц газет смотрело высокомерное худое лицо под чалмой, с уверенными темными глазами и чувственным ртом, обрамленным бородой; лицо властное, невозмутимое, спокойное. Не только Америка – мир уже не будет прежним, пока где-то живет, смеется и целует кого-то своим сладострастным ртом этот человек, пока его глаза смотрят на покореженный город и смятенный мир.

И продолжалась война – война с безликим противником – вернее, противником со множеством невидимых лиц, если не считать надменного лица на обложках. Враг был невидим, ибо террористы – те же партизаны, внезапно нападающие и неуловимые. Сколько их? – Аллах сочтет. Где они? – Везде. Вчера в Нью-Йорке, завтра в Сан-Франциско, Бостоне, Чикаго – где и как угодно: стрельба с крыш, автоматные очереди в супермаркетах, взрывы в метро, мины в больницах или школах. Юлька помнила из курса истории Второй мировой, какой взрыв возмущения вызвало у Гитлера партизанское движение: русские воюют не по правилам, у партизан нет формы, знаков различия, оружие спрятано… это противоречит международному праву… Паника исходила от армии, которая, наплевав на международное право, триумфально повергла Западную Европу, заняла Белоруссию с Украиной на пути к Москве. Партизаны стали серьезной угрозой планам фюрера, поскольку воевали наперекор международному праву: неожиданно, непредсказуемо, неуловимо. Эти три «не» и были стратегией.

Тогда – партизан, теперь – террорист; меняется терминология, как меняется война, которая никогда не кончается. Сегодня история.

– Скоро его поймают, – уверенно говорила Кэрол. – Ты согласна, Джулия?

– Наверняка, – соглашалась Юля без особой уверенности. Когда-нибудь, вероятно, поймают и осудят, хотя партизан попросту вешали. Но зло многолико, нелюдь не бывает одинок, и в мире находится место гитлерам и бен ладенам.

– Я уверена: поймают, – повторила Кэрол.

Якову назначили курс облучения.

– Когда везти? – спросил Ян.

– В четверг, – Яков скривился. – Только я никуда не поеду, – торопливо добавил. – Они сказали, что я не смогу стать отцом.

– Так будешь матерью, старый идиот! – крикнул Ян. – Поедешь как миленький.

«Шоковая терапия», как обычно, подействовала. Дядька молча закурил и больше не возвращался к своему гипотетическому отцовству.

Хорош гусь, однако, думал Ян, ожидая в приемной, вот-вот шестьдесят пять стукнет. Он никогда не задумывался о дядькиной «личной жизни», как это называли; сейчас бы сказали попросту: «ходок». Ян помнил, как Яков собирался на свидания, затягивая перед зеркалом брюки, поправляя галстук. Он оборачивался к нему: «Ну как я? Ничего?» Какого ответа ждал он от мальчишки, бог весть; однако всегда спрашивал. Случалось, Ян встречал дядьку в парке или видел выходящим из кино, помнил лица – калейдоскоп лиц – его женщин: умные, легкомысленные, веселые, печальные. Были совсем молодые, были и зрелые, увядающие лица. Всех Яков называл чувихами или бабами, но со временем Ян обнаружил, что дядька предпочитает женщин – и дам. О жене его, которую никогда не видел даже на фотографиях, он спросил один раз, после «шанельного» скандала, который закатила мать. Откинувшись на спинку кресла, дядька махнул рукой: «Э-э-э… тоже дура. Как эта», – и показал на дверь. Оделся, сел в машину и не возвращался до позднего вечера. Где сейчас его жена? Где те чувихи, бабы, дамы? Кто из них узнал бы сейчас Якова в сутулом морщинистом старике с измученным серым лицом, который показался в дверях и пошатнулся, чуть не упав?..

И понянчить его пришлось – Ян ездил в Пряничный домик несколько раз в неделю. Дядька лечился, брюзжал, однако продолжал ездить на работу каждый день. Иногда закрадывалась идея стать пенсионером. И что? Слоняться по пустому дому, мотаться в опостылевший госпиталь, а на обратном пути заезжать к сестре, чтобы выслушать очередную жалобу? «Говорила: купи томатный сок, так она привезла не тот!..»

Про болезнь Якова так и не знала: решили не расстраивать ее. Меньше знает – лучше спит. И меньше истерик. Ее навещали, хотя брат старался не задерживаться – быстро слабел. «Уже? – дулась Ада. – Посидите, куда вам спешить?» Она не могла взять в толк, отчего торопится пожилой брат после рабочего дня, куда спешит сын.

Имя Юли никогда не произносили – ни Ада, ни Яков. Когда брат и сестра только водворились, эти двое всегда приезжали вместе, Ян быстро что-то готовил на гриле, вынимал привезенное вино. Традиционная застольная беседа велась между ним и хозяевами, и его попытки включить Юлю, сидящую рядом, отторгались. Это происходило молча, «без объявления войны», как шутила Юлька на обратном пути, но было именно войной. К ней никогда не обращались: ведь не назвать человека по имени – все равно что отвергнуть его самого, самое его существование. У дверей Яков радостно спрашивал Яна: «Что курим?», а Юле бросал не глядя: «А-а, здрасссть…» Это звучало как «опять, я так и знал…»

Они стали появляться реже, потом еще реже; постепенно Ян начал ездить один – Юля в назначенный день оказывалась «очень занята, прости». В июне – как давно произошел этот июнь! – они собрались в отпуск, который так и не состоялся, зато вскоре Ада переселилась в дом прошедшего времени, где Юлька ни разу не была. Хозяйка не приглашала, следуя логике «с глаз долой – из сердца вон», хотя уместнее было бы сказать – из памяти: брат и сестра с редким единодушием словно забыли о ней. В самом деле: что не имеет имени, то не существует. И как-то само собой получилось, что день рождения, как и Новый год, Ян встретил с Юлей, а на следующий день сводил дядьку с матерью в ресторан.

– Она не могла купить нормальный томатный сок!

Ян удивлялся материнским причудам. Он помнил, как в детстве, во время редких совместных прогулок, они пили томатный сок у прилавка гастронома, десять копеек стакан, и крупную влажную серую соль тоже помнил, она всегда стояла рядом. На банке могло быть написано «сiк» или «сук», в зависимости от того, с Украины или из Молдавии прибыли банки. Густая темно-рыжая жидкость утоляла жажду и голод; он и сейчас помнил тот вкус.

Юля тоже любила томатный сок и с замиранием сердца следила, как продавщица переливала его из тяжелой трехлитровой банки в стеклянные конусы: вдруг уронит?! Ян радовался каждому совпадению. Томатный сок, мятные тянучки – за рубль девяносто можно было купить целый килограмм! – любимое кафе в Старом Городе, треска горячего копчения, терпкий вкус зеленого сыра… Радовался, что любили одни и те же книги, и не сумел скрыть разочарования, не найдя на Юлиной полке фантастики, но вытащил знакомый том «Смерть Артура». Мелькала мысль, о которую часто спотыкался: зачем им две библиотеки, ведь можно жить с одной?.. – мелькала и пропадала, вспугнутая то телефонным звонком, то сбежавшим кофе, то неожиданной идеей, как сделать алгоритм изящнее. Спешил к компьютеру, включал – и нырял в иную реальность.

5

Антошка вернулся, переполненный Парижем, Амстердамом и Брюгге, где побывал. Юля присматривалась к юному мужчине, в которого превратился сын. А ведь всего год прошел… Густые брови, когда он хмурился, казались сросшимися, четче проступили скулы, как у мужа в молодости. Антон изменился: взгляд стал уверенным, а модная бородка делала его чуть старше. С утра, выпив кофе, уходил и допоздна пропадал в университете. Часто заглядывал к ней в библиотеку, вплотную занявшись историей, и сосредоточился на ней так пристально, что забросил остальные предметы.

– Но как же французская литература? – недоумевала Юля.

– После одиннадцатого сентября литература – дамское рукоделие, – парировал он.

Все правильно. Дети должны быть умнее, лучше, красивее нас. Она скосила глаза на зеркало. Пока не страшно: вес не набрала, джинсы сидят привычно; в короткой стрижке седые пряди вперемежку с черными выглядят почти стильно. Пусть женщина нашего возраста красит волосы. Когда в последний раз они встречались? Явно задолго до 9/11; да и бог с ней, обе не соскучились.

Когда-то Юлька тоже выбрала историю, как Антошка сейчас. Алчно занималась, готовила диссертацию о восстании декабристов и рукопись зачем-то привезла с собой, лежит в чемодане во Флориде. Работала, старалась, а все полетело в тартарары – начались короткие «точечные» войны, повальные отъезды (включая собственный), что и толкнуло к теме «мутного времени». Разве не так получалось у сына? Главное – не примерять ему будущее; он заслуживает лучшего, чем ее должность ассистента в библиотеке со скудной зарплатой.

– …Великое переселение народов, о котором еще в школе рассказывали, – говорил Антон, – и римская культура погибла с падением империи. В Европе сейчас примерно то же самое – полный интернационал.

– Европа после войны справилась и не с таким, – осторожно заметила Юля, – вон у Стэна об этом отдельная глава.

Сказала – и сразу тревога, которую старательно прятала, ожила. Договор был подписан и отправлен в издательство, после чего переписка замерла, зависла. Почему они молчат?

А потом ответ пришел – официальный, суховатый, хотя и пространный. Оказалось, что план выпуска литературы на третий квартал пересмотрен, поэтому «издание книг исторически-мемуарного характера, не являющихся приоритетом нашего издательства, переносится на более поздние сроки, о чем издательство поставит в известность авторов публикации».

– Чушь, – уверенно высказалась Ася. – Там что-то другое варится.

«Там» – это здесь. Одиннадцатое сентября тряхнуло не только Нью-Йорк – весь мир. Америку винили в… заговоре против самой себя, называли причиной исламского терроризма. Кто такой Станислав Важинский для России? Пленный поляк, не вернувшийся после войны в Польшу; предпочел враждебную Америку родине, недавно еще входившей в Варшавский договор. Не вернулся – выходит, чего-то боялся; значит, было чего бояться, было… О ком он писал – о таких же, как сам? О генерале, которого считал своим идеалом?..

Одна глава так и называлась: «Мой генерал».

Сегодня невероятно трудно представить, в каких обстоятельствах проходило формирование Второго корпуса Войска Польского – армии генерала Андерса. Глава польского правительства в изгнании Владислав Сикорский подписал в Лондоне договор с СССР о взаимопомощи, что и дало возможность генералу Андерсу взяться за создание новой польской армии. Процесс начался в Средней Азии, там же располагались штаб-квартира генерала, лазарет и сооружалось примитивное жилье.

Станислав Важинский с товарищами оказался в сложной ситуации. В армию могли войти бывшие граждане Польши, включая живших на довоенной территории страны белорусов и украинцев, сосланных в Сибирь, Казахстан и в необъятные пространства ГУЛАГа. Новый польский корпус обязывался воевать против общего врага – гитлеровской Германии – плечом к плечу с советскими солдатами. Как внедрить эту мысль в головы и души, переполненные горечью, ведь для поляков война началась дважды – первого сентября 1939 года напали немцы, а две недели спустя – Красная армия?! Те самые красноармейцы, с которыми теперь им предстояло сражаться плечом к плечу… Что это, цинизм или абсурд? Огромная пропагандистская работа требовала бездны сил, искусства убеждать, а проводили ее свои – поляки, офицеры, познавшие тюрьмы и лагеря на собственной шкуре; только это помогало. Народ прибывал: уже к концу 1941-го (меньше чем за полгода организационной работы генерала Андерса) будущая армия насчитывала двадцать пять тысяч воинов, из которых тысячу составляли офицеры; число прибывающих пополнялось с каждым днем, и весной следующего года цифра увеличилась в три раза – с учетом того что ГУЛАГ отпускал свою добычу неохотно и медленно.

Люди прибывали – больные, истощенные, но прибывали. Всех необходимо было накормить, обеспечить обмундированием и оружием. И – расспросить об исчезнувших польских офицерах; этими расследованиями продолжал заниматься лейтенант Важинский или кто-то из группы. Увы, безрезультатно.

В это время громом среди ясного неба из Москвы поступил приказ: уменьшить и без того скромный рацион формирующейся армии. Генерал Андерс отправил телеграмму, добившись встречи со Сталиным. Советский вождь объяснил уменьшение рациона трудностями поставок продовольствия: война, страна голодает. Это было не единственное откровение Сталина: планируемые семь польских дивизий он потребовал сократить до трех, великодушно согласившись на один резервный полк. Естественный вопрос Андерса «что же делать с остальными людьми» вождь отвел одним движением трубки: вернуть – в лагеря, колхозы, шахты.

Вернуть? Обречь на верную смерть изможденных голодных подростков, их матерей и сестер? Ибо из отдаленных колхозов и лагерей приходили не только бывшие военнослужащие, но и лица сугубо гражданские – женщины, 13–14-летние дети. Приходили, чтобы быть рядом со своими, по мере сил помогать тем, кого считали своей защитой. В новом польском корпусе всем находилось дело.

Не будь у генерала Андерса богатого лубянского опыта с 40-го года, он бы растерялся. Резкое изменение политики Сталина означало только одно: несмотря на договор, подписанный в Лондоне, крепнущую армию собираются ликвидировать. Анализ мотивации был излишним – Лубянка оставила прививку на всю жизнь. Проведя со Сталиным полтора часа, генерал окончательно понял, что здесь, внутри России, корпус не имеет никаких шансов стать настоящим воинским формированием. Если сегодня сократили продовольствие наполовину, завтра урежут еще. Ни оружие, ни обмундирование до сих пор поставлены не были; в одежде причудливо сочетались детали польского, красноармейского и британского обмундирования, напоминая театральные костюмы. На боевых учениях использовали палки вместо винтовок.

Андерс не пытался постичь логику советского мышления. Напасть на страну, перекроить ее территорию, рассеять польских граждан по России, затем извлекать их оттуда с целью создания союзнического войска, после чего перестать это войско кормить?.. Азиатская тактика. Предчувствуя, что следующая встреча со Сталиным состоится не скоро, генерал опять вернулся к вопросу о судьбе попавших в плен польских офицеров. Ответ отдавал абсурдом: «Они сбежали в Маньчжурию». Смелая гипотеза.

Что ж, Азия так Азия. Штаб-квартира генерала Андерса, как и пункты, принимающие поляков, находились в Узбекистане. После иранской операции, проведенной Советами вместе с англичанами, снабжение шло по Персидскому коридору. Северная часть Ирана граничила с СССР и контролировалась Красной армией, в то время как юго-западная территория стала британской сферой влияния. Второй корпус Войска Польского, в соответствии с британско-советско-польским соглашением, начал эвакуировать отдельные части по Персидскому коридору. Черчилль был заинтересован в пополнении рядов союзников и выразил готовность обеспечить польских воинов обмундированием и вооружением.

В неформальных беседах с генералом лейтенант Важинский интересовался, не помешает ли эвакуация корпуса поиску пропавших товарищей. Генерал ответил: «Мы должны спасти тех, кто рядом с нами». Круг угрожающе сужался. Штаб-квартира находилась под недреманным оком НКВД; тактика Советов оставалась непредсказуемой. До конца 1942 года польские части вышли в Иран и были направлены в распоряжение британских союзников на Ближнем Востоке.

«Мы должны спасти тех, кто рядом с нами». Генерал Андерс не только спас соотечественников, но и добился формирования настоящей армии, которая прославила себя боями в Италии при Монте-Кассино и освобождением Рима.

Перед этим триумфом была полоса боли, негодования, скорби – весной сорок третьего гитлеровская Германия сообщила о массовых захоронениях польских офицеров в Катыни. Не на затонувших баржах с арестованными в Белом море, не на Колыме, не в Маньчжурии, не в немецком плену – в родной Польше были найдены почти пятнадцать тысяч человек, упорно разыскиваемых группой Станислава.

…Через год после боев в Италии кончилась война. Генерал Андерс не спешил вернуться в Польшу – это была не та страна, которую он помнил. Новое правительство для начала лишило его гражданства и всех воинских наград; вернись он домой, казнь или тюрьма были бы неминуемы. Он поселился в Англии, где прожил еще четверть века.

Иногда Станислав Важинский, к тому времени человек сугубо гражданский, встречался с генералом Андерсом. Рано или поздно разговор со светских тем уверенно сворачивал на прошлое – когда оно общее, это неизбежно. Лагерь – встреча на Лубянке – «миссия лейтенанта Важинского» – Второй корпус – Иран – Монте-Кассино, где лейтенанту Важинскому присвоили звание капитана… Слово «Катынь» можно было не произносить – эту боль время не могло излечить, и молчание достойней слов. Иногда Стэн готов был задать вопрос, давно его мучивший: знал ли генерал о судьбе пятнадцати тысяч погибших, когда принял решение уходить в Иран? «Мы должны спасти тех, кто рядом с нами». Вопрос он не задал. И понял, что поступил правильно.

Потому что давно знал ответ.

Эта книга никогда не будет напечатана в России. Какое счастье, что Ян сделал ей этот подарок, что книга живет… Они отослали по экземпляру в самые крупные библиотеки, дарили друзьям, отправили во Флориду… Отец плакал, когда получил «Памятник», – плакал, еще не прочитав. Мать была потрясена; говорили по телефону почти час, и Нина ни разу не спохватилась: «Ой, это же дорого!» Родители наперебой читали, цитировали то, что Юлька почти выучила наизусть. Небольшая фотография молодого лейтенанта Важинского, снимок канадского памятника на переплете, внутри текста – карта, нарисованная рукой Стэна, – вот и все иллюстрации.

Мир отметил годовщину страшного дня. Чередовались фотографии, фрагменты киносъемок; опять выступали люди, видевшие своими глазами то, во что разум отказывался верить.

«Его поймают, Джулия». Кэрол умерла в полной уверенности, что так и произойдет: его, конечно же, поймают. Юле часто казалось, что в соседней комнате только что звучал голос Кэрол, что она вот-вот выйдет – еще больше исхудавшая, но улыбающаяся. Но из кабинета выходил новый начальник – индиец средних лет с блестящими синими волосами. Ушла на пенсию старушка-библиограф из отдела периодики. В архиве начался ремонт и все не кончался, хотя собирались управиться за месяц.

Антон иногда не ночевал дома, но звонил и предупреждал. А как-то в субботу вышел, потягиваясь, из своей комнаты и неожиданно спросил:

– Мам, у нас в ванной две зубные щетки. Ты не возражаешь, если прибавится третья?..

Девушку звали Лорой. Когда-то родители привезли ее из Ленинграда, Лора и теперь называла город именно так. Очень бледное худое лицо, за очками – внимательные карие глаза, стрижка ежиком, изящное ухо с несколькими колечками – Лора понравилась. Юлька приготовилась к черно-зеленому маникюру, фиолетовым космам и пятимесячной беременности. Могло, впрочем, оказаться и так.

Кроме зубной щетки с Лорой вселилось пианино – девочка училась в консерватории.

– Переезжай ко мне, – предложил Ян, – а то живем как кочевники. Все равно им никто не нужен.

А ты нужна мне – всегда, каждый день.

Это было самое простое решение, тем более что вторая Юлькина зубная щетка давно поселилась у Яна.

– Вы не думайте, – Лора закрыла пианино, – мы временно, пока квартиру не снимем.

Антошка растерянно смотрел на мать.

– И я временно, – улыбнулась Юля. – Там видно будет.

Откуда студентам взять денег на квартиру… Лора подрабатывала в аптеке; Антон оканчивал университет и работать не успевал, но получал небольшие суммы от отца.

– Какая-то она замороженная, – недовольно сказал Ян.

– Сдержанная, – поправила Юля. – Главное, чтоб Антошке нравилась.

Ян мечтал об отпуске: «Мы проедем по Америке, хочу с тобой по той же дороге. Знаешь, я помню ее, словно только вчера прикатил». О матери не говорил – бывал регулярно, по пути навещая дядьку. Как-то вернулся в приподнятом настроении – у Якова появилась новая затея: выращивать во дворе помидоры.

Юля помнила, как ее в детстве каждое лето вывозили на взморье: съемная комната, электроплитка, грядка в огороде, где мать сажала салат и редиску. Помидоры зрели на грядках у хозяйки, откуда прямиком отправлялись на рынок, – большие, пухлые, мясистые…

Они придирчиво выбрали в оранжерее три куста, на двух уже торчали маленькие твердые зеленые томаты. Приехали вечером в Пряничный домик, быстро посадили. Раздалось традиционное: «А-а, здрассть…» Яков осмотрел кустики.

– Созреют – зови на обед, – Ян разровнял землю.

Под июльским солнцем помидоры покраснели, налились тяжестью и нависали над самой землей. Ян привез два – тугие, яркие, они показались необычайно вкусными. «Спросим у Баси, нельзя ли тут посадить?.. А в следующий раз отвезем Антошке с Лорой, в супермаркете таких нет».

И наступил «следующий раз». Якова нашли во дворе, рядом с тем местом, где росли помидоры. Кустов больше не было – вернее, был один, Яков держал его в кулаке, стоя над разрытой землей.

– Зачем?.. – Ян звучал устало, безнадежно.

– Хотел посмотреть, какие у него корни, – невозмутимо отозвался дядька.

В земле чернели три небольшие ямки. Рядом валялись два раздавленных кустика.

– Карлсон хренов… Яша, что с тобой?

Не дожидаясь ответа, ушли.

– Дикари, дикари… – повторял Ян в машине.

Было больно не столько за вырванные кусты, сколько за него.

…Выходя из банка, Ян увидел на тротуаре часы. Поднял, повертел в руках: дешевые карманные часы с пружинной крышкой, до смешного несовременные. На белом циферблате четко, как в школьных прописях, выписаны цифры. Часы немного спешили, секундная стрелка двигалась плавно, как в глицерине. Вернуть некуда – банк закрылся. Часы тикали в кармане. Не покидало ощущение противоестественности: часы не находят, их можно только потерять.

Юля подтвердила: «Кто-то потерял».

Он не ответил – после эпизода с помидором говорил мало и рассеянно, даже про отпуск не вспоминал.

Неправильная находка, зловещая. Шевельнулось малодушное желание выбросить их к чертовой матери, если бы не столь же необъяснимое опасение: хуже будет.

Юля хотела в отпуск – отдохнуть от обилия впечатлений. В квартире, где жили «голуби», как их называл Ян, многое поменялось. Лора сняла занавески, повесила жалюзи. Привычный уют исчез. В ванной, наоборот, появилась двойная занавеска. Запах изменился: Лора, строгая вегетарианка, готовила незнакомые зерна с овощами и пахучими пряностями. Оба всегда радушно встречали, угощали полезным: орехами, сухофруктами, травяным чаем. Ян бывал нечасто – Лора хмурилась, когда он закуривал; уходили с облегчением. Дома с веранды махала худой рукой Бася – в кофте и теплых носках, она постоянно мерзла, даже в июле.

Можно было сидеть вдвоем на диване, читать или рассматривать фотографии. Часто ходили в японский ресторан поблизости, где готовили вкусные суши; хозяйка сажала их за облюбованный когда-то столик, приносила меню. Вернувшись домой, пили вино или чай – обыкновенный, не травяной. Чай Юля заваривала в чайнике – ни она, ни Ян не признавали пакетики. Наслаждались покоем.

Не всегда, правда: частенько снизу врывался то визг дрели, то беспокойный стук молотка. Неугомонный строитель Эрик. Юля часто видела квадратное лицо и плотную коренастую фигуру в шортах и майке. Эрик ее присутствия словно не замечал, Яну коротко кивал.

– Он что, мебель собирает?

– А хрен его знает. Есть такие… На все руки. Бася называет его «мастер Пепка».

К счастью, хозяйственный Эрик укладывался довольно рано. Тогда слушали музыку или молчали, обнявшись и бездумно глядя в темное окно, которое вдруг освещалось от фар проехавшей машины, рассеивая цветные трапеции по потолку, потом гасло – до следующей машины.

– Мне с тобой легко молчать. И говорить легко. Как я без тебя жил, я не знаю, – повторял Ян. И беспомощно спрашивал, хотя знал ответ: – Ты меня любишь?

Набухала горячая неподвижная ночь, асфальт отдавал дневное тепло. Закрыв глаза, легко было вообразить, что за окнами не город, а душная пустыня, не тьма, а сжигающее солнце, каким оно и было в эти часы на самом деле в Ираке, где снова шла война – то ли за демократию, то ли за нефть или чьи-то амбиции. Пустыня, зной и кровь, уходящая в песок, а вместо мелькавших в телевизоре кадров «с места событий» оживало описание Стэна: выгоревший рыжий песок и камни с растущими между ними колючками, застиранный пыльный ситец неба и дрожащий, истекающий жаром воздух.

«…грузовики с истощенными женщинами и детьми затормозили на границе. Граница – забор из колючей проволоки, в нем прорезана калитка. Красноармейцы-пограничники быстро, но тщательно, привычно делают обыск. Им нелегко в касках, из-под которых льется пот и сразу высыхает, и я представляю, как сильно чешется лицо от соленой влаги. Мне неловко, что я в пробковом шлеме – потому, наверно, парни смотрят на меня гневно и презрительно.

Стало легче, когда грузовики наконец двинулись дальше – к свободе. На английском пограничном пункте тоже остановка, но без обыска. Всех накормили. Надо было видеть, как ели дети – они прятали в карманы куски галет и боялись, что солдаты отберут… Их угощали шоколадом. Я попросил закурить, и мы разговорились с одним капитаном. Он подарил мне свою зажигалку – бронзового верблюда. Впереди лежала бесконечная пустыня».

Пустыня не кончалась. Юля шла в самом конце колонны, впереди равномерно двигались спины солдат в пестрой, с разводами, форме, с такими же беретами на головах. Справа горы – гладкие, словно дюны. Появляется Стэн и берет ее за плечо: «Дальше не ходи, тебе туда нельзя». Неловко спросить куда, но Юльке понятно: Стэн прав, и там что-то страшное, ей нельзя видеть. Антошка!.. Там сын, и с ним… Она рванулась вперед – удержать, спасти, – но проход узок, и по обеим сторонам колючая проволока, а ноги вязнут в песке. Доносится глухой голос: «Юлька, Юлечка…» Колючая проволока крепко держит ноги, не пускает, и, падая, она просыпается. Ноги запутались в простыне, нет ни проволоки, ни пустыни: рядом Ян; Антошка дома.

– Ты плачешь, Юлечка?

Он открывает глаза мгновенно, находит ее взгляд и поднимается на локтях. Без очков его лицо совсем детское.

– Мне снилось, что ты меня зовешь.

– Я звал. Мне снился страшный сон: гаснет свет, и вокруг одна тьма – вязкая, плотная. Я не могу двинуть ни рукой, ни ногой и жду тебя, но ты в темноте меня не найдешь, и мне совсем жутко…

6

К черту такие сны! Скорее бы осень – пусть будет, как двенадцать лет назад. И знал, что будет иначе – празднично, потому что с Юлькой, а вместо простенького «Полароида» видеокамера. Только бы мать не устроила финт с головокружением – он решил ничего не говорить ей заранее; лучше всего в день отъезда. Вахту отстоит Яков, ничего страшного.

Ночной кошмар с удушающей тьмой больше не мучил, а как-то приснились изможденные люди в полосатых лохмотьях, лежащие рядами на песке. Во сне он знает: это израильские беженцы. Один мужчина приподнимается с криком: «Читайте пророков! – и поворачивается к Яну: – Тебе всего год остался».

Проснулся – и захотелось вернуться в сон, узнать: год чего, любви? Жизни? Чтения пророков?.. Ерунда. Глупый срок он выбросил из головы, но засела фраза «читайте пророков». Он отложил Библию, два раза прочитав «Книгу Иова». Пророки подождут.

…А все же дрянной, тревожный сон. Удивительные метаморфозы происходили со временем: оно текло быстрее, чем раньше, и только в унылом здании, где жила мать, время замедлялось, отмерялось иными порциями. Стоя в ожидании лифта, он скользил глазами по доске объявлений.

«Класс акварели с Амандой Голдсмит по четвергам в 3 РМ».

«При чрезвычайной ситуации дергайте за шнур».

«За большими почтовыми посылками обращайтесь в менеджмент».

Объявления были напечатаны на трех языках – иероглифы наверняка китайские.

Прошедшее время застыло, зависло. Росли цены в магазинах. Одни фирмы выходили из бизнеса, вместо них появлялись новые. В Чечне воевали, в Ираке сбрасывали статуи Саддама, биржу лихорадило, в то время как здесь Аманда вела класс акварели, и если кто-то ронял кисточку из ослабевшей руки, привычно дергала за шнур – чрезвычайная ситуация.

К лифту тихонько семенил старик с ходунком, Ян придержал двери. Старик тонким голосом поблагодарил по-английски, с отчетливым русским акцентом. Дверь оказалась запертой – мать ушла на какой-нибудь лекторий. Оставив у двери пакет с продуктами, он с облегчением уехал. Остаток дня нет-нет да и вспоминался ветхий старик у лифта: интересно, сколько ему осталось – год, два, пять?..

Яну всегда помогала работа, но сегодня сосредоточивался с трудом – уволили двоих. Одного прямиком на пенсию, второго просто на улицу; с июня ползли слухи, что компания вот-вот обанкротится. Так или нет, однако две недели назад сократили новенькую, всего-то несколько месяцев отработала после колледжа. Стряхнула с ресницы то ли слезинку, то ли тушь, и забыл Ян ее лицо, только помнилось имя – прыскающее, словно кота прогоняют: Присцилла.

До отпуска оставалось три недели.

Дома открыл мейл от Кандорского – короче не бывает: «Умер Теодор Маркович».

Августовская тьма, заставленная деревьями с черной неподвижной листвой, плотно завешивала окна. Кандорский сразу взял трубку, сказал: «Алло!» – громко, как из соседней комнаты. Три слова на мониторе – телеграмма – стояли перед глазами, в трубке звучал осипший голос.

– Они решили остаться в Израиле. Тео приехал один: уладить формальности, хотя что там улаживать – жили в муниципальной квартире, дачу снимали. Привез нам с Натальей твой фильм: «Посмотрите непременно!» Как выглядел? – обычно, по-моему. Шутил. У нас бывал; ездил на взморье, в лесопарк. Я хотел присоединиться, но Тео сказал: «Я туда должен один». А как раз туда ему не надо было одному – ты, наверное, знаешь?..

…Тео прощался со всем, что оставлял. Ян вспомнил давний разговор: «Вы здесь жили?» – «В концлагере не живут – ждут смерти или чуда». Ему хотелось – одному, без свидетелей – увидеть тот кусок земли, где он дождался чуда.

– Сын отдалился, – продолжал Дядя Саша. – Тоже понятно: другая страна, бизнес, семья. К тому же уверен, что здесь Тео ставят на пьедестал и увенчивают лаврами – мировая величина в науке. Жена прикипела душой к внукам….Алло, ты слышишь? А то с этими телефонами никогда не знаешь… Янчик, ты не думай, что я такой прозорливец – он сам иногда проговаривался. «Старые связи порвались», – как-то сказал. Я думал, он говорил о нас, об институте – нет: о своих родных. Почти никого в живых не осталось, один двоюродный – или троюродный? – брат. Старые связи рвались, а новые – вот они: внуки. Мечтал прожить рядом остаток жизни, научить их языкам и музыке. Просил сына: вызови настройщика; у того руки не доходили. Тут как раз им с женой квартиру дали. Он вдохновился, хотел перевезти пианино, ан нет: оказалось, нельзя – в домах для пожилых особые правила.

Там, где живет мать, тоже не допускают излишества вроде пианино. А он, идиот, поверил в артрит! Тео не на чем было играть.

– Он мечтал сесть за руль, чтобы навещать кузена. Водить, оказывается, умел еще до войны. Логично рассудил, что двигатель внутреннего сгорания практически не изменился, только машины стали дороже и нарядней. Ну, семейство на дыбы: мол, опасно, дороги сумасшедшие, как ты будешь ездить?! Он рассказывал и смеялся. Никто, говорит, не спросил, как я ездил в сорок седьмом году… Звучал бодро, собирался приехать. Я предложил остановиться у нас – ни в какую, ты же знаешь Главного; закажу, говорит, гостиницу. На том и расстались. Алло, ты здесь?

– А потом?

– Я бы закурил сейчас, – угрюмо признался Кандорский. – Не было никакого «потома», Янчик. Не дождались мы ни Тео, ни звонка, это при его-то обязательности! Звоню – к телефону никто не подходит. Наташка заставила меня позвонить его сыну: мало ли что.

Помолчали. Когда Дядя Саша заговорил, голос у него звучал глуше.

– Тео на почту шел. Когда переходил дорогу, из-за угла вылетел мотоцикл. На полной скорости. Вот и все. Потому никто и не подходил к телефону – некому было. Жена так и не смогла вернуться в квартиру, где нет его. Живет у сына – пока, во всяком случае.

Кандорский шумно выдохнул.

– Меня знаешь что бесит? Ему – здесь – ничего не простили. В советское время не простили ни работу в подполье: «как это – в подполье, он же не член партии!» – ни то, что Тео передавал в гетто оружие, ни блестящих его защит, ни персональных приглашений за границу. Когда сын уехал, настоящий шабаш начался. Выпустили один раз – в Болгарию, чистое издевательство: на семинар молодых ученых, это при тебе еще было. Молодые ученые – и Тео с вагоном научных трудов, конец восьмидесятых… Это как Льва Толстого за букварь посадить. А в послесоветское не простили наши, титульные: «он, мол, работал в коммунистическом подполье!» – и на пенсию выдавили с почетом. Янчик, ничего не изменилось – советская власть, не советская… Другие морды у кормушек, вот и все.

Трудно было сказать Якову, но не сказать нельзя; позвонил с теми же словами телеграммы. Дядька неожиданно оживился:

– Кто, Вульф?.. Он что, жив еще? Сколько ему лет?

Ян с трудом подавил раздражение.

– Ты слышал, что я сказал? Он умер. Я ночью с Кандорским говорил.

– С кем, с кем? А-а… Ну и как они там?

Яков не спросил, что случилось с Тео, будучи уверен, что того давно нет на свете. Не сразу припомнив, кто такой Кандорский, задал бессмысленный вопрос. Кто «они»? Что «как»? Словно на разных языках… И вспомнился давний осенний сумрак и летящий в лицо дождь, его вырвавшиеся слова об осени, о листьях, и недоумение, враждебный взгляд Мухина: где ты это вычитал? Хлестнуло воспоминание о боли, которую почувствовал в тот момент: друзья не понимают моего языка. Воспоминание больше не причиняло боли, но было стыдно, как и тогда, за собственные попытки заговорить на их языке. На самом деле все просто: люди, не понимающие твоего языка, не друзья. Просто, как три рубля: приятели, собутыльники, ребята – но не друзья. С Яковом и матерью – то же самое: не понимают его язык, и, давно перестав объяснять им себя, только сейчас он облек это в слова. Кто говорит на моем языке, и чей язык понятен – внятен – мне, кто мои друзья? Юлька. Миха. Тео, Анна Матвеевна – ушедшие друзья. Дядя Саша. Максим, Алекс. Бася, которая думает на польском и говорит по-английски, мне понятна. На одном со мной языке говорила бабушка. С отцом иначе – говоря, он словно маскировал ненастоящими словами другие, верные, которые почему-то подменял молчанием – или ложными словами. Я слишком поздно осознал: он не был уверен, что пойму его, я был ребенком… В огромном мире так мало друзей, и теперь стало еще одним меньше. Тео понимал даже несказанное. Разве язык – всегда слова? Можно молчать на одном языке, взглянуть другу в глаза на какой-то музыкальной фразе – и встретить понимающий взгляд.

А мать всегда гремит словами мимо смысла, мимо сути, не слыша фальши. Пишет мемуары – так же, как и говорит, теми же избитыми фразами, веря, что пишет для истории.

Перевернув страницу, Ада начала вторую часть, озаглавив ее «На чужбине». Слово, хорошо известное по книгам, идеально подходило для жанра. Первый абзац открывался теми же словами:

«На чужбине я посвятила свою жизнь сыну и брату. Разлученные судьбой, мы с Яковом встретились через десять лет. Он совсем не постарел, мой брат, однако в лице появилось что-то…» Ручка никуда не годилась, Ада с грохотом выдвинула ящик и начала искать другую, где-то валялась такая синенькая. Найдя, вернулась к начатой фразе. Старательно припомнила момент встречи, дурацкие жеваные штаны, едва доходившие брату до колен, и кое-как заправленную рубаху. Что его «шанель» себе думала, не могла погладить одежду?! Хотя «шанель» уже пропала с горизонта, вспомнила с облегчением, и слава богу. Да; что там в лице появилось?.. Она напрягла память, но в голове мелькали чужие, не нужные для ее мемуаров люди, которые сновали мимо. Яшка сказал что-то обидное про ее костюм, а костюм был модный, с иголочки; здесь такого не закажешь. «…в лице появилось что-то…» Бесшабашное было у Яшки лицо, радостное, но так нельзя писать. Он должен был тосковать и ждать, ждать их приезда.

Вспомнились его звонки, каждую неделю говорили минут по пятнадцать. О чем, Ада, убей, не помнила, потому что ни о чем по-настоящему важном говорить было нельзя – иди знай, сколько человек тебя слушают, уже не говоря о Ксеньке, которая шныряла по коридору, будто по делу. Вот: «…в лице появилось что-то, чего раньше я не помнила, какая-то озабоченность». Да, энергично кивнула она тетрадке, как раз озабоченность, это правильное слово. Вычеркнуть «чего раньше я не помнила» – что, я не знаю моего брата? Подумают, что у меня склероз. Иначе надо: «…в лице появилось что-то, чего раньше не было, какая-то озабоченность». Если подумать – она откинулась в кресле – так озабоченность и раньше была, из-за баб – то одна звонила, то другая. Но читателю такое знать ни к чему. Поставив читателя на место, Ада двинулась дальше. Описывать недавние события было проще, чем писать о том, что вспоминать вообще не следовало, но потом отредактирует – она в редакции работала, а что корректором, то читателю какое дело?..

Правда, читателя – пока – тоже не было. Вот если бы тут организовать секцию художественного слова… Она представила себя в просторном помещении под названием Social Room. Открываются двери, медленно вползают со своими ходунками соседи: глаза светятся нетерпением, интересом, уважением; она стоит за столом с тетрадью, ждет, когда все рассядутся. Читатель был отчаянно необходим, хоть единственный, да хоть Яшка; почему бы нет? Она немедленно позвонила брату: первая часть дописана, могу дать. Яков озадаченно молчал, а когда заговорил, в его голосе почему-то не было энтузиазма: «Потом как-нибудь, э-э?..» И смущенно пояснил: работы много. Тетрадь осталась лежать на столе, раскрытая на второй части: «На чужбине». Вот Яков заедет и…

Заехал Ян – и прошел мимо раскрытой тетради. Может, и вправду не заметил?

– Ты почитай, – Ада кивнула на раскрытую страницу. – Тебе должно быть интересно.

Недоуменно пробежал глазами строчки:

«Искать свой путь в науке было непросто…»

«…разумеется, я с негодованием отказалась…»

«Я готова была отдать ему свою почку…»

«Современники со мной согласятся…»

«Моя дальнейшая жизнь отныне была неразрывно связана…»

«…подробно повествуют эти страницы».

«Мало кому довелось…»

Он перелистал назад:

«В тот вечер сын пришел поздно, весь в слезах. Если бы я могла встретить его после театра! Но я часами сидела, обложившись учебниками, и зубрила – предстоял экзамен по теоретической механике».

Ян захлопнул тетрадь. И ничего нельзя сказать, она не поймет, искренне не поймет и так же искренне нахохлится в обиде.

– Что с тобой?

– Ничего, – выдавил Ян. – Устал. И зуб болит.

– У меня тоже – помнишь, в Сан-Армандо? Жу-у-тко болел! Мне тогда коронку…

Ян выбежал, на ходу доставая ключ от машины. У меня мемуары, у меня коронка, у меня термех.

…У него с детства слово «термех» зудело докучливой шестеренкой в ушах. Ян помнил оцепеневшие в недоумении лица первых ее американских приятельниц – едва ли они сдавали экзамены по теоретической механике, но слушали с уважением, – и только одна недоверчиво переспросила: «Не пошли за сыном из-за экзамена?..»

…Ревел, правда; но вовсе не потому, что «боялся за свою маму, боялся ее разволновать», как она уверяла, а скорее от избытка впечатлений того вечера. Потому что спектакль в ТЮЗе не отменяли – просто кто-то из ребят предложил удрать «с этой лажи, чего мы тут не видели?» Слово лажа подтолкнуло его при гаснущем свете выскользнуть вслед за другими через тяжелую плюшевую занавеску. Оказавшись на улице, они гурьбой двинулись в сторону, противоположную школе, потом кто-то предложил: «Айда к нам во двор!» Однако «к нам» означало засветиться перед родителями или соседями позвавшего, поэтому планы менялись азартно и на ходу – куда, не имело значения, лишь бы как можно дальше от «этой лажи». Некоторое время ребята слонялись по парку, и в этот короткий промежуток времени Ян впервые ощутил свою принадлежность к их миниатюрному и недолговечному социуму, объединенному одним только неповиновением общей лаже – бегством из театра. Он знал по фамилиям в классном журнале всех – и никого в отдельности, кроме рыжего Валерки из параллельного класса, которого завуч нередко вела по коридору, крепко придерживая за ухо. Смотреть на Валерку тогда было невыносимо – начинало ныть собственное ухо… Как-то все очутились на пустом стадионе, нужно было лезть через забор, и Ян чуть не упал, зацепившись штаниной за гвоздь; носились по стадиону до изнеможения, потом улочками – центр остался позади – вышли в просторный двор незнакомого громадного дома, к сараям, и затеяли прыгать с крыш. Во дворе кое-где торчала скудная осенняя трава, в проеме между двумя сараями лежала горка опилок. Яну не хотелось прыгать с крыши, но не прыгать было нельзя по причине той же принадлежности, которая давно тяготила, но, как освободиться от нее, он не знал и потому прыгал, изображая лихость на лице, как другие. Прошло довольно много времени, в доме загорались окна. Громко хлопнула дверь, и во двор вышел мужчина в старых галифе и наброшенном ватнике. Он громко харкнул, сплюнул и двинулся к ним: «А ну, давай отсюда!» – и прибавил что-то гадкое, хотя слов Ян не понял. Они застыли на месте, только Валерка высунул язык, и мужчина в галифе ускорил шаг. Одна мысль стучала в голове: только не упасть, – и снова бежали по чужим улицам, уже в сумерках. «Как партизаны», – задыхаясь, выкрикнул кто-то на бегу, но ему не хотелось быть партизаном и бежать с ними тоже не хотелось. Ушло куда-то чувство принадлежности, единения, общности; противно было вспоминать забор и стадион, прыжки с крыши, страшное харканье незнакомого дядьки, а главное, бегство. Никакое не партизанское – позорное бегство. Расходились со словами «мне сюда», «пока, ребя», «ну, я пошел». А мне куда, растерялся Ян, и где дом, в наступившей темноте понять было невозможно. Рядом остался только Воробьев – его фамилия в журнале стояла сразу за Яновой. Воробьев пробормотал озабоченно: «Ну, мне влетит», – и свернул в переулок. Ян машинально пошел за ним, отстав немного, чтобы тот не заметил, и не знал, сколько времени плутал, пока вдруг не увидел яркую витрину хлебного магазина – до дому было пять минут ходу. Только на лестнице заметил разорванную штанину и глубокую ссадину на ноге. Чертов гвоздь. И внезапно стало страшно – не оттого что «влетит», как Воробьеву (его никогда не били), а потому что представил бабушку, которая пришла встретить его к театру, а потом бегала по улицам. А главное, пожалуй, от обретенного и утраченного чувства братства, так скоро утраченного, что понятно стало: не было его и никогда не будет, сколько ни сбегай он из театра. И тут он заплакал. Остановиться не мог и пошел наверх, часто всхлипывая, не вытирая слезы; так тебе и надо, так тебе и надо, приговаривал злорадно кто-то внутри, а рука потянулась к звонку. На следующее утро, надевая школьный костюм, увидел аккуратный шов на штанине, бабушкину починку, и все вспомнил.

…Он выучил корявое слово «термех» задолго до того, как открыл учебник. Выучил оттого, что мать не уставала рассказывать об этом направо и налево. «Культпоход в театр от школы – спектакль отменили – ребенок блуждал по улицам – вернулся в слезах: боялся расстроить свою маму», – такой версии событий Ада придерживалась всю жизнь, ее же отразила в мемуарах. И про дантиста напишет.

Вспомнился собственный его визит к местному дантисту из русских, в девяносто третьем. Понятливый парень оказался: «То, что хорошо у нас на Колыме, не годится в Америке. Давай я тебе все переделаю?» – и назвал умопомрачительную цену, по сравнению с которой зубная боль померкла. «Больно не будет, – угадал эскулап. – Я хорошо делаю, вот увидишь. Сколько можно нержавейку таскать во рту? Или тебе не нужна хорошая работа?» Работа была нужна. Дантист выполнил обещание: привел в порядок рот, избавив навсегда от сверлящего кошмара боли.

…Сын, называется. Хоть бы слово сказал! Нет, ей нужен беспристрастный читатель, которого ее текст проймет до слез. И кстати, надо описать свой поход к зубному в Сан-Армандо, а что тот мальчишка назвал ее «мамашей», так она поставила его на место…

7

Несколько дней прошло после ночного разговора с Кандорским. В отпуск расхотелось.

– Может, в другой раз поедем? Америка – вот она.

Или не поедем, не стала договаривать Юля. Накопилась усталость от работы, вынужденной малоподвижности – хотелось изгнать ее, продышаться.

– Давай на океан?

Они любили бывать в маленьком городке на побережье, выбирая то один пляж, то другой. При хмурой погоде можно было подолгу бродить по кривым улицам, заходя погреться в кафе или магазинчики, торгующие антиквариатом. Хозяева, все без исключения весьма пожилые, выглядели современниками вещей, которыми торговали. Улыбчивые, приветливые, они ничего не навязывали – тихо сидели за конторкой, не затрачивая сил на торговую суету: кому надо, найдет что ищет. Юля с Яном любили эти «лавки древностей», где на полках толпились овдовевшие без блюдец английские фарфоровые чашки с тусклой позолотой, миниатюрные фигурки зверей, очки разного фасона, начиная с древних лорнетов, – обилие мертвых очков.

Они подолгу торчали в подвальчике букиниста. Не раз Ян мечтательно ронял: «А хорошо бы здесь поселиться! Жить круглый год, а в субботу сбегать в город, иначе туристы затопчут». Мысль уютно поселилась в Юлином сердце, хотя пришлось бы каждый день ехать на работу час, а вечерами столько же назад. А жить когда?.. «Правда, зимой тут вымирают», – угрюмо добавил Ян. Юля покачала головой. Они приезжали в городок и зимой. Непохоже было, что кто-то «вымирал», однако темп жизни менялся неузнаваемо. На улицах не было туристов, из труб к небу поднимался прозрачный дым, и снег на берегу днем голубел, а в сумерках был неотличим от океана. Угнездившаяся мечта подсовывала картинки из каталогов, которые почтальон с завидным упорством оставлял в ящике: уютная веранда, горящий камин, аккуратно сложенные поленья, кресло-качалка с пушистым пледом, у двери ботинки, облепленные снегом, а на полу – собака.

– Ты заметила, тут собаки не лают?

Наложение картинок изумляло, как в первый день.

– Доверчивые, вот и не лают.

Она медленно, запинаясь, начала:

…Я бы хотела жить с Вами

В маленьком городе,

Где вечные сумерки

И вечные колокола.

И в маленькой деревенской гостинице –

Тонкий звон

Старинных часов – как капельки времени.

И иногда, по вечерам, из какой-нибудь мансарды –

Флейта,

И сам флейтист в окне… –

и добавила тихо:

– Это про нас.

Она не хотела читать дальше, там была страшная строчка «И может быть, Вы бы даже меня не любили…»

Шли мимо церкви с часами, которые показывали половину пятого, миновали здание полиции, банк, скромный отель, мексиканский ресторан, очередную «лавку древностей» и поднялись по ступенькам в тесное, как шкаф, итальянское кафе. «Поехали к Михе?» – неожиданно предложил Ян. В маленьком городе, где вечные сумерки и вечные колокола, звучало в Юле. Сейчас никакого наложения картинок не будет – она шла по другому городу, где тоже хватало колоколов, однако вместо маленькой деревенской гостиницы показался старый просторный дом тетушки Катрины, вон и силуэт ее только что промелькнул за окном… Сильные мужские руки сняли с подноса две крохотные чашечки с эспрессо и поставили на стол величиной с тарелку.

– Ты не здесь, Юлечка?

Ян открыл пакетик и насыпал сахар себе в чашку.

– Здесь. Я с тобой.

– Поедем к Михе?

Судьба поощряет экспромты – билеты стоили недорого. В самолете почти не спали, так что на рассвете высадились во Франкфурте зевающие, с красными глазами. Вдруг Юля остановилась как вкопанная, вцепившись Яну в руку. Навстречу по пустому коридору шли двое военных с овчарками. «Собака – друг человека, который держит поводок», – Стэн рассказывал про лагеря, ему пришлось поездить по ГУЛАГу. Сколько прочитано книг, сколько фильмов она видела, где колючая проволока, фашисты с овчарками, отшатывающиеся беспомощные узники в полосатом… Медленно, как во сне, шли люди в форме с немецкими овчарками, их стало больше, намного больше… «Не бойся», – шепнул Ян, словно кто-то понял бы русскую речь. Юлю трясло от страха. Каким-то чудом он догадался, повторив: «Не бойся, их только двое, это отражение… Вон кафе, пошли».

Полицейские поравнялись с ними, псы взглянули без интереса. Не Освенцим, не ГУЛАГ и даже не съемки – Германия, сегодня, рассвет – и собак ведут обыкновенные полицейские…

Кофе прогнал озноб, отрезвил от ужаса. Главное – не думать об обратном полете, о том, что снова предстоит увидеть людей в форме с овчарками на поводках.

Миха с Яном обнялись. Ян освобожденно вздохнул – именно Миха сейчас был очень нужен. Юлька с Лилианой улыбались, заново привыкая друг к другу.

– Ты любишь его, да? – радостно спросила Лилиана. – Сколько лет?..

Она показывала на кольцо, подаренное в первую встречу, – кольцо с двумя сплетенными руками на Юлькином среднем пальце.

Лилиана не изменилась, и только дома, через несколько часов, при ярком свете стало видно: чудес не бывает. И прежде очень худая, сейчас она стала похожа на борзую – хрупкую, тощую, но по-прежнему выглядела стильной: ни торчащие ключицы, ни выпирающие суставы на крупных кистях ее не портили. Диета или болезнь? Юля помнила, как истаивала Кэрол.

Ужинали в небольшой кухне, за высоким прилавком. От бокала ли мозельского натощак или по другой причине, но Юля почувствовала, что вот-вот упадет с модного высокого табурета – до одури хотелось спать, и как она добралась до кровати, наутро вспомнить не могла. В комнате, как и во всей квартире, стояла простая удобная мебель и царил особый уют, который отличает человеческое жилье от магазинных интерьеров.

На следующий день Ян коротко записал в блокноте: «Наступил Кельнский собор», и фраза не показалась ни выспренней, ни фальшивой, она точно передавала его ощущение. Кельнский собор казался значительней, крупнее города – он открывался внезапно, он сам был городом. Переходили с места на место туристы, наводя фото- и кинокамеры, но ни один не входил внутрь, не остановившись прежде в изумлении. Собор ошеломлял, но не подавлял. Я сделаю фильм о нем, если сумею. Впервые закрался страх не суметь, это было непривычно. Должен суметь. И сам же понимал, что категория долженствования неприменима к этому чуду. Но ведь я снимал океан – на рассвете, вечерами, ночью… Неужели творение человеческого гения выше созданного Богом? Или два измерения бессильны передать то, что видит глаз? Он смотрел – и не мог насмотреться на витражи, с тоской думая, что на экране предстанут они диковинным комиксом, не более – передать адекватно не сумеет.

Юля несколько раз щелкнула фотоаппаратом и растерянно присела на каменную ступеньку. «Смотри, какие химеры! Как на Нотр-Даме – помнишь, Антошка фотки показывал?» – «Будет и Нотр-Дам…» – Ян был рассеян, едва ли слышал.

Каждый день он просыпался, мчался к собору и снимал, чередуя видеокамеру с фотоаппаратом. Вечером вчетвером обедали – чаще в ресторане, чем дома, потом гуляли по городу.

– Ты сделаешь фильм, и не один, – говорил Миха в мастерской.

У стены был прислонен завешенный крупный холст.

– Это масло, – пояснил Миха. – Лилиана недовольна, что я графикой занялся. Масло больше вос-тре-бо-ва-но. Не только масло: популярен акрил… А я могу не успеть.

– В смысле?..

– Да в том самом смысле, Длинный: не успею главное. Вот говорят, жизнь берет свое, бла-бла-бла. Чушь собачья! Жизнь берет не свое – мое. Твое, наше. Не успеем сделать главное.

Миха вглядывался в рисунок: уходящая дорога с двумя всадниками, высоким и коротышкой. Ян привез копию старого рисунка.

– Где оригинал, у тебя?

– Над столом висит.

– Я сейчас бы так не сумел… Откуда я взял четки?

– «Тиль», – напомнил Ян. – Забыл?

– У Тиля четки? Не помню.

– Не было. Но ты гениально их придумал.

Какой идиот сказал, что мудрость приходит с годами – не уходит ли она вместе с детством, когда ты всесилен и не нужно тратить время на поиски себя, любви, работы, жилья?.. Наверняка уходит, освобождая место для скучных взрослых дел, и человек находит искомое: себя, любовь, работу, но незаметно утрачивает дарованную мудрость и теперь с изумлением рассматривает собственный детский рисунок. Он находит себя ценой потери себя, пусть и частичной, и неуловимо меняется сам, говоря: жизнь берет свое. Если не замечать его модную бородку, поменять элегантные очки на те, в простенькой пластмассовой оправе, то вот он, отличник Алеша Михеев, едва заметно шевелит губами, подсказывая правильный ответ соседу-троечнику.

Сейчас Алеша Михеев искал ответ для себя. Лилиана, талантливый арт-агент, умеет выбивать гранты, договариваться с самыми неприступными галерейщиками, устраивать интервью («ненавижу журналюг», вырвалось у Михи) – Лилиана, гибкая, как лиана, и столь же надежная, знает, чего ждет арт-рынок.

– Ублюдочное слово, скажи нет?

– Ну, – подтвердил Ян единственно возможной формулой.

Все просто: либо искусство, либо рынок. Акриловые вопящие полотна, инсталляции, коллажи – это рынок, это востребовано. Графика не в фаворе у директоров галерей, графика «не идет», ее не покупают. Инициативный агент, Лилиана выкладывается полностью; от Михи требуется только принять условия игры – требования рынка. Гибкая Лилиана становилась несгибаемой.

Друг с другом они говорили по-немецки, Лилиана немного понимала русский (международные контакты помогали), с гостями разговаривала по-английски, легко переключаясь с одного языка на другой. На каком языке они молчат, есть ли у них абсолютный язык, как у них с Юлькой, Ян угадать не мог.

Уезжать не хотелось – ни от Михи, ни от Собора. Лилиана планировала выставку во Франции – после Рождества, не раньше. «Мы будем в Париже, подтягивайтесь! Увидишь Нотр-Дам», – уговаривал друг.

Аэропорт оказался в этот раз без овчарок. Security, конвейер, немецкая речь вперемешку с английской, Юля развязывает кроссовки, женский голос заполошно вопит по-русски: «Валера, Ва-а-ле-ер!.. Я заняла очередь, иди сюда!..» Ян обернулся, махнул рукой Михе, Лилиана закивала энергично, артикулируя слово «Париж».

А в самолете ощутили перенасыщенность этой недели: Кельн, колючие башни Собора, но не на площади, а там, где Собора пока нет, – на экране; в голове Яна крутился будущий фильм.

– И мы полетим в Париж, – он улыбнулся, – вот увидишь.

«Увидеть Париж и умереть». Автору звонкой фразы часто случалось не только видеть, но и подолгу жить в Париже; умереть выпало в Москве, и случайна ли перекличка с другим: «Я хотел бы жить и умереть в Париже, если б не было такой земли – Москва»?..

Париж был не просто городом, где люди живут – ходят на работу, ссорятся, встречаются и расстаются, спят, едят суп и пьют кофе, вино, смеются, – Париж был символом всего недосягаемого для советского человека. Поэтому его не удивляло, что после приезда в Америку многие спешили «отметиться» именно в Париже. Торжествующая реплика Регины: «Мы вчера вернулись из Франции… В Париже, конечно… Да, замки Луары; но на первом месте Париж, всегда Париж!» Его реплика о Хемингуэе, который «тоже так считал», рассмешила Алекса. Люди – такие, как Регина, во всяком случае – старались «заземлить» Париж-символ и превратить его в один из пунктов туризма.

Потом Париж стал местом, где жил Антон: отправившись изучать литературу, погряз в истории Французской революции. Чем это обернется теперь, когда Антошка собрался жениться на своей замороженной Лоре? Почему-то Ян не мог подавить в себе необъяснимой и стойкой неприязни к девушке. Предстоящая суета – знакомство с родителями фортепьянной Лоры, планирование свадьбы, разбухавшее день ото дня – все вызывало в нем внутреннее отторжение, но Юлька вовлеклась в свадебные дела. Надо было вдвоем поехать в этот Париж, она хотела… Теперь ему казалось, что, едва замаячив в сероватом тумане, Париж отодвинулся – не намного, но отодвинулся; тоскливо заныло внутри предчувствие: вдруг опять что-то помешает? Он спохватился: до выставки Михи далеко, а сам он еще не сделал фильм о Кельнском соборе.

– Ну, как они тебе? – нетерпеливо спросила Юля, когда машина отъехала, словно Лорины родители могли слышать их.

Ян пожал плечами:

– Люди как люди.

Могли вообще монстрами оказаться, добавил про себя.

– В кого, интересно, Лора такая худышка? – задумалась Юля. – Такие упитанные…

Да уж. Ян заметил, как Юлька растерялась, когда будущие родственники с готовностью протянули руки: «Будем знакомы: Виктор Шлыков, можно просто Витя. Рина, моя супруга». Жена кивнула: «Вообще-то я Карина, но в Америке…» В паре главным был муж. Внешне он был похож на осовремененного запорожца, плотный той особой полнотой, которая с возрастом сулит обернуться тучностью. Виктор был высок, над губой топырилась широкая черная скобка усов, и даже чуб имелся – не оселедец, конечно, а пышный кок темно-русых волос, немного разбавленных сединой. Он часто подносил ко рту пальцы – поправлял усы. Из кармана рубашки выглядывали очки; собеседника буровил темными блестящими глазами. С этой мужественностью не вязались маленькие, как у женщины, руки, сейчас яростно вкручивавшие штопор в пробку. Пробка не поддавалась. Ян протянул руку: «Давайте я». Пробка выскочила с негромким хлопком. Юля беседовала с будущей сватьей. Рина – высокая блондинка с низким гулким голосом, плавными движениями, нежной кожей и пышными формами, созданными скорее для кринолина, чем для трикотажного платья в обтяжку. Кстати, надо купить Яну костюм – не в джинсах же на свадьбу…

Лора сидела, прижавшись к Антошкиному плечу. Вставая, сновала гибкой ящеркой – приносила невесомые одноразовые стаканы, тарелки.

– Нормальная посуда есть? – Ян вертел пластиковый стаканчик.

– Будет и нормальная, – прогудела Рина. – Лора должна руки беречь.

– Все будет, – уверенно подтвердил Виктор. – Не все ж им снимать квартиру. Купят дом. Не сразу, конечно, сейчас такой рынок…

И продолжался монолог о рынке, который ни Ян, ни Юля не слушали. Нечаянный удар был залуплен с завидной меткостью: оба снимали квартиры, обоих это устраивало, не будя никаких комплексов. Шлыковы жили в пригороде («в центре нечем дышать, приезжайте к нам!»), у Виктора был бизнес, что-то с инвестициями; Рина работала медсестрой. Оба разговаривали, привычно сопрягая русские слова с английскими, так что речь уже трудно было назвать русской.

– Люди как люди, – повторил Ян, – только чужие.

Чужие, да, согласилась Юля, а много ли вокруг осталось своих? Они с Яном были замкнуты друг на друге, самодостаточны – дома, на пляже, в отпуске. Праздники, дни рождения проводили вдвоем. С переездом Алекса круг общения распался. Время от времени появлялась Ася либо приглашала к себе. Как-то на концерте встретили Люсика, чуть поседевшего, с таким же значительным лицом и густыми бровями. Люсик шумно обрадовался, пылко приглашал в гости: «Приезжайте в субботу, у нас годовщина». Звал искренне, настойчиво. Провели вечер в большом доме Люсика с бледноглазой Миланой, где собралось много гостей, в том числе Регина с мужем. Она обрадовалась этим двоим, как утраченным и вновь обретенным родственникам, и засыпала вопросами. Со всеми незнакомыми познакомились, и хоть Ян избегал разговоров, он оказался в центре внимания благодаря видеокамере, которую привез. «Он профессионал! – объяснила Регина и повернулась к мужу: – Помнишь, как он сфотографировал нас?» Хозяйка дома, в чем-то длинном и вязаном, улыбалась бледными деснами: «Живем на отшибе, как помещики…» Чем-то компания напоминала ту, прежнюю, в доме Алекса, но не хватало непринужденности, громкого смеха, самого Алекса… Не хватало собственной молодости. Так смотришь на групповую фотографию и пытаешься вспомнить, увидев несколько знакомых лиц, откуда ты знаешь этих людей, думал Ян, однако память отказывается признать чужие лица. Наперебой вспоминали Бориса с его вечным вопросом об эмиграции, Алекса. «Как он родителей нянчил! – восхищалась Регина, словно забыла свои жесткие слова о прошедшем времени. – Будут ли наши дети так с нами возиться?» Забыла, решил Ян, или вспомнила, что самой… сколько, под шестьдесят? Ухоженное лицо, та же статная фигура, но более массивная, и если раздавшиеся бока скрыты под элегантной одеждой, то модная стрижка только подчеркивает жирную холку. Муж ее не изменился – такой же круглый, послушный, безмолвный.

Провожая, Люсик истово зазывал приезжать в любое время. Бывать, не приглашая к себе, было неловко; Люсик с Миланой охотно приехали – раз и другой, а на третий Милана неожиданно спросила: «Ты же как бы дом купил, а сам как бы живешь тут?..» – и блеклыми глазами обвела комнату.

Как бы… Почему они говорят «как бы», чего бы это ни касалось? «Ну, я как бы приду», хотя придет обязательно. «Скоро как бы Новый год». Так Новый год или нет, черт возьми?! «Боря как бы в Израиле». Почему «как бы», ведь он именно в Израиле?

Все, кроме Юльки с Антоном, пристегивали «как бы» к совершенно реальным явлениям и процессам, отчего предмет беседы утрачивал материальность; это озадачивало, заставляло переспрашивать, но ответ звучал «как бы» ответом, и нужно было либо молчать, либо принимать идиотские правила игры. Не хотелось ни бывать в гостях, ни приглашать «как бы» друзей к себе, но в соответствии с теми же негласными правилами все оставалось по-прежнему: перезванивались, ездили, приглашали.

Лорины родители тоже звали к себе: «Приезжайте на Хануку, будут только как бы свои». Так «свои» или как бы свои?! Хотя «свои» Шлыковых заранее казались такими же чужими, как и сама Ханука. Дома, в Городе, даже при бабушке никогда не отмечали традиционные еврейские праздники. Американские – День независимости и День благодарения, даже таинственный, зловеще-карнавальный Хэллоуин – казались более понятными. То ли сказывался возраст, то ли что-то другое, но Ян стал избегать всего, что было для него внутренне неприемлемо, будь то книга, которую как бы надо читать (кому надо?), или выставка, которую нельзя пропустить (кому нельзя?..).

– Почему мы с тобой не суем всюду «как бы», почему? Ты можешь сказать: «Антошка как бы женится»? Нормальный человек задумается, женится он или как бы…

Юлю не меньше раздражало двойственное, сомневающееся как бы, пока ее вдруг не осенило, что неслучайно вкрался и прочно поселился в речи навязчивый оборот: после одиннадцатого сентября самое прочное, надежное, очевидное лишилось основы, фундамент ушел под землю, буквально провалился в тартарары, вместе с человеческими жизнями. Тогда и пропала уверенность не только в завтрашнем дне – в сегодняшнем, и первый, кто сказал: «я завтра как бы поеду в Нью-Йорк», оказался прозорлив, ибо никакой гарантии, что ему будет куда поехать, уже не было.

8

Простуда затянулась, Ян сильно кашлял. Зима хороша, когда смотришь в окно, или снимаешь летящий снег и замерзших, съежившихся воробьев, или сидишь у камина. Камин уютно горел в Пряничном домике, перед ним сидел Яков, а в комнате Яна пощелкивали батареи, было тепло, но дуло от окон. Он сидел перед компьютером в любимом шотландском свитере, толстом, как валенок, и все равно тянуло холодом с улицы, руки стыли. Закашливался, вставал и шел на кухню выкурить сигарету. «Все путем, – успокаивал он Юлю, – нормальный кашель курильщика».

«Нормальный кашель» обернулся бронхопневмонией. Выздоровление шло долго и как-то неохотно. «Вы не думали бросить курение?» – врач был вежлив, не пугал – это было неэтично; вопрос прозвучал философски. «Нет», – ответил Ян, и больше к обсуждению не возвращались. Он был сыт лекарствами. Антибиотики вызвали к жизни тихо дремавшую язву, которая требовала новых лекарств, а значит, опять надо было к врачу. Юля не подавала виду, что волнуется: когда болел живот, его все раздражало.

Лора скрупулезно планировала все жизненные события. Что и сколько купить в супермаркете, как оплачивать счета (сначала телефон и газ, потом электричество), кто поедет в химчистку, на какие концерты ходить и когда менять масло в машине. Предстоящая свадьба была не только радостным событием, но и серьезным мероприятием. Она выбирала цветы, платье, помещение, туфли, состав и число гостей, оркестр и фату; когда садилась за пианино, пальцы неистово бегали по клавишам. Юля не понимала: свадьба в ноябре, зачем суетиться в марте? Заходила к ним нечасто, с Антоном говорила по телефону – Лорина нервозность висела в воздухе, не выветриваясь.

Кашель Яна стал слабее, превратился в привычное покашливание. Постепенно успокоилась и язва – таблетки стояли на тумбочке рядом с кроватью. «Мне нужно тепло», – повторял он.

– И костюм, – напомнила Юля.

– Почему я не могу?..

– В джинсах? Исключено. Потому что я буду в вечернем платье.

– Я никогда не видел тебя в платье.

С опозданием понял, что не надо было это говорить. Юлька молча ушла в спальню. Пойти за ней не решился, сел у компьютера, бездумно и тщательно вырисовывая шахматную ладью на чистом листе, и повернул голову на скрипнувшую дверь.

Юлька стояла на пороге. Такой он ее никогда не видел. Если вот это синее, как ночное небо, называется «вечернее платье», то куплю чертов костюм хоть сегодня. Стало стыдно: собрался ведь идти в любимом вельветовом пиджаке, хорош бы я был. Юля, чуть улыбаясь, наклонила голову к плечу:

– Ну как?

– Юлечка… А днем это можно носить? Я тебя никогда…

Знаю. Ты никогда не видел меня нарядной, мы привыкли к нашим джинсам, простым джемперам и курткам. «Всегда», «никогда» – слова для него сохранили свой первозданный смысл. И так во всем: он никогда не фальшивит. Инструмент, не нуждающийся в настройке.

«Хоть сегодня» костюм не купили – до ноября вагон времени. Наступило долгожданное лето, стало тепло, скоро весь город укутает душный зной. Откроешь дверь на улицу – и моментально запотеют солнечные очки от влажного, как горячий пар, воздуха. Спасение – кондиционер: подставишь лицо – и поймешь, что такое блаженство. К тому же дядька ни на что не жалуется, да и выглядит вполне прилично, не смотрит жалкими глазами, не ждет похода к врачу. Мать занята своими мемуарами: велела купить в русском книжном Макиавелли (для вдохновения, что ли?).

…Самое хорошее, что могло в твоей жизни произойти, – это Юлька. Вот так, очень просто – Юлька, Египтянка моя.

В магазине он растерялся. Костюмы, костюмы… Вспомнилось, как отец совал ему деньги, чтобы купил костюм. Был солнечный день, очень яркий, и так явственно увиделось отцовское лицо: отечное, нездоровое лицо человека, которому так недолго оставалось видеть яркий солнечный день. И пронзило чувство вины: надо было купить костюм, пойти с ним вместе – и купить, он бы порадовался. Первый костюм – школьную форму – тоже привез отец, и не было в его детской жизни большего счастья, чем увидеть настоящий костюм на настоящей парте. Школа быстро прискучила, как всякая лажа, но парта, костюм и запах кожаного ремня в то утро навсегда остались праздником.

Яну никогда не приходилось покупать себе костюм – школьной формы было достаточно. Когда же вырастал из нее настолько, что никакими бабушкиными усилиями нельзя было сделать рукава и брюки длиннее, мать покупала новую. В старших классах правила не были такими строгими, можно было носить старый дядькин пиджак. Школа сменилась армией, пиджак Якова вернулся в шкаф, Ян надел солдатскую форму, которую после армии изживал из себя, каждое утро натягивая выглаженную бабушкой свежую рубашку, какие-то брюки с Яшкиным пиджаком, отдохнувшим на вешалке за два года. Потом наступила Америка, где костюм принято было надевать на интервью – по одежке встречают, – но с работой везло: встречали по резюме, не глядя на «одежку»; в чем ты сидишь за компьютером, значения не имело, только пиши программы.

Глядя в зеркало на себя в темно-сером элегантном костюме, Ян послушно поворачивался по указаниям человека, склонившегося к его брюкам. «Завтра после четырех», – сказал человек, поднимаясь с колен. Оказалось, брюки специально продаются неподшитыми – подгонку делают индивидуально. Завтра так завтра. В огромном магазине было прохладно, удушливо пахло тканью, костюмы на вешалках напоминали неподвижную равнодушную очередь. Ян вышел на улицу, где можно было откашляться и с наслаждением закурить. «Тебе нравится?» – в который раз спрашивал он Юльку. На заднем сиденье лежали коробка с туфлями и пакет с двумя рубашками, подобранными к костюму.

Пап, я купил костюм имени тебя.

День окончился поездкой к матери. Задержав дыхание – в холле, как всегда, стоял запах еды, – он быстро вошел в лифт.

Ада сидела над тетрадью. Рассеянно улыбнувшись, она дописала фразу и только тогда повернулась к сыну.

– Ты давно не приходил!

– Держи, мать, – Ян протянул книгу.

– Что это?

– Макиавелли, как ты просила. Только мемуаров не было, пришлось взять «Историю Флоренции».

– Что? Я русским языком тебе сказала: Бенвенуто Челлини, а ты что купил?!

– Ты просила Макиавелли.

– Челлини!

– Макиавелли. Я помню.

– Конечно. Тебе что Макиавелли, что Бенвенуто Челлини – все одно. Не кури здесь, у нас не разрешают!

Ян распахнул окно, жадно затянулся насколько раз, выбросил сигарету. Мать вертела в руках «Историю Флоренции».

– Зачем?.. Я была во Флоренции.

Действительно. Раз она была во Флоренции, за каким чертом ей история города? Ей что Макиавелли, что Челлини… Челентано и Чикатило тоже сошли бы.

– Ладно, не волнуйся. Заберу.

– Что ты еще купил? – Ада заговорила кротко, примиренно.

– Костюм.

– Кому?

– Себе, кому еще?

– Тебе что, ходить не в чем? Зачем?

– А в чем я, по-твоему, пойду на свадьбу?

– На свадьбу?!

– Да. Что с тобой?

Он привстал. У матери брезгливо искривился рот.

– На сва-а-адьбу? – протянула она. – Только через мой труп!..

Ян пожал плечами.

– Совсем у тебя крыша поехала. Ладно, сиди со своими мемуарами, я пошел.

Дверь закрылась. Ада смотрела то на стул, где сидел Ян, то на раскрытое окно. В комнате приятно пахло сигаретным дымом. Она давно бросила курить, но запах дыма сразу возвращал забытые ощущения: вкус сигареты и легкое головокружение от первой затяжки. Было время папирос и сигарет без фильтра, когда с языка снимала табачинку. Сейчас бы сигарету, хотя здесь нельзя. Свадьба, костюм?.. Я не допущу! И с Яшкой не допустила бы, но меня не было рядом, а «шанель» была!..

«…Десять лет, которые брат прожил в этой стране до моего приезда, довели его до безрассудного брака. Если бы я была рядом, это не могло бы произойти. Не знаю, когда он сделал этот шаг, как не знаю и знать не желаю, кто она. Главное, он нашел способ избавиться от этой авантюристки с дорогими вкусами».

Перечитала написанное, одобрительно кивнула. «Безрассудный брак» – это по-настоящему выразительно. И «авантюристка с дорогими вкусами» – тоже удача. Зря ругают реализм, зря.

«Зная брата, я могу с уверенностью сказать, что с его стороны этот поступок был продиктован одиночеством. Я в глубине души уверена: бывшая жена явно шантажировала его. Чем – несложно догадаться… К счастью, брак оказался недолгим и, возможно, по этой причине бездетным».

Действительно, что бы Яша делал с младенцем? И за каким чертом ему нужны дети? Впрочем, он сам, возможно, позаботился, чтобы детей не было. Ее передернуло от гадливости. Зачем ему надо было жениться, почему не мог жить просто так, ведь другие живут?.. Опять вспомнился костюм, слова про свадьбу, и сердце заколотилось от возмущения; да куда смотрит Яшка?!

– Что курим? – отозвался брат на гневное «алло».

– На свадьбу! Костюм! – Ада задыхалась от возмущения.

– Ммм? Погоди, я тише сделаю. Такая, слушай, комедия! Жалко, что ты не смотришь на английском…

Адины слова поставили его на место. Закурил, перешел на балкон и слушал возмущенное клокотание сестры, втайне восхищаясь Яном.

– А на ком? – удалось-таки вставить вопрос.

– «На ко-ом», – передразнила Ада. – На ком еще, как не на этой… Да хоть на ком! Вам лишь бы жениться, вы только об этом и думаете!

Дым ровно стелился поверх перил. Яков осторожно поставил трубку подальше, чтобы голос не ввинчивался в ухо. Ну-у дает… Эта ему не нравилась, однако надо же, свадьба! Костюм купил…

– Я предупредила: только через мой труп! – неслось из трубки.

…Нет чтобы под сурдинку сходить в мэрию, выждать, а потом как бы невзначай… Что «потом», он отлично знал – потом была бы грандиозная истерика, мэрия сгорела бы ясным огнем, и потому хорошо, что сестра живет не здесь, а на отшибе, не ездит на машине и, следовательно, не появится в любую минуту в дверях; это хорошо… Но каков! Он восхищался племянником – не только свадьбу затеял и купил костюм, а сам – сам, добровольно! – поехал и доложил.

А там пускай женится хоть на стриженой девке. Такая она и есть… эта.

«На какое число нам заказывать билеты?» – волновалась Юлина мать. У Нины было намного больше вопросов: какая там у вас погода; где мы будем жить; о господи, мне нечего надеть, и почему мы с папой все узнаем последними? «Мы с папой» было пришпилено второпях – ее задело, что внук не привез невесту. Георгий просто радовался, без всяких обид – это была прерогатива матери.

Билеты заказать не успели – Нина подвернула ногу в магазине на эскалаторе. Растянутые связки болели, щиколотка распухла, ступать было трудно. Она рвалась на свадьбу, как в атаку: платье куплено, тронная речь готова, но как ты не понимаешь, я же не могу с такой ногой появиться на свадьбе, господи, как назло, а тут еще папино давление, я не понимаю, вот у меня никакого давления нет… Юлька встревожилась: отец не жаловался – ни раньше, когда цифры зашкаливали, ни в этот раз, и мягко, но решительно отказался обсуждать эту тему. Вот в этом их разница: матери всегда необходимо описать все, что с ней происходит, нисколько не заботясь о подборе слов. Это было в ней так же неистребимо, как любовь к пению у человека без музыкального слуха.

Неожиданно простой выход нашла Лора: «Если гора не идет к Магомету, что делает Магомет? – Идет к горе. Вот и мы поедем в свадебное путешествие во Флориду». Шлыковы, подарившие деньги на поездку в Испанию, недоуменно переглядывались: «А как же Мадрид?» – «Никуда не денется», – безмятежно возразила дочь.

Свадьба прошла в специально снятом зале для торжеств, как проходят все свадьбы: многолюдно, бестолково, шумно. Лора грамотно продумала, как рассадить гостей во избежание нежелательной близости, поэтому столик с Юлькиным бывшим мужем находился в противоположном углу. Спиной к ним сидела, оживленно с кем-то разговаривая, жена.

Все эти годы Юля видела мужа редко, да и то главным образом через стекло машины, когда он приезжал забрать Антошку. Теперь за дальним столиком сидел муж незнакомой женщины с элегантной прической, и этот зрелый, уверенный в себе мужчина когда-то сидел рядом с Юлькой на их свадьбе, не столь многолюдной, но тоже бестолковой и шумной, нисколько не нужной ни Юльке, ни ему самому. Всего-то четверть века миновала, но казалось, это происходило в другую историческую эпоху. В сущности, как раз так, усмехнулась Юля. Время моргнуло глазом – что такое двадцать пять лет? И мы сейчас сидели бы за одним столом, за спиной громоздилась бы совместно прожитая четверть века – серебряная свадьба. Другая эпоха – до сына, до нас с Яном, до великого переселения – мы разминулись на пятнадцать минут, а расплатились другой валютой, пятнадцатью годами. Могли познакомиться с ним у Шурки… Минула большая часть жизни, словно перелистываемый учебник истории: благоденствие, войны, смена власти, передел границ, а до хронологической таблицы пока не дошли. Какое счастье, что монография не дочитана, ведь впереди жизнь этих двоих, до эпилога далеко, и Шлыков уже встал с бокалом, постукивая ножом по рюмке, требовательно смотрит в зал…

Они столкнулись в перерыве, когда гости, разгоряченные танцами, разбились по интересам: одни вышли перекурить, другие присели у стойки бара. Там и здесь щелкали фотоаппараты, Ян снимал Лору с букетом, Лору без букета, Лору с Антоном и Антошку без Лоры.

– Как жизнь молодая? Тебе что-то принести? Коньяк?

Она не заметила, как муж сел рядом на высокий табурет. Юля кивнула. Муж часто произносил фразу про жизнь молодую, жизнь давно отнюдь не молодая, и слова другие. Тем временем он вернулся с двумя щекастыми бокалами; коньяк просвечивал янтарем. «Выпьем за здоровье молодых!» Она так и не научилась отличать, когда он говорил серьезно, а когда шутил.

– Как тебе нравится невестка? – спросил будто невзначай.

Юля пожала плечами.

– Главное, чтобы Антону нравилась. – Она сделала маленький глоток.

– Да, конечно, – согласился муж. – Я, честно говоря, не в восторге.

– Почему? Симпатичная, по-моему, девочка.

– Да ладно. Не в суде, не оправдывайся.

И неожиданно задал совсем другой вопрос:

– А ты нашла, с кем хочешь состариться? – Он кивнул на Яна, снимающего Лору с родителями.

Фраза из их далекой, тогда еще не совместной, жизни: «хорошо с тем, с кем можешь вместе состариться». Фраза надежная и уютная, как сухой шалаш в вечернем лесу, когда-то прозвучала истиной в последней инстанции. Позади остались «Томашов», чужой муж и корзина с вязаными вещами – начатыми, законченными или брошенными на половине рукава – барахло для «Армии спасения», которой там не существовало. «Вместе состариться» как утешение: дескать, «на свете счастья нет», а если повезет, то впереди «покой и воля», на чем сердце и должно было успокоиться. Послушать бы трамвайную цыганку, вымогательницу рубля…

Да, и сидела бы в сухом шалаше по сей день. Юля улыбнулась.

– Что смешного?..

Яна брали за рукав, просили «снять на память» и прибавляли: «Как с вами рассчитываться? Или это включено?» Кивал, озадачивая спрашивающих, и фотографировал, фотографировал… Он сделал несколько «пиратских» снимков, больше похожих на шаржи. Праздник достиг той стадии, когда мужчины снимают пиджаки, а женщины громко хохочут и, взглянув на себя в зеркало, с вызовом говорят: на кого я похожа, господи, твердо веря, что сейчас их слова опровергнут. За одним из столиков сидел спиной к Яну широкобедрый мужчина с очень покатыми плечами, тонкой шеей и маленькой темноволосой головой; на макушке торчал хохолок. Выставив локоть, он тянулся с рюмкой к сидящему напротив: «За все хорошее!» Тосты были на редкость однообразны и скоро перешли в исповеди: «после второго развода…» К скучному столику протиснулась дама в светлом блестящем платье с глубоким вырезом на спине. «Кого я вижу! – закричал широкобедрый, протянув к ней руку; водка вылилась из рюмки на платье, нимало не омрачив веселья дамы. – Наконец-то снизошла!» Женщина обхватила его за спину, словно желая оттащить от стола, при этом стала видна ее собственная спина, которая вылезала из беспощадно тесного выреза, как тесто из квашни. Подняв фотоаппарат, как будто снимая оркестр, Ян успел щелкнуть несколько кадров, пока мужчина повторял: «Снизу шла – сни-зо-шла, снизошла – снизу шла…»

Подсел Шлыков:

– Я не понял: мы как бы на ты, не?

– Вроде нет.

– А ты, вы то есть, молодых уже… того? Увековечил? Что у тебя за камера, это как бы кино или просто фотки? Давайте к нам за стол, сейчас горячее будет.

– Я как бы приду… – не выдержал Ян.

Шлыков удовлетворенно кивнул и отошел. Как просто: говори с людьми на их языке. Произнести «как бы» проще, чем перейти на ты.

Ты как бы жди, а я как бы приду, мстительно подумал он, обводя глазами зал. Юльки не было. С кем-то заговорилась?

Юля не заговорилась – она продолжала сидеть вполоборота к мужу за стойкой, оба держали бокалы с коньяком: и сказать нечего, и уйти неловко.

– Не понимаю, почему не наливать коньяк в обыкновенные рюмки?

– Чтобы хватило рюмок для водки.

Он хохотнул.

– Сама придумала?

– И главное, только что.

– Кстати, как они называются, пузатые эти?

– Не помню. Ты забыл: я не лингвист, я историк.

– Бывший, насколько я знаю.

А насколько ты знаешь, лениво удивилась Юля про себя. Не знаешь, сколько истории я подняла – настоящей, а не той, которую нам скармливали в университете; не знаешь, сколько Стэн успел мне рассказать и сколько материалов я отыскала в библиотечном архиве… Насколько ты знаешь?

– Вспомнила: snifters.

– М-м?..

– Бокалы для коньяка, говорю. Называются «snifters». Ты же спросил…

– Я забыл уже. Старею. Ты тоже, кстати.

– Спасибо. Всегда найдешь куртуазное слово для дамы.

– Дама, я пригласил бы тебя, но я так и не научился танцевать.

Он поднялся первый.

– Тебя проводить?

– Спасибо, я потом.

Юля с облегчением улыбнулась и помахала рукой удаляющейся спине. Почему люди так много значения придают свадьбам? Она хорошо помнила собственную – ничего, кроме постоянного напряжения. Почему? Знала, что расстанемся? Или не хотела с ним состариться? Мужа кто-то позвал – он обернулся. В Юлином бокале тяжело колыхался коньяк. Она так и не ответила на вопрос: «А ты нашла, с кем хочешь состариться?» Забыла. Тоже старею, подмигнула бокалу. Нашла. И знаешь, в чем разница? Коньяк молчал. А разница в том, что с ним я бы просто состарилась, а с Яном мы никогда не состаримся, даже когда станем совсем дряхлыми.

Сегодня не кончается.

9

Мало того что сын не пригласил родную мать на свадьбу, так и прийти не спешил, только звонил. Но разве доверишь телефону все, что Ада собиралась ему высказать? Ян звонил как ни в чем не бывало, словно никакой свадьбы не было: спрашивал, что купить, интересовался самочувствием, обещал на следующей неделе заехать… Ада клала трубку: что ему теперь до старухи-матери? Никогда раньше не думала о себе страшным этим словом, а сейчас мысль доставила странное удовлетворение. Старуха-мать – одинокая, брошенная на произвол судьбы. Раздражало и то, что брат отказывался понимать ее.

– Бросили? Д-д-дура… Кто тебя бросил, я позавчера приезжал!

– А он не был. Теперь ему…

– Вожжа под мантию попала? Приедет. У меня вторая линия, перезвоню.

Не перезванивал. И зачем Яшке вторая линия? Нет, остался один друг – тетрадка. Теперь Ада не только записывала, но и перечитывала исписанные страницы.

«Работая в редакции, я часто встречалась с интересными людьми. Мне довелось увидеть поэта Б***. На мой взгляд, его ранние стихи не выдерживают никакой критики, хотя впоследствии он стал писать лучше».

«…Я могла бы обратиться в высшие инстанции, но передумала. Какой смысл, спросила я себя? Признаться, иногда я жалею, что не сделала этого…»

«В одной квартире со мной жил известный переводчик – я не хочу называть его настоящее имя по ряду причин…» Одной из причин было то, что Ада забыла фамилию соседа.

«…тем более что судьба его не щадила. Помню, как он переживал измену жены. Вскоре за этим последовала смерть его матери». Сейчас Аде казалось, что Бестужевка умерла именно из-за ухода невестки.

«…Женщина вынашивает ребенка девять долгих месяцев. Я терпеливо ждала того дня, когда я смогу написать о перестройке, но руки дошли только в Америке…» Перестройка – со строчной или заглавной? Впрочем, это неважно, главное – суть. А суть в том, что страна погибла – вернее, погублена, – но об этом дальше:

«…Когда я впервые сошла с поезда на перрон в Москве, я направилась на Красную площадь… “Лицом к лицу лица не увидать”» – автора указывать или все знают?

…Мысли прервались. Интересно, что думает эта, выйдя замуж по трезвому, холодному расчету? Ведь у самой ребенок – уже вырос небось. И вдруг она родит – это что же, у меня будет внук… или внучка?! Нет, об этом лучше не думать. У нее есть уже ребенок, ей новый не нужен, она замуж выскочила по расчету. Спросить – скажет, что по любви, конечно. Как будто она знает, что такое любовь! Или знает Яшка, или сын – нет, им нужно совсем другое, но все прикрываются словом «любовь». Это я знаю, я помню!..

И что? Ты любила одного, но вышла замуж за другого, то есть по расчету, беспощадно сказала пустая страница. Правда, неохотно согласилась Ада. Я вышла замуж по расчету, но по расчету на любовь. Исаак любил меня, и я думала, что любовь будет вечной. Но тогда… тогда чем отличается брак по расчету от брака по любви? Расчет – или на любовь, или на деньги – все равно расчет. Однако деньги иссякают, уходит любовь, а поначалу представляется бессмертной.

Страшная мысль ужаснула ее – рушились все каноны, прочно закрепленные в мировом искусстве. «Вечный поцелуй» Родена длился только то время, которое он затратил на скульптуру. Мрамор оказался прочнее ваятеля, конечно; надо вставить это в ту главу, где про Италию. Она затолкнула подальше мысль о ребенке, который вдруг родится и станет ее внуком, и решительно вернулась к недописанной странице.

* * *

За полгода все забыли, долго ли длилось Адино заблуждение и кто в конце концов избавил ее от мук. Яков? Едва ли; действительно, Яков испытал явное облегчение от разрешившегося абсурда, хотя оно было смешано с легким недоумением, чтобы не сказать – разочарованием. Ян? Ему не приходило в голову бороться с демонами матери, о которых он и не подозревал. Как не подозревала и Юлька, тем более что появились новые заботы.

Свадьба Антона и Лоры была запечатлена в фотографиях, цветных и классических черно-белых, и диске с надписью «Двое». Вначале Лора с Антошкой его смотрели часто, смеясь или ужасаясь («Я здесь ужасно выгляжу!» – восклицала она), потом отвлекли другие дела. Окончив университет, Антон устроился преподавать историю в старших классах школы, вечерами торчал в библиотеке – писал работу о Катыни; книга Стэна не сходила со стола. Шлыковы твердили о покупке дома, но тут Лора объявила, что бросает консерваторию. С какой стати, зачем и как – эти и многие другие вопросы повисли без ответа. Напрашивалось единственное объяснение, с точки зрения политкорректности «смена приоритетов», а с материнской – «Лорочка в положении, в добрый час!»

«Добрый час» растянулся на два с лишним года – Рина поспешила. Лора объяснила свое решение проще: раз я не могу играть, как Женя Кисин, мне нечего делать в консерватории. Теперь она давала уроки музыки детям, и спрос оказался немалый.

– Как Кисин?.. Конечно, не может. Она слишком агрессивно играет.

Ян закашлялся. Спорить Юля не стала: не ей судить об игре на фортепиано. Нужно обладать немалым мужеством, чтобы трезво себя оценить.

– Или гордыней, – заметил Ян.

Он давно не называл Лору замороженной. Радовался, когда они приходили на ужин, и только раз вспылил – они заговорили о музыке, чего делать, конечно, не следовало, как не следовало ей говорить: «Как профессионал, я замечу…»

– Скажи просто: «не люблю Горовица», – перебил Ян. – При чем тут «профессионал», «непрофессионал». Я и сам его не очень…

Недели, месяцы летели быстро. Фильм о Кельне – «Германия. Летняя сказка» – прекрасно лег на баховские хоралы. Только Юля знала, сколько было черновых вариантов – Ян ставил очередной диск и чутко следил за ее реакцией. «Если бы не Иоганн Себастьянович, у меня ничего бы не получилось. Осенью в Париж?..» Он был взвинчен, как ребенок в конце праздника.

Отметили пятидесятилетие – круглая дата, захотелось всех собрать вместе. Дома было бы тесно; в ресторане, с его казенной атмосферой и громкой навязчивой музыкой, он праздника не представлял. Ресторан – это для ублажения тинейджеров, куда он и поведет их на следующий день. Яков уже звонил, спрашивал: «Что курим? Где пьем?» Второй вопрос был чисто академическим – Яша почти не пил, но умел этого не показывать, чтобы никого за столом не напрягать. И тут у Яна родилась идея собраться в Пряничном Домике – всем одновременно, минуя вторую серию праздника, ресторан. Яков радовался.

Всех, однако, собрать не удалось. У Максима на работе был аврал. Борис поздравил по телефону; спасибо, что вспомнил. Миха мечтал отметить юбилей при встрече – с отсрочкой, зато в Париже. Приехал Алекс с женой – и словно встретился с собственным сорокалетним юбилеем, если сделать поправку на другой дом, ушедших навсегда родителей, друзей, отпавших по разным причинам, да собственный возраст. Как в детском журнале «Мурзилка», где требовалось найти отличия между картинками.

…В углу дивана Люсик поглаживал гитару, тихо мурлыча себе под нос: «Я гостей созову, на любовь свое сердце настрою…»

– Хватит, сколько можно! – раздраженно бросила Милана.

– Помолчи, – тихо произнес Алекс и налил ей вина.

– Ты Регину пригласил? – озаботился Люсик.

Эх, милый, скольких я не пригласил и не приглашу больше никогда, горько подумал Ян, и в это время скрипнула входная дверь.

…Ада готовилась поздравить Яна на следующий день, и появление брата застало ее врасплох.

– И она придет?

Яков неопределенно вздернул плечо. Понимай, как хочешь: то ли ее не будет, то ли Яшке плевать, кто хозяйничает в его доме.

– Мне нечего надеть, одно старье. В чем я пойду?

Яков глянул на часы, буркнул:

– У тебя полный шкаф «нечего надеть». Поедем купишь…

Очень, очень миленькая кофточка попалась Аде на глаза. Дороговато, конечно, но в магазин она выбиралась нечасто, да и кофточка сидела как влитая, хотя была на два размера больше, чем Ада носила. На материи сэкономили, не иначе. Все как учили в политэкономии капитализма. Куда мир катится, страшно подумать. Дома, глядя на себя в зеркало, она перестала беспокоиться о судьбе мира: больно уж хороша была розовая шелковая кофточка на ее женственной фигуре, а с янтарными бусами так вообще…

Такой она и появилась в доме брата – нарядная, с гостеприимной улыбкой, в новой кофточке, с красиво уложенными золотистыми волосами.

– Дай я тебя поцелую, цыпа моя! Нет, я не могу поверить, что тебе целых… И познакомь меня с твоими друзьями.

На Юлю, расставлявшую приборы, она не смотрела. Звякали бокалы, звучали голоса, смех.

– Женщина нашего возраста? – прошептала Ася.

– М-м, – Юля не разжимала губ, только опустила ресницы.

В дверь позвонили. Ада что-то говорила, держа сына за рукав. Юлька направилась было к двери, но Яков уже спешил ей наперерез: «Я сам открою». Тарелка маленькая, тарелка большая, рюмка, бокал. Тебе дали понять: территория помечена….Тарелка, еще тарелка, рюмка, бокал. Я не смогу сесть с ним. Рюмка, бокал. Маленькая тарелка, большая тарелка. Соль, перец. Рюмка, бокал. Стакан, лимон – выйди вон. Вилки, ножи. Тарелка маленькая, тарелка большая. Рюмка, бокал. А хлеб?.. Лаваш и зелень отдельно, как Ян любит, на большое блюдо.

– Салат заправлять? – Ася говорила спокойно, негромко.

– Заправь.

Яков искал сигареты, хлопал себя по карманам. И тогда спасительно грянула гитара Люсика:

Собирайтесь-ка, гости мои, на мое угощенье,

Говорите мне прямо в лицо, кем пред вами слыву…

Все оживились и начали рассаживаться, приговаривая: «Что-то стало холодать».

– Я рядом с тобой, – заявила Ада.

– Сюда, здесь Яша, – поправил Ян. – Я с Юлькой.

Новый звонок – пришли Антон и Лора. Следом вошла еще одна пара, в темноте неразличимая (Яков из экономии выключил свет в прихожей), а когда зажгли свет, Ян с изумлением увидел Фиму с Машей, она держала на руках маленькую собачку. «Мы долго не могли найти дом…»

– А водка-то стынет, – напомнил Алекс, водки не пивший.

Картинки – теперешняя и прежняя, четырнадцатилетней давности – проще всего было бы проверить наложением одной на другую, но зачем? Кто помнил о журнале «Мурзилка», кто искал отличия? Разве неясно, что Алекс основательно полысел, отчего голова его подстрижена так коротко, что скорее обрита? Что Маша превратилась в толстушку с яркими черными волосами, Фима стал носить очки, а погибший под колесами пудель возродился пуделем же, но карликовым и не черным, а серым, будто пережил много стирок и полинял. Собачник однажды – собачник навсегда, и супруги по очереди держали пуделька на руках. Он дрожал в своей вязаной жилетке и деликатно чихал от сигаретного дыма. Маша с Фимой рассказали, что переехали в другой дом, поменьше, дочка поехала учиться в Англию, где и вышла замуж. Ян, как и тогда, в августе девяносто первого, жарил на гриле мясо, с балкона шел аппетитный запах. С тем же мнимо значительным лицом Люсик пел Окуджаву – старая любовь не ржавеет. Мало изменилась Милана с бледными глазами, которые в этот вечер она не сводила с Алекса, несмотря на то что между ними сидела первая и, похоже, окончательная жена Галина. Что бы там ни подразумевалось в подтексте, дамы болтали друг с другом без умолку, будто проверяя друг друга на выносливость.

Гости брали чашечки с кофе и рассаживались кто где. Дядька курил на балконе. Яну все время казалось, что вот-вот кто-нибудь наступит на поводок или прищемит собаку балконной дверью, но крохотный, почти декоративный пуделек неслышно подремывал у пышной груди хозяйки. Лора с Антоном перебирали диски.

– Разве это стихи? – доносился голос Ады. – Рифмоплетство…

Что-то гудел в ответ Алекс и мотал головой, потягивая кофе.

– Сейчас я работаю над мемуарами. Вот у нас в Сан-Армандо…

– Как мой отец, – оживился Алекс. – Он писал почти два года.

Собеседница вздохнула:

– Нашему поколению выпала нелегкая судьба. Кем был в Союзе ваш отец?

Алекс отхлебнул кофе.

– Папа работал в мостостроительстве, хотя мечтал стать моряком…

– А на какой должности?

– Прораб. У него были хорошие руки.

– И написал мемуары? – недоверчиво переспросила Ада.

– Да! Собрал старые фотографии, был очень горд.

Ада лишилась дара речи.

– Какой тираж? – ее голос от волнения сел.

– Я не помню… Разослали родным и друзьям, он со многими переписывался. Моя тетка живет в Бельгии…

Какое ей дело до чужой тетки в Бельгии?!

– Мемуары – труднейший жанр литературы, возьмите хотя бы Бенвенуто Челлини, вы читали?.. Передайте вашему отцу привет – я его понимаю как никто другой.

Алекс опять пригубил чашку, где темнела гуща. Передать привет отцу от незнакомой мемуаристки было бы затруднительно. В том юбилейном августе папа был полон сил и рядом сидела мама, радостно глядя, как едят ее винегрет, а я не могу поверить, что их больше нет.

– Я не могу поверить, что моему сыну пятьдесят лет! Он в детстве, знаете, был такой сладенький… – Ада говорила, прижав обе руки к груди, как на сцене. Люсик и Маша с Фимой почтительно молчали.

Я могу поверить, милый, что тебе пятьдесят, – я не могу поверить, что она твоя мать. Юлька выскользнула на балкон. Ян сидел на крыльце, как в тот вечер, когда дом засверкал уютом и что-то в их жизни необратимо поменялось. Оба помнили тихие сумерки, голое дерево, бокал с вином на ступеньке. Помнили, но никогда не говорили о том вечере.

Ян мечтал, как стареющие тинейджеры обретут в этом доме покой и гармонию, и был твердо уверен: с этим необычным деревом за окном именно так все произойдет в уютном и светлом Пряничном домике. Не знал он, а потому не мог учесть одного: вселившимся был милее и ближе их прежний собственный мир, заминированный привычной враждебностью, настоянный на неприязни, скандалах и неуступчивости; в этом и заключался их уют.

…Когда-то давно Юля разбирала на работе списанные книги, среди которых ей попался растрепанный сборник «Mother Goose Rhymes» – и осел у нее, никем не востребованный на распродаже библиотечных книг. Гениальный Маршак пересказал для детей не очень детский и мрачноватый стихотворный сюжет в виде спирали, витки которой разрастаются все новыми подробностями. С детства Юле помнилось, что Джек построил дом, населил его, после чего растворился, пропал из стихотворения, тогда как его дом остался жить сам по себе. В английской книжке Джек-строитель явно намеревался с размахом оборудовать не то ферму, не то винокурню. Нет строгой коровницы – вместо нее корову доит сомнительная девица, причем у коровы обломан рог. На следующем витке спирали в дом без хозяина пришел оборванец и поцеловал девицу, так что доярка больше не чувствует себя брошенной, ибо – новый виток – тщательно выбритый священник обвенчал пару, по каковой причине поселился в Джековом доме, где на следующее утро был разбужен петухом.

Антон к тому времени вырос из частушек, как он их называл, и Юлька незаметно выучила стишок, удивляясь новым ответвлениям сюжета. Философская спираль, однако! Петух будил не только уснувшего священника, но и всех остальных, в том числе… фермера, взявшегося из ниоткуда, как в свое время Джек-строитель канул в никуда. Вот оно, сказочное «откуда ни возьмись»! Стройная логика эпоса зашла в тупик; или Джек опомнился, воплотившись в фермера? Типичный английский абсурд!

Ян увлекся тоже, но воспринимал стихотворение иначе. Примитивный алгоритм усложняется – появляются дополнительные параметры… Сколько новых слов он узнал впервые! Школа приучила, что гуманитарные предметы можно взять только зубрежкой, и это ценное качество у него полностью отсутствовало. Помнилось отчаяние, с которым он заучивал строчки «Бесов», не понимая смысла. Как он сдавал экзамены, сам не знал. Английский язык, несмотря на школу и университет, окреп у него только в Америке, но чтобы пользоваться им так же свободно, как Алекс или Люсик, – об этом не могло быть и речи. Английский остался для него протезом – топорно сделанным и прочным, однако неудобным. Он говорил и понимал чужую речь, но дома «снимал протез», и какое счастье было освободить гортань от чуждых звуков, промыть ее родным языком!

Хорошо, что никто не слышал их «аналитических споров», как Юлька называла препарирование детского стишка, – к тому времени они знали его наизусть.

– А что фермер? Обыкновенный арендатор. Снимал дом у Джека.

– Джек – это фантом, его не существует.

– Фантомы не строят, а Джек построил дом.

– Вот именно: построил! И куда он сам делся?

– Но где сказано, что он построил дом себе? Джек – строитель, подрядчик; его не касается, кто будет в этом доме жить.

– Если фермер – арендатор, то хозяином может быть кто угодно!..

– Но зачем тогда вся начинка – кот, собака, корова, доярка, пастух?..

– И зерно… По другой версии – сыр…

– А чтобы дом ожил, вот зачем!

– Без Джека?

– Джек – фантом, условность.

– Это как посмотреть. Может, он со стороны наблюдает…

– А ты заметил: корова с обломанным рогом? Это же метафора!

– М-м-м… А что такое метафора?

– Целина… Кому-то обломали рога, понимаешь? Или в английском такого нет? Асю спросим.

– Ясно кому – деве. Кто-то поматросил, там же написано: forlorn – брошенная. И мне не дает покоя этот сеятель кукурузы. Хрущев из Объединенного Королевства.

– Говорила же: фермер-откуда-ни-возьмись!

Яков отвез сестру, но наверх не поднялся: устал. Ада невнимательно попрощалась, вся под впечатлением разговора с Алексом. Обыкновенный работяга ничтоже сумняшеся пишет мемуары, как будто так и надо! Тираж она так и не узнала, к тому же забыла спросить, где вышла книга. Если так пойдет, то любая уборщица начнет писать воспоминания, как будто им есть что рассказать.

Я не могу поверить, что моему сыну пятьдесят лет. И пришел не в костюме, несмотря на знаменательную дату. Жену не представил. Ада сбросила тесноватые туфли. Конечно, знакомы, виделись не раз, но так не делают, он должен был… Она зорко приглядывалась к фигуре жены, не беременна ли. Попробовала вслух произнести: «Жена моего сына, моя невестка»; плохо выговаривалось. Нет, пусть остается этой, как была. Кажется, не беременна, хотя в широком свитере не понять. И главное, хозяйничала как у себя дома, со второй… как ее… Настя? Аня? Молодая пара какая-то пришла – сотрудники небось. И домой повез ее брат, а сыну было не до нее – шушукался с этой на балконе. Жена или не жена, но могла бы принарядиться – в магазине Ада видела роскошные блузки, платья с блестками… Горделиво расправив новую кофточку, Ада повесила ее в шкаф. Нет, молодые не умеют одеваться.

…Но все-таки: беременна или нет? И как это будет, если родится ребенок? Ее даже на свадьбу не пригласили; внука тоже не покажут?.. Девочка виделась похожей на эту, внучка не вписывалась в организованную жизнь Ады, как и внук; и вообще, у этой наверняка родители есть, вот пускай и нянчатся.

Только… он будет и мой внук?!

10

Ошиблась Ада, что простительно женщине нашего возраста: внук родился у Юли. В другом она оказалась права – Шлыковы радостно возились с малышом: «Он такой сладенький!»

Яна передергивало от кондитерского слова.

– С ума посходили, что ли? Как ребенок может быть «сладеньким»?

– Успокойся: они просто переводят с английского. Тут все так говорят.

Откуда это сладкое слово у матери? Ян помнил себя жиртрестом, пельменем, но сладеньким?..

– Я буду с ним самолетики пускать. Отличные видел недавно, с пружинным мотором!

Юлька хохотала до изнеможения: самолетики! Только что юному наследнику исполнился месяц. Она с удовольствием оставалась с младенцем, если Лора с Антошкой уходили; иногда вместе с Яном они катали в парке коляску. Взрослое имя Лоуренс обоих очень смешило по отношению к пузатому щекастому младенцу. Лорины родители называли внука почему-то Пусенька.

– Спи, Чижик, – Юля поправила шапочку. Малыш открыл глаза и улыбнулся. – Чижик, – повторила она.

Ян улыбался, глядя на нее, но мысли в последнее время были невеселыми. После долгой агонии закрылась компания, где он работал последние годы. Не хотелось ничего менять, да кто же спрашивает? Обновил резюме для интервью; вот и костюм пригодился. Стоял июль, и страшно было облачаться в плотную шерсть, как бы элегантно он ни выглядел в костюме. Рискнул – поехал в легких полотняных брюках и рубашке с закатанными рукавами: гори огнем. Ответа не последовало. Где те времена, когда встречали не только по одежке?.. Придется напялить костюм.

К счастью, через несколько дней получил два предложения сразу и выбрал компанию, где задачи обещали быть интересными. Можно было перевести дух от нервотрепки – безденежье не прибавляет оптимизма. Позвонил Юльке: «Встречу, жди!»

Раньше они с удовольствием заезжали в любимое кафе, но это было давно. Вначале закрылись их кафе в центре, потом опустели другие точки. Какое-то время знакомые буквы «The Coffee Connection» еще светились на окраинах, но бойкий «Starbucks» уверенно вытеснил и последние. К тому же в «Starbucks», как и в других местах, началась остервенелая борьба с курением – эта борьба вот-вот охватит всю планету, и хоть бы кто заикнулся о дискриминации…

В университетском дворике народу было мало. К осени кампус заполнится, студенты будут сидеть и лежать на траве; то тут, то там потянет горелой травой, но не от оброненной сигареты – молодые предпочитают именно травку.

– Заглянем в подвальчик около церкви – вроде там кофе приличный был?

Он всегда клал в чашку четыре ложки сахару. Раньше здесь курили, теперь об этом можно забыть. Юлька доела круассан.

– Знаешь, где самые вкусные круассаны? – спросила.

– Здесь?

– В Париже. Вот когда Алеша будет выставляться, попробуешь.

– А как же Чижик?

– Очень просто, там семь нянек. И Лора прекрасно справляется.

– Думаешь, в Париже можно курить?

– И снимать Нотр-Дам, и пить, и любить женщин. Антошку спроси.

– К черту подробности, едем!

Июль плавно перешел в август, а в октябре Миха сообщил о триумфе Лилианы: выставка назначена на февраль.

«Длинный, готовься к покорению Парижа! Я чувствую себя немножко дартаньянисто. Пожалуй, надо перечитать Дюма, не изучать же путеводители. Надеюсь, вам удастся вырваться, тем более что мы пропустили твой юбилей.

Не удивляйся, что предупреждаю за полгода. Такой бизнес, календарь расписан не то что на полгода – на год вперед.

Спасибо за книжку С. Важинского, ничего про него не знал. Я, честно говоря, терпеть не могу мемуарную литературу, но заинтересовался, когда ты спросил об иллюстрациях. Янчик, мы были правы на все сто: никаких картинок, материал у него такой, что я не мог оторваться, и вычерченная от руки карта – лучшая иллюстрация. Как правило, на обложке малюют колючую проволоку или порванный флаг со свастикой. Здесь ничего не нужно. В самой книге меня больше всего поразил контраст: мышиная возня внутри большой политики – и лейтенант с сомнительной ксивой, который просто делает неподъемное дело… Как тебе удалось обработать старую фотографию, что она не выглядит новоделом, – это специальной программой или вручную? Интерес у меня шкурный – Лилиана спросила, не будешь ли ты возражать, если для каталога выставки мы поставим пару-тройку твоих снимков, ты мне посылал когда-то. Со ссылкой на автора фотографий, натюрлих. Если у тебя в загашнике есть другие, о которых я не знаю, пришли – рассчитаемся французским коньяком, идет?

Янчик, я старею, наверное. Мне не хочется новых друзей и вообще новых людей – хочется “как раньше”, чтобы только свои, хотя понимаю, что так не бывает. У нас часто буквально проходной двор, как говорила моя нянька: приходят и толкутся ненужные морды, несут какую-то хрень… Я не прав – Лилиана утверждает, что морды очень даже нужные, что коли ты в этом бизнесе, то надо принимать Spielregeln, то бишь правила игры. Стараюсь улизнуть в мастерскую – тем и спасаюсь.

Юлечке нежный привет.

До встречи,

Миха».

Значит, я тоже старею, подумал Ян. И подпись в этот раз не «Алексей», как раньше, а «Миха».

…Всем хороша была новая работа, но Ян приживался – притирался – медленно. Задача была трудная и тем интересная – бери и решай. Над программой уже работали двое молодых парней; оба встретили нового системного программиста доброжелательно, без особого любопытства – привыкли к выходцам из Союза. В течение рабочего дня многолюдность не была заметна: каждый сидел в своей ячейке. В полдень одни уходили на ланч, другие съедали его на рабочем месте, которое в течение дня покидали, чтобы нацедить кофе, сходить в туалет или выкурить сигарету в «специально отведенном месте». Последнее обстоятельство больше всего раздражало Яна – в прежней компании формальности не соблюдали, курили почти все, да и кофе был вкуснее. Раздражала надменность недавних выпускников колледжей – молодых, громкоголосых и не очень сильных в математике, что не мешало им вести себя высокомерно, но были они именно такими – заносчивыми, самоуверенными. За хлипкой условной стенкой ячейки можно было не видеть их лиц, но слышны были громкие реплики, которыми они перебрасывались. Он сам не заметил, когда вернулась защитная капсула – непроницаемая, привычная, как любимая одежда, и надежно отгородила от всего лишнего, позволив сосредоточиться на работе. Когда стрелки настенных часов показывали пять, он выключал компьютер и шел к двери, на ходу вынимая сигареты, чтобы на улице с наслаждением закурить и ехать за Юлькой. С нею капсула становилась ненужной, а потому невидимой – или просто оставалась внутри здания, как врачебный халат на крючке в пустом кабинете поликлиники.

Дома гудел кондиционер, за стеной визжала дрель – Эрик что-то усовершенствовал. Ян не спрашивал, где и, главное, когда работает Эрик. В одну из ночей, когда он долго сидел над куском программы, где-то близко пронзительно заверещал будильник. Эрик, ранняя пташка. Сосед начинал рабочий день с петухами, возвращался в середине дня, после чего исступленно предавался хозяйственной деятельности. «Зато ложится с курами, – посмеивалась Юлька, – но что он чинит все время?»

Как-то перед верандой, на которой обычно сидела Бася, появилась груда толстых досок. Эрик озабоченно ходил вокруг, вбивал в углу двора колышки. Зачем?.. Наверное, хозяйка тоже не понимала. Слышались обрывки реплик, но день выдался душным, старый кондиционер заглушал все звуки, и чем закончился разговор, они не знали. Веранда опустела.

В один из августовских вечеров Ян с Юлей возвращались от Антона после «дежурства». Малыш сегодня капризничал. Юлька пробовала петь, носила его на руках, ласково приговаривая: «Чижик-чижик, где ты был…», удивляясь про себя, что руки до сих пор помнили, как держать, поворачивать и переодевать маленькое тельце.

– Такой беспомощный, что за него страшно… – пробормотал Ян.

Он бережно взял мальчика на руки, но не носил, а боязливо держал его на коленях, удивленно рассматривая крохотные ступни с пальчиками, круглыми и ровными, как горошины в стручке. Провел осторожно пальцем по подошве; малыш улыбнулся, задрыгал ножками.

– Видишь, как просто. А ты не могла успокоить, – горделиво повторял он.

– Янек!..

Ядвига встретила на пороге: Бася в больнице. Кое-как объяснила, что не могла дозвониться, приехала – и нашла хозяйку на полу, рядом с упавшим телефоном: споткнулась о провод.

В госпитале стояла прохлада. Рядом с Басиной кроватью торчала капельница. «Zimno, zimno», – повторяла старуха. Бредит, решил Ян.

– Ей холодно, – прошептала Юля.

Медсестра принесла нагретое одеяло.

Ждали результатов рентгена. На одеяле лежала худая рука с воткнутой иглой, прямо над бледными цифрами лагерного номера.

– Янек, – отчетливо произнесла старуха и протянула свободную руку. Сухая ладонь казалась раскаленной. Не меньше сорока, подумал он.

Кабы только температура… Рентген показал перелом шейки бедра. Когда-то после такого перелома старая Бестужевка, которую только бабушка называла Анной Ермолаевной, переживала, что не сможет подниматься на пятый этаж. Ей пришлось только спуститься – последний раз, по пути на кладбище. Но то было другое время, другая страна; здесь мощная медицина, неужели ничего нельзя сделать?

Они вернулись в безмолвный дом. Окна чернели – все, кроме верхнего витражного окошка, за которым горела настольная лампа. Скоро заверещит будильник Эрика, но оба так устали, что рухнули в постель, не заведя свой.

Басю вылечат, она снова будет сидеть на веранде, греясь на солнце. Не может быть, чтобы не вылечили; ведь Америка.

Бедро прооперировали, зато началась пневмония. На борьбу с ней бросили мощные американские антибиотики, но что могут сделать самые лучшие лекарства и безукоризненный уход, если кончились жизненные силы?.. На похороны никто не приехал – у Баси никого на свете не осталось в живых, объяснила Ядвига. В крематории постояли втроем: Ян с Юлей и Ядвига в черном платке. Больше шестидесяти лет из своих восьмидесяти трех Бася прожила с клеймом на руке, и только сейчас оно сгорело – вместе с рукой, вместе с Басей. Намеренно ли она распорядилась о крематории, которого чудом избежала в лагере, в отличие от матери и сестер, и превратилась в дым, чтобы теперь соединиться с ними – в вечности? «Война у каждого своя», и не потому ли Стэн Важинский записывал «свою» войну, не потому ли в конце жизни скорбел, а не радовался, что остался в живых?

– Твоя хозяйка? Так она, ты говорил, была старая совсем? – Яков закурил. – А кому ты теперь за квартиру платить будешь?

Ян об этом не думал. Все произошло внезапно и так же внезапно кончилось.

– Пока не плати, – деловито соображал дядька, – потом объявятся наследники, дом выставят на продажу… Там разберешься.

Басины наследники… Что, дядька не слушал его – или не слышал?

Надо спросить Эрика, решили Ян с Юлей, ведь он тоже Басин квартиросъемщик. Эрика, кстати, не было не только видно, но и слышно; может, уехал в отпуск и до сих пор не знает, что Баси больше нет?

Оказалось, Эрик отлично знает. А за квартиру платить Ян обязан ему, Эрику, новому владельцу дома; вот и документ, подтверждающий его статус. Эрик, однако, не планирует сдавать верхний этаж, равно как и любой другой; истечет срок договора – и до свидания.

Все разъяснилось просто. Трудолюбивый жилец, некогда снявший одну комнату, позднее откупил второй этаж по какой-то бесхитростной цене, взяв на себя обязательство поддерживать дом в порядке. Бася не вникала в юридические тонкости: только что схоронила мужа и не было ей дела до текущего крана – спасибо квартирант взялся починить. Надежного адвоката, к сожалению, не было тоже: чтобы отвязаться от инициативного Эрика, старуха подписала бумагу, согласно которой жилец сделался совладельцем дома. Знала ли хозяйка, что подписывает, или поняла много позже? Поняла, наверное, потому что в какой-то момент поделилась с Ядвигой – совсем недавно, когда Эрик затеял строить гараж во дворе, что объясняло доски и колышки.

Договор истекал вместе с годом, в конце декабря. Надо было срочно искать квартиру. Можно было к Юле – квартира вот-вот освободится, молодая семья готовится переезжать в новый дом. «Очень удобно, – взахлеб говорила Лора, – мама с папой совсем близко. Конечно, мы к вам тоже будем Пуську привозить, если… если никто не будет курить, это вредно для ребенка».

Положим, это вредно, разозлилась Юля, но ты ж отлично знаешь, что при ребенке никто не курит; могла бы промолчать. Ян молча вышел. «Если курить на крыльце, то дым идет в окна», – не унималась Лора. «Помолчи», – оборвал Антошка.

В этой стране да не снять квартиру? Да хоть дом, хоть целый особняк – полным-полно, были бы деньги! Денег, однако, было мало, а цены на квартиры сильно подскочили. До чего же не хотелось Яну расставаться с обжитым уютом старого дома, с радужным окошком, но дом без Баси все равно был немыслим. Его тронуло, что старуха запомнила день его рождения, и когда после юбилея они с Юлькой вернулись из Пряничного Домика, заглянула поздравить: прошелестела «вшисткего найлепшего» и медленно пошла к себе. За последний год она еще больше похудела и почти утопала в широком пиджаке на плечах…

Яков был красноречив как никогда.

– За каким чертом тебе снимать? – орал он, явно забыв, сколько лет он сам снимал. – Живи здесь, это наш общий дом!

Уговаривал долго, закончив на менее патетической ноте:

– Тем более ты все равно платишь…

Живи… платишь… Ни черта не соображает?

– Яша, я не один.

Яков остановился, замер над плитой и… предпочел не услышать: чиркнул спичкой, загремел чайником. Облокотился на стол, придвинул пепельницу, закурил.

– Я же не говорю: навсегда. Мамашкина спальня пустая, кабинет пустой… Поживи, пока найдешь, я знаю?.. Ты же все равно платишь, – повторил с упором.

Ян поднялся.

– Мне пора. Поздно.

– Ты эт-т-т… переезжай, а?

Съезжать надо было через два месяца. Маленькая квартира, которую они присмотрели, стоила в полтора раза больше нынешней; плюс доплата за гараж. А до февраля – до Парижа – всего ничего.

Дома – пока еще это был их дом – за кухонным столом сидела заплаканная Ядвига, Юлька ее успокаивала. Новый хозяин объяснил Ядвиге, что платить не намерен – он не просил ее приходить и убирать, а что Бася просила, так это его не касается. Такими ли словами Эрик объявил свою волю и сколько остался должен Ядвиге, понять было непросто. Когда та наконец ушла, Юлька повернулась к Яну.

– Что-то случилось?

Он рассказал. Несколько раз прозвучало слово «временно».

– Почему ты молчишь, Юлечка?

Потому что ты принял решение. Потому что мне нечего возразить.

– Юлька, не молчи. Не молчи, пожалуйста.

11

Человек обрастает вещами, словно днище корабля ракушками. Чемоданы, сумки; мешки, пакеты, коробки… Ян отвозил их в Пряничный Домик, а вещи не кончались. Они ночевали в Юлькиной квартире, где все было расставлено, как до вселения Лоры. Даже пылесос у дивана стоял так, словно Антошка только что уехал в Париж, и если бы не стойкий запах пряностей да крохотный белый носок с голубой полоской, валявшийся под столом, то могло бы показаться, что вернулись на пять с лишним лет назад, когда в Нью-Йорке высились башни-близнецы, тинейджеры жили в Сан-Армандо, Пряничный Домик существовал только в сказке, а Ян сидел у компьютера в Басином доме под разноцветным, как наряд Арлекина, окном.

Яков радовался как ребенок. Он с готовностью кивал: временно, да. Конечно, временно. Разве существует что-то постоянное? Вот он приехал, это сколько же… двадцать семь лет назад, ого! – почти тридцать; и стало быть, вся предотъездная жизнь была временной, разве не так? А Сан-Армандо, потом эт-та… Надька; тоже временно! Сюда переезжать и не собирался; кабы не болячка (тоже временная), так и не согласился бы. Да что хорошего было в Сан-Армандо, в съемной квартире-крысятнике? Потому и переехал, внезапно понял Яков: из-за «крысятника». Доктора везде имеются. Дом другое дело, дом – это насовсем, это недвижимость. Яков не то чтобы забыл страх перед долгими бессонными ночами, нет: его вытеснило другое – жажда разговаривать или перед ужином ставить на стол две тарелки вместо одной, произносить простые слова вроде «дай соль», хотя мог и сам дотянуться; вместе курить или смотреть телевизор и рассуждать о политике… Временно, конечно; сама жизнь и то временна…

В воздухе летал, почти не падая на землю, мелкий снег. Ян в окно смотрел на голое дерево, ствол влажно блестел. Его немного лихорадило – так обычно начинался бронхит. Сам виноват – сколько раз выскакивал без куртки, таская вещи? Перетащил; и что теперь?.. Явно росла температура, на работу не поехал. Юлька звонила: привезти что-нибудь? «У меня все есть».

У меня все есть, Юлечка, только тебя со мной нет.

Он сразу понял свою ошибку: не надо было сюда, нельзя… Понял еще раньше, когда паковался – вернее, беспорядочно запихивал все, что попадалось под руку, в очередной мешок. Яша не виноват – он хотел как лучше, вечно привык экономить: «зачем тебе платить за дом и за квартиру – живи здесь!» Вынул сигарету – больше по привычке, чем от желания; наверняка температура.

В дядьке все раздражало: надсадный кашель по утрам и громкое раскатистое харканье; шаркающая походка, драные тапки, которые тот пыхтя выуживал из-под мебели; раздражала его привычка много, быстро и жадно есть, и двери, которые он не закрывал, а бросал, и стены тряслись от грохота. Раздражал весь Яков, ничуть не изменившийся с того далекого времени, когда они жили вчетвером в одной комнате, даже вещи – ключи, бумажник, туфли – разбрасывал так же, как тогда. В бумажнике лежали другие деньги, носки на полу были американского происхождения, что не имело никакого значения, потому что Яков остался прежним. К бессильному раздражению добавилось чувство вины: дядька такой, как есть, его не изменить.

И дом, когда-то полюбившийся, обернулся чужим. Он был обжит Яковом и подстроился под него так же, как сам Яков приспособился к дому. Дом отторгал Яна – второй хозяин ему был не нужен.

А главное, не было Юльки.

В первые недели приезжали вдвоем. Яков говорил без выражения: «А-а, здрассть» и тут же начинал хозяйственно греметь посудой, а то садился напротив телевизора, закуривал и включал звук как можно громче, так что говорить становилось неловко. Немыслимо было подняться на второй этаж и закрыть за собой дверь – они были не дома. Не дома – и не в гостях: Ян поселился временно, посещение гостей – вернее, конкретной гостьи – не оговаривалось, но явно не одобрялось. Иногда после работы ехали к Юле. Дядька волновался по телефону: «Ты где?», словно не знал где. «Скоро будешь?» – «Яша, какое твое дело?» Тот молча вешал трубку. Можно было сколько угодно делать вид, что ничего не случилось, – оба знали: вечер испорчен.

Однажды Юля не выдержала. «Милый, мы взрослые люди; твой дядя давно привык жить один, его никто не обделяет вниманием… Что происходит, Ян? Мы есть или нас нет?»

Ответить он не умел. Не мог объяснить, что здесь, где она дома, он ощущает себя в гостях у Лоры, с новыми запахами, которых Юлька, наверное, не замечает, с безапелляционным Лориным запретом на курение даже на крыльце. Можно выйти на улицу, свернуть за угол и закурить, но это означает подчиниться Лоре; а ведь мы взрослые люди.

Взрослые? Пожилые. В феврале Париж, отпуск. А потом найти квартиру.

– Билеты закажем, – уговаривала Юля, – но как ты полетишь с таким кашлем?

– А, типичный кашель курильщика, – бодрился Ян.

Ей ни к чему знать, что температура лениво зависла у тридцати восьми и не спадала. Градусник убрать с глаз долой – и все. Но куда деть постоянную усталость, он с ней засыпал и просыпался? На работе надоели вопросы «Are you OK?» – и собственные ответы надоели тоже, но сильнее всего достал кашель, уже не только утренний. Надо было сдаваться врачу, принимать антибиотики или что там выпишут, а потом уже лететь.

Прежней врачихи не было – на пенсии, как объяснила секретарша. Новая говорила на обоих языках, не спешила – внимательно и долго слушала как легкие, так и самого Яна, заставив его вспомнить прежние болячки, потом деловито застучала по клавиатуре компьютера. Рентген – анализы – аптека – антибиотик.

Он остановил у дома машину. Взбежать по лестнице, поставить чайник – очень хотелось согреться горячим чаем, – а потом Юлька… По лестнице, на третий этаж… – Он приехал к старому Басиному дому.

Через два дня позвонила врач и назначила новое обследование. Не до того сейчас: Ян закончил свой кусок программы, предстояло состыковать его с другими, отловить баги – пока не закончишь, о Париже можно не мечтать. Обследование подождет.

И подождало бы, да дядька включил автоответчик и запаниковал от слова «госпиталь», вспомнив и свою операцию, и собственноручно стертые записи в Сан-Армандо. «Не тяни, – нудил он, – если звонят, эт-т… идти надо. Мало ли…» Жалобный его голос и перепуганное лицо не позволили рявкнуть, как Ян делал раньше, чтобы погасить панику; к тому же закашлялся. «Поеду, уймись».

Одно обследование, другое… На работе завал, а на дворе четырнадцатое февраля – их с Юлькой день, и портить его разговорами о госпитале нельзя. Париж приближался, Миха присмотрел гостиницу в центре – без лифта, поэтому недорого; он сделает фильм о Париже.

– Я давно говорил, что люблю тебя?

– Давно. Вчера. И позавчера. Я почти забыла, так давно.

– Больше не говорить?

– Говорить. Говори!

– Я люблю тебя. Ты помнишь, что ты Египтянка? Почему ты смеешься?

– Потому что ты все перепутал. Это я люблю тебя.

– Коньяку налить?

– Это вопрос?!

В среду, четырнадцатого февраля, они пили коньяк, и если бы кашель не мучил Яна, славно погуляли бы по тихим заснеженным ночным улицам – вьюга стихла. Без прогулки тоже было хорошо, тепло и уютно – совсем как раньше… почти. Четырнадцатое февраля. Пятнадцать – нет, шестнадцать – раз у них с Юлькой был этот праздник, не считая каждого дня с нею.

Через два дня, в пятницу, позвонил в конце дня: «Я заеду вечером?»

И прошел как-то боком, неуверенно, к любимому креслу, тяжело опустился – и –

– Юлечка, ты только не пугайся. Я был у онколога.

Сказал Юльке и Якову. С дядьки взял слово, что не проговорится матери.

– Что теперь, как же?.. – беспомощно повторял Яков.

– А что теперь, Яша? Ты сам проходил это. Что теперь, в подушку рыдать?

Яков закурил сигарету, пробухтел какую-то невнятицу: мамашке, мол, надо сказать, и поперхнулся дымом от неловкости.

– Зачем, Яша? Слушать вопли, что она отдаст мне свое легкое, как тебе почку?

Новость пришибла дядьку. Сутулый всегда, сейчас он выглядел согбенным стариком, а ведь только семьдесят. С одной стороны, почти прожитая жизнь, а с другой – семидесятилетние американцы, которых и стариками не назовешь: они только-только вкусили прелесть заслуженного отдыха. Вместо сидения на скамейках или тетешкания внучат они резво катят свои чемоданы на колесиках по аэропорту, чтобы высадиться в Риме, Стокгольме, Рио-де-Жанейро, на Лазурном Берегу, в Париже… В Париже, куда должны ехать они с Юлькой и который стоит обедни, но в госпитале свое расписание: вместо Парижа с обедней предстоит лечение. Сена, клошары на берегу, Михина выставка, фильм, который я не сделаю, потому что будут резать легкое… Далеко отодвинулись собор Парижской Богоматери, злорадные морды химер и Монмартр.

Париж и есть химера.

Юльке рассказал подробно.

…Как неделю назад онколог вошел в кабинет, улыбнулся, неразборчиво представился и тут же застучал по клавишам компьютера, как он крутанулся на кресле, повернувшись к Яну, и водил курсором по снимку. «Здесь», – и показал на два дымных облачка, между которыми бестолково металась стрелка. Как описывал анатомию легкого, хотя зачем, Ян не понимал – на стене висел яркий плакат с теми же легкими, он улыбнулся; но в этот момент онколог произнес «cancer», и улыбка замерзла. Переспросил, не чувствуя губ: «Сancer?» И как доктор легко кивнул, подтверждая зловещее слово, которое сопровождалось другими – на первый взгляд они были понятны, но со словом cancer не вязались, дома надо будет искать в словаре. Получалось, у него маленький рак – Ян уцепился за слово small. А раз маленький, то не так страшно. Всплыла какая-то шутка про раков: маленькие по три, большие по пять… «Этот сегмент удалим», – онколог оторвался от компьютера, нарисовал на бумаге легкие. Теперь, освобожденные от решетки ребер, они были похожи на домашние тапки. Пухлая рука доктора вела карандаш по рисунку, рукав халата приоткрыл запястье с часами: стрелка медленно плыла по циферблату. «Вот опухоль», – он провел пунктирную линию вокруг облачка, в то время как снимок на мониторе пропал, и самое время было задать вопрос: а что дальше? И сколько времени – дальше? «Третья стадия, шестьдесят пять процентов успешных операций». «Третья стадия» – как третья серия; но сколько всего стадий? Оказалось, что говорил он вслух, и доктор вежливо пояснил: «Четыре стадии». Как ему подробно объяснили схему: облучение – химиотерапия – операция. На вопрос, почему нельзя сразу прооперировать, онколог ответил коротко: чтобы опухоль уменьшилась, и стало понятно – большая. Как потом Ян засовывал тугие бумаги в карман куртки, листы топорщились и не попадали в карман; он упрямо совал их куда-то мимо, пока из-за стойки не вышла круглая негритянка-регистраторша с зелеными перламутровыми ногтями, и как он упрямо мотал головой на ее «я дам вам руку, я дам вам руку». Зачем мне твоя рука, женщина, продолжал он мотать головой, в то же время улыбаясь извиняющейся улыбкой, зачем мне твоя рука?! Как на улице, куда он вышел под мокрый снег, он понял вдруг, что девушка предлагала ему помочь: I will give you a hand – «я помогу»; наверное, она обиделась… А как он стаскивал куртку и вынимал из кармана сложенные бумаги в крупных влажных пятнах снега, Юлька видела сама и гладила, согревая его ледяные руки, смотрела в искаженное недоумением лицо, надеясь, что на ее собственном не видно страха.

– Но мы все равно поедем в Париж, Юлечка! Все это можно перенести, как облучение, так и химию.

Париж тем более можно. Черт с ним, с Парижем; лечение важнее, Париж подождет. Юлька улыбнулась:

– Я сделала бефстроганов. Будешь?

Онколог, снимки, новые тесты, грядущая операция – все осталось в госпитале, в их компьютере, за тяжелой завесой мокрого снега. Пятница, девятое февраля 2007 года, стала их черной пятницей. Пока ждал у врача, смотрел на часы, Юлькин подарок, и в окошке для числа торчала девятка, стрелки показывали три пятнадцать, и время зависло, как серое небо за окном. Его позвали в кабинет, а когда вышел, с неба валились тяжелые крупные хлопья, но часы точно так же показывали три пятнадцать. Ян машинально потряс рукой, словно это могло оживить батарейку. Три пятнадцать.

А здесь Юлька, тепло, вкусная еда, горит настольная лампа, льется вода в раковину, пахнет свежий хлеб. У двери на вешалке неподвижно повисла его куртка, напоминая о кратковременности уюта – скоро он ее наденет и сядет в машину. Если не приедет, Яков будет обрывать телефон, а то сдуру матери позвонит и, не умея врать, проговорится. Счастье – вот оно: ложечка в Юлькиной руке, пенка на кофе, сигарета. Бесценная привычность счастья, когда знаешь, что счет уже пошел и жизнь – это блиц-партия.

Всегда ненавидел шахматные часы и неотвратимый шлепок по кнопке.

– На пушечный выстрел!.. И пусть он не прикасается к моему ребенку!

– К нашему ребенку. Кроме того…

– Твоя мама должна…

– Что моя мама тебе должна?

Лора продолжала кричать и ничего не слышала:

– …должна отдавать себе отчет, что…

– Пожалуйста, Лорка… Пожалуйста! Заткнись!

Антон отпер дверь и вошел в знакомую квартиру. Стоило гнать машину в метель из чертовой дали – хотя добровольно переехал в эту чертову даль, n’est-pas? – добровольно, как же. По Лориной доброй воле и неистовому ее желанию поселиться рядом с мамой-папой. Он сбросил ботинки, лег на старый диван и, натянув плед, уснул.

В начале марта началось облучение, следом – химиотерапия, «химия». Ян почти не думал о болезни – кто думает о своих легких? О сердце – понятно, сердце стучит – то быстрее, то медленнее; но легкие?.. Дыхание бесшумно; появившейся в последнее время одышке значения не придавал и не помнил даже, когда появилась. Это мои легкие, а облачко на снимке – рак, однако рак – это часть легкого; значит, часть меня. Как давно он во мне, сколько времени пожирает мое легкое? Человек ест рака – рак ест человека: философия гамлетовского могильщика.

Приезжая на сеанс химии, привозил с собой книгу, но читать начинал не сразу, а когда подкатывала тошнота – чтение помогало задавить ее. Вначале просто откидывался в кресле, думал – о чем угодно, мысли плыли одна за другой, как облака в небе. Разные… Что радиация не тронула волосы, и хотя он мало заботился о внешности, в лысине было что-то неприличное. Дядькина шевелюра тоже не пострадала; гены? Что не надо смотреть на капельницу – когда смотришь, то кажется, лекарство в пухлом мешке не убывает. Что за занавеской, в соседнем кресле, сидит один и тот же тепло одетый мужчина (сегодня он впервые поздоровался), с ним всегда жена. У мужика тоже рак. И что у него самого дела не так уж плохи – да, рак, однако мелкоклеточный, то есть мелкий, пустяковый – из тех, что по три. Что купил и вчера испытал отличный вертолетик, и Чижик обрадуется, когда увидит, а вчера он радовался сам, разглядывая простой и остроумный моторчик, и бегал за ним – скорее ходил – по всему двору. Что неожиданно увидел в проеме балкона лицо дядьки с выпученными от изумления глазами. «За каким чертом?» – хрипло спросил Яков, и он легко отмахнулся: «Тебе не понять, Яша». Вертолетик ткнулся в дерево, но не сломался, продолжал жужжать на снегу, как шмель. И что в Париже скоро закроется Михина выставка, а когда и где будет следующая, не известно, как не известно, есть ли у него шанс ее застать. И накатила тошнота.

Тринадцатого июня началась операция и длилась пять часов. Юля перелистывала страницы детектива, часто вставая размять спину. Спуститься в кафе не решилась, чтобы не пропустить хирурга. В просторном холле стояли кресла и диванчики элегантного вида, но настолько неудобные, что ныла спина. Вокруг ждали, читали, дремали, говорили по телефону, что-то жевали люди. Когда выходил врач, все настороженно поворачивали головы, прислушиваясь к выкликаемым именам. Одни вскакивали навстречу врачу, другие возвращались к ожиданию.

Детектив увлек. Юлька заподозрила, что убийца не кто иной, как благообразный дворецкий. По опыту знала, что самые незаметные, малозначительные герои, как правило, и есть преступники. Тяжелый предмет, пробивший голову жертве, пока не был найден, а где-то в хирургических недрах больницы лежит Ян, и как он сможет дышать после операции?! «Больница» – от слова «боль», а от какого слова «госпиталь», от «hospitality»? Гостеприимная больница. Вот и старого графа чуть не отправили в hospital, когда нашли неподвижное тело… Ему не больно. Больно будет потом, когда начнет отходить наркоз. И кашлять будет очень больно – кашель ведь удалить не могут? Или операция на легком затем и нужна, чтобы избавить его от кашля?

Не от кашля – от рака.

Ян произносил слово «рак» таким же обычным голосом, как остальные слова: машина, работа, дождь… Он не боялся называть болезнь ее именем – называл, чтобы не бояться. Чтобы рак его не сломал, не съел.

Она разогнула ноющую спину, поменяла положение. Прошло четыре часа. Юлька изучила расположение столиков, узор обивки кресел. Мебель была какая-то двоюродная: восемь кресел и три дивана в серо-зеленую полоску, шесть других кресел и два дивана того же дизайна, но с оранжевыми звездочками на коричневом фоне. Настольные лампы – высокие грибы с белыми плафонами; на столиках – коробки с салфетками: кому плакать, кому сморкаться. Звонили телефоны; люди торопливо выхватывали их из карманов, о серьезном говорили тихо, напряженно.

…Похоже, с дворецким она промахнулась, у него нерушимое алиби, да и причин убивать хозяина не было. Нашли орудие убийства – мраморное пресс-папье. Секретарь?

…Она с детства помнила папино пресс-папье, тяжелую «лодочку» с шершавой промокательной бумагой в несколько слоев. Промокашку прижимала серая мраморная пластинка с блестящей бронзовой шишечкой. Нужно было как следует постараться, чтоб убить такой милой безделкой. Пресс-папье досталось Георгию от отца, потом перешло к Юльке, которая сунула его в чемодан перед Америкой. Пресс-папье благополучно перелетело во Флориду, вызвав безудержную радость у Стэна: при поступлении в гимназию близнецам подарили одинаковые письменные приборы. Счастливым голосом он описывал чернильницу с бронзовой крышкой в виде шлема…

– Богорад!

Юлька вскочила.

– Все замечательно, – бодро сообщила хирург. – Очень успешная операция.

Что-то недоговаривает.

– У меня для вас две новости: хорошая и плохая, – продолжала та.

Сглотнув, Юлька кивнула вместо ответа.

– Хорошая новость – мы удалили всю опухоль и больше там ничего расти не будет.

– А плохая?..

– Необходимо сделать сканирование всего организма на метастазы.

Значит, там ничего расти не будет, а где-то в других местах –

– Я советую вашему мужу бросить курение.

Хирург напомнила Юльке пионервожатую в лагере: советую второму отряду подтянуть дисциплину. Шатенка с пышными волосами до плеч, она всегда была одета в синюю юбку, сильно натянутую на зрелых бедрах, и белую блузку; пионерский галстук колыхался на груди, тревожа мальчиков старшего отряда. Необъяснимы человеческие ассоциации: хирург была жилистой блондинкой лет сорока пяти, под расстегнутым белым халатом видны были серый жакет на молнии и черные брюки; разве что бодрый голос роднил ее с женственной пионервожатой, голос и подтянутость.

12

Ян вышел из больницы прямо в птичий щебет и яркое летнее солнце. Вышел и продолжал ездить: обследование – сканирование – новая химия, чтобы не допустить метастазов. Рака больше нет, но диагноз остался. Тепло укутанный мужик больше не приходил, а медсестра, ставящая капельницу, приветливо встретила его, как старого знакомого. Почти два часа в меня вливается прозрачная жидкость – яд, убивающий рак. Яд убивает рак и, следовательно, лечит меня. Но рака больше нет, и значит, яд убивает меня. Легковесные софизмы не требовали никакого усилия.

Когда Юля приезжала в госпиталь, она тихо проскальзывала за занавеску. Ян открывал глаза и пробовал улыбнуться – вторая химия была тяжелей. Он сильно мерзнул – от лекарства и от больничного кондиционера.

Сидя в кресле, он не переставал удивляться, как человек привыкает к новым обстоятельствам, будь то школа, война или болезнь. Сначала – шок и черный ужас: это со мной?! Но мало-помалу незаметно вытаскиваешь голову из-под этого ужаса и… начинаешь жить по новым правилам, по законам болезни: выискивать информацию, изучать действие лекарств, приноравливаться к новому режиму. Продолжаешь жить.

Иллюзия маленького (а значит, нестрашного) рака растаяла, как февральский мокрый снег. Оказалось, что мелкоклеточный рак самый агрессивный; спасибо, что вырезали. Работал он теперь из дому – работать было легче, чем не работать. Иногда приходили в голову интересные решения в самом неподходящем месте – в госпитале. Пряничный Домик не стал ему домом – так, временным пристанищем. Немного свободнее чувствовал себя, когда дядька был на работе. Маленькую комнату рядом со спальней Ян приспособил под кабинет, поселив тут компьютер и диван – элегантный, но твердый и неуютный. Не все ли равно?..

Раз в неделю приходила Ядвига, делала уборку. Ян пережидал этот ураган на балконе – здесь и был его дом в первом приближении. Он сидел, утопая в глубоком парусиновом кресле, на круглом столике лежали телефон и книга. Телефон звонил часто.

Постепенно как-то всем стало все известно, да Ян и не делал из болезни секрета. По-прежнему не знала только мать. Яков еще раз попытался вразумить его, но Ян ответил коротко: «Скажешь – уеду; понял?»

Яков отступил и к теме не возвращался: одиночество помнится долго.

К матери приходилось ездить так же регулярно, как раньше, и это было самое трудное: химия повысила чувствительность к самым невинным ароматам, и запахи дома прошедшего времени душили прямо в холле. Мать всегда любила косметику, квартира благоухала очередным кремом, и Ян распахивал окно. «Ты меня простудишь!» – возмущалась Ада.

– Котлетку съешь?

– Спасибо, не могу; меня тошнит.

– Вкусные, попробуй! Я сейчас подогрею!..

…Сбегал от котлетки, зная, что мать обидится. Аппетит почти пропал, а вкус изменился. Не мог есть приготовленное Яковом; еду привозила Юля. Дядька цедил: «А-а-а… здрассть», – и скрывался на втором этаже.

После короткой трапезы можно было посидеть вдвоем на балконе, но недолго. Приближалось знакомое шарканье, дядька распахивал дверь и, ни на кого не глядя, садился во второе кресло, закуривал сигарету.

– Мне пора, – говорила Юля, вставая. – Всего доброго.

Яков упрямо смотрел в пол.

– Я провожу, – поднимался Ян.

Они проходили мимо зеленеющей катальпы, поворачивали за угол; Юля садилась в машину.

– Ты можешь быть немного приветливей, Яша?

– За каким чертом?!

Действительно, за каким? Эта… не-пойми-кто (хотя давно понял) позвонила ему из больницы, когда он извелся – пять часов резали! – и серьезно так объявила: «Хирург сказала, что курить ему нельзя. Более того: нельзя, чтобы курили при нем». – «Ах даже так… И что теперь?» Яков не помнил, что она ответила. Все помешаны на second hand smoking, и эта… туда же. Что я, мальчишка? У меня самого рак был! Она еще под стол пешком ходила, когда меня лечили от туберкулеза!.. Тоже врачи говорили: бросайте, бросайте. Эти врачи по курортам сидят; много они понимают. Сами курят будь здоров.

Яков был потрясен, когда племянник бросил. Вот взял и бросил курить, как отрезал. Просил его уходить на крыльцо, на улицу – куда угодно. Несколько раз Яков пробовал курить в машине – ощущение, что на работу едешь. Шляться по улице с сигаретой было глупо, сидеть и дымить на крыльце – еще того глупее, тем более что все прохожие, которых обычно раз-два и обчелся, смотрят, как на монстра. Конечно: second hand smoking, вот сейчас эта баба вдохнет дым от моей сигареты – и помрет на месте. Плюнул – и вернулся на балкон. И вообще, при чем тут курение?..

Представить себе жизнь без курения Ян не мог. Это все равно как… – и не с чем было сравнить, какой стала бы жизнь, если б утро начиналось без сигареты; как пить кофе? Просыпаешься, встаешь и спешишь на кухню, где на столе ждет раскрытая пачка с куревом, и прежде чем поставить на горелку чайник, уже выдергиваешь за фильтр из пачки первую за день сигарету, легонько прокатываешь ее между большим и средним пальцами – не для того чтобы размять, это не дешевый плоский «Памир», который курил в армии, нет – катаешь по привычке, чтобы растянуть кайф, а другой рукой нашариваешь зажигалку и щелкаешь. И только вдохнув всей грудью дым и задержав его в себе, выдыхаешь неторопливо: день начался. Первая чашка кофе подтверждает начало дня, как и вторая сигарета.

Когда догорала вторая сигарета, а в чашке оставался последний глоток кофе, позвонила хирург. «Я не могу запретить вам курить», – объяснила после нескольких вопросов о самочувствии. На краю пепельницы вяло дымился окурок. «Я говорила с вашей женой. Степень риска вы знаете».

Как она хорошо сказала: с вашей женой. Моя жена.

Прощаясь, врач оптимистически пожелала скорого выздоровления – так уж у них принято, – но от ее бодрого голоса вдруг почудилось: а вдруг?.. Пусть не скорое, но – выздоровление, ведь не всех убивает рак!

Яркий и громкий июньский день его встретил на пороге госпиталя, ноги были слабыми, непослушными, словно госпиталь и болезнь не хотели отпускать его. В тот момент он остро понял, как мало осталось ему дней – теплых и ласковых, угрюмых и промозглых, дней мокрого снега, дней ослепительного неба, метелей, шквального дождя или сплошной холодной мороси. Жизнь, одна-единственная и последняя, потеряла многодневность, и где-то в тумане времени замаячила конечная остановка. В лучшем случае два – два с половиной года, говорил онколог. Ян не решился спросить: а в худшем?..

Вместо многодневности – малодневность. Это жадность, если знаешь, что впереди два года – всего семьсот тридцать дней – и нельзя рассчитывать еще на полгода, потому что формула «в лучшем случае» тебе не грозит. Слово «cancer» убило надежду на выздоровление. Почему же сейчас глубоко внутри, в душе-потемках, что-то шевельнулось? От формального, но приветливого пожелания или от слов про жену?

Сигареты не выбросил – убрал в необитаемый кухонный ящик и сел работать.

Самое трудное… Много было «самого трудного». Дядька возвращался с работы, крепко пропахший табаком. В ожидании, когда подогреется ужин, он разминал сигарету – сколько раз Ян это делал? – и, спохватившись, уходил на крыльцо. Приезжая время от времени на работу, обходил здание с другой стороны, чтобы не встретиться с курившими в тупичке. Подъезжал к заправке, вставлял шланг и тоскливо торопил стрелку, стараясь не смотреть на витрину, где выставлены бутылки с кока-колой, журналы, жвачка и то, что лучше не видеть даже краем глаза: ряды ярких сигаретных пачек, целые блоки, табачный рай… Ян давно не прикасался к трубке – последнюю, вишневую, подарил Кандорский. Стрелка замирала наконец, ослабевала хватка шланга; шел платить. Из подъехавшей машины вышла женщина и, сделав затяжку, ткнула сигарету в песок.

Он никогда не рассказывал Юльке про свои терзания.

Правда, Юля тоже рассказывала не все; зачем? Яну ни к чему было знать о том, как Лора звонила и билась в падучей, повторяя про «пушечный выстрел», как Антон повторял: «не могу больше, не могу, мам…» Как звонил его телефон и он однообразно отвечал: «Я у мамы», после чего нажимал кнопку. Как он хотел остаться ночевать, и Юля терпеливо уговаривала, что жена не рукавица: с белой ручки не стряхнешь, езжай, стисни зубы, мирись… И совсем незачем Яну было знать, что хирург позвонила не сама по себе и не по врачебному долгу – долг она добросовестно исполнила, когда пять часов отстояла за операционным столом. Она пришла в замешательство, не вполне понимая, чего добивается жена, ведь ей все было сказано, хорошее и плохое. «Пожалуйста, скажите, что курить ему нельзя», – просила женщина. Странные эти русские, в очередной раз удивилась врач. Каждый второй курит, хотя на пачках написано о вреде курения, и каждая жена просит об одном и том же. «Вам он поверит», – умоляла Юля. Волнуясь, она говорила по-английски с ошибками. Медленно, терпеливо хирург объяснила, что Ян – взрослый человек и должен сам принять решение, курить ему, сокращая таким образом отпущенное время, или же выбрать здоровый образ жизни. Ни один американский врач не позволит себе что-либо запретить пациенту, даже если тот что-то делает себе во вред, это посягательство на его свободный выбор. «Я могу только рекомендовать…» Юлька вцепилась вежливой мертвой хваткой в слово «рекомендовать» и выцарапала-таки обещание позвонить. Ей стало легче, вернулась почти нормальная речь, когда легко приходят нужные слова: русский менталитет, авторитет врача и прочее, но сказать по-английски о пророке в своем отечестве не решилась.

Исчезли пепельницы, попрятались зажигалки. Мучили сны, в которых Ян выщелкивал из пачки сигарету, закуривал – и жил, жил полноценной жизнью. Во сне курили все: Лора с Антоном, Юлька, малыш – у него была соска, похожая на кляп, потому что закрывала пол-лица, но во сне кто-то подносил зажигалку и соска начинала дымиться. Курили Миха с Лилианой, курила мать. Иногда во сне он принимался искать трубку – хирург стояла рядом и говорила, что трубка – прекрасное средство от рака: дым от трубочного табака раку вреден, и он сам уползает. Ян изумлялся простоте лечения, глубоко затягивался душистым дымом – и просыпался с пересохшим горлом и мучительной жаждой затянуться дымом… Он приподнимался на локте, пил воду – несколько бутылок «Перье» всегда стояли в изголовье, – но вода смачивала горло, не насыщая главную жажду. Ночной ветер колыхал занавеску, ерошил листву катальпы. В новом сне появился Мудрый Человек из Египта. Ян его не знал, но почему-то верил всему, что тот говорил – Мудрый Человек знал о нем все. Он объяснял жажду понятными словами: вдыхая дым, утоляешь душу, потому что дым – это пища души. Твоя душа ранена, в удаленном сегменте легкого жил кусочек твоей души. Нет, возражал Ян, там жил рак, его вырезали. При чем тут душа? Ну как же, снисходительно говорил Мудрый Человек, разве не в легких живет твоя душа? Вдумайся в слово «легкое». Ты дышишь, не делая никаких усилий, но дыхание твое – жизнь. Умрешь – и душа вылетит из легких, это будет их последнее усилие. Ты все знаешь о материи, но душа тоже материальна. Только она легка, почти невесома, но раз она существует и просит дыма, я говорю «почти». В Египте все знают это, теперь и я знаю. Мудрый Человек улыбается, и Ян узнает его. Вот и славно, кивает Вульф, и сон обрывается.

Как я не попросил, чтобы он приходил еще, так много надо спросить! Однако почему Египет? Он просыпался окончательно – пора было входить в очередной из семисот тридцати дней, отсчет пошел с февраля, но заниматься унылой бухгалтерией не хотелось.

После кофе – желанного, необходимого, но пресного без сигареты – достал голубой конверт с последним письмом Вульфа, перечитал и сел к компьютеру.

«…самое дикое, что во сне я говорил Вам “ты”, но ничего странного в этом не было: во сне Вы были мудрецом и знали обо мне все – пожалуй, больше чем я сам о себе знаю. Зачем я рассказываю все это, мы же виделись. Если Вы помните, мы говорили о душе, Вы настаивали, что душа материальна. Но почему Египет, Тео Маркович? Вот написал – и понял: Израиль-то рядом, обычное смещение реальности во сне, часто до абсурда. Впервые мы говорили не о музыке – о душе, и здесь это не смещение: “музыку слушают не ухом, а душой”, помните? В юности я был уверен, что музыку способны воспринимать только люди, причастные к ней, как моя мать и дядя, я же был бездарен в музыке, как и во всем. Я и сейчас не знаю, понимаю я музыку или просто не могу жить без нее. Многое пришло ко мне поздно. Пушкин, например – и он же подсказал, что такое “понимать музыку”. Это восприятие Сальери – разъять ее, как труп, и только таким способом познать. Из любопытства я поставил пластинку Сальери, когда-то купленную, и заслушался. Что-то напомнило Вивальди, но музыкальная фраза у Сальери более четкая. Не с этой ли целью он препарировал, как труп, гармонию? Возможно; как и то, что завтра я забуду про него и вернусь к Баху. Пока еще есть у меня завтра...»

Труднее всего было переносить выходные – дядька торчал дома, выходил только в супермаркет. Ян зверел от тяжелого привычного шарканья, долгого кашля, стука посуды, но больше всего от запаха табака, которым Яков был пропитан. В субботу, независимо от погоды, они с Юлей ездили в любимый городок – он не надоедал, как не надоедали океан и сизая трава, которой поросли дюны. Можно было посидеть на песке или пройти вдоль кромки воды. Волна мокрой лохматой собакой с готовностью кидалась под ноги – и робела, отступала назад. Ян рассказал о своем сне.

– Перечитал его письмо, а потом сел за компьютер и… Как ты думаешь, это нормально – писать умершему человеку?

– Почему нет? Ты разговаривал с ним, и не раз. Я до сих пор со Стэном говорю.

– Во сне Тео был живой и мудрый, мне хотелось узнать многое. О душе, об ее материальности. Вот мысль – она разве материальна? Нет; но запиши то, что думаешь, – станет материальной. Мысль – это продукт работы мозга, но мозг материален. А музыка – материальна? Память?.. А зависть?

– Почему зависть?

– Я про Сальери.

– Который Моцарта отравил?..

– Чушь! Ему в голову бы не пришла такая идея. Музыка Сальери четче, сильнее; не мог он завидовать. Я хочу, чтобы ты послушала. Наверняка все было не так, и Сальери ни при чем. А Тео любит… в смысле любил Моцарта, мы спорили, мне Моцарт всегда казался поверхностным. И сейчас я специально сравнил…

Юлька слушала, дивясь, что никому не пришло бы в голову слушать Сальери, подвергать сомнению Пушкина – никому, кроме Яна. Казалось бы, истина лежит на поверхности – возьми и послушай, ведь Пушкин не был музыкантом, у поэта свое ви́дение. Когда замечала курящих, переходила на другую сторону улочки, пока вдруг Ян не сказал: «Это… ничего». Юля тихо ликовала: сканирование показало негативный результат, и слово «негативный» означало самое что ни на есть позитивное – рака нет, лето кончается без сигарет, уже девять недель прошло.

Лето кончалось еще долго. Дерево во дворе снова стало таким, как в тот осенний вечер, когда Ян впервые заметил его, круглые матовые листья ярко желтели в сумерках. Яков выходил курить неохотно, набрасывал на плечи куртку, смотрел укоризненно. Яну становилось не по себе. Можно сказать Юльке: «Это ничего», но себя не обманешь. Сто с лишним (сто девятнадцать уже) дней без курева, когда каждый день мучительно тянет закурить – и столь же мучительно злишься на себя за это. Помогала только работа. Ян появлялся в компании, когда нужно было состыковать очередной кусок написанной программы. Шеф, естественно, знал об операции, о лечении; знал ли кто-то еще, Ян не интересовался, но многие знали, судя по соболезнующим взглядам. И пусть себе. Никогда он не был так разобщен с окружающими, как на этой работе, которую до сих пор по привычке называл «новой».

Жизнь продолжала меняться – то неуловимо, то очень заметно.

Закрылся любимый японский ресторан.

Мелькнуло в новостях имя Фиделя Кастро, показался и сам он – неузнаваемый старик в военной форме и с жидкой седой бородой.

Лоуренсу-Чижику стукнуло два года. День рождения праздновали тоже два раза: сначала дома, потом во Флориде, после чего Лора с Антоном оставили малыша на Шлыковых и уехали в отпуск.

В России выбрали нового президента, Китай готовился к Олимпийским играм.

Умер Чингиз Айтматов. «И дольше века длится день» – или век человеческий можно приравнять к одному дню?..

В сентябре на Северную Америку обрушился ураган и убил более двухсот человек. Ураганами здесь удивить трудно, писателя Айтматова помнили те, кто уехал от социализма, но людей куда больше заботил финансовый кризис, и только избрание темнокожего президента стало сенсацией.

«Я слышал, что вы бросили курить!» – онколог улыбался. Снова на экране компьютера появились его легкие, резвый курсор чертил зигзаги, пока врач, не снимая лучезарной улыбки, говорил о превентивной терапии. Чтобы не допустить. Минимизировать риск. Исключить. «Вот это – зона высокого риска, – показал врач, – а вот это мне не нравится». Что и чем не нравится, не сказал.

– И ты не спросил?

Юля не понимала, как это – не спросить, уйти, не поняв до конца, что происходит.

– У тебя новые духи?

– Прыснула на пробу в магазине. Тебе не нравятся?

Ян неопределенно пожал плечами. Без курения мир наполнился запахами, он и не подозревал об их изобилии. Пахло духами, пылью, бензином; из ресторанов плыл тяжелый дух перекаленного масла, в который врезалась пронзительная струя уксуса; в супермаркетах он мог бы найти что угодно с закрытыми глазами: сыр, мясо, рыбу, фрукты, кофе… Не знал, как сильно могут пахнуть апельсины, травы, грибы. Прежде различал только самые откровенные запахи: свежесмолотого кофе, сигаретного дыма, пригоревшей еды… Дым был частью его самого. Временами казалось, что тяга к куреву ослабла и нужна не сигарета, а многолетний ритуал, его привычность, все эти выученные наизусть движения. В аптеках продавались специальные пластыри-нашлепки, Люсик испытал на себе: «Работает! И кайф есть, и дым не вдыхаешь». Яну в этом виделось что-то недостойное, фальшивое; решил бросить – бросай сам, без костылей.

С никотиновыми пластырями, без пластырей – да как угодно, лишь бы не закурил, молилась Юлька про себя. Вдруг метастазы?..

Новая химия длилась недолго, но вопреки прогнозу врача проходила тяжело. К тому же ноябрь начался промозглым холодом; или с новым лекарством он стал сильнее мерзнуть, как тот мужик в соседнем кресле, вечно укутанный? Он по-прежнему не приходил. Угнетала ранняя темнота.

…Ян приехал из больницы с одной мыслью: чаю, горячего чаю. Вскоре следом ввалился дядька, тоже замерзший, с каплей на носу:

– Холодно.

– Мне тоже. Чай будешь?

– Потом.

Яков повесил куртку, сбросил туфли и зашлепал к дивану. Сел и закурил.

– Холодно на улице, – бросил коротко.

13

Дядька не виноват: он просто закурил, придя домой, как делал это десятки лет. Он пришел к себе домой, где человек волен делать что ему вздумается: курить, есть и пить, включать телевизор на полную громкость и не смотреть его, гасить свет, швырять газету на пол – не для того ли Джек и строил дом?

Яна хватило на два дня. Впервые пришла малодушная мысль о пластырях, а на третий день он взял сигарету, поднес огонь и с наслаждением затянулся. Полной грудью, если не считать вырезанного в июне куска легкого – части души, если верить Тео. Первая сигарета почти разочаровала. Сколько раз ему снилось, как он закуривает, сколько раз испытывал блаженство во сне, просыпаясь со сложенными, будто все еще держит сигарету, пальцами!

Закурив, осознал, что мог бы и не делать этого, курит Яков при нем или нет. Выходит, желание было сильнее реальной потребности, ритуал важнее сущности?

Сущность – насущность – не заставила себя ждать, и после третьей сигареты все вернулось на привычные места, как и спрятанные зажигалки. Незаметно и быстро умерли лишние запахи, оставив самые привычные: кофе, бензинного выхлопа, дыма. Курение ли виновато или ненавистная пора, темный пронизывающий ноябрь, не имело значения.

Как и многое другое – например, квартира, которую хотели снять после Парижа. Что тогда помешало? Да то же, что помешало Парижу: болезнь. И даже квартиру нашли в трехэтажном здании, неподалеку от бывшего Басиного дома. Второй этаж, две комнаты, место для машины. Квартира новая, никакая – реплика множества похожих, как пачки сигарет, других квартир-ячеек. И – заранее чужая. Здесь можно переночевать, как в отеле, но жить не хотелось. Юлька готова была вселиться хоть сейчас, Ян вяло пожал плечами. Коридор в здании тоже напоминал гостиничные коридоры. Где-то наверху бухал тяжелый рок. Открылась дверца лифта, оттуда выдвинулся угол матраца, женский голос раздраженно повторял: «Нажми кнопку, Боб, нажми кнопку». Мы тоже будем так въезжать, тоскливо подумал Ян и громко сказал:

– Не хочу!

Пряничный домик – временное решение, транзит. А как смотреть в благодарные собачьи глаза дядьки, который привык возвращаться в обитаемый дом?..

Юля не спорила. Она везде могла обжиться, но время вкрадчиво навязывает привычку к окнам, стенам, улицам и магазинам, и ты незаметно врастаешь и подчиняешься. Каким бы временным ни было задумано вселение в Пряничный домик, Ян просыпался, слушал музыку, пил кофе или коньяк, а теперь и курил, видя вокруг уже привычную обстановку. И ничего нельзя было поделать. Или… можно?

– Переезжай ко мне?

– Больное дерево не пересаживают, Юлечка.

Он вспомнил глухое дядькино молчание, когда сказал: «Я не один». Юлька регулярно привозила свежеприготовленную еду, но Яков оставался Яковом – каменным истуканом, от которого нельзя было ждать ни улыбки, ни приветливого или просто вежливого слова. «А-а, здрассть…»

Ян и не ждал.

Они как-то проезжали по старой улице. Вдруг Юля воскликнула: «Смотри!» Старый дом было трудно узнать: ярко-желтый, он стоял под новой блестящей крышей и был обнесен вычурной решеткой забора, даже на вид убедительной прочности. Ян поднял глаза к третьему этажу, но цветного окошка не увидел – тускловато отсвечивало простое стекло. Дом окончательно перестал быть Басиным. Он резко нажал педаль газа.

В день рождения Яна вызвали на работу – собрание группы. Вопреки погоде и затаившейся болячке проснулся с ощущением праздника: день рождения! В доме было тихо – дядька на работе, тоже маленький праздник. Юльку он встретит у библиотеки, заедет сюда («домой» не произносил даже мысленно) переодеться – не только для свадьбы покупал костюм, а потом… Ян узнал о новом японском ресторане в центре, вот и сюрприз Юльке!

– Помоги мне рубашку выбрать, – он вытащил из кармана ключ, – и сразу поедем.

Оказалось, Яков подготовил ему сюрприз. С дивана поднялась Ада и поспешила навстречу: «С днем рождения!»

Немую сцену прервал звонок в дверь: явились Люсик с Миланой. Вожделенная мысль о японском ресторане завяла, так и не воплотившись, и вместо этого Милана с Юлей торопливо накрывали на стол, в то время как Ян заказывал еду по телефону. Вопил телевизор, Ада пытливо осматривалась, Люсик о чем-то рассказывал Якову…

– У меня тут остались босоножки… Помнишь, Яша?

Зачем ей босоножки в ноябре, что она несет? Яну стало тревожно.

– Не знаю никаких босоножек, ищи сама, – огрызнулся Яков.

– Такие с каблучком…

– Мать, – резко вмешался Ян, – ищи, не морочь голову. Посмотри в спальне.

– Вот он всегда маме грубит, – улыбнулась Ада, взглянув на Милану. – Ты неважно выглядишь. Устал?

Нежная, всепрощающая улыбка: сынишка капризничает.

– А что ты хочешь от химии? – встрял Яков, и свирепый взгляд Яна пригвоздил его намертво к стулу.

Все. Все пропало. Сейчас начнется…

– Давай я другой аэрозоль куплю, – громко заговорила Юля, – ваша уборщица самые ядовитые выбирает. От этой химии потом горло дерет, в самом деле.

– Тут еще ничего, – подхватила Ада, – вот у меня…

Милана переводила недоуменные белесые глаза с Яна на мужа, но от Адиных слов ее взгляд сфокусировался, и беседа сосредоточилась на уборщицах.

– Яша, ты соображаешь что-нибудь? – яростно шептал Ян на крыльце. – Ну хоть что-то?.. Просил ведь, как человека просил!

Яков отворачивался, рокотал виновато.

– Да мамашка не поняла…

На кухне Милана спросила, понизив голос:

– А я не понимаю… мама что, как бы не в курсе?

– Не в курсе. Поставь чашечки, ладно? – Юля доставала посуду.

– Но почему? – не унималась белоглазая. – Ложки где?

– Потому. Ложки в том ящике.

– В смысле вообще не знает или только про химию?..

– Вообще. Не знает. И не должна знать.

Юля посмотрела в озадаченные бледные глаза. Милана пожала плечами.

Ада спустилась со второго этажа в отличном настроении. Не потому что нашлись мифические босоножки: не было здесь их, о чем она прекрасно знала. Поднялась же в спальню, которую по привычке называла своей, чтобы убедиться. И – убедилась, что в шкафу только мужская одежда, как и причиндалы в ванной. Никаких «шанелей»!.. Стало быть, она напрасно боялась, что сын поселился здесь с этой. Ада знала цену слова «временно». Коли нет ее здесь временно, не будет и постоянно. На кухне поишачить – это на здоровье.

* * *

Чижику стукнуло три года, что совпало с очередным сканированием. Онколог объявил Яну: метастазы в желудке.

Где тонко, там и рвется.

По пути на праздник оба молчали. Самолетики давно куплены: на заднем сиденье глухо постукивали коробки.

– Я так и думал, что брюхо среагирует.

Ян говорил спокойно, как говорят о перемене погоды. Впереди маячила новая операция, следующий курс химии.

– Не говори никому, ладно? – попросил он.

Шипело мясо на гриле, шелестела листва над головой, Лора считала гостей, на большом столе громоздилась стопка одноразовых тарелок и пластиковых стаканчиков. Юлька смотрела на два лица, склоненных с одинаковой увлеченностью над самолетиками. Сосредоточенные глаза под лохматыми седеющими бровями – и такие же под коротенькими напряженными бровками, длинные уверенные пальцы Яна и рядом – пухлые, неумелые – внука. Таким он запомнит «дядю Яна» – с очередным самолетиком, умело пущенным в небо для того только, чтобы он, Чижик, со всех ног бросился первым и поднял его, с бессильно и сердито жужжащим моторчиком, с травы… Несколько раз встряхнула головой, отгоняя ненужные мысли; сделают операцию, желудок спасут, и значит, эта сволочь не поползет дальше, не протянет свои жадные клешни… Малыш вырастет, и через год Ян удивит его новой игрушкой, а потом ему стукнет пять, шесть, и пухлых пальцев одной ладошки не хватит, чтобы показать: «мне семь!»

А мы постареем.

Юля протянула стакан Антону:

– Налей мне вина, пожалуйста.

Через минуту сын принес два стеклянных бокала. Налил вино, подмигнул и второй понес Яну.

Коньяк успокаивал боль, и поэтому вечерами рядом с кофейной чашкой стояла миниатюрная рюмка, которую он время от времени подносил ко рту. Крохотные глотки незаметно уносили боль свежего шва, переставал ныть живот. Откуда-то появилась боль в спине; поменяли кресло на балконе.

Летние вечера стояли тихие, долгие, блаженно теплые. Вся жизнь Яна проходила на балконе, только дождь и ночь вынуждали заходить в дом. Юля приезжала вечером. Иногда садились в машину, ехали ужинать. Они редко обсуждали происходящее в мире – меняясь, он в целом оставался неизменным. Еще одна ракета где-то запущена, избран новый президент, и если закончилась война в Ираке, то началась или продолжается в другом месте. Множились бедствия, порожденные людьми среди людей, – войны, взрывы, теракты, крушения, вспышки насилия, в то время как природа словно отвечала неразумному царю своему то землетрясением, то извергающимся вулканом.

Эти двое жили под одним-единственным бедствием, и ничто не могло перевесить его.

Мало что менялось в их жизни. Новую квартиру не искали, тема как-то сама собой иссякла, зато облюбовали небольшой ресторан, куда время от времени ходили ужинать. Он недавно претерпел некоторые изменения, которые хозяин гордо назвал «реновацией»: в центре помещения водрузили крупный аквариум, а столики потеснили к стенам. Аквариум был заполнен огромными раками, их тускло-черные тела медленно, неуклюже поворачивались, толкаясь в стеклянные стены. Не сговариваясь, Юля с Яном вышли на улицу.

Чудесные, бесценные вечера с Юлькой на балконе, когда солнце никуда не спешило, не пускало сумерки, чтобы видно было во всей величественной красоте дерево с могучими листьями! Даже позднее, в августовской полутьме, катальпа светилась от уличного фонаря, ветер медленно перебирал крупные листья, будто задумчиво и рассеянно листал книгу. За дверью беспокойно шлепал Яков – он всегда скрывался внутри, когда появлялась Юля.

– Смотри, как они выросли! – неизменно говорил Ян.

…Они купили два куста роз и посадили по обеим сторонам крыльца, посмеиваясь над собственной наивностью – тощие, заморенные прутики не внушали доверия, и когда вылупились блестящие листики и первые бутоны, радости не было предела. Ян поливал их после заката, срезал распустившиеся цветы. Первую розу подарил Юльке, вторую матери. «Почему не пахнет?» – удивилась Ада.

– Не пахнет? – беспокоился Ян. – Юлечка, скажи: пахнет?..

Он впервые пожалел, что снова начал курить.

Розы пахли – нежно, тонко, ненавязчиво. Как убедить этого большого ребенка, что дело не в розах, а в матери, глухой ко всему, что не она? Нужно ли в этом убеждать?

Опасались, ничего не говоря друг другу, что розы могут разделить судьбу несчастных помидоров, если вдруг Якову захочется посмотреть на корни.

Счастливые дни, счастливые вечера. Когда садилось солнце, Ян зажигал желтый фонарь – его тусклый, цвета дыни, свет отпугивал комаров. Однажды в сумерки Ян сидел, внимательно рассматривая собственную руку. Крупный комар неподвижно сидел на запястье, потом легко взлетел в густеющее небо.

– Не хочет. Я долго за ним наблюдал.

– Что «не хочет», кусать? И спасибо!

– Не в этом дело: чувствует химию. Зачем ему?

…По карнизу молотил дождь, Яков улегся спать. Ян открыл в компьютере папку с черновиками – письмо к Тео навсегда останется черновиком – и продолжил:

«Очень непривычно: не могу написать Вам “здравствуйте”. Глупо, но мне это мешает. И не только это. Например, я не боюсь произнести слово “рак”, слово не виновато, но смотреть, как они ворочаются в аквариуме, было невыносимо. Даже без ассоциаций с моей болячкой; сейчас объясню. Те, в аквариуме, были похожи на гигантских тараканов. Я помню, как несколько лет назад они завелись в доме, где живет Юлька. В ее квартире тараканов не было, но все равно появились экстерминаторы. Спокойные ребята в черной форме обработали дом какой-то вонючей гадостью против тараканов. От резкого запаха мы с Юлькой сбежали. Дверь соседней квартиры была раскрыта, по самому порогу полз таракан. Он был огромный – таракан-патриарх, не иначе, – и двигался медленно, мешковато, с явным усилием перетаскивая свое неуклюжее тело – куда, в поисках спасительной щели? На следующий день уже не было ни запаха, ни тараканов, даже дохлые исчезли.

Вот написал, а хотел ведь о другом – о соловье. Поселился в нашем дворе, где-то в листве моего любимого дерева. Я ни разу его не видел, но настоящего соловья тоже не видел никогда. Почему я уверен, что это соловей? Не знаю; но выводит такие рулады, заливается таким счастливым свистом, что я просто назначил его соловьем.

…это письмо никогда не подойдет к концу – вернее, кончится вместе со мной. Отправлять его не собираюсь, мы же с Вами встретимся, вот тогда и доскажу все, что не успел. А что к тому идет, я знаю, неслучайно вспомнил таракана. Меня в очередной раз травят химией, как их травили, поэтому бросилось в глаза сходство того патриарха с живым раком. Рак во мне пожирает меня. Химия травит мой рак, чтобы до конца убить его; но, убивая рак, этот яд убивает и меня. Мне говорят: это лекарство действует на злокачественные клетки, нельзя прерывать курс. Я не прерву; только как они не понимают, что злокачественные клетки – часть моих клеток, и значит, часть меня? Решение напрашивается само: кто кого обгонит. Или рак убьет меня, или химия; забавно было бы написать этот алгоритм.

…Уже ноябрь, и долог дождь, уныл, как коридор больницы.

Жаль, я не умею писать стихи. Сохраню, как всегда, это письмо в папке с черновиками и пойду спать. Завтра предстоит conference call, и надо быть с утра на ногах».

14

Ада всплеснула руками:

– Что случилось, почему ты с клюкой?!

– Ну уж и клюка. Купил в аптеке первую попавшуюся палку, с ней ходить легче. Да не вопи ты!.. Спину прихватило, вот и болит. Ехал из магазина – взял халвы, ты любишь.

Яков помнил жесткую угрозу племянника «съехать отсюда к чертовой матери», тем более что знал: есть куда съехать. Не проговорился – Ада не спрашивала про здоровье сына, как и про его, Якова; постепенно привык молчать, а разговаривать о чем, о политике? Так она демократов от республиканцев отличить не в состоянии, д-д-дура… Как ни придешь – сидит смотрит русские программы, даже про мемуары свои не говорит.

…Он открывал холодильник, Ада спохватывалась: «Будешь супчик?» – «Какой?» – «Помощница борщ сварила…» Сестра начинала хлопотать, Яков усаживался за стол. Орал телевизор, Ада сновала между столом и плитой, привычно глядя, как он быстро, шумно ест, а потом обтирает хлебом тарелку, будто все еще война; поэтому, несмотря на шумный протест, она ставила тарелку с жарким.

В новом компьютерном кресле спина почти не беспокоила Яна, зато нога продолжала болеть. Застудил небось, когда внезапно выключилось отопление. На следующий день пришел мастер, возился час и запросил четыреста долларов, но вариантов не было, хотя дядька зудел, что надо было вызвать другого. Котел заработал, а нога поболит и перестанет, не тащиться же к врачу. Предупреждали, что новые метастазы могут образоваться в мозге, в печени… далеко от ноги. Палка помогала – нагрузка на ногу снижалась.

В проеме балкона зависла стылая зима, снег на сером небе выглядел темным. Черный ствол дерева заштрихован с одной стороны белым. Идеальное время для подведения итогов, зима. Весной суетливо трепыхается надежда, неуверенно лепеча, что все будет хорошо, все как-то образуется. Все уже образовалось, усмехнулся Ян, и два «образования» вырезаны; пора подводить итоги.

Что я сделал, сколько и как?

Что нужно успеть, прежде чем уверенная клешня протянется дальше?

На полке – стопка кассет и диски. Несколько фильмов, пусть бесхитростных, любительских (мерзкое слово), но в них я живу, вместе с бессмертной музыкой бога-Баха. Коробки, коробки с фотографиями; негативы в пластиковых ящиках – у кого дойдут руки рассортировать их?

Мне не успеть.

Я так и не выучил толком английский язык, а ведь он открыл мне Томаса Вулфа. Роман “The Web and the Rock” был заложен на главе “The Birthday”. А сколько дней рождения мне осталось, один?

Изумительный старик Важинский начал подводить итоги молодым, на войне, а закончил в свои девяносто с гаком. У него была единственная цель, один итог.

Ян открыл книгу наугад. Глава называлась «Зерна и плевелы».

Перед нами стояла задача собрать информацию о пропавших. Узнав, что мы поляки, женщина расплакалась и рассказала о депортации военнопленных. Это было, по ее словам, в январе 41-го. Конвой грузил в эшелон большую толпу истощенных людей в польской форме. Выяснилось: их отправляли на угольные шахты Воркуты. «Мой муж должен быть там», – уверяла женщина. Фамилия значилась в нашем списке; оставалось найти поезд. У кого бы мы ни спрашивали, никто ничего не знал, а в лагерях, которые мы проверили, полностью обновился состав заключенных.

Прошло довольно много времени, как вдруг один офицер из нашей группы поиска напал на след эшелона. В ожидании, когда мне дадут возможность увидеться с Меркуловым, я разговорился с лейтенантом НКВД. Он не сразу вспомнил, а вспомнив, подтвердил сказанное той женщиной, но уверял, что поезд не достиг пункта назначения – сильный буран завалил рельсы снегом, и после нескольких попыток двинуться вперед он остановился. «Русская зима, – развел руками лейтенант. – И пленные, и конвой – все погибли». Когда я спросил о количестве пленных, он четко ответил, что в эшелоне находилось 1649 человек, в основном офицеры. Следует учесть, что наша беседа происходила в разгар весны. Возник вопрос: а как же поезд? Так и стоит без движения на рельсах, с мертвецами внутри?..

В лагере мне нередко приходилось видеть умирающих от голода и лишений людей. Не нужно было обладать особым воображением, чтобы представить себе описываемую картину.

«Нет, конечно, – снисходительно, как ребенку, ответил лейтенант, – движение на железнодорожной ветке продолжается». На этом он оборвал разговор.

Несколько раз я сталкивался с историей о перевозке пленных польских офицеров на барже по Белому морю. Баржу (некоторые называли две баржи) буксировал пароход, и речь шла о той же зиме 41-го. В какой-то момент буксирный трос оборвался, баржа оказалась предоставлена самой себе – вернее, Белому морю. По другой версии, трос был умышленно перерезан, а баржа – или баржи – затоплены. Более того: якобы с этой целью люди конвоя, рискуя собственной жизнью, специально открыли кингстоны, чтобы ни один пленный не мог спастись. А как же рискующие жизнью конвоиры, тоже утонули? Не могу вообразить, что мои отчаявшиеся соотечественники позволили им спастись… Одни говорили, что на каждой барже находилось 2000 человек, другие – 4000. Мой коллега записал цифру 7000. Точно так же сообщалось из разных источников, что несколько человек выплыли и бежали в тундру (?). Несмотря на всю фантастичность этой истории, здесь не было места смеху. Крупицы достоверной информации вытеснялись слухами либо обрастали такими немыслимыми подробностями, как эта последняя, где конвоиры НКВД рискуют своей жизнью, чтобы погубить тысячи чужих. Называемые цифры, круглые или подчеркнуто точные, выглядели одинаково подозрительно.

Это было неимоверно трудно – отделить крохи правдивой информации от легенд и слухов. А не могло ли оказаться так, что ворох противоречивых сведений есть не что иное, как дезинформация, намеренно насаждаемая официальными кругами? Поначалу такая мысль показалась дерзкой, едва ли не кощунственной; я не позволил бы себе прийти к такому выводу, не будь у меня за плечами Лубянки…

На титульном листе книги под названием шла строчка мелким шрифтом: «Обработка текста и комментарии Ю. Важинской», которую Ян прямиком перенес из журнальчика, где было напечатано несколько глав. Однако для него книга была Юлькиной, и, не успев познакомиться со Стэном, Ян был уверен, что старик с ним согласился бы. Несколько десятков лет работа существовала только в разрозненных записках, дневнике да в памяти Стэна; кто проделал бы работу по ссылкам, сверку дат, если бы не Юлька? «При чем тут… – отмахивалась она. – Материал уникальный». Он остановился, не выпуская книги из рук, пораженный беспощадной мыслью: что случится с историей войны, когда не останется в живых ни одного воевавшего человека? Можно будет писать о ней что угодно – никто не сможет оспорить. А воспоминания участников утратят актуальность на фоне альтернативной истории, какое бы содержание ни вкладывали в это понятие.

Днем одолевала усталость. Ян отходил от компьютера, закрывал дверь и ложился. Сон словно ждал, окутывал тяжкой дремотой – то непроницаемой, как декабрьская ночь, то вдруг уводящей во тьму кинозала, где на экране вместо кадров появлялись слова: «полтора доллара», «Мудрый Человек», «One way», «Дом, который построил Джек», «читайте пророков!». Никакой связи между ними не было. Кинотеатр исчезал. Ян шел по черному тротуару, чтобы встретиться с Мудрым Человеком. Кто он? Асфальт обрывался у дома – старого дома в Городе. Там бабушка, надо спешить. Подниматься было трудно, он останавливался на ступеньках и кашлял, потом снова шел. Дверь открыта, квартира пуста. Ничего не слышно. Вот их комната, где должна быть бабушка. Комната вроде та же, но намного меньше, голая, с двумя дверями и розовыми стенами. На полу – могила. Бабушкина. Мужской голос говорит: «Полтора доллара в день могли ее спасти». Говорящего не видно. Растерянный, Ян вспоминает, что могилу нужно полить, но воды нет. Тот же голос произносит: «Читайте пророков!» Он озирается: никого. Вода должна быть на кухне. Он поворачивается к одной двери, выходит и оказывается прямо на улице, совсем другой, но чем-то знакомой, и взгляд упирается в белую стрелку «One way».

Он просыпался совершенно разбитый и замерзший, несмотря на два пледа. Надо встать, скоро приедет Яков, а хотелось согреться, лежать и не двигаться.

…Через несколько дней он выдвинул ящик стола, где лежала чековая книжка, и наткнулся на часы – нелепые карманные часы, когда-то найденные на тротуаре. Сразу вспомнился голос из другого сна, давнего, он говорил о пророках. И странная фраза: «Тебе всего год остался». Кофе отдавал металлом, сигарета – бумагой, дым раздражал. Курить не хотелось. Он по привычке покупал сигареты, по привычке закуривал. Чужие часы давно остановились; он машинально завел их.

Один год?..

Я не успею даже разобрать негативы. Дочитаю Вулфа, начну следующий роман, и он останется стоять на полке с закладкой. Как быстро кончается жизнь! О Боге некогда подумать.

Непроизнесенные слова были услышаны – не тем ли уж, о котором было некогда подумать? – Ян потерял работу: сокращение. Недоумение сменилось радостью. Теперь можно было заняться разборкой фотографий, и гори все ясным огнем.

– А жить на что будешь? – угрюмо спросил Яков.

– На пособие. А там видно будет.

Он усмехнулся. С голоду не помру – не успею.

Наверное, так себя чувствуют пенсионеры, думал он. Утро, день и вечер твои. По вечерам Ян старался сбегать, если хватало сил. Когда Яков возвращался с работы, становилось напряженно. Больше всего раздражала дядькина привычка выключать свет. Он снимал куртку в прихожей и тут же щелкал выключателем, ощупью двигаясь наверх. Ян включал свет на лестнице под протестующий крик: «Не надо, не надо, я так!..» И свет опять гаснул. Никакие доводы не помогали. Дядька выслушивал, упрямо прикусив сигарету, потом бурчал: «Экономить надо», – и продолжал делать по-своему. Живет, как крот, с досадой думал Ян, уходя. Когда спускался с крыльца, фонарик над дверью гаснул: Яков экономил. И был глубокий эконом, чтоб тебя…

…Неожиданно позвонил Алекс: «Буду в ваших краях. Примешь или гостиницу заказать?»

Он приехал один, без жены. Дела, какие были, сделал и с удовольствием остался на выходные. «Работу найти не хитрость, с твоим-то опытом, – уютно гудел Алекс, – а вот отдохнуть не мешает». Ян не знал, что накануне друг звонил Юле.

«Как он?..»

«По-всякому. Сносно – хуже – лучше – паршиво – терпимо. Так и живем».

«Альтернативы пробовали?»

«Ты шутишь. Он не согласится».

«Не суетись. Я знаю хорошего китайца. Травы, иглоукалывание».

«Где?..»

«Здесь, из Нью-Йорка переехал. Я позвоню ему».

– Кто такой? – сварливо спросил Яков, не слишком заботясь, слышит ли Алекс.

Ответ «мой друг» озадачил его. Закурил, помолчал, однако не удержался от нового вопроса:

– Надолго?..

– Мы тебе мешаем, Яша?

Дядька не ответил. Еще бы: приехал незнамо кто, «мой друг», извольте радоваться. Чему, спрашивается? Басит, улыбается, рассматривает диски, будто понимает музыку. За каким чертом?.. Возвращаясь с работы, Яков мечтал, чтобы машина как-его-там-друга исчезла c проезда. Тогда можно будет вернуться к привычной рутине, племянник не будет уезжать по вечерам или названивать этой: приезжай, мол, ждем. Кто ждет, а кто и нет. И менять ничего не надо, потому что… не надо. За десять лет Яков привык обладать домом безраздельно, забыв, как долго сопротивлялся покупке, сколько пришлось его уговаривать. А что сестра закатила скандал и съехала, так она просто дура, что с нее взять. Одиночество тоже почти забылось и не пугало теперь, ибо кончилось, а сам он сделался неотъемлемой частью дома, прирос к нему, как гриб к стволу дерева. Воспитанный на классической инструментальной музыке, песню «King of My Castle» мог и не знать, однако тезис «мой дом – моя крепость» принял безоговорочно, потому так и возмущался при виде чужой машины рядом с его домом.

…Времени прибавилось – и все же не хватало. Химия подкашивала так, что Ян с трудом добирался до дому. Иногда заезжал к Юле, входил в пустую квартиру (ремонт убил запах Лориных пряностей) и ложился, сбросив куртку и ботинки. Просыпался в темноте, как только в замке поворачивался ключ. На следующий день отправлялся к китайцу – восстановиться после химиотерапии; помогало.

Китаец оказался симпатичным мужиком с живыми блестящими глазами. Был он немного старше Яна, что выяснилось при первом же перекуре на черной лестнице. Чжу Си вопреки своему имени («меня все американцы зовут Juicy») отнюдь не был сочным – под легким халатом видны были твердые, сильные мышцы. Коротко, на рубленом английском, рассказал об отце, профессоре-медике, который успел бежать с женой и сыном от культурной революции. Как добрались до Америки, как отец открыл свой первый офис и Чжу Си помогал ему – точки выучил еще в детстве, прадед и дед лечили иголками. Где сейчас отец? Умер, хоть и врач: «Я в детстве думал, врачи не болеют»… Офис перешел к Чжу Си. Большинство пациентов были свои, китайцы; потом заинтересовались и потянулись американцы. С самого начала жил в China Town – сперва в Нью-Йорке, потом здесь. Он кидал взгляд на часы, торопливо гасил окурок и прощался.

Вряд ли китайские иголки могли победить рак, однако химию переносить определенно помогали. Стойкое тепло разливалось по телу, появлялся бешеный аппетит, откуда-то брались силы; меньше болела нога. Лежа на жестком топчане в офисе Чжу Си, Ян обдумывал Михину идею – сделать выставку фотографий. Непрерывно звучала китайская струнная музыка. Мелодия не кончалась, а перетекала в следующую, почти не отличимую от предыдущей. Тема разветвлялась по законам орнамента, никогда не выходя из усыпляющего безмятежного узора. Такую музыку можно слушать не слыша, затейливые узоры переплетались, повторяли друг друга. Приемная набита людьми. Китайцы всегда сдержанны, молчаливы. Американцы держались раскованно, громко здоровались и никогда не опаздывали. Русских легко было узнать по неулыбчивым лицам и напряженному взгляду. Чжу Си как-то обронил: есть русские – и русские, другие. Китайцы – и китайцы. Культурную революцию делали одноклассники Чжу Си; китайцы уничтожали китайцев.

Умиротворяющая музыка не мешала терзать людей. Никакая музыка никогда не мешала убивать.

Кто придет на выставку неизвестного фотографа? Он представил тротуары в снегу, припаркованные машины. Люди зябко кутаются, проходят от одного снимка к другому, хмурятся. Кому нужна пестрота осени, нагая седина зимы, песок океана на глянцевой бумаге в рамке? Миха – другое дело. Рисунок или полотно создается один раз, и в этом счастье художника и его обреченность, будь это Моне, Питер Брейгель или Боттичелли. Сколько бы раз Моне ни писал мост в тумане или пруд с лилиями, все равно каждая картина неповторима. Правда, можно купить и в любой момент открыть альбом с репродукциями… Музыка продолжала тихо струиться из динамиков, но Ян уже не мог дождаться будильника.

Вместо выставки будет альбом.

Казалось бы, чего проще – выбрать фотографии, сложить их стопкой, сделать обложку и передать издателю вместе с чеком, остальное – дело типографии. Эти двое погрузились в работу, снова проживая свое сегодня.

Пустой апрельский пляж – океан – яркий ворох осенних листьев – Антон-подросток – Юлька с черными волосами, без седины – балкон в старом доме Алекса – Борис, возмущенно что-то говорящий Регине, пальцы веером – изумрудные волны Карибского моря – красиво смеющаяся мать, она почти не изменилась – Юлькина рука на памятнике «Katyn» – набухшие почки каштана – скамейка в старом парке, здесь Юлька потеряла перчатку – Кандорские, голова к голове, Наташа улыбается – Город: улицы, витрины, чужие лица – засыпанная снегом дорога – Кельнский собор – Лилиана в обнимку с Михой, ее волосы взметнул ветер – Яков, протирающий очки – Юлька с Лилианой за кофе – золотистая луковица на тротуаре – пруд и мокрая собака на берегу – две серьезные китаянки напротив светофора – дерево с круглыми желтыми листьями – летящий журавль –…

Яну приходилось часто вставать и делать несколько шагов по комнате. Нога болела постоянно, трудно было выбрать правильное положение. Скорее бы потеплело: тепло всегда помогало. «Ты все же скажи врачу про ногу», – беспокоилась Юля. «Сама скажешь, – Ян отмахнулся. – Нью-йоркские снимки включать?»

Они давно ходили к онкологу вместе. После каждого визита Юля рыскала по интернету, сравнивая цифры, симптомы и осложнения. На статистике старалась не концентрироваться, но не всегда получалось, особенно когда приезжала в Пряничный Домик и сталкивалась с Яковом. «А-а, здрасс-сть…» – бурчал он в ответ на «Добрый вечер, Яков Натанович» и хватался за сигареты. Хмурый старик без одной почки, после нескольких операций на «председательной» железе не только плевал на главный фактор риска – курение, но в свои семьдесят четыре года работал и не помышлял о пенсии. Разница с Яном – двадцать лет, и состояние старика внушало уверенность, что не так все мрачно…

В конце апреля был закончен Альбом. Где лучше можно было отпраздновать событие, как не в любимом городке на побережье? Солнце грело по-летнему щедро, но ветер, носившийся по пустому пляжу, пронизывал насквозь.

– Я бы сегодняшние снимки тоже включил, – вздохнул Ян. – Вообще мы много оставили за бортом; жалко.

– Мне тоже. Но почему бы не сделать новый альбом?..

Он остановился.

– Не успею.

– Не думай об этом. Просто делай.

Самообман? Пусть так. Иллюзия? Как бы то ни было, сил прибавилось. Ян откидывался в кресле, массируя больную ногу. Вспомнил, что не написал Михе.

«Привет!

Извини, не сразу ответил. Не удивляйся, что я отказался от выставки: душа не лежала. Нашел альтернативное решение, скоро узнаешь.

Яша ни на что не жалуется, работает как зверь и вообще орел. Мамашка – как всегда. Счастье, что она не знает о моей болячке. Остальные (кроме Юльки с Алексом) просто забодали сочувственными вопросами: ну ты как?.. И глаза жалостливые. Не спастись: это называется чуткостью. Знал бы – ни в жизнь не прокололся бы. А раз сказал, изволь отчитываться: радиация, химия и что-врачи-говорят. В последнее время с легким сердцем отшиваю сочувствующих. Один обиделся, другой открыл рот – и не сразу закрыл. Устал я. Спасибо китайцу – не знаю, что бы делал без него.

А так ничего.

Мы с Юлькой так и не попали в Париж – единственные, наверное, из всей русской Америки. Все побывали – как же, Париж, и никакой ОВИР не нужен. А мы пролетели. Бог посылает человеку штаны, когда у того уже нет задницы. Я прошлой ночью, когда не спалось, подумал: если бы мне предложили на выбор Париж или наш Остров, я бы выбрал Остров. Утром позвонил Юльке. Думал, скажет – Париж, а она говорит: Остров. Я бы полетел – всего 4 часа! – но там солнце; мне нельзя даже ногу погреть. Вот такая лажа.

Забавно – полгода я без работы, но руки по штурвалу не тоскуют. Я слушаю музыку, просто слушаю, не лупя по клавиатуре. Листаю стихи своего любимого Вулфа. Такое впечатление, что ему было больно писать их. Тебе не посылаю: захочешь, найди на немецком. А ты прочитал “Взгляни на дом свой, ангел”? Забываю спросить. Удивляюсь, как он давно и прочно меня захватил. Кажется, разгадал: его многословность от избытка души. Многословность без словоблудия, без подмены понятий.

Еще забыл: я когда-нибудь называл тебя по имени?

В моей рюмке полглотка коньяка. Сейчас допью. Помнишь, как мы с тобой в тот раз по телефону выпили?

Все, бывай! Пошел спать.

Ян».

Ложился, но засыпал не сразу. Перед глазами чередовались фотографии, выстраиваясь в будущие страницы, словно включалось особое зрение: да, именно так надо делать. Это их с Юлькой эпоха, начавшаяся – странно подумать! – в прошлом веке, в симметричном девяносто первом году. Двадцать лет, коротенькое бездонное сегодня, составленное из отдельных фрагментов, каждый из которых обретает смысл только рядом с другими. Как-то Чижик на полу складывал пазл из груды твердых картонных частичек, поминутно глядя на картинку. Вооруженные рыцари в полной готовности сидели на конях, а принцесса тянула к ним руки со скалы. Казалось, она вот-вот рухнет в бездну, потому что скала под нею белела пустотами – потерялись нужные кусочки.

Май принес долгожданное прочное тепло. Телевизор, интернет и газеты сообщили, что бен Ладен убит. И точно так же, как десять лет назад, время в библиотеке замерло: все смотрели новостную ленту. Десять лет, на которые Кэрол ошиблась, – много или мало? Нацистов отлавливают до сих пор, а война кончилась давно.

Тепло быстро сменилось жарой. Ян выходил утром на балкон в шортах и майке. Читал, отрывался на фотографии, говорил по телефону. Перед Юлиным появлением принимал обезболивающее – скрывать боль в ноге стало труднее. Действие китайских иголок быстро кончалось, а поездка в центр отнимала много сил.

И денег оставалось мало.

Когда в очередной раз Ян протянул китайцу чек, тот мотнул головой: «No». И предложил другое: снять рекламный фильм о нем, Чжу Си. Не об иголках – о танце, танце с мечом. «Идем, я покажу».

Китайская версия Хачатуряна?..

Чжу Си пружинисто сбежал по лестнице, отпер дверь, и они вошли. Через несколько минут зазвучала привычная струнная музыка, и китаец упруго, словно сам превратившись в струну, впрыгнул на середину пола, в руках у него вилась блестящая лента. Вглядевшись, Ян присвистнул – это была не лента, а меч, и тонкое блестящее лезвие в его руке извивалось, отвергая законы физики. Стало не по себе – вдруг он поранится?..

Чжу Си замер на месте в тот же миг, как остановилась музыка. Он даже не запыхался.

Задача состояла в том, чтобы под эту музыку снять два фильма – короткий и длинный.

– Ты выступаешь?

– Я преподаю, – с достоинством ответил китаец.

От опасного танца рябило в глазах – Ян сделал четыре варианта. Китаец отверг все. Пятый, смонтированный наспех и самый неудачный, принял с восторгом, его глаза сияли. Нравится – ну и ладушки, устало подумал Ян. «How much?» – спросил Чжу Си. Ян махнул рукой. My pleasure, о чем разговор. И Чжу Си предложил щедрую скидку – навсегда, forever.

Сколько осталось этого forever?..

На обратном пути вспоминал строчки Вулфа:

And time still passing… passing like a leaf…

Time passing, fading like a flower…

Time passing like a river flowing…

Time passing…

15

Знойный июль, и буйная зелень катальпы, накаленный солнцем ее ствол, и рулады условного соловья, который разливался вовсю, но не показывался на глаза, – все бесконечно радовало. Заметил ли Ян ее страх? Юля надеялась, что не заметил. Испугалась и запаниковала, когда увидела его в шортах и майке – лето заставило сбросить громоздкие свитера, теплое белье, жилетки, и стало видно, как он исхудал.

Хорошо бы не заметил.

И вдруг Ян спросил: «Ты видела?..» – и выпрямился во весь рост.

Больная нога была намного тоньше правой, здоровой.

Онколог встретил приветливой фразой: «У меня для вас две новости, хорошая и плохая».

Хорошую новость онколог объявил очень торжественно: мозг чистый; опухоли нет. Оба напряженно ждали продолжения.

Которое и последовало: появились новообразования в печени. Неприятно, сказал врач, но это типично. К счастью, пятнышки небольшие (хорошая новость).

Маленькая радость в большой беде. На улице вспомнили, что про ногу врач ничего вразумительного не сказал.

Дома без Яна было пусто, тревожно. Что приготовить? Он почти не ел. Рассеянно захлопнула холодильник и подошла к компьютеру. Верить интернету, не верить – хоть на ромашке гадай. Процесс в костях?! Она отослала короткое письмо врачу.

Что теперь?!

А телефон зазвонил громко, радостно, словно ничего не произошло. Голос Яна звучал тоже громко и радостно: «Сейчас приеду, Юлечка! Жди!..»

Первая мысль: онколог написал?.. Но тогда бы голос был другой, да и не поехал бы. В зеркале маячило Юлькино напряженное, встревоженное лицо. Немножко пудры; вот так. Расслабься. Лицо стало сонным. Улыбнись. Идиотский вид, за что он меня любит?.. Срочно смени майку – лучше ту, голубую. Не надо было слушать его, лучше бы волосы красила. Чтобы стать женщиной нашего возраста? Не дай бог. А седые волосы подходят к голубой майке, согласись, свет мой, зеркальце?

Ян вошел с большой коробкой и поставил ее на диван:

– Юлечка, смотри!

Внутри тяжелой кипой лежали Альбомы. Книга воспринималась иначе, не так, как фотографии на столе или в компьютерном файле. Книга – это… Книга. Придумал ли человек что-то более ценное?

– Пошли ужинать, я умираю с голоду. Куда-куда… в ресторан. Французский.

Ян собрался везти матери Альбом, когда вошел дядька. «Что это?» – «Мои фотографии». Тот недоуменно повертел альбом в руках, открыл; дойдя до своего портрета, нахмурился. Досмотрев, спросил оживленно: «Сколько заплатил?»

Ада не сразу поняла, что за книгу сын принес, но оживилась:

– Мемуары?

Можно и так, удивился Ян. Снимки за два десятилетия – чем не мемуары?

– Да открой же! – не выдержал.

Ада пролистала несколько страниц и подняла лицо.

– Жаль, что ты не посоветовался со мной, – заметила снисходительно, – ведь у тебя есть фотографии намного лучше этих.

И протянула альбом.

– Ты не поняла, мать. Это подарок.

Если бы в лифте на него не напал хохот, он заплакал бы. Какой причудливый виток совершила жизнь за пятьдесят лет – к нему вернулся детский рисунок, ошельмованный несколькими взрослыми людьми, не сумевшими увидеть обыкновенное яблоко. Рисунок из альбома – тоже из альбома! – который был похоронен за шкафом.

От судьбы не уйти.

Вернулся кашель – долгий, изнурительный, с одышкой. Каждый приступ оставлял глубоко в груди боль. Никого не хотелось видеть, однако друзья приезжали с однообразным вопросом: «ну как?..» Онколог предложил экспериментальный курс химии: испытание нового препарата. Ян отказался. Врач не настаивал.

«Тео Маркович, я снова чуть не написал “здравствуйте” – трудно привыкнуть, что теперь это неуместно, простая вежливость абсурдна. Как в Библии, я недавно раскрыл наугад и прочитал: “…не ешь хлеба и не пей там воды и не возвращайся тою дорогою, которою ты шел”. Вы – т а м, где не нужны ни вода, ни хлеб и где я легко говорил Вам “ты”, как во сне. Т а м – это и есть сон.

Начав Вам писать, я некоторое время думал, что переступил зыбкую грань и оказался по ту сторону. К счастью, нет: сканирование подтвердило, что мозг не затронут. А потому буду продолжать.

В самом начале, когда я узнал о болезни, самым важным было скрыть от Юльки мою панику. Скрывал, покуда были силы, а теперь и сил не осталось, но и паники больше нет. Юлька тоже не паникует. А в глазах отчаяние.

Недавно я попросил: “Съезди в Париж… потом”. Она рассердилась: “Зачем мне Париж без тебя?!” Мне стало стыдно. Разве я поехал бы на Остров без нее?

Мой фильм о Кельнском соборе прекрасно лег на органные хоралы Баха, исполняет Лионел Рогг. Слушаю каждый день по диску. Мать из консерватории вынесла твердое убеждение, что композитор Бах сочинял реакционную церковную музыку. Переубедить ее невозможно. Конечно, раз “церковная”, то “реакционная”, и никто не задумывался, что для Баха музыка – разговор с Богом, особый язык. А как, интересно, могла возникнуть идея Бога без ощущения Его присутствия?.. Когда я слушаю Баха, я начинаю понимать это – вернее, приближаюсь к пониманию.

…“Нагим пришел я”, да; но если бы можно было что-то унести с собой, я взял бы музыку. Впрочем, она и так останется со мной.

…Что-то отмирает, отмирает навсегда. Спешу – делаю новый альбом и в то же время понимаю: не успеть.

Я очень мало успел и даже письмо сегодня не допишу.

Не прощаюсь, я ведь не здоровался. К тому же скоро встретимся».

– Все, малыш. Укладывайся. Где твоя пижама? Вот она; надевай.

– А сказку? Ты обещала.

– Конечно! Залезай под одеяло. Ну вот: жила-была принцесса…

– Лучше про Джека. Который построил дом.

– Разве ты не помнишь? Джек построил дом. А сам уехал.

– Куда?

– В другой дом. Старый, уютный, в нем было цветное окошко. Как у тебя в калейдоскопе. Джек любил свой старый дом и не собирался переезжать в новый.

– Потому что там не было цветного окошка?

– Да, пожалуй… Кроме того, в новом доме не было места для Джека. Там жила птица-синица, кот и… Вспомни: кто еще?

Чижик улыбнулся и с удовольствием перечислил обитателей бесхозного дома. Дойдя до слов: «…ленивый и толстый пастух», он зевнул, запнулся на слове «бранится» и закрыл глаза. Когда Юля приподнялась, он снова распахнул их и сонно спросил:

– А дальше?..

– Спи, Чижик…

Немножко, чуть-чуть, не хочу – под эти слова проходила осень. Опять приехал Алекс. Огорчился, узнав, что Ян перестал ездить к китайцу: «Ты пил его травы?..» Фильм про танец с мечом ему понравился; копию диска увез с собой.

Травы, купленные у Чжу Си, напоминали корявый хворост. Их следовало кипятить в огромной кастрюле, долго настаивать и после тщательного процеживания пить. Аппетит, и так слабый, травы отшибали начисто. Через несколько дней Ян отказался: «Больше не буду. Противно».

Миха прислал коробочку с ампулами – редкое швейцарское лекарство. Врач покачал головой: «Этим лечат рак яичников».

Люди звонили, приезжали в гости, давали советы. «Все хотят как лучше, – спокойно констатировал Ян и смотрел на Юльку. – Почему соловей замолчал? Я за него боюсь».

А я боюсь за тебя.

Она купила джинсы меньшего размера – Ян потерял двенадцать килограммов.

Действительно: хотели как лучше. Вдруг позвонил Шлыков и сразу после «как дела?» закричал про мумие, которого на Алтае «как грязи», про своего дружбана с бизнесом и что «я с ним договорился, слышь, он привезет сколько надо. Ну не сам, конечно, бизнес-то не оставишь, а с Алтая сюда один чел едет, он и доставит, от мумия все как рукой снимет, у внука на свадьбе попляшешь…» Орал он искренне, бестолково.

– Чел – это кто? – спросил Ян, когда словоохотливый Шлыков отговорил.

– Может, «челнок»? Помнишь, ездили такие?

Ясность внес Антон:

– Человек, но сейчас говорят просто чел, и все ясно.

Вскоре Шлыков явился сам.

– Звонил, а никто трубку не берет…

Узнав, что Ян спал, гость изумился:

– День же на дворе!..

И вытащил из кармана жестянку с надписью «Освежающие пастилки». Внутри лежало нечто, похожее на пыльные комки канифоли, – мумие. Мумие, как объяснил Виктор, лечило «от всего». Говорил он непрерывно:

– А ты бросать курить не думаешь? Это легко – как два пальца об асфальт; я извиняюсь, Юлечка. А врачи что говорят? Они тут мумие не понимают, слышь, это натуральное, с Алтая, только американцы не знают. И много подделок – ну ты знаешь, русские дела, – а продают как настоящее. Раньше я тоже курил, еще как, по две пачки в день высмаливал. И жена курила, даже когда Лорка родилась. А потом собаку завели… по две пачки… Курил, взял и бросил. Вот счас могу закурить – и не, не хочется.

Треп Шлыкова не раздражал Яна. Усидеть на месте Виктор не мог: то шумно нюхал розы, то показывал, азартно жестикулируя, как он учил внука играть в футбол, а главное, часто подбрасывал и ловил связку ключей. Наконец ушел, еще раз повторив заклинание про магическое действие «мумия».

– Шебутной мужик… Юлечка, засунь куда-нибудь это алтайское счастье.

«Седьмого ноября вдруг повалил снег. Он шел густо, но сильный ветер не давал упасть, и снег умер, не дойдя до земли. Сейчас я сомневаюсь, он был или нет?..»

С утра навалилась усталость – и не отпускала. Теперь так было всегда, и день рождения не стал исключением.

– Не хочу никого видеть, Юлечка. Приезжай одна. Ничего не готовь, аппетита нет. Или… привези суши, немножко.

Вдвоем устроили маленький ланч. Ян отпил шампанского, съел лепесток лососины и потянулся за сигаретой.

– Я очень бледный?

– По-моему, нет… Я не замечаю.

Замечаю, милый. Замечаю больше, чем хотелось бы. Врагу не пожелаю такой бледности.

Днем почти задремал, но проснулся от собственного кашля. Позвонил Якову на работу: ресторан отменяется. «Что я скажу мамашке?» – запаниковал тот. «Скажи, что у меня грипп. Она заразы боится».

…Днем Ян проваливался, как в сугроб, в короткую дремоту, зато ночные сны приносили удивительное. Бабушка торопила: «На музыку опаздываем!» Он брал футляр со скрипкой, и они шли на урок композиции. Там Яник играл только что сочиненную вариацию на тему коньков, играл и со стороны видел себя, как он возвращается с катка. Вот он идет вверх по лестнице, несет коньки за шнурки, и они звенят, задевая края ступенек. Он ведет смычком по струнам, и в композиции звучит эта тема: звон холодного металла о камень – это гармонично, красиво, и музыка послушна смычку.

Проснувшись, он какое-то время слышал мелодию, потом она пропала. В скрипке из сна отчетливо узнал ту самую «скрипочку» из раннего детства, которой так и не посмел коснуться, только погладил украдкой блестящие замочки футляра.

…Кашель, озноб, температура. «В тот раз тоже так было». Возвращались от врача, и Ян упрямо твердил между приступами кашля, что все началось с той, первой пневмонии, с тех пор и рак поселился. «Был бы я постарше… – протянул мечтательно. – Кто старше, тот болеет дольше. Раку старики не интересны». В то время как у нас все наоборот, Юля задыхалась от бессилия: не только рак – опухоль в колене, метастазы, а теперь еще пневмония, чтобы мало не показалось.

– Юлечка, не могу я тебя беречь.

Он наклонился и легко поцеловал ее висок.

– Езжай, малыш, а то снегопад обещают.

Обещали, но снегопад еще не начался. Серый снег по обочинам, серая дорога, серое небо. Стекло потело, часто приходилось включать дворники. Шмыгая носом, Юлька на ощупь искала салфетку. Стекло потело, хотя дворники трудолюбиво елозили симметричными веерами. Можно только сморгнуть и вытереть глаза. Ты себя, милый, береги. Это самое главное. Потому что я помню февральский вечер, почти пять лет назад, и твою фразу: Юлька, ты спасешь меня? Спаси меня, Юлечка.

Девятое февраля седьмого года нового века, день диагноза.

Ты обманул свою болячку, скупо отмерившую тебе два с половиной года – прошло почти пять. Почти…

Позвонить во Флориду – и можно лечь. Сначала то, что труднее: поговорить с родителями, ответить на неизбежные бессмысленные «ну как?..». Хорошо, что сейчас у них Чижик: даже на него не хватало души.

Каждый день Ян звонил матери. Сыпались ее бестолковые напористые вопросы. Да, намного легче. Боялся тебя заразить. Я выздоровел, но небольшое осложнение. Да не ори ты!.. Ничего страшного, не волнуйся… Маленькая пневмония. Какой мед, зачем с Яшей?! Мать, я принимаю антибиотики, не хлопай крыльями!.. Был, конечно, где я возьму антибиотики без врача? Нет, почти не кашляю.

…В госпитале стояли кресла на колесиках – точь-в-точь такие, как в доме, где жила мать.

– Я не могу идти. Тебе не тяжело будет, Юленька?

– Нет! – оно само катится.

Хорошо, что он не видит мое лицо.

Доктор не удивился при виде Яна в кресле и с готовностью развернул к ним экран компьютера. Новые осложнения. Новые назначения. Следующий тест – через месяц.

– Извините, доктор. Вы можете сказать, сколько мне осталось времени?

Тот не удивился.

– Возможно, месяц. Или месяца три. В любом случае советую вам уладить все ваши дела.

Самый абсурд онколог приберег на прощание.

– Happy New Year! – улыбнулся в дверях.

– Happy New Year, – отозвалась Юлька рассеянно. В самом деле: двадцать девятое декабря.

Зачем он врет, устало думал Ян, какие три месяца, какой месяц?.. Для чего нужен новый тест, если… И какие «дела» советует уладить? Промелькнула абсурдная мысль, что тот знает про новый Альбом. Я не успею.

– Юлька, ты доделаешь Альбом?..

– А?.. Прости, ничего не соображаю. Дорога скользкая…

В тот же день доставили кислород в огромных баллонах и специальную больничную кровать – Ян уже не мог подниматься на второй этаж. И кровать с рычагами, поставленная посреди гостиной (другого места не нашлось), и кислород входили в новые назначения. Притихший Яков отводил глаза.

– Ты мне поможешь… до спальни? Я тут не хочу.

Помогла. Домой не поехала. Короткой беседы Яна с дядькой Юля не слышала, но легко догадалась о смысле, когда Яков энергично закивал: «Да-да, конечно, пускай».

На работе ее обстоятельства знали. Отпуск в январе? Пожалуйста!..

А через два дня в Нью-Йорке наступил Happy New Year, с огромной счастливой толпой, не сводящей глаз с сияющего шара. Ни Юля, ни Ян не смотрели на экран. Шар опустится с наступлением Нового года с той же закономерностью, как пузырьки шампанского упруго взлетают вверх.

– Юлька, я много сделал?

Она подумала.

– Ты построил дом для нас – Альбом. Не знаю, много это или мало. Знаю, что хорошо.

В Пряничном домике было тихо. Дядька скрылся в спальне – вопреки обыкновению неслышно, без стука закрыл дверь.

– Я пытаюсь оценить сам – и не могу. А времени нет. Например, я написал несколько хороших программ, это были удачные проекты. Но когда я думаю, сколько сделано, в голову приходит совсем другое: что я не успел, чего не сделал, а мог…

И мне жалко.

– Например?

– Я опоздал к Сане на день рождения – опоздал к тебе на пятнадцать лет.

– Зато к Алексу мы оба пришли вовремя. Первое опоздание не считается.

– Скажи, зачем они прислали этого монстра? – Ян кивнул в сторону кровати.

– Врач говорил, что для спины лучше.

– Пока ты была в аптеке, я лег. Это безобразно.

– Тебе с кислородом легче дышится?

– Легче. Только курить неудобно… да мне и не хочется.

– Тогда зачем?..

Ян покрутил в пальцах сигарету, но не зажег.

– Если перестать, то получится, что рак оказался сильнее меня. Заставил бросить. Понимаешь? Я хочу остаться таким, как есть. Он и так много отобрал: я ведь уже ничего не снимаю. Пусть Антошка заберет мою камеру, хорошо? Потом…

– Ян…

– Юлечка, я не успею… И не хочу, чтобы в чужие руки.

Оказывается, можно сидеть и обсуждать, что будет, когда не будет его.

– Книги, вся музыка – тебе. Пожалуйста, Юлька. Скажи: «хорошо».

– Хорошо.

– Не так. Скажи: «хорошо, Журавлик». Меня никто так не называл.

– Хорошо, Журавлик.

– Юлечка, не плачь. Послушай, вот у меня заложено. Только у меня произношение дрянное на всех языках. Вот, помнишь это:

And time still passing… passing like a leaf…

Time passing, fading like a flower…

Time passing like a river flowing…

Time passing…

Он закашлялся, книга соскользнула со стола, Юля подхватила, машинально скользнув глазами по странице.

Time passing as men pass

Who never will come back again…

Он сидел на диване, хрипло переводя дыхание.

– Прости, малыш. Я лягу. Только на минутку к компьютеру подойду.

«Хочу рассказать – вдруг забуду. Вчера резко похолодало, вечером пошел снег. Это было настолько красиво, что я погасил свет и стоял у окна, пока хватало сил. Сначала крохотные легкие снежные пылинки робко, неуверенно кружились в воздухе: куда мы попали, что это вокруг? – потом их становилось все больше, новые подгоняли первых, и не долетевшие до земли садились на ветки, на крыши машин. Ветра не было, снег – теперь можно стало назвать это снегом – падал совершенно перпендикулярно, как-то освобожденно. Тот момент, когда белые пылинки превратились в снег, так и остался загадкой, его невозможно было уловить глазом. И оторваться от этого зрелища тоже было трудно.

Тут зазвонил телефон, оторвал. Но самое красивое я увидел и снял».

Он удалил из адресной строки имя Тео, ввел Юлькино. Найдет – потом. И вдруг подумал о сходстве имен: Тео Вульф – Томас Вулф.

Когда за два дня до Нового года врач произнес слово «хоспис», Ян помертвел лицом. «Это необходимо?» – спросила Юля. «Вы не можете контролировать ситуацию двадцать четыре часа в сутки, – бросил онколог. – Или стационар, или я назначаю вам хоспис на дому».

Новое назначение прибыло третьего января. Суровая, приземистая, почти лысая женщина в очках объяснила: «Мы не лечим – мы облегчаем последний путь». Она ловко обошла тянущиеся трубки с кислородом и села на диван. Ян сквозь кашель ответил на вопросы, медсестра заполнила какие-то бланки, передала пакет с морфином и строго ткнула пальцем в инструкцию.

– Можно, чтобы она больше не приходила? – попросил Ян.

Увы, не только лысая медсестра решила облегчить его последний путь. В дверь позвонила вертлявая особа в распахнутой куртке и заговорила громко и жизнерадостно:

– Духовная помощь из хосписа. Что ваш муж предпочитает: кремацию или похороны?

– Спасибо, но мы это не обсуждаем, – Юля теснила духовную помощь, блокируя вход.

– Но мы должны…

– Вы ничего не должны.

Где гарантия, что она не придет опять?!

– Юлечка, что хотела эта баба?

Хоронить тебя, родной. Выбирала способ.

– Адрес перепутала, – громко крикнула, возвращаясь в комнату.

Слышал или нет?..

Господи! Спаси нас от глухих!..

Морфин гасил боль и помогал уснуть. Ян открывал глаза: «Мне жалко спать. Еще успею выспаться…» – и снова задремывал.

О последней неделе даже с сыном Юля говорила мало, коротко сообщая главное. Дозу морфина повысили – помогает – слушает музыку – ничего не надо, спасибо – взяла отпуск –…

Январь был холодный, бесснежный. Ян мерзнул. Помогали какие-то дедовские средства: спиртовые компрессы, горчичники. Тонкие, как у подростка, руки, на спине четко видны ребра. Нужно было осторожно и быстро натянуть на него майку, фланелевую рубашку, жилетку; сверху накинуть плед.

– Скоро будет тепло, – говорила она беспомощно.

– Тепло… тепло будет…

Зачем я сказала про тепло?! Тепло наступит, а он…

Он смотрел в окно – большой седой растерянный ребенок, недоумевающий, как с ним могло приключиться такое.

– Хочешь, я тебе почитаю?

– Лучше поговори.

И говорил сам – сквозь кашель, одышку, с долгими паузами.

– Юленька, вот это и была жизнь. Я думал, это черновик; а настоящая жизнь потом наступит, когда я проживу черновой вариант и пойму, как надо жить. Оказалось – нет, не черновик. Другой не будет.

А жить я так и не научился.

Я не помню, как я жил без тебя. Какой я счастливый, что ты есть!

…Юлечка, сядь! Отдохни. Нельзя так, ты загонишь себя!

Я тебе рассказывал про капсулу?.. Почти всю сознательную жизнь я таскал ее на себе. Без нее было совсем плохо. Только знаешь, я боялся, что капсула прирастет ко мне навсегда. С тобой она мне стала не нужна. Ты меня освободила.

Он говорил, уставал – и засыпал.

– Юлька, Юлечка! Вдруг испугался, что ты ушла. Мне снилась бабушка. Она сказала: «Ты приедешь, и мы встретимся. Только здесь время другое». Она обнимает меня, целует; а я не помню, чтоб она меня целовала… В летнем платье, с цветами. Я помню; было другое тоже… Мы с ней прощаемся ненадолго, и я смотрю на часы, но забыл, какое время бабушка назвала. Юлька! Там, в ящике стола, часы такие… крупные, карманные. Принеси, их нужно завести.

…Ты вкусный суп сварила. Спасибо, малыш!

…у меня сознание раздвоилось: один я – обыкновенный, другой я – с болячкой…

Сказывался ли эффект морфина или происходило что-то другое, Юлька не знала. Думать об этом тоже было некогда.

Несколько раз Ян просыпался с криком:

– Зачем Яков гасит свет? Юлечка, скажи ему, чтобы не гасил, мне опять снилась яма… Скажи ему!

Повторялся самый страшный сон, с обступающей тьмой и неподвижностью.

– Я давно не говорил, что люблю тебя. А ты молчишь. Какая вкусная вода…

На столике террасы стояла бутылка коньяка. Закутанный в плед, Ян сидел в кресле, с наслаждением подставив солнцу лицо – серо-желтое, усталое, спокойное. Он изредка откусывал крекер или брал клубничину: «Вкусно… только не хочется». Январский день был удивительно теплым, плюс шестнадцать по незабытому Цельсию. Все так же стояла казенная кровать посреди гостиной, и оба делали вид, что ее нет. Часто звонил телефон.

Приехал Люсик, побыл минут двадцать, его сменили Шлыковы. Рина привезла копченую лососину, Шлыков выпил рюмку коньяку и хотел налить вторую, но жена остановила: «Ты за рулем. Ну, нам как бы пора…»

– Не хочу ложиться, – признался Ян. – Жалко спать… Я бы с ним выпил, а поздно.

Появились («мы тут неподалеку были…») Фима с Машей. Надо было спросить, где песик, но вся светскость из Юли выветрилась.

Ян обрадовался Антошке.

– Юлечка, принеси мою камеру.

Настоял, чтобы тот взял ее с собой:

– И не спорь. Снимешь Париж.

Антошка уехал с перекошенным лицом. Ян отпил глоток коньяка.

– Скоро появятся почки, – кивнул он на дерево, – и соловей прилетит.

Вечер; еще один. Он слушал стихи с наслаждением, словно пил самую вкусную воду. Пастернак – Томас Вулф – Мандельштам –…

Утром девятого проснулся счастливый: «Я хорошо поспал». Лицо пожелтело, небритая седая щетина мягко заштриховала запавшие щеки.

– Что делать с матерью?

– Наверное, сказать, – Юлька внутренне содрогнулась. Главная мука!..

…Помнить это не хотелось, но выкинуть из памяти не могла. Как уговаривали Якова поехать за Адой, как тот сопротивлялся, долго и тщательно завязывал шнурки туфель и ворча садился в машину, когда Ян мучительно пытался найти такое положение на больничной кровати, чтобы лицо не кривилось от боли.

– Дай морфин.

– Ляг у себя в спальне, я помогу.

– Мамашке трудно подниматься… Тут быстрее будет… – и закашлялся, трубка с кислородом упала на подушку.

Появилась Ада:

– Я тебе привезла мед, он отлично помогает!

Только бы не заметила жалости в Юлькином лице: поймет.

…И старалась не смотреть на лицо Яна, когда он плел, что «лечили пневмонию, но нашли рак. Они только что обнаружили, мать, и никто не подозревал…»

…забыть, забыть Адину растерянность, ее возмущение:

– По какому праву вы здесь распоряжаетесь? Я переезжаю сегодня же и беру в свои руки…

– Нет, мать. Никуда не надо переезжать.

– Я завтра же!..

Сорвала с вешалки шубу, хлопнула дверью. Следом спешил Яков.

Наступило завтра, и солнечный луч проник в окно, лег широким конусом на стены, дверь и застеленную кровать, озадаченно замер и помедлил, прежде чем покинуть пустую комнату. Никого не было на террасе, и луч прильнул к дереву, чтобы в последний раз увидеть осиротевший дом.

* * *

…С утра шел дождь. Он начался накануне и лил не переставая. Блестел асфальт, и прохожие торопились, никто никого не видел – улицы вздулись разноцветными пузырями зонтов. Блестели крыши, дороги, светофоры. Медленным кортежем проехали машины с одинаковыми траурными ленточками. Несмотря на дождь, день был светлым, и лица на секунду высовывались из-под зонтов – что, кончился?.. Лица выглядывали – и снова скрывались под блестящими зонтами. Дождь лил, и с неба падали не капли, а чистые, прозрачные щедрые струи, лили и смывали произносимые над разверстой ямой слова, заглушали голоса. Дождь лил, и земля с блестящей рыжей прошлогодней травой безропотно принимала потоки воды.

Дождь лил четыре года, одиннадцать месяцев и два дня… Порой он словно затихал… Юля пыталась прочитать, что написано дальше, но дождь застилал глаза, мешал смотреть, и ничего не было видно за лившимися струями – дождь смывал и слова, и буквы, и мысли, – только мокрая трава блестела под ногами.

Эпилог

Они сворачивают на небольшую тихую улицу, женщина и мальчик лет шести. За спиной у него ранец с пляшущим Микки-Маусом. Довольно моложавая, но седая, женщина держит мальчика за руку, хоть улица в середине дня совсем пуста. Они пересекают дорогу в том месте, где на противоположной стороне растет огромное дерево. Ему тесно; мощный узловатый корень вспорол асфальт и наступил на обломки толстой слоновьей ногой. Ствол его был гол и причудливо пятнист, как форма десантника.

– Удав, – говорит мальчик. – Это Каа, да?

Маленькая ладошка легонько шлепает по дереву. Из-за мутных облаков показывается весеннее солнце, высвечивая буро-серо-зеленые разводы на стволе; луч падает на детскую руку. Тень от ствола протягивается через газон к дому.

Дом как дом – подобными домами застроена вся улица, да, в сущности, и вся округа: уже не деревня, но еще и не город, а скорее городок-подросток, каких много в Америке вокруг мегаполисов.

И дерево каких множество, и дом. Этот, впрочем, стоял не так, как остальные, выровненные фасадами по линейке, а чуть в глубине, словно шагнув назад, и за ним было видно другое дерево, подставившее небу крупные, почти круглые листья.

– Вот дом… – улыбаясь, начинает женщина.

Мальчик звонко продолжает:

– Который построил Джек!

– А это синица… – Взгляд ее нерешительно останавливается на воробье – сойдет за условную синицу? Но тот стремительно вспархивает с куста: навстречу приближается полная дама с коротконогим бульдогом. Женщины обмениваются приветствиями; мальчуган смотрит, как собака, тяжело переваливаясь, останавливается у куста.

– Вот пес без хвоста, который за шиворот треплет кота! – радуется мальчик.

– Который пугает и ловит синицу, – подхватывает женщина, и они медленно продолжают свой путь и повествование о хозяйстве Джека.

Стихотворение кончается раньше, чем улица, но мальчик внезапно останавливается.

– Бабушка, ты забыла?

– Что, Чижик?

– Ну про Джека! Ты обещала, помнишь?.. Что скажешь, где он? Там ведь про всех, только про Джека ничего не говорится.

Мальчик смотрит очень серьезно.

– Давай подумаем. Может быть, Джек уехал за пшеницей – старая-то кончилась.

– Из-за синицы, да? Потому что она ворует пшеницу?

– Да, пожалуй…

Или надоели вечные склоки в доме, но ребенку такое не объяснишь. Цепная реакция какая-то, голову негде приклонить.

– А дальше? Что случилось с Джеком?

– Джек назвал его Пряничным Домиком. И там…

– Смотри, бабушка, смотри!

Мальчик дергал ее за руку. Из переулка медленно вывернула пожарная машина и с неожиданной для такой громадины резвостью покатила вперед. Он зачарованно глядел ей вслед.

…Я когда-нибудь доскажу тебе про Джека. На самом деле в Пряничном Домике не было синицы, зато там поселилась важная тетя со своим братом. И ни кота, ни пса в доме не было. Не было и ленивого пастуха с коровницей, потому что коровы тоже не было – молоко, бублики и бананы они покупали в супермаркете. Так что пастух с коровницей строгою не бранились, зато хозяева… Джек их мирил, но это у него не всегда получалось. И тогда тетя нашла себе другой дом, где жили одни старички. Они не жадничали и разрешили той тете переехать к ним. А брат остался жить один. Он скучал, экономил деньги и выключал свет, а в темноте, сам понимаешь, ему становилось неуютно. Он много болел, и Джек пришел жить к нему. Во дворе на дереве поселился соловей и пел песни. Джек посадил розы и каждую называл по имени. Сам он скучал по старому дому, даже приезжал туда, но цветного окошка не увидел; оно, наверное, разбилось… И тогда Джек придумал сделать книжку. С картинками! В его книжке были только картинки. Ты хочешь знать, как называется? «Дом, который построил я», вот как.

А когда ты подрастешь, я подарю тебе эту книжку.

Над книгой работали

Редактор Татьяна Тимакова

Художественный редактор Валерий Калныньш

Верстка Оксана Куракина

Корректор Татьяна Трушкина

Издательство «Время»

http://books.vremya.ru

letter@books.vremya.ru

Content

Елена Катишонок
Джек, который построил дом

Часть первая

Часть вторая

Часть третья

Эпилог

Над книгой работали