Лев Альтмарк

Прощание с Литинститутом

@biblioclub: Издание зарегистрировано ИД «Директ-Медиа» в российских и международных сервисах книгоиздательской продукции: РИНЦ, DataCite (DOI), Книжной палате РФ

© Л. Ю. Альтмарк, 2022

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2022

* * *

… Я умчу с собой

Все беды смертоносные. Судьба

Жестокая, ужасный Страх, Болезни,

Зараза, чёрная Чума и Горе,

Со мной, со мной идите! Любо мне

Поводырей таких иметь в пути…

Софокл «Царь Эдип»

Повесть о том, как поссорились городской голова и уездный исправник

Вы знаете Агафию Федосеевну? ту самую, что откусила ухо у заседателя…

Н. В. Гоголь

Вспоминая достославные школьные годы, до сих пор содрогаюсь от лютой ненависти к урокам истории. И это отнюдь не потому, что я, как каждый стандартно-гениальный еврейский ребёнок, сызмальства пророчески подозревал о явной однобокости и необъективности сугубо материалистического подхода к судьбам человечества и пророчески видел, что движущая сила истории – никак не победивший пролетариат и даже не примкнувшее к нему не менее трудовое крестьянство. (Кстати, двигал ли что-нибудь пролетариат в Древнем Риме или, упаси Бог, в инквизиторской Испании? Если не он, то кто же куда-то продвигался вместе с историей?!). Чего не было, того не было – врать не буду. Как весь советский народ, в едином порыве я поддерживал курс единственно существующей и самой справедливой на свете партии и заодно сочинённой ею же исторической хронологии. А куда, скажите на милость, деваться несмышлёному ребёнку?

Уже повзрослев, я так и не сумел перебороть в себе отвращение к датам, именам и дутым юбилеям, хоть и выпестовал скудным своим умишком, что основная задача истории, как перечня давно отшумевших событий, вовсе не сухая констатация фактов, свидетельств и высокомудрых комментариев к ним. История, как любая другая наука, вероятно, должна всё-таки приносить пользу – учить практическому применению причинно-следственных связей или, точнее, отучить нас от неисправимой тяги в каждом поколении изобретать новые социальные велосипеды. Иначе перечисление имён и событий, именуемое историей, превращается в пустую схоластику, «искусство для искусства», ещё один бесполезный кнут в руках временщиков у государственного руля.

Особо трепетные воспоминания связаны у меня с уроками краеведения. В те ностальгически-застойные времена каждому школьному учителю истории вменялось в обязанность терроризировать своих бессловесных подопечных скучными до вывиха скул биографиями знаменитостей местного разлива и легендарными событиями областного масштаба, память о которых не простиралась далее витрин краеведческих музеев и благополучно умирала на линейке в школьном дворе вместе с последним звонком на фоне разваливающегося гипсового монумента кому-то из основоположников, простирающего длань над нашими ещё не облысевшими головами.

Ещё позднее, когда волей-неволей пришлось выяснять на собственной шкуре, что не существует такой обобщённо-однородной категории как народ, а есть лишь очень условная сумма индивидуальностей, из очень непростых взаимоотношений между которыми и складываются события, а уж из них то, что именуют историей, передо мной неожиданно высветилась парадоксальная истина. История – это всего лишь скелет, схема, на которую нанизываются коротенькие человеческие судьбы, и нет среди них лишних и ненужных. Эти судьбы связываются между собой тысячами самых разнообразных нитей, и, честное слово, общая картина будет неполной, если мы чем-то побрезгуем из-за незначительности или что-то пропустим…

Тем чаще, как ни странно, вспоминается мне сегодня полузабытое скромное краеведение, которое – хотелось бы того или нет – спускало нас с заоблачных высот «центровых» вершителей истории на грешную землю с её незначительными деталями и подробностями, привносящими вкус, цвет и аромат тронутых тленом давно ушедших дней. Так бывает, когда рассматриваешь старинную картонку дореволюционной прабабушкиной фотографии, и перед глазами встаёт… Что-то таки да, встаёт перед глазами, а на сердце становится тепло и… почему-то очень грустно. Будто ты заглянул в окошко столетней, а то и двухсотлетней давности, и там всё ещё горит во мраке трепещущий огонёк свечи и продолжается чья-то давно прожитая жизнь…

Продираясь сквозь железобетонные монолиты местечкового патриотизма, мы с великим интересом и изумлением разглядываем людей, имена которых вследствие незначительности высокая историческая наука оставила в забвении, вернее, даже не в забвении, а отдала на откуп своей скромной младшей сестре-дурнушке – краеведению. Этакие реальные гоголевские и щедринские персонажи (кто знает, может, даже наши с вами предки!) не удостоились быть внесёнными ни при жизни, ни после смерти в официальные исторические скрижали. Им там не место. Их удел – забытье, хотя… Плохо забывать о своих корнях, какими бы они ни были.

Придя к этому не очень оригинальному выводу, я, будучи ещё в России, решил покопаться в местных архивных документах. Столичные да центральные – там уже копано-перекопано, а вот в местных, глядишь, и отыщутся какие-нибудь сюрпризы. Честно говоря, особых надежд на отыскание имён собственных предков я не питал, ибо, насколько мне известно, ничем знаменательным они себя не проявили – в подручных у Емельяна Пугачёва не ходили, с декабристами на Сенатской площади не мёрзли, у смертного одра Пушкина не стояли, Зимний в семнадцатом году не брали и большевикам не отдавали… Если мои предки, неоднократно в прошлом меняющие города и веси в поисках лучшей доли, и оставили какие-то упоминания о себе в официальных бумагах, то они, эти упоминания, наверняка разбросаны в добром десятке российских, украинских и белорусских областных архивов. Да и я ли один могу похвастаться эдакой скучной чересполосицей?

На удивление легко я получил в середине 90-х годов доступ в Брянский областной архив и, едва познакомившись с картотекой, просто остолбенел от удивления. Мне казалось прежде, что едва ли я отыщу что-то действительно любопытное, до чего пока не добрался дотошный архивный исследователь. А если и отыщу какие-то сведения о еврейской жизни старого Брянска, то это придётся выуживать по крупицам. Теперь же выяснялось, что папок, до каменной пухлости набитых документами исключительно еврейской тематики, настолько много, что лишь опись их составляет добрый десяток страниц. Впору пожалеть, что нет у меня навыка архивной работы, умения быстро сортировать, отсеивать незначительное и выделять действительно важное и интересное, чтобы не тратить время на второстепенное и многочисленные повторы одного и того же.

С трепетом открывал я старинные папки и перелистывал аккуратные, даже не тронутые желтизной страницы полуторавековой и двухвековой давности, ведь отлично же было видно, что с тех пор, как рукой дотошного уездного архивариуса они были уложены в папку и подшиты, едва ли их ещё касались чьи-то пальчики. Не представляю, как удалось архивным работникам сберечь и сохранить эти материалы в годы лихолетья, когда многое и, безусловно, всё связанное с еврейской темой, уничтожалось в беспричинной животной ненависти. Тем не менее я листал старые страницы, поглаживал шероховатую хрупкую бумагу, вглядывался в строки, писанные старинной перьевой ручкой, и всё больше погружался в эпоху давно ушедшего захолустного провинциального городка, каковым был некогда Брянск – пограничный бастион прежней самодержавной черты оседлости, а ныне вновь ставший бастионом, но уже на другой печальной черте – границе трёх суверенных держав – России, Украины и Беларуси.

Кому-то наверняка покажется наискучнейшим занятием изучение всевозможных докладных записок, рапортов и постановлений, писанных старинной каллиграфией с множеством вычурных завитушек, и языком, на котором, по нашим куцым современным понятиям, человек в добром здравии и без психических отклонений разговаривать просто не имел права. Но это вовсе не так. Нужно просто попытаться увидеть за этими строками живого человека, попробовать хоть на мгновенье побыть на его месте, поразмышлять о его бедах и несчастьях… А если ещё представить, что всё описанное происходило не только во времена оные, и вполне может повториться на новом витке истории, ибо ничего не ново под луной, так как всё обусловлено одними и теми же причинами, а природа человеческая, увы, консервативна, то странная картина встаёт перед глазами…

Ох, как нелегко расставаться с прошлым! Гоголевские и щедринские персонажи тем и хороши, что гротескны и актуальны в любую эпоху. Поднявшись нашей волей из небытия, они находят себе прототипов и становятся бессмертными, хоть и бестелесными. Шагают из поколения в поколение и никакому тлену больше неподвластны, пока живут на страницах наших книг. Для чего? Наверное, для того, чтобы предостеречь нас от ошибок, совершённых ими во времена оные. Мудрый учится на опыте предков, а дурака сколько ни учи… К сожалению, о мудрости нам остаётся только мечтать.

Тем любопытней разыскивать поучительные сюжеты, которыми полны архивы. Вот, например, один их многих, который я старательно выписал из тех старых архивных папок в свой блокнот. Тексты я почти не исправлял, лишь кое-где сокращал длинноты, убирал бюрократическую цифирь да приглаживал для удобочитаемости старинные обороты. И, естественно, осмелился местами комментировать в силу собственных куцых возможностей…

Брянская городская управа

28 марта 1873 г.

Господину брянскому уездному исправнику

В циркуляре Министерства внутренних дел от 16 февраля 1866 г. указано, что проживать евреям в пределах городской черты разрешено только при наличии промысловых свидетельств. На 1873 г. в управе ими взято лишь 14 промысловых свидетельств, а это при множестве евреев, живущих в городе, указывает на то, что многие из них проживают здесь незаконно. Усматривая в размножении евреев подрыв местной торговли, городская управа имеет честь покорнейше просить, не найдёте ли Вы, Ваше Высокоблагородие, возможность поверить права всех евреев, живущих в городе и уезде, и отдать распоряжение о выселении тех из них, которые окажутся живущими незаконно…

Повсюду тишь и благодать, светит солнышко и не раздаются грозовые раскаты – всего лишь этакая высокомерная брезгливость коренного великоросса при упоминании о чужаке, случайно попавшем на глаза. И хоть этот чужак живёт здесь уже не одно десятилетие и даже не одно поколение, это ровным счётом ничего не меняет и из категории чужаков его не выводит. «Подрыв местной торговли» – конечно, серьёзное обвинение, но причин посыпать голову пеплом и гневно рвать на груди рубаху пока нет. Что будет дальше – время покажет.

Евреи, они всегда во всём виноваты, на кого из них ни плюнь, и даже доказательств искать не надо. Воистину, не было бы в нашем благословенном отечестве евреев, их следовало бы придумать или привести откуда-нибудь. На то они и евреи или – как это сказано в Священном писании? – козлы отпущения, вот. Но… пока время решительных действий по отношению к ним не наступило. Пускай козлик пасётся на травке. Нагуливает бока…

Тяжко и скучно жить городскому голове в глухой провинции, где никогда ничего не происходит. То гусь чихнёт, то соседская свинья конским яблоком подавится – вот и все новости. Это ведь только в столицах всякие там ассамблеи, балы да фейерверки случаются, страсти кипят да копья ломаются, а у нас… В управе сонное болото, мухи в чернильницах передохли. Чем бы жизнь оживить? Поругаться для разгона крови с кем-нибудь, что ли, или письмишко подмётное черкнуть? Вот только на кого?..

Перо протирается тряпочкой, вытряхиваются дохлые мухи из чернильницы, наливаются из пузырька свежие чернила и – пошла писать губерния…

Брянский городской голова

8 мая 1873 г.

Его Превосходительству Орловскому губернатору

Представляя на благоусмотрение Вашего Превосходительства прошение граждан о вредном влиянии еврейского населения на местную торговлю и промыслы, имею честь доложить, что население евреев в Брянске действительно быстро и значительно увеличивается, тогда как на 1873 г. взято евреями только 14 промысловых свидетельств, и это указывает на то, что большая их часть не имеет права здесь жить. Вследствие этого городская управа просила г-на уездного исправника о поверке прав всех евреев на жительство в городе и высылке тех, которые окажутся живущими здесь незаконно. Независимо от того, торговым депутатам предлагалось блюсти инструкцию о наблюдении за правильностью торговли и промыслов евреев…

Содержание этого письма вроде бы внешне похоже на предыдущее, но в нём уже появляется маленький зловещий штришок о «вредном влиянии». От этого штриха до решительного «ату их!» совсем недалеко. Впрочем, всё зависит от того, как повернутся жернова бюрократической мельницы. И захотят ли они вертеться. Вытряхнут ли в губернии и своих мух из чернильниц?..

В тихом болоте, каковым, несомненно, в те достославные годы и в самом деле являлся Брянск, просто обязаны по определению водиться черти. Об этом каждый православный знает. Если есть какие-то неурядицы, а явного супостата среди неполных двадцати тысяч городского населения не наблюдается, то, как вы думаете, на кого падёт жребий? Опять возвращаемся к пасущимся козликам…

Городской голова Добычин, как непреклонный законник и ревностный служака, просто не имеет права не бить в набат. Иначе местный серпентарий сочтёт его долгое молчание за безделье, а то и подлец сыщется, который первым черкнёт куда следует анонимное подмётное письмецо. Уездный же исправник Матвеев, глава исполнительной власти и главный соперник Добычина по части популярности среди местного бомонда, как назло больше месяца не только не принимает никаких решений, но, более того, даже отписку не пришлёт. А ведь знает же подлец обо всём, что происходит! Непорядок это, хотя… такая ситуация даже на руку.

Пора всех действующих лиц расставлять на шахматной доске в нужном порядке. В следующем своём послании преисполненный благородного негодования городской голова уже раздражённо грозит пальчиком:

Брянская городская управа

29 мая 1873 г.

Г-ну брянскому городскому исправнику

Торговые депутаты при поверке торговли застали в конторе еврея, новгород-северского 1 гильдии купца, потомственного почётного гражданина Бориса Иосифовича Быховского, двух евреев: Залмана Рубанова, имеющего приказчичье свидетельство, и Берку Абрамова Концена, занимающего должность кассира, но не имеющего никаких документов. Оный г. Быховский, как занимающийся в Брянске одними только подрядами, но не принадлежащий к местному купечеству, не имеет права держать для управления своими делами евреев. Посему городская управа имеет честь покорнейше просить Ваше Высокоблагородие выслать Рубанова и Концена из города…

И даже сейчас ещё тучи надвигающейся грозы не сгущаются, а шашки из ножен не вынуты. Внешне нейтральный тон послания, писанного пока что секретарём управы, вероятно, предполагает, что всё можно порешить миром. Естественно, не с евреями, – разве в них, по большому счёту, дело? – а миром между высокими городскими чиновниками. Хотя вовсе не для этого затевается нудная переписка, и добром подобные перипетии никогда не заканчиваются. Даже в нашем сонном царстве-государстве.

Да и кому он, этот скучный мир, спрашивается, нужен? Войнушка – это всегда хорошо, это всегда как свежий ветер, очищающий канцелярии и присутственные места от затхлого запаха казённых бумаг. Пока ты нащупываешь болевую точку, в которую можно ударить, пока ты выставляешь бездельником и мздоимцем достойного соперника, тебя видят, уважают и опасаются. И это залог собственной значимости и стабильности. А что ещё нужно чиновнику для полного чиновничьего счастья? Всё остальное – только средства для достижения этих целей…

Так что евреи – никакая не цель, а только повод!

26 июля 1873 г.

На отношение от брянского уездного исправника и отзыв потомственного почётного гражданина Быховского о евреях Рубанове и Концене.

Постановлено: на основании положений Торгового устава, держать при себе в услужении евреев может только еврей, прописавшийся в купечество 1 гильдии в одном из великороссийских городов; Быховский же, как здесь не прописавшийся, держать Рубанова и Концена в услужении права не имеет. Кроме того, приказчичье свидетельство доказывает, что Рубанов управляет торговыми делами, а это запрещается соответствующей статьёй того же устава. Потому, находя, со своей стороны, что Рубанов и Концен не имеют права оставаться в Брянске и что первый из них получит это право лишь тогда, когда будет утверждён в должности раввина, брянская городская управа переписку эту имеет честь возвратить г-ну брянскому уездному исправнику на благоусмотрение Его Высокоблагородия…

(Отзыв купца Быховского к делу не приложен. – Л. А.)

И в самом-то деле, формальная бдительность и строгое исполнение буквы инструкций – обязанность любого чиновника на государевой службе. А перестраховка, пускай и излишняя, – вообще золотое дело. И весьма похвальное. Главное, к чему-нибудь достой ному прицепиться. Ибо и твой соперник не дремлет – у него те же благие цели.

Объект для нападок никаких споров не вызывает – это бессловесные и забитые евреи, но бодаться с ними напрямую как-то не по рангу, а вот попикироваться с уездным исправником городскому голове не возбраняется, притом уже нос к носу, коли ящик Пандоры раскрыт, дабы знал цербер этакий, кто в городе настоящий хозяин. Пусть не думает, что в нашем провинциальном болоте всё спит непробудным сном. Вот что важней всего. Евреи же, попавшие в поле зрения начальства, увы, всего лишь досадное недоразумение. Причина, не в них, господа, не сомневайтесь. Они – во всех этих циркулярах и доносах всего лишь удобный инструмент давления. Крючок, на который удобно вешать шкурку побеждённого…

Безусловно, само по себе дело с евреями выеденного яйца не стоит, но любому государеву служаке, как мы уже не раз упоминали, это только на руку. Кому же не хочется малой кровью сделать чего-нибудь такого, что при удобном стечении обстоятельств и грамотно составленной бумаге прогремело бы на всю империю?! Ну, уж если не на империю, то, по крайней мере, на губернию. Глупо упускать шанс и не раздуть едва теплящийся огонь до пожара. Вот и попробуем…

Двух дней не проходит, как в губернское правление летит новая депеша, очередной раз дублирующая суть претензии, но с некоторыми нелицеприятными дополнениями и подробностями:

Брянская городская управа

28 июля 1873 г.

В губернское правление

Торговые депутаты при поверке торговли застали в конторе еврея Бориса Иосифовича Быховского, новгород-северского 1 гильдии купца и потомственного почётного гражданина, двух евреев: Залмана Рубанова, имеющего приказчичье свидетельство 1 класса, и Берку Абрамова Концена, занимающего должность кассира и не имеющего никаких документов.

На основании статей Торгового устава, г. Быховский, как занимающийся в Брянске одними подрядами, но не принадлежащий к местному купечеству, не имеет права держать здесь евреев для управления своими делами; вследствие чего управа просила г-на брянского уездного исправника выслать Рубанова и Концена из города.

Г-н исправник, прислав отзыв г-на Быховского, уведомил управу, что он направил в губернское правление представление об утверждении Рубанова раввином для исполнения в Брянске обрядов еврейского закона. Быховский же в своём отзыве объясняет, что Рубанова и Концена держит в Брянске не для управления торговыми делами, которыми будто бы управляет сам лично, а для услуг в числе прочих нанятых людей (не известно, евреев или христиан).

Относительно высылки Рубанова и Концена в отношении г-на исправника не говорится ничего, то есть г-н исправник не возражает против того, что Быховский держит евреев не для управления торговыми делами, а для услуг, и, значит, якобы имеет право держать в Брянске евреев, не состоящих в уездном купечестве.

Известно, что сам Быховский в Брянске не живёт, а наезжает временно, следовательно, торговыми делами, требующими беспрерывных занятий и расчётов, управлять лично, без посредства доверенных лиц, не может, однако и держать штат служителей, т. е. евреев, не имеет права как еврей, не прописавшийся в брянском купечестве.

Залман Рубанов едва ли удовлетворяет требованиям статей Устава духовных дел для обязанностей раввина; но коммерческими делами Быховского он управляет в Брянске более десяти лет, из чего управа заключает, что заявление об утверждении раввином он подал, лишь бы иметь предлог остаться в Брянске.

Вообще, быстрое размножение еврейского населения в Брянске, имеющего вредное влияние на местные промыслы, уже вызвало со стороны местного коренного населения мольбу, которую управа представила Его Превосходительству г-ну губернатору.

Сообщая это, управа имеет честь покорнейше просить, не благоугодно ли будет губернскому правлению обязать полицию выслать из города Рубанова до утверждения или отказа в его ходатайстве, а равно и другого еврея – Концена, как не имеющего права здесь жить. О распоряжении же по сему просим управу уведомить…

И снова пролетел месяц в тишине и спокойствии. Вряд можно сегодня в точности выяснить, что происходило в течение этого времени, однако абсолютно ясно, что отношения между городским головой и уездным исправником, и без того непростые, обострились не на шутку. До вызовов на дуэль и битья канделябрами, надеюсь, дело не доходило, так как письменных свидетельств о том не осталось. Да и не дуэльное это дело – решать казённые дрязги таким решительным способом. Завуалированный донос куда действенней пистолета, глядящего в лоб. Это вам любой скажет!

К тому же, вражда между монстрами городского управления наверняка началась не вчера и вряд ли закончится с изгнанием из города самого последнего еврея, если такое, естественно, когда-то произойдёт. Тем не менее, борьба постепенно переходит из фазы подковёрной возни в фазу открытых военных действий, когда все средства хороши, вплоть до того же откровенного, почти хамского доноса. Сие богоугодное занятие городской голова уже не перепоручает робкому служаке-писаришке, а самолично берёт в свои холёные пальчики перо, дабы настрочить следующие витиеватые письмена в вышестоящую инстанцию:

Городской голова

31 августа 1873 г.

Его Превосходительству г-ну губернатору

6 мая, представляя прошение брянских граждан о вредном влиянии еврейского населения на нашу местную торговлю и промыслы, я имел честь докладывать Вашему Превосходительству, что поселение евреев в Брянске действительно значительно и быстро увеличивается. На это размножение евреев давно уже обратила внимание городская управа, которая, даже ещё не получив прошение от граждан, просила в марте уездного исправника о поверке всех прав евреев, живущих в городе, и о выселении тех, которые не имеют права здесь жить. Со стороны г-на исправника не последовало никакого распоряжения.

По прошению граждан, представленному мне 8 мая, г-н уездный исправник имеет от Вашего Превосходительства какое – то предписание, но ни содержание поручения, ни последствия Ваших распоряжений мне не известны. А между тем, население евреев в Брянске не уменьшается, и я могу указать евреев, не имеющих права здесь жить. Так, например, новгород-северский 1 гильдии купец, еврей Берка Быховский, не записанный в брянское купечество, занимающийся здесь одними подрядами, не имеет права держать евреев по управлению своими делами, а у него в конторе торговые депутаты нашли двух евреев: приказчика Залмана Рубанова и кассира Берку Концена. Вследствие этого управа 29 мая просила г-на исправника выслать их, но г-н исправник уведомил, что представил губернаторскому правлению своё ходатайство об утверждении Рубанова раввином, умалчивая о Концене. Управа уведомила губернское правление, что Рубанов едва ли удовлетворяет требованиям Устава духовных дел для обязанностей раввина, и просила обязать полицию выслать Рубанова и Концена. Но и по этому отношению не известно, последовало ли какое-то распоряжение, а Рубанов между тем продолжает заведовать делом Быховского.

Представляя всё это на благоусмотрение Вашего Превосходительства, имею честь покорнейше просить оказать городу Ваше покровительство распоряжением об удалении тех евреев, которые по строгой поверке окажутся не имеющими права здесь жить, и в последующем почтить меня Вашим уведомлением…

Внешне сдержанный и обстоятельный тон послания, снимающего всякую ответственность с подателя сего канцелярского сочинения, очевиден, но яд, если вчитаться между строчек, сочится из каждого слова, из каждой буковки. Только слепой этого не увидит…

Вероятней всего, существовали какие-то веские, но скрытые причины вопиющей бездеятельности исправника. Едва ли его можно заподозрить в тайных симпатиях к гонимому иудейскому племени или опасении в том, что город, не дай Бог, остался бы без раввина. Наверняка здесь не обошлось, как и сегодня не обходится, без некоторых секретных подношений, может быть, даже регулярных и немалых. А что тут необычного – кто на Руси взяток не берёт? Кто вообще взяток не берёт? Тот, кому не дают! Главное, чтобы давали и повод всегда находился…

Сие, безусловно, уже авторский домысел, ибо, ясное дело, не пойман – не вор, и никаких указаний на взяточничество в официальной переписке быть по определению не может. Да и вряд ли кого-то в те стародавние времена ловили за руку на нечистоплотности. Дрязги между чиновниками и постоянные доносы друг на друга вышестоящему начальству – дело вполне заурядное. Без этого жизнь в российской провинции замерла бы окончательно.

В губернском правлении, вероятно, разгорающейся уездной войне значения пока не придают. Мелко это, господа, да ещё в придачу поводом послужили какие-то евреи… Не по чину в этих банальных дрязгах разбираться. Потому и спущена сверху соответствующая казённая отписка, едва ли кого-то удовлетворившая, но сразу же по прочтении подшитая в дело:

МВД Орловского губернского правления

Отделение 2, стол 4, 20 сентября 1873 г.

Г-ну брянскому городскому голове

Вследствие отношений от 8 мая и 31 августа 1873 г., губернское правление имеет честь уведомить Вас, милостивый государь, что о немедленной высылке евреев Рубанова и Концена, как и иных евреев, которые по поверке окажутся не имеющими права жить в г. Брянске, распоряжение уже было отдано брянскому уездному исправнику. При чём губернское правление присовокупляет, что в утверждении еврея Рубанова в должности раввина отказано…

Отписка отпиской, но формальное одобрение действиям городского головы из губернии всё же получено. Плох тот администратор, который не умеет читать между строк спущенные сверху директивы, а из прочитанного извлекать выгоду. Окрылённая поддержкой высокого начальства, брянская городская управа пытается закрепить успех и тотчас выдаёт на-гора следующий эпистолярный шедевр с жирным вопросительным знаком в конце:

Брянская городская управа

25 сентября 1873 г.

Г-ну брянскому уездному исправнику

Орловское губернское правление 20 сентября уведомило, что вам предписано немедленно выслать из Брянска евреев Рубанова и Концена, как и других, которые по поверке окажутся не имеющими права здесь жить. Побуждаемая ежедневно доходящим ропотом местных жителей городская управа имеет честь покорнейше просить Ваше Высокоблагородие уведомить, когда Вам будет угодно представить к исполнению предписание губернского правления относительно высылки евреев?..

Ну, вот и всё, бедный исправник, кажется, загнан в угол. Пусть нос не задирает и не думает, что всё ему сходит с рук и можно по-прежнему ничего не делать, только брать взятки. Да это уже – и к бабке не ходи! – ясно. «Ропот местных жителей» – это убойный аргумент! Им можно затыкать любой рот и любого ткнуть носом в нечистоты.

Однако торжествовать пока рано. По всей видимости, какое-то шевеление всё-таки происходит, зелёная ряска на поверхности болота потревожена, и бравый исправник не был бы исправником, если бы от него не последовало никакой реакции. Элементарный чиновничий инстинкт и опыт самосохранения требуют хотя бы формально огрызнуться и смачно плюнуть в сторону обидчика. Сделано что-то или нет, неизвестно, но о проделанной работе он спустя некоторое время кратко отписывается в управу, наверняка уже догадываясь, что конца войне не предвидится, и нужно беречь силы для решительного сражения, которое не за горами.

Уездный исправник

5 октября 1873 г.

Уведомляю Брянскую городскую управу, что еврей Концен несколько дней тому назад уже выслан из Брянска. Рубанов же дал подписку о выезде в семидневный срок, об остальных рассматриваются документы – имеют или не имеют право проживать в Брянске…

На войне как на войне! Противник почти повержен, но до конца не побеждён, если всё ещё огрызается. И ведь врёт как сивый мерин! Значит, он всё ещё потенциально опасен, и его нужно добивать. Тем более, судя по всему, исправник ещё тот пройдоха и лентяй, готов придумать тысячу новых оправданий, но идти на поводу ни у кого не хочет, посему за ним нужен глаз да глаз. Благо, своей нарочитой нерадивостью он опрометчиво даёт повод для сочинения двух последующих убойных посланий.

Брянская городская управа

31 октября 1873 г.

Уездному исправнику

5 октября Ваше Высокоблагородие уведомил нас, что еврей Залман Рубанов обязан подпискою выселиться из Брянска в семидневный срок, а Рубанов и по настоящее время ещё здесь.

Посему управа имеет честь просить Ваше Высокоблагородие уведомить, какие меры приняты по выселению Рубанова и евреев, не имеющих права здесь жить?..

И тут же вслед за первым, пока исправник не сподобился на очередную оправдательную эпистолу, следующее подмётное письмо:

Брянский городской голова

20 ноября 1873 г.

Г-ну губернатору

8 мая и 31 августа я имел честь представить на благоусмотрение Вашего Превосходительства жалобу брянских граждан о вредном влиянии еврейского населения на местную промышленность, указав, кроме общего размножения, сведения о двух евреях, Залмане Рубанове и Берке Концене, допущенных в Брянск и, в нарушение статей Торгового устава, заведующих делами еврея, казённого подрядчика. О высылке их городская управа просила брянского уездного исправника ещё в мае, но г-н исправник, умолчав о Концене, принял ходатайство об утверждении Рубанова в звании раввина для брянского еврейского населения, несмотря на то, что последний никак не удовлетворяет требованиям Устава духовных дел.

Получив от губернского правления уведомление с предписанием брянскому уездному исправнику о немедленной высылке из Брянска Рубанова и Концена, а также и всех евреев, не имеющих права здесь жить, управа повторила уездному исправнику свою просьбу, на что получила ответ, что Концен уже выслан, а Рубанов обязан подпиской удалиться из Брянска в семидневный срок. Потом, узнав, что Рубанов здесь, управа опять же просила исправника уведомить, какие приняты меры по выселению Рубанова и других евреев, не имеющих права здесь жить. Но на это управа уже не получила никакого ответа. Наконец, в середине ноября торговые депутаты составили акт о том, что Рубанов и Концен продолжают по – прежнему заведовать в Брянске делами еврея Быховского по казённым подрядам. Собственноручные подписи Рубанова и Концена под актами свидетельствуют, что они и не прекращали этих занятий.

Имею честь покорнейше просить Ваше Превосходительство оказать городу ваше покровительство, подтверждением чему последует решение о принятии в исполнение распоряжения относительно удаления из Брянска евреев, которые по строгой поверке окажутся не имеющими права здесь жить, и в последующем почтить меня Вашим уведомлением…

Вот как заковыристо и зело велеречиво, но всё про одно и то же и теми же словами! В том, вероятно, и заключается высшее мастерство казуистики чиновников, занимающих ответственные посты. Писать много, ни о чём, но с конкретной и ясной просьбой в финале. И чем красочней и заковыристей язык письма, тем более высокой ступеньки они достойны! Наверху это рано или поздно отметят.

Хоть губернатор и выше по рангу, нежели городской голова, но даже он обязан помнить, что голова всё-таки голова, а не какая-то другая говорящая часть тела, и отмахиваться казёнными отписками от его просьб никому не дозволено, даже небожителям. Ведь всегда царапает острыми кошачьими коготками где-то в глубине даже самого что ни на есть уверенного в себе губернаторского сердечка опасение: если что-то не так, то на этот случай есть инстанции и повыше, куда этот нудный жалобщик имеет право накатать кляузу, и по рукам ему за это не дашь. А то потом не отмоешься…

По сути дела, городской голова человек не зловредный и ни на кого камень за пазухой не держит. А на евреев? Что же касается несчастных евреев, вокруг которых завертелась свистопляска с официальными бумагами, так на них, как, впрочем, и на всех остальных городских жителей, ему плевать с высокой колокольни. Где он, а где они… Но тут уже дело принципа. Если контора пошла писать, то на полдороги останавливаться нельзя. Главное для любого бюрократа, в каком бы кресле он ни восседал, – это последовательность и строгое следование принятому решению. А решение – верное или не очень – оно-то уже принято, и никто не помешает его скрупулёзному исполнению.

И последнее послание не пропадает втуне. Вероятно, склочность и упрямство городского головы хорошо известна в верхах, посему губернатор уже самолично отправляет ему следующее послание:

МВД Орловского губернатора

Декабря 5 дня 1873 г.

Г-ну брянскому городскому голове

Считаю долгом уведомить Вас, что губернское правление 26 ноября предписало уездному исправнику, чтобы он, не принимая никаких отзывов от евреев Рубанова и Концена, немедленно выслал их из Брянска

Губернатор С. Иванов

Дабы триумф от победы, одержанной в бумажной баталии над исправником, был окончательным и неоспоримым, и ни у кого отныне не возникало сомнений в том, кто главный поборник строгого соблюдения законности в подведомственном городе, необходимо добить поверженного врага до конца и втоптать его бренные останки в прах. А как это сделать лучше и изящней, как не очередным доносом? Капля камень точит. А уж доносы один за другим непременно заставят начальство задуматься о том, все ли чиновники сидят на своих местах…

Брянский городской голова

30 мая 1874 г.

Г-ну губернатору

По предоставленному Вашему Превосходительству прошению брянских жителей о вредном влиянии на местную промышленность размножившегося у нас еврейского населения, губернское правление 20 сентября предписало г-ну брянскому уездному исправнику немедленно выслать из Брянска тех евреев, которые по поверке окажутся не имеющими права здесь жить. Но по настоящее время ни один еврей не выселен, а между тем у нас их столько, сколько нет ни в одном городе Орловской губернии. Нельзя допустить, чтобы этого особенного размножения не видела полиция, а это даёт право заключить, что распоряжение о поверке и высылке оставлено без последствий. Не имея возможности объявить обществу о последствиях своего ходатайства, имею честь представить это Вашему благоусмотрению…

Действительно ли проводились проверки и пересчёт зловредного иудейского племени в пределах городской черты, никто не знает. Официальных документов с цифрами и результатами нет. Да и нужны ли они? Кто усомнится в фактах, изложенных самим городским головой? В конце концов, все прекрасно понимают, что не в евреях дело. Кто о них всерьёз сейчас задумывается?

Теперь можно умывать руки. В конце депеши вполне можно ставить не нейтральную точку и не недоумённое многоточие, а торжественный восклицательный знак, благо, картинка нарисована впечатляющая: масштабы захлестнувшего несчастный провинциальный Брянск «еврейского нашествия», судя по бумаге, носят уже характер эпидемии, с которой нужно бороться всем миром, а этот лежебока исправник палец о палец не ударяет…

Уж, не еврей ли он часом? Впрочем, даже это абсурдное предположение теперь не играет никакой роли, и исправник, будь хоть индусом, хоть папуасом, непременно получит всё, что заслужил своей вопиющей нерадивостью. Мог бы с самого начала прозорливо сообразить, что городскому голове глубоко безразличны не только любезные его сердцу евреи, не только все прочие жители, населяющие город, а и сам исправник, по большому счёту. Для чиновника его уровня превыше всего принцип: если в городе что-то происходит, то только с ведома и разрешения градоначальника. Горе тому, кто покусится на святая святых – не выполнять его августейшие приказы.

Подтверждение сему и соответствующая отписка из губернии:

МВД Орловского губернского правления

городскому отделение 2, стол 5, 7 июня 1874 г.

Г-ну брянскому голове

Второе отделение губернского правления с разрешения г-на вице-губернатора имеет честь уведомить вас, что брянскому исправнику предложено доставить надлежащее объяснение…

Собственно говоря, ряска снова потихоньку начинает затягивать болотце, и больше ничего необычного в городе не происходит, да, собственно говоря, и раньше не происходило. Серые будни с редкими всплесками ленивых начальственных дрязг, которые никого, за исключением самих участников, не интересуют. Жизнь в городе по-прежнему сонная, однообразная и по престольным праздникам пьяная. И рассказывать о ней что-то ещё – да кому оно и в самом деле интересно?

Последний из документов, который, наверное, стоило бы здесь привести, это рапорт уездного исправника, писаный уже несколько иным тоном, нежели вся остальная казённая переписка. Это ещё не последний предсмертный рык поверженного и почти побеждённого тигра, а скорее брюзжание загнанного в угол волчонка, который всё ещё не понимает, за что на него обрушились кары небесные. Будь его воля, он бы всех этих евреев, с которых началась заварушка, извёл под корень, а уж что сделал бы с этим негодяем городским головой – трудно представить…

Впрочем, дадим последний раз слово самому исправнику перед тем, как отправить его в заслуженную неизвестность, коли уж мы потревожили его прах на время нашего повествования:

В Орловское губернское правление

от брянского уездного исправника

17 июня 1874 г.

РАПОРТ

Губернское правление сообщило мне, что брянский городской голова 30 мая донёс г-ну губернатору о том, что по представленному прошению брянских жителей о вредном влиянии на местную промышленность размножившегося в г. Брянске еврейского населения ни один еврей из города по настоящее время не выслан, а распоряжение губернского правления от 20 сентября того же года о поверке и высылке их оставлено без последствий. Кроме того, губернское правление потребовало представить объяснение, почему не приведён в исполнение указ о высылке из Брянска всех незаконно проживающих евреев.

В объяснение настоящего предписания имею честь донести, что мною ещё в марте было поручено полицейскому приставу составить списки всех проживающих в Брянске евреев и представить их мне вместе с документами. Из представленного приставом списка оказалось, что проживающих в Брянске евреев 53 семейства, в числе которых 23 отставных и бессрочно отпускных нижних чинов, причисленных к обществу мещан, занимающихся ремёслами и промыслами на правах коренных жителей, и 31 иногородний. При тщательном и строгом рассмотрении документов каждого из евреев, оказалось, что 28 из них имеют письменные виды о своём звании и свидетельства от ремесленных управ. Эти евреи оставлены мной на жительство в Брянске для занятия своими ремёслами, а трое, хотя и с письменными видами, но, как не имеющие установленных ремесленных свидетельств, обязаны были подписками выехать из Брянска. По поводу возникшей в губернском правлении переписки относительно проживающих в городе евреев, имею честь представить вновь составленный список и донести о вышеизложенном Его Превосходительству г-ну губернатору, к чему прилагаю и упомянутое прошение брянских жителей о вредном влиянии на местную промышленность еврейского населения. После этих моих представлений касательно высылки евреев я уже никаких предписаний не получал. По указу губернского правления от 20 сентября надлежало выслать из Брянска евреев Рубанова и Концена, и они были обязаны в этом подписками с назначением срока, а потому без возбуждения судебного преследования до истечения срока оного они оставались в Брянске. В течение этого срока Рубанов и Концен представили ремесленные свидетельства, первый на мастерство делать уксус, а последний на мастерство по устройству печей для выжигания угля. Получив на текущий год из брянской городской управы установленные торговые документы на право занятия своим ремеслом, Рубанов и Концен также остались и теперь находятся в Брянске.

При сем имею честь доложить, что хоть брянский голова и объясняет, что в Брянске возрастает число евреев, имеющих вредное влияние на местную торговлю и промыслы, но ни одного из них, не имеющего права на проживание, пофамильно не указывает. Евреев в Брянске действительно прибавилось в последнее время, но не столько постоянно живущих, сколько ежедневно приезжающих и уезжающих по Орловско-Витебской железной дороге. Если же г-н городской голова имеет в виду евреев, не имеющих права на постоянное проживание в Брянске, то я имею честь покорнейше просить губернское правление предложить ему указать мне их, и тогда с моей стороны немедленно будет сделано надлежащее распоряжение об удалении таковых из Брянска.

Уездный исправник Матвеев

Вот, пожалуй, и вся история. Больше не будем утомлять ни читателя, ни себя чтением казённой переписки чиновников, поистине не жалеющих ни живота своего, ни чернил, ни бумаги во благо отечества. Скучное это занятие – копаться в папирусах полуторавековой давности, да и людишки, водившие пером по этим бумагам, едва ли заслуживают внимания более того, что им уже оказано выше.

Следует прибавить лишь, что в моих комментариях к их переписке, разумеется, нет ничего научного или заслуживающего какого-то серьёзного изучения. Скорее в них мои собственные домыслы и фантазии. Или, точнее, попытка свести разрозненные факты в единую событийную цепочку. Многие её звенья, конечно, безвозвратно утеряны, о многих вещах, вполне очевидных для того времени, мы сегодня не знаем, поэтому на объективность изложения я ни в коей мере не претендую.

Единственное, в чём я уверен и в чём, надеюсь, не погрешил против истины, это в том, что евреи в Орловской губернии, в которую входил в те времена провинциальный Брянск, как наверняка и во всей остальной Российской империи, всегда были для коренного населения чужаками, бельмом на глазу, которое терпят до тех пор, пока не возникает необходимость в козлах отпущения. И это очень удобно, потому что всегда есть, на кого можно списать свои грешки и проколы. Лень, безалаберность, мздоимство, ей-Богу, считались во все времена куда меньшими пороками, нежели принадлежность к гонимому иудейскому племени. И в этом жители Орловской губернии едва ли в чём-то отличались от жителей остальных российских провинций.

И всё-таки лишний раз акцентируем тот факт, что едва ли евреи послужили основной причиной распри между двумя уездными чиновниками-бюрократами, имена которых благополучно и навсегда забыты даже их собственными потомками. Хотя нет, ошибаюсь: в некотором родстве с нашим склочным городским головой состоял очень неплохой российский писатель тридцатых годов двадцатого века Леонид Добычин. Только и всего, не более. Заслуги потомков едва ли искупают или оправдывают дремучие нравы их предков…

В завершение скажу ещё несколько слов. Извлечённый мной из архивного небытия сюжет, в общем-то, предельно банален и не отражает, как принято говорить сегодня, судьбоносных событий истории. Он лишь служит, на мой взгляд, дополнительным штрихом к общей картине российской жизни последней четверти девятнадцатого века. И что для меня наиболее любопытно – краешком касается жизни моих соплеменников. Может, среди них и был кто-то из моих предков. Только что уже ворошить чужие могилы…

Не будем забывать о том, что нет ничего нового под луной, и всё в истории рано или поздно повторяется – люди-то за последние несколько тысяч лет никак не изменились. Не стали ни умней, ни добрей, и если современная наука значительно расширила наш кругозор и границы познания, то это ещё ни о чём не говорит. Вместо перьевых ручек доносы теперь строчат на компьютерах и отправляют начальству не в почтовых конвертах, а посредством Интернета, но разве это, господа хорошие, что-то меняет?..

А кто, как тогда, так и сегодня, виноват во всех бедах?.. Ну-ка, без подсказки догадайтесь!

Прощание с Литинститутом

Встретив недостойного человека, посмотри вглубь себя.

КОНФУЦИЙ

1.

«…я, наконец-то, начал понимать, что такое «раздвоенность жизни», о которой мы столько говорили, просиживая ночи напролёт на своих видавших виды койках в общаге Литинститута, изредка пили водку, чаще крепкий чай и всегда спорили до посинения. Нам тогда казалось, что если человек вынужден жить какой-то одной, стандартной жизнью, со всеми её банальностями и идиотизмом, подчиняться её правилам и условностям и не дерзать что-то изменить, однако втайне мечтает о чём-то более светлом и возвышенном, в кругу единомышленников и таких же мечтателей, как он сам, – то это вполне естественно и нормально. Потому что иначе пока нельзя. Ни раньше, ни сегодня и, может быть, даже завтра. Но мечтать – непременное условие. Не всем быть борцами, но мечтателями нужно быть непременно.

Это удел и планида любого здравомыслящего человека. Без этого быстро превращаешься в глупого самодостаточного мещанина, пускающего слюну умиления от того, что тебя вовремя накормили, напоили водкой и дали подержаться за красивую бабу. Такое скучно и непродуктивно.

Рецепт прогресса один: если уж человек не в силах выходить на баррикады, то хотя бы обязан быть в оппозиции к окружающему миру, который необходимо постоянно исправлять в соответствии со своими и его меняющимися потребностями и интересами. Бесконечные и завязшие в зубах легендарные примеры духовного и порой физического бунтарства, питали наше самолюбие, и каждый из нас, студентов заочного прозаического семинара, считал себя в той или иной степени оппозиционером, протестующим и негодующим в своих слабых ученических опусах. Именно в них мы видели свой вклад в бунтарство. Не замечали мы лишь того, что окружающему миру пока глубоко безразличны наши жалкие протесты, а опусы не очень-то на самом деле выстраданы и едва ли кому-то, кроме нас самих, по-настоящему интересны…»

Мишка смахнул пот со лба, расстегнул ещё одну пуговицу на своей армейской рубашке и полез в карман за сигаретами. Тетрадка, в которой он писал, упала с колена на землю, но поднимать её он не торопился. Прикурив, Мишка глубоко затянулся и удобней устроился в тени у стены разрушенного прямым ракетным попаданием одноэтажного дома.

«…Своей «раздвоенной» жизни я ни от кого не скрывал, и ты это наверняка помнишь. Более того, я считал её вполне цельной и логичной. С одной стороны, я не мыслил себя вне литературы, писал стихи, рассказы, повести и хотел делать это профессионально. Для того и поступил в Литинститут. Может, это прозвучит кощунственно, но мне наивно казалось до самого отъезда в Израиль, что в Литинституте учат секретам превращения только что написанного текста в литературное произведение, но всегда подозревал, что этот самый текст – настолько зыбкая и иллюзорная субстанция, что нет для него ни правил, ни законов, ни даже каких-то объективных критериев оценки. Есть, безусловно, здравый смысл и логика, но они, как правило, завуалированы и зачехлены мудрёными литературоведческими одёжками стилей и концепций. Действительно гениальный текст не подчиняется канонам, его невозможно расчленить или втиснуть в стандартные рамки. Он – или есть, или его нет… Хотя, если говорить по существу, сочинение текста – не самоцель, а лишь средство выражения мысли. «Слово о полку Игореве», «Песнь песней» – гениальны и совершенны как тексты, но чего бы они стоили, если бы их гладкие и изумительные наборы слов не несли в себе великих вневременных истин? Впрочем, опять же всё наверняка условно, ведь даже словоблуд-графоман – и тот при каждом своём словоизвержении уверен, что снёс золотое яичко… Основа всему, наивно полагали мы, пресловутая «технология» письма. Послушаю, мол, мастера, покопаюсь в его творческой кухне, исправлю под его бдительным присмотром собственные ляпы в текстах и – вперёд к сияющим вершинам литературы, к творческим олимпам. Все мы были уверены, что мастер, у которого мы учимся на семинаре, поможет нам, глупеньким деревянным буратино, подойти к потайной дверце, выдав каждому по заветному золотому ключику…

Всё это далеко не так. Как – не знаю. Иногда мне кажется, что я почти нащупал долгожданное решение, а иногда вдруг с тоской начинал понимать, что гении – не чета мне! – ломали головы над этим веками, жизни клали на творческий алтарь, а я решил, что разберусь мигом, без особых усилий, оттолкнувшись от их находок, как от стартовой ступеньки. Ах, как от этой беспомощности и тщетности попыток каждый раз становилось тяжко и гадко! Хоть руки на себя накладывай…»

Мишка отбросил докуренную до фильтра сигарету и поднял глаза от тетради. От курения натощак во рту стоял неприятный кисло-горький привкус. Глубоко вздохнув, он полез за флягой с водой.

На смену прохладному, всё ещё сонному и безмятежному утру приходил жаркий длинный день. Солнце только поднималось, и его ещё не было видно из-за холмов, но приближающаяся жара уже чувствовалась. Через полчаса она затопит холмы, оливковые рощи, и всё вокруг будет подрагивать в горячих и вязких потоках воздуха, отражённых от земли. Так будет весь день. А такие дни всегда длинны до бесконечности. И до безумия…

«…Литературное творчество тем и привлекает таких идеалистов, как я, что в момент написания уподобляешь себя как бы Творцу, который из хаоса обрывочных мыслей и переживаний строит собственный космос, наполняет его содержанием, облекает в форму, и отныне уже в твоей власти оживить его, влить в него смысл, дать ему настоящее и будущее. Литература – великий соблазн, но одновременно и неизбежная горечь осознания постоянного несовершенства, потому что мы – как бы ни обманывали себя! – всё-таки не настоящие творцы, а лишь копиисты, и боремся не с какими-то внешними противниками, а чаще – с собственными придуманными монстрами…

Вторая половина моего существования – иудаизм, к которому я шёл долго и недоверчиво. Разумом понимая, что слепая вера превращает человека в безвольного раба, я стремился подойти ко всему рационально и осмотрительно. И самому решить: принять или не принять сердцем это новое знание, ведь необходимость существования в незнакомой до последнего времени системе координат – вере – должна исходить только от сердца, разум же, хоть и помощник, но не всегда друг и доброжелатель. Поиски мои были не ради банальной выгоды – «что мне это даст?», а ради того, чтобы ответить хотя бы самому себе на вечные вопросы, рано или поздно встающие перед каждым. Более же всего хотелось попробовать силы в осмыслении истин, уже известных и неоспоримых, перед тем, как рискнуть на самостоятельный поиск и продвижение дальше.

Поначалу я считал, что иудаизм – всего лишь универсальный способ получения ответов на кардинальные вопросы жизни и смерти, ведь любая религия, как казалось мне, всего лишь бездонная культурологическая копилка и сокровищница многовекового наследия народа, почти как та же литература, накапливающая в своих арсеналах приёмы и способы создания текста. Когда же я коснулся иудаизма глубже, неожиданно понял, что всё гораздо сложнее и не так однозначно. Если в литературе можно всё переиграть – скомкать бумагу и вымарать текст, чтобы переписать заново, или даже выбросить и забыть готовую книгу, то здесь отходных вариантов нет. Вера – это мироощущение, которое не может быть наносным или искусственным, оно может быть только образом жизни и твоим существом. Тут уже невозможно лгать другим и самому себе или что-то приукрашивать, как… в литературе. Ведь подспудно чувствуешь, что вера сулит в итоге какой-то запредельный контакт с пространством – от крохотной неодушевлённой молекулы до высшего разума, существующего независимо от твоего желания или знания. Остановиться на полпути невозможно. Здесь не только врать, но даже неискренним быть нельзя – стоило ли ради этого мучиться и недосыпать ночей в своих бесконечных исканиях, постоянных заблуждениях и редких открытиях? Жалко потраченных усилий.

Через интерес к иудаизму я вышел на осознание необходимости жить в Израиле. Дело вовсе не в том, что Россия к моменту моего отъезда стабильно и бесповоротно покатилась в тартарары, и падение это всё убыстрялось. В конце концов, в какую бы бездну страна ни рухнула, рано или поздно будет подъём, и она восстанет, как птица Феникс, из пепла. Меньше всего я обращал внимание на внешнюю сторону событий или боялся каких-то неясных слухов о мифических еврейских погромах. Я уезжал не от бытовухи и уж вовсе не из-за иллюзорного желания более полно реализовать себя, как писателя, в свободном мире. Мне хотелось… да я и сам точно не сказал бы, что мне хотелось.

Глупо утверждать, что я бессребреник, но эти вопросы никогда для меня не были на первом плане. Кстати, в Израиле, при относительной сытности и комфорте, я всё равно лишился чего-то гораздо большего, чем имел в России. Да, там у меня не было такой квартиры, как появилась здесь, не было обеспеченного прожиточного минимума и компьютера, на котором я могу сегодня быстро и удобно печатать свои опусы. В то же время у меня не стало чего-то такого, чему и названия сразу не подберёшь, как не измеришь это утраченное внешним достатком и возможностью удовлетворять свои возрастающие запросы. Даже литературные.

Вторая половина моего существования в конечном счёте перевесила первую, и это было, в общем-то, предсказуемо и ожидаемо. По крайней мере, в иудаизме не было столько искусственного и фальшивого, как в том, что окружало меня прежде. Литература – теперь уже верная помощница, как мне казалось, – на многое открывала глаза. Пытаясь описать окружающее, я только сейчас начинал понимать, что она – только увеличительное стекло, в котором отчётливо просматриваются ложь и искусственность, которые никуда не исчезли с переездом, а ведь на это я раньше просто не обращал внимания. Писать в Израиле стало намного труднее, но не потому что я стал требовать от своих текстов каких-то новых, запредельных откровений. Увеличительное стекло, не выпускаемое из рук, неожиданно стало высвечивать довольно неприятные вещи. Сам себе не доверяя, я вдруг увидел, что всё окружающее – уже новое, а не то, от которого бежал, – на самом деле оказывалось тем же безвкусным и выцветшим лубком, грубо имитирующим всё те же человеческие отношения между кукольными картонными персонажами, до края наполненными хамством вместо смелости, ханжеством вместо добродетели, и даже вместо любви – похотью и бесконечной спермой. Перемена декораций, по сути дела, ничего не изменила!..

Тексты, выходящие теперь из-под моего пера, если и были отображением новой, уже израильской жизни, то вряд ли сильно отличались от прежних. Если что-то у меня и получалось более или менее литературно, то только описания грязных и неприглядных сторон этой жизни. Даже чистое и светлое, о чём мне всегда хотелось писать, вырисовывалось непременно в контрасте с низким и отвратительным…»

Где-то за низкорослой оливковой рощей, наверное, совсем рядом с деревней, в которой расположилось Мишкино отделение, звонкой, почти карнавальной хлопушкой грохнула противопехотная мина и затрещали торопливые автоматные очереди. Из-за холмов, с той стороны, откуда они вчера вечером пришли, застрекотал вертолёт, и солдаты, сидящие рядом с Мишкой у стены полуразрушенного дома, зашевелились.

Теперь и в самом деле начинался новый день. Новый день бесконечной южно-ливанской войны…

2.

Сутки назад, когда прямым миномётным огнём из засады накрыло троих наших солдат неподалеку отсюда, Мишка и не предполагал, что окажется в этой небольшой живописной деревушке среди красивых холмов, за которыми дышало и изредка доносило ветром свои горьковато-солёные запахи море.

Террористов, убивших солдат, преследовали почти всё это время, и, хоть до прямого столкновения с ними пока не дошло, было ясно, что те попали в капкан, выбраться из которого уже не сумеют. Разведка сообщила, что в настоящий момент террористы находятся в ущелье между холмами, выходы из которого надёжно перекрыты, и их всего трое или четверо, но вооружены они хорошо. Чтобы избежать ненужных потерь, решено было дождаться утра и уничтожить их с вертолётов. В исходе операции никто не сомневался, хотя всякое может быть – война есть война.

В Южном Ливане Мишка оказался не случайно. Приехав в Израиль в двадцатипятилетнем возрасте, он вполне мог претендовать на армейскую службу где-нибудь внутри страны, где безопасней и можно раз в неделю гарантированно приезжать домой к родителям. Так поступали многие из его знакомых и сверстников. Риск – дело не только благородное, но и добровольное, и не было прямой необходимости в Мишкиных воинских подвигах, тем более, за нежелание служить в боевых частях его никто не осудил бы. Однако он справедливо считал, что нельзя стать полноправным гражданином страны, если не узнаешь о её жизни всё, что можно, не испытаешь на собственной шкуре всех её тягот и тревог, не заглянешь в бездну, разделяющую евреев и арабов, на краю которой Израиль находится всю свою недолгую современную историю. Ни от чего нельзя быть в стороне, если где-то в глубине души всё ещё теплится надежда написать действительно замечательную книгу, но уже на местном материале. А сделать это Мишке хотелось безумно. Чего-чего, а настойчивости и упрямства ему не занимать. Не получилось в России – может, получится здесь…

В бригаду «Гивати»[1] он попал не сразу. Обычному человеку с гражданки туда не попасть. Но ведь и не боги там служат… После четырёх месяцев на учебной базе, где он постигал современное воинское искусство, с которым был знаком разве что по американским боевикам, его перевели в боевую часть.

Несмотря ни на что, Мишка в душе всё равно оставался человеком гражданским, лишённым агрессивности и, по большому счёту, даже не представлявшим, как поведёт себя в реальном бою, когда придётся стрелять не в мишень, а в настоящего врага, и знать, что только от тебя зависит – жить тому через мгновение или нет. В том, что такое когда-то произойдёт и этого не избежать, Мишка не сомневался. Убивать противника – это жестокая и горькая необходимость войны, и без этого невозможно даже приблизительно узнать цену жизни и смерти. Хотя война вряд ли прибавляет мудрости, потому что нет и не может быть в злобе, страхе и ненависти животворной силы для самосовершенствования. Единственное, пожалуй, положительное, что можно почерпнуть в подобном противостоянии, это то, что война позволяет более чётко определить своё место в жизни, извлечь из сокровенных глубин души то, что в иное время скрыто за семью печатями. Отчаяние и страх, животное желание выжить и… жалость не столько к поверженному противнику, сколько к себе, вынужденному лишать его жизни. И хоть любое человеческое противостояние претило Мишкиной натуре, уйти в сторону он не пытался, как теперь уже и не пытался спрятаться в хрупкую ракушку своего любимого литературного сочинительства. Наоборот, лез в самую гущу, где литературе не место…

– Ирокез на горизонте! – пронеслось среди солдат, и Мишка вздрогнул, оторвавшись от размышлений. Из-за поворота по сухой каменистой дороге, петляющей среди остатков разрушенных стен, выкатил пятнистый армейский джип с командиром их отделения Амноном, получившим прозвище «Ирокез» за то, что был выходцем из Ирака. Перед рассветом Ирокез ездил на совещание к начальству, хотя всё, что ему должны были сообщить, было известно заранее: после вертолётной атаки начнётся прочёсывание местности и поиск того, что останется от террористов.

– При благоприятном стечении обстоятельств, – сразу принялся инструктировать солдат Ирокез, – операция займёт от силы час-полтора, не больше. Перестрелки и рукопашной не предвидится, но и рисковать понапрасну не стоит. Население покинуло эти места ещё неделю назад, поэтому любой встретившийся человек может представлять реальную опасность. – Всё это Амнон протараторил своей гортанной звонкой скороговоркой, не позабыв лишний раз напомнить, что местное население не особо жалует израильтян, упорно не понимая, что мы воюем не с ним, а с террористами, прикрывающимися женщинами и детьми. – Война – это вам, ребятки, не чмоки-чмоки с белобрысыми девицами на тель-авивских дискотеках.

На последних его словах кто-то из солдат хихикнул, но Амнон сделал вид, что не расслышал, и, сохраняя грозный командирский вид, отошёл в сторону, прикуривая сигарету. Задавать ему какие-то вопросы никто не хотел, так как все знали, что особой сдержанностью он не отличается, а свои грешки и даже грубость всегда списывает на природную горячность и восточную натуру. И всё ему до поры сходило с рук. Взять хотя бы самый последний случай, который произошёл месяц назад и о котором ходило много разговоров в солдатских палатках.

В тот день Амнон ехал на армейском грузовике с молоденьким шофёром из новобранцев-репатриантов. По дороге необходимо было заправиться бензином, и они заехали на заправку. Времени, как всегда, было в обрез, но у единственного заправочного рожка перед самым их носом остановился длинный старый «мерседес» какого-то бедуинского шейха с целым выводком закутанных в чёрное женщин. Шейх явно не торопился и, заметив нетерпение израильских солдат, демонстративно отвернулся и принялся о чём-то лениво разговаривать с хозяином заправки. Такой наглости Амнон стерпеть не мог и тотчас скомандовал шофёру подтолкнуть «мерседес» бампером в бампер, освобождая место у рожка. Шофёр, напуганный солдатскими легендами о строгостях Ирокеза, беспрекословно выполнил команду, но «мерседес» неожиданно покатился и выехал на обочину. Правда, перед тем, как он кувыркнулся с насыпи, из него успели выскочить все пассажиры. Подбежавшего шейха Амнон, недолго думая, пнул в пах тяжёлым армейским ботинком, и тотчас велел шофёру поскорее заправляться и уезжать. Через два часа их забрала военная полиция. А назавтра Амнон как ни в чём не бывало вернулся в подразделение. Спустя пару дней пронёсся слух, что на следствии, возбуждённом прокуратурой по жалобе шейха, во всём обвинили солдата. Тот действовал якобы без приказа, по собственной инициативе, а об ударе, нанесённом шейху, Амнон вообще ничего не ведает.

Конечно, показания Ирокеза можно было бы опровергнуть в течение пяти минут, допросив шейха или шофёра, однако первому особого доверия не было, а второй – да кто ж вообще из господ военных юристов станет унижаться до бесед с новобранцами-репатриантами, плохо говорящими на иврите? Амнон же – командир, участвовавший во многих боевых операциях, ему почёт, уважение и доверие…

Мишка поглядел на часы и прислушался: за холмами, куда полчаса назад полетел вертолёт и куда ещё через час отправится их отделение, было пока тихо. Ни взрывов, ни выстрелов слышно не было. Он достал тетрадь и открыл на последней исписанной странице.

3.

«…Больше всего на свете мне не хотелось превращаться в обывателя и в самую заразную его разновидность – воинствующего жлоба, о котором – ты, естественно, помнишь – мы столько говорили в общаге. Он, этот вселенский жлоб, вирусным микробом порабощает умы и сознание людей. Оттого и хороших книг никто не читает – лишь примитивные детективы, сопливо-сладкие «женские» романы и прочую пошлятину. Безусловно, никто не возражает против «высокой» литературы, но она – как та же Библия, которую все знают, имеют в каждом доме на книжной полке, но… многие ли её, по большому счёту, прочитали хотя б до середины? А ведь эта литература как раз и существует для того, чтобы заставить человека думать, не давать ему сыто и сонно покачиваться на волнах, уносящих в небытие. Читать её – нелёгкая работа. Гораздо проще глотать сладенькую, пережёванную кем-то жвачку… Человек незаметно перестаёт быть охотником и превращается в сборщика перезрелых бананов, которые сами падают под ноги, когда им приходит время падать.

Разумом и сердцем каждый из нас, студентов Литинститута, тянулся к этой сверкающей и пока недоступной «высокой» литературе, искренне презирая растущую плесень ширпотреба. Каждый искал свой путь к вершине: один – через заумные философские учения, порой безумные и парадоксальные, другой – через экзистенциализм, мистику и религию, третий – через кропотливое, скрупулёзное и бессмысленное оттачивание техники письма, будто тайна скрыта лишь в гладком слоге. И не было ни одного, кто не понимал бы, что высокого и совершенного никогда не бывает много, путь к вершине удаётся проложить одному из тысячи, и это вовсе не означает, что по проложенному пути способен пройти ещё кто-то. Но попытаться-то необходимо.

Имя воинствующему жлобству – легион… В любом случае было замечательно, что пока существовали мы, идеалисты, свято верившие в то, что, только благодаря нам, мир всё ещё не скатился в бездонную пропасть пошлости, возврата из которой нет. На нас и только на нас держится будущее литературы…

Помнишь, в каких скотских условиях мы жили в общаге? Загаженные туалеты, умывальники и кухни, ничем не отличающиеся от туалетов, серые, пропитанные вонью коридоры, освещаемые тусклыми, постоянно перегорающими лампочками без плафонов… И всё равно здесь был какой-то невероятный сгусток чистой и животворной энергии, которую, несмотря на грязь и мерзость, излучали эти святые стены, пол, потолок. Может быть, потому что здесь жили мы…

А как мы издевались и ненавидели тех, кто, по нашему мнению, не видел или не желал видеть высокого предназначения литературы! Жадно читая рукописи друг у друга, каждый из нас, наверное, искал то, чего пока не мог сделать сам, а ещё – то, что уже прошёл, сумел перешагнуть, чтобы идти дальше. Это был хороший марафон самолюбия, где были победители, но не было побеждённых, потому что при очевидной внутренней зависти к более удачливому собрату никто никому никогда не желал плохого. Каждый понимал, что без этого соперничества в литературе делать нечего…»

– Подъём! – скомандовал Амнон и звонким щелчком отстрелил докуренную до фильтра сигарету.

Солдаты зашевелились и стали подниматься, где-то клацнул о камни приклад автомата, послышались разговоры и смех. Несмотря на то, что вертолёт, который заберёт их после окончания операции, прилетит уже в полдень, никто не сомневался, что эти несколько часов будут тяжёлыми и изнурительными не только физически, но и морально. Хорошо, если придётся только стрелять и встречаться с противником лицом к лицу. Это как раз не самое тяжёлое на войне, потому что рукопашная проходит в запале и на подъёме, когда не чувствуешь ни напряжения, ни усталости, ни времени. Хуже, когда бесконечно прочёсываешь местность с постоянным чувством опасности и ожидаешь неведомо где притаившуюся беду. Немного успокаивало то, что вертолётчики прочешут местность и уничтожат террористов ещё до прихода солдат, тем более из капкана выбраться практически невозможно, а брать убийц живыми нет никакого смысла. Но всё равно это война…

Мишка спрятал тетрадь, надел каску и встал, разминаясь после долгого сидения в неудобной позе.

Сперва отделение шло по каменистой дороге, уходящей сквозь невысокие серые холмы к побережью, потом Ирокез разумно рассудил, что дорога – это прекрасная мишень, решись какие-нибудь новые террористы устроить засаду. По мандариновой роще, тянущейся вдоль дороги, куда отделение тотчас переместилось, идти было тоже не сложно, но уже через полчаса, когда роща осталась позади и пошёл редкий жёсткий кустарник, скорость заметно снизилась и идти стало тяжелей. Но особой поспешности не требовалось, потому что до исходной точки, где отделение должно было оказаться к началу операции, оставалось совсем немного.

Постепенно холмы стали выше, а растительность более густой и зелёной. Солнце ещё не поднялось настолько, чтобы пятнисто-рыжая армейская рубашка пропиталась потом, а брезентовый ремень автомата, словно бесконечно длинная канцелярская печать, отштамповал на плече чёткий глубокий оттиск каждой нитки из своих переплетений.

Разведчики-друзы, которые незадолго до выступления обшарили местность на несколько километров вперёд, уже вернулись и доложили, что всё спокойно. Так, по логике вещей, и должно было быть, потому что зона безопасности, где велись основные боевые действия с врагом и где возможны всяческие неожиданности, осталась далеко позади. Здесь не было ни армейских баз, ни стратегических дорог, и вообще израильтяне появлялись тут не часто.

Низко над головами солдат пролетело ещё два вертолёта, и вертолётчики, похожие на стрекоз своими выпуклыми чёрными очками, сверху помахали руками. Чувствовалось, операция начнётся очень скоро.

– Всем ждать! – скомандовал Амнон и посмотрел на часы. – У нас ещё есть двадцать минут, можно выкурить по сигарете… – Он поморщился и погрозил пальцем: – Увижу у кого-нибудь включённую мобилу – голову оторву!

Армейское командование запрещало пользоваться сотовыми телефонами, особенно там, где идут боевые действия. Их просто сдавали на базе, но мало ли кто мог утаить ещё один аппарат в кармане – каждого-то не обыщешь. Уж, больно легко засекали «технари» террористов местонахождение владельцев телефонов. Даже не взирая на глушилки. Сегодня воевать приходилось уже не с дилетантами, а с настоящей, хорошо вооружённой современной вражеской армией.

Мишка закурил сигарету и по привычке достал тетрадь. К этому в отделении уже привыкли, и никто не лез с расспросами.

«…Вспоминаю о наших студенческих годах в Литинституте – и снова у меня начинает сосать под ложечкой. В той дурацкой и абсолютно неустроенной жизни, которую я вёл в России, это было каким-то светлым и до невероятного чистым пятном. Мне даже казалось, что это – первый лучик какой-то будущей моей жизни, которая обязательно настанет и будет наполнена радостями и замечательными открытиями. Но к этой жизни я смогу прийти не сразу – только после погружения на самое дно, когда удастся преодолеть внешние и внутренние барьеры, перешагнуть границы искусственного и надуманного, а главное, самому решиться на первые самостоятельные шаги навстречу этой новой жизни, не дожидаясь благоприятной ситуации или посторонней помощи. Вот так – ни больше, ни меньше.

Я и сейчас нередко пытаюсь восстановить по памяти некоторые из наших бесконечных разговоров и споров в литинститутской общаге, порой беспорядочных и сумбурных, затягивающихся до рассвета и чаще всего не приводящих ни к какому результату. Хотя нет – результаты были. Может, и не такие явные и ожидаемые, но – были. Я учился не жалеть себя и извлекать на свет то, что подспудно копилось в душе, вскрывать гнойники и болячки самолюбия и самолюбования. Это проходило не безболезненно, а через стыд, протест и тяжёлую ломку, может быть, даже борьбу с притаившимся внутри меня пресловутым «вселенским жлобом». Но я одновременно и чувствовал, как с каждым разом всё выше поднимаюсь и становлюсь каким-то иным, непохожим на себя прежнего.

Это было главным, что теперь привлекало меня в Литинституте. Заряда, получаемого на сессии, мне хватало, чтобы чувствовать себя нормальным человеком и протянуть бесконечные полгода до следующей сессии, когда мы, заочники, вновь приезжали из своих провинций сюда, в столицу. Энергией, которой я, как аккумулятор, заряжался от наших разговоров, хватало как раз на полгода…

Но ничто на свете не бывает бесконечным. С окончанием Литинститута я с грустью понял, что источника, подпитывающего меня, больше не осталось. Если я не сумею что-то кардинально изменить в своей жизни, то окончательно опущусь на дно, и никакие силы меня оттуда уже не вытащат. «Вселенский жлоб» окончательно поработит меня, и я больше не напишу ни строчки. С литературой и вообще со всем, что пока удерживало меня от погружения на дно, будет покончено.

Нужен был выход, потому что тянуть и ждать невозможно. Панацею от своих бед я увидел в отъезде в Израиль. Внутренне я понимал, что это вовсе не решение проблемы, но какая-то, хотя бы временная отсрочка. Для чего – неизвестно, но отсрочка… Не такой уж я был наивный, чтобы не понимать, что подобные проблемы решаются вовсе не переменой места жительства и обстановки. К тому же внутри меня теплилась мистическая надежда на то, что земля Израиля вдохнёт в меня новые силы и даст то, чего я никак не мог обрести до сих пор…»

– Вперёд! – донеслась до Мишки команда Ирокеза.

Солдаты снова зашевелились, бросая недокуренные сигареты и привычно поправляя автоматы. Время начала операции наступило, и было уже не до писания в тетради и вообще ни до чего-то другого, что не описывалось коротким и страшным словом «война».

4.

Привычно вслушиваясь в отдалённое урчание вертолётов, Мишка шёл в цепи солдат с автоматом наперевес. До этого он уже участвовал в перестрелках, поэтому ни боязни, ни тревожного ожидания близкой опасности в нём не было.

Конечно, к войне ни один нормальный человек привыкнуть не может, но как-то, наверное, со временем притупляется острота восприятия, и всё происходящее видится не таким мрачным и жутким. Сегодня, когда за Мишкиными плечами уже был кое-какой солдатский опыт, он с печалью отмечал, что, вопреки расхожему мнению, война напрочь лишена романтики, а красивые легенды о ратном героизме и красивом подвиге – только лишь легенды. Война – это даже не тяжёлый ежедневный труд на грани физического и нервного истощения, а обманутое на время гневное и испепеляющее чувство тотальной несправедливости, когда тобой движут не идеалы и не стремление к справедливости, а только злость и тупая ненависть к противнику, на которого тебе указали пальцем. Желание отомстить за поруганные идеалы – этого тем более нет. Оно ушло на второй план, вытесненное усталым раздражением от агрессивного окружающего – солнца, ветра, долгого дня на ногах, бессонницы, а больше всего – от самого себя в этой противоестественной ситуации.

Одновременно не было в Мишке и состояния безразличной и сонной аморфности, когда мозг бездействует, а тело движется автоматически. Ему уже доводилось видеть кровь, страдания и смерть, и, может, давно уже следовало бы привыкнуть к этому, как привыкли многие из его друзей, да только каждый раз какая-то жёлто-чёрная гнойная пелена застилала глаза, а мгновенно закипающая бессильная ярость доводила почти до безумия. Этот спонтанный порыв быстро таял, и на смену ему приходила изматывающая и сосущая жалость к только что увиденной чужой покалеченной или отнятой жизни. Он даже представлял себя раненым или убитым, и ему почему-то от этой дикой фантазии становилось легче и спокойней, будто всё, что прежде не давало покоя, уже оставалось позади, а сам он обретал какое-то пока непонятное запредельное и радостное состояние покоя и отрешённости от настоящего…

Погружённый в мысли, он не сразу разобрал, что вертолёты уже приступили за холмами к своей кровавой и необходимой работе. Солдаты напряжённо вслушивались в ровные, обыденно звонкие очереди вертолётных пулемётов, разрывающие гулким эхом утреннюю тишину. По меняющемуся тону этих очередей можно определить, на бреющем ли полёте сейчас вертолёт или взмывает вверх для нового манёвра. Ответных выстрелов с земли не было, а может, их просто заглушал рёв вертолётных двигателей и пулемётные очереди.

Ирокез, как и остальные, вслушивался в звуки за холмами, но шаг не замедлял. Видно, всё шло по плану, и в отведённое время отделение укладывалось. В задачи, поставленные командирами, входило не столько непосредственное отыскание террористов или того, что от них останется после вертолётной атаки, сколько оцепление места боя, чтобы никто из врагов чудом не спасся от возмездия. Хотя это почти невероятно: террористам удобней всего скрываться среди мирного населения, а все деревни вокруг пусты – люди ушли на север, где нет боевых действий. Большие группы «Хисболлы» с артиллерией и ракетной техникой, которые то и дело прорывались сюда, ещё имели возможность уйти, маленькие же, такие, как сегодняшняя, заведомо были обречены на истребление. Если всё же удавалось просочиться к своим, то они уносили лишь оружие, редко – видеокамеру с отснятыми результатами теракта, и почти никогда – своих раненых и убитых. К роли камикадзе их готовили заранее…

Выстрелы и рёв вертолётов продолжались минут десять, потом смолкли. Снова наступила тишина, и далеко не сразу стали слышны остальные звуки – тихие и вкрадчивые, более привычные для мирного утра – шум ветра, треск и шуршание кустарника, шаги по камням, нескончаемый щебет каких-то невидимых птиц.

По рации Ирокезу передали, что вертолётчики закончили, пора приступать к непосредственному прочёсыванию местности.

Мишка шёл в цепи своих товарищей, и постепенно к нему возвращалось состояние бездумной и набившей оскомину усталости, копившейся ещё со времени самой первой его операции. Эта усталость не исчезала, но в минуты кратких передышек и ночного сна неожиданно давала такой глубокий и жуткий покой, что сравнить его можно было даже не со смертью, а с небытием… Передвигаться по незнакомой местности было несложно, потому что маршрут корректировался с воздуха, а разведчики-друзы вообще здесь были как дома.

Справа за холмами показались красные крыши незнакомой деревушки, но её обогнули стороной, потому что там работало другое отделение. Мишкино же направлялось непосредственно на поиски остатков террористической группы.

– Мы почти у цели, – предупредил Ирокез, – полное внимание!

И действительно, метрах в ста от них, среди камней, поросших пепельной сухой травой, показались какие-то цветные бесформенные пятна, а сами камни были густо иссечены пулемётными очередями. Кто-то из солдат наткнулся на металлические оплавленные куски от выпущенной с вертолёта ракеты.

– Ничего себе! Чтобы грохнуть пару вшивых террористов скоро атомную бомбу шарахнут!

– Заткнись! – угрожающе посоветовал Ирокез. – Меньше будешь языком чесать – скорее лычку на погон получишь!

Первые из солдат уже приблизились к тому, что осталось от врагов. Постепенно подтянулись остальные.

Бандитов было трое. Одного разнесло в клочья прямым попаданием, и кровавое месиво уже ничем не напоминало человеческую плоть. Разглядывать уцелевшие металлические пряжки от ремней и оторванную кисть, что-то сжавшую в окоченевших пальцах, было тошно, поэтому все отводили взгляды и зажимали носы от запаха крови и горелого мяса. Больше внимания привлекал второй террорист, живот которого был разворочен прямым попаданием осколка, но он, на удивление, был ещё жив и безмолвно раскрывал рот, будто зевал.

Кто-то заикнулся, что не мешает вызвать по рации санитарный вертолёт, как это принято делать в таких случаях, но Ирокез отрицательно покачал головой.

– Не надо! – Он уже не улыбался, а только щурился и хищно скалил зубы. – Наши ребята, которых они… тоже не сразу погибли, и никто им не вызывал санитаров. Их ножами добивали…

Он не сгущал краски. Уничтоженных террористами наших солдат накрыло прямым попаданием миномётного снаряда, но на их телах обнаружили кроме всего ножевые ранения и горла у всех были перерезаны. Окажись рядом врач, вряд ли он их спас бы. Но они всё равно добивали… Террористу, вероятно, ещё можно было помочь, но… стоило ли?

Ненависть и жалость не самые лучшие советчики на войне, и хоть эти чувства несовместимы друг с другом, в Мишке они не только не переставали конфликтовать, а наоборот, сплелись воедино, перемешались и выросли до какого-то безумного и мистического ужаса перед грядущей вселенской катастрофой, которую неразумно и упрямо готовит себе человечество собственными руками. Он, Мишка, понимает и чувствует, насколько всё ужасно и невыносимо, но сделать ничего не может. Странно, что этого не видят другие… То, что раньше называлось добром и злом, уже не имело ни границ, ни определений, потому что у каждого в оправдание своих поступков заготовлены веские аргументы, а истина, казавшаяся когда-то незыблемой и сияющей, исчезала в непроглядном мраке человеческого, а, вероятней всего, уже нечеловеческого абсурда…

И ведь дело наверняка не в войне – война, по большому счёту, не причина, а следствие. Причина, размышлял Мишка, в неразумном и даже в неправильном устройстве жизни. Война не продолжается беспрерывно, между войнами обязательно бывает мир, который, как получается, едва ли более справедлив, чем война. Иначе, почему он не длится вечно, а каждый раз приводит к очередному конфликту? Значит, это не мир… Нужно менять сложившийся уклад жизни. Но всё сломать и превратить в обломки, конечно, можно, а что взамен? На протяжении всей своей истории человечество столько раз экспериментировало, что, пожалуй, уже не осталось ни одной новой идеи социального устройства, не политой кровью многочисленных жертв и, как всегда, оказывающейся в итоге ошибочной…

Около умирающего террориста, разевающего рот, никого не осталось. Лишь Ирокез задумчиво стоял неподалеку, по-прежнему хищно скаля зубы и не спуская взгляда с его лица. Солдаты отошли подальше и спрятались в тень от поднимающегося в зенит солнца, пытаясь использовать краткую передышку для отдыха. Ясно было, что, если ничего из ряда вон выходящего не произойдёт, ближайшим транспортным вертолётом их отправят на базу, и на этом закончится ещё один день, ещё один эпизод бесконечной ливанской войны.

Мишка по привычке полез за сигаретами и машинально оглянулся на третьего террориста. Он как раз интересовал солдат меньше первых двух собратьев. Крупнокалиберной пулемётной очередью с вертолёта его прошило сверху донизу. Рваные глубокие раны-воронки, наполненные застывшей кровавой слизью, вызывали рвоту даже у видавших виды солдат. Однако голова террориста в бело-красной палестинской накидке-куфие осталась неповреждённой. Вероятно, погиб он почти мгновенно, поэтому лицо его было спокойным и даже безмятежным.

Неожиданно Мишка насторожился и даже забыл о том, что собирался закурить. Лицо третьего убитого террориста показалось ему знакомым. Чепуха какая-то – разве могут быть у него знакомые среди арабов, с которыми он, по большому счёту, даже лицом к лицу не встречался ни разу?! Он зажмурился, помотал головой, сбрасывая с себя наваждение, и снова глянул на труп.

Нет, не может быть! В мистику, роковые совпадения и неожиданные встречи спустя годы и за тридевять земель Мишка не верил. Уж, очень это выглядело бы искусственным и неправдоподобным. Надеяться на это – удел сентиментально-слезливых барышень из женских романов, а в реальной жизни… Тем не менее, никакой мистики и ошибки не было. Неловко разметавшись по иссеченным осколками камням, лежал давний Мишкин знакомый и однокашник по Литинституту Махсуд Якубов. Вместе они поступали и проучились бок о бок три года до той поры, пока однажды Махсуд не пропустил очередную сессию. После этого он из своей Махачкалы больше не приезжал, и никто ничего о нём уже не знал.

5.

«…Помнишь Махсуда Якубова, с которым мы проучились три года? Уверен, помнишь.

Мы, россияне, на нашем семинаре прозы считали себя чуть ли не мэтрами от литературы по сравнению с поэтами, приехавшими из глубинки, из национальных окраин. Всё было у них не так – и русский язык коверкают, и стихи их не почитаешь в оригинале, а только в убогом подстрочнике, который так же похож на стихи, как президентские речи на псалмы Давида. И вообще эти поэты слабо вписывались в сложившийся московский быт с его спешкой, нервозностью, аристократическим столичным шиком, богемно-похмельными пробуждениями и кухонными ночными бдениями. А каково им было перенимать московский протяжно-акающий, чуть жеманный говорок, тотчас подхватываемый любым новым жителем столицы, пусть даже с крохотным стажем «лимиты» за спиной…

В наших мудрёных беседах о литературе эти поэты почти не участвовали. Им, живущим в другом, незнакомом и слегка презираемом нами мире, было трудно следить за причудливым блужданием наших мыслей, да они к тому и не стремились. Их устраивало находиться в наших компаниях молчаливыми и согласными потребителями чая и водки. А может быть, жителей Кавказа и Средней Азии просто не очень интересовали волновавшие нас проблемы, ведь и культура их имела совсем другие корни, нежели та, в которой мы жили и пытались что-то творить, не выходя за её границы. А вероятней всего, ритм, задаваемый московской жизнью, был абсолютно чужд их восточной созерцательности и внешней неторопливости…

Вы ещё посмеивались над тем, что я неожиданно сошёлся с Махсудом, помогал ему править и рифмовать подстрочники, часто беседовал о высокогорном дагестанском ауле, откуда он родом и где живёт его небольшой народ.

В то время я уже интересовался иудаизмом, носил кипу и по утрам надевал тфилин[2]. Знал и о лютой вражде между евреями и арабами, поэтому мне было вдвойне интересно общаться с мусульманином, пускай не таким правоверным и строгим, как здешние израильские и ливанские арабы, но – тем не менее мусульманином. Это общение как бы исподволь подводило меня к той жизни, к которой я, сам того не осознавая, стремился задолго до окончательного решения об отъезде. Мне очень хотелось разобраться в чём-то тёмном и пока не осмысленном, ведь ясно же было мне уже тогда, что духовный облик человека формирует вовсе не религиозная атрибутика, а что-то иное, впитанное с молоком матери и заложенное в подкорке, имеющее по-настоящему мистические и неподвластные разуму корни. До сих пор пытаюсь с этим разобраться, а разберусь ли когда-то – не знаю…

Махсуда, как ни странно, иудаизм тоже интересовал. Но не более чем ислам, строгим ревнителем которого он никогда не был. Он считал, что это удел безграмотных стариков из аула, а современного молодого человека должны больше интересовать девушки, музыка, современные книги – то, что, по его мнению, наиболее ярко определяет цивилизацию, с громадным трудом проникающую в аулы. Он, Махсуд, должен впитывать её больше других своих односельчан, раз уж поступил в такой престижный московский ВУЗ, и нести, нести её в горы…

Неприязни к евреям он не испытывал, тем более их немало жило в Дагестане, и они всегда прекрасно ладили с соседями. При тамошних строгих семейных и национальных традициях как – то не было принято конфликтовать с соседями и делиться на своих и чужих – все были своими, пусть и не такими близкими, но уж никак не враждебными. Ни в одной религии нет изначальной ненависти к чужаку – зато уже сегодня мы домысливаем и переиначиваем из корыстных и меркантильных побуждений строгие охранные религиозные постулаты. И, к сожалению, не только из глупости или зависти…

Так вот, во мне Махсуд увидел друга и единомышленника, который помогал ему преодолевать тот барьер отчуждённости и порой откровенного неприятия, который в Литинституте всегда существовал со стороны высокомерных великороссов по отношению к кавказцам и другим инородцам. Конечно, далеко не все из нас были такими, но ведь общество оценивают, к громадному сожалению, не по его лучшим представителям, а по наиболее крикливым и скандальным… Я искренне старался помочь, по-человечески понимая, как нелегко в столице этому стеснительному и улыбчивому горскому пареньку, говорящему по-русски с акцентом, а многих вещей просто не понимавшему или переиначивающему на свой лад.

Зарифмованные мной подстрочники – простенькие и совершенно непрофессиональные – приводили его в неописуемый восторг. Он не раз говорил, что его стихи по-русски звучат ничем не хуже, чем на родном языке, и он обязательно опубликует их в Махачкале, а потом пришлёт экземпляр книжки, потому что мы как бы уже становились соавторами этих стихов, а значит, собратьями по литературе. Братство на Кавказе значит очень многое. Наверное, он не совсем понимал, а может, не хотел понять, что творчество всегда индивидуально, и соавторство может быть только у ремесленников, его же стихи – это его стихи, а я – только пересказчик их на другом языке, но уж ни в коем случае не соавтор. Впрочем, в эти тонкости он вникать не хотел, и такая ситуация устраивала его вполне. Любому поэту хочется, чтобы о нём узнало как можно большее количество читателей, а родного горского народца Махсуду было явно недостаточно. Когда я говорил ему, что я – не бог весть какой переводчик, он в это упорно не верил и наверняка считал, что собеседник кокетничает или набивает себе цену.

Общались мы с ним, повторяю, не только на уровне рифмования подстрочников и выпивания по этому поводу дагестанских коньяков. Нередко мы беседовали об иудаизме и исламе. Он постоянно недоумевал, почему евреи так упрямо стремятся к своим древним библейским святыням, отказываются от удобных и необходимых для просвещённого человека благ европейской цивилизации, конфликтуя с остальным миром? Ведь есть же – никто не станет отрицать! – множество вещей более важных, по его мнению, и необходимых для жизни, нежели дедовские суеверия. А ведь эти пережитки мешают стать человеку по-настоящему современным и отдаляют его от эмансипированных и цивилизованных братьев. Вот он, Махсуд, не отрицает ислама и никогда не переменит вероисповедания, но ставить его во главу собственного благополучия?! Никогда такого не будет – всё должно быть в разумных пределах, без перегибов и неудобств. Может, когда-то в будущем, когда он добьётся признания и заработает много денег, и вот тогда уже его душа потребует высших материй, но это будет не скоро и на сытый желудок. А до этого нужно сделать ещё очень много более прозаических и банальных дел.

Я не спорил – нельзя навязывать своё мнение в таких щепетильных вещах, пусть решает сам, что ему ближе. Тем более, мне, еврею, как-то не совсем логично убеждать мусульманина в преимуществах ислама перед атеизмом. Любая религия возвышает человека, делает его более разумным и терпимым, если он, конечно, не остановится на полпути и не превратится в упёртого фанатика, для которого на все вопросы есть заранее заготовленные ответы, а истина – вот она, под ногами… Атеизм страшен своей неприкрытой агрессивностью, хотя и он – своеобразная вера в неуправляемый вселенский хаос, а также неверие в собственные жалкие потуги что-то изменить. Кому-то, наверное, выгодно существовать в этом аду, но… не знаю. Не знаю.

Махсуд не скрывал своих планов. Если не удастся добиться успеха на литературном поприще, то он обязательно добьётся успеха в чём-то ином, энергии у него хватает. Не важно, в бизнесе ли, культуре или политической деятельности, но жизнь свою он обязательно устроит, ведь, вопреки всеобщему мнению, что все кавказцы – люди состоятельные, происходил он из семьи бедной и многодетной, а значит, добиваться всего должен сам, без надежды на чью-то помощь и поддержку.

Я тоже не скрывал своих планов о скором отъезде в Израиль, но каждый раз прибавлял, что никаких меркантильных соображений по этому поводу не держу, и, если в том есть какой-то элемент прагматизма, то это прагматизм иного рода, связанный, скорее, с достижением не физического, а духовного комфорта. На что-то иное в Израиле рассчитывать вряд ли приходится. Хотя, если бы кто-то спросил меня, что такое «духовный комфорт», я вряд ли ответил бы чётко и вразумительно.

Махсуд согласно кивал головой и говорил, что выбор мой наверняка правильный, потому что без достижения внутреннего согласия с самим собой ни о каком внешнем успехе говорить невозможно. Может быть, он тоже эмигрирует куда-нибудь, если представится случай, ведь на Кавказе идёт перманентная война, всё зыбко и неопределённо, а нам отпущено не так много времени для радости и удовольствий, чтобы жить лишь надеждами и верой в то, что завтра будет лучше, чем сегодня.

Чувствуешь, он даже представить не мог, что не внешними благами обусловлен мой выбор! И ведь он наверняка был уверен, что я только кокетничаю, прикрывая банальность планов высокими туманными рассуждениями. В систему его ценностей эти мои желания просто не вписывались!

Хотя уже сейчас, когда прошло несколько лет, может, не таких долгих в обычном временном измерении, но весьма значимых и переломных для меня, я не стал бы так однозначно и сурово клеймить его горячие монологи о радостях и земных удовольствиях, в противовес развивая мудрёные теории о духовности, высшем предназначении и ещё бог весть о чём, заготовленном в качестве аргументов для будущих своих поступков…»

…Всё это Мишка напишет завтра, а сегодня он стоял рядом с трупом Махсуда Якубова, и руки его мелко подрагивали. Он понимал, что если это заметят товарищи или Амнон, то поначалу начнутся насмешки, расспросы, солдатские грубоватые шуточки, а потом всегда найдётся «доброжелатель», который сообщит в службу безопасности о странном поведении солдата во время операции.

Но внимание на него никто не обращал. Ирокез оживлённо беседовал по рации с штабом, а солдаты сидели в тени и без интереса поглядывали на оружие террористов, горкой сложенное поодаль.

Мишка наклонился, чтобы лучше разглядеть лицо Махсуда, и вдруг заметил, что у того из-под завернувшейся куртки выглядывает край блокнота. Такого же блокнота, как и у него. Воровато оглянувшись, он быстро вытащил его и спрятал себе в карман. Конечно же, Мишка опять здорово рисковал, потому что любые бумаги, обнаруженные у террористов, следовало незамедлительно передавать командиру, но очень уж хотелось оставить себе на память что-нибудь от погибшего однокашника.

Казалось, блокнот в кармане прожигал грубую ткань армейской рубашки и… как-то странно пульсировал. Мишка непроизвольно ощупывал его и прижимал к телу. Вовремя сообразив, что дальше стоять рядом с трупом совсем уже подозрительно, поскорее отошёл в сторону и вытер рукавом вспотевшее лицо.

– Проблемы с желудком? – засмеялся кто-то из солдат. – Не стесняйся, с каждым бывает. Иди вон за те камни… – и крикнул вдогонку, – осторожней, мало ли что…

За обломком скалы Мишка присел на корточки и, глубоко вздохнув, вытащил блокнот. Первые страницы были заполнены непонятной арабской вязью, потом шли строки на кириллице. Но опять разобрать ничего не удалось, потому что это были стихи Махсуда, написанные на родном языке. Он уже видел подобные строки в Литинституте, когда рифмовал подстрочники. Пролистав несколько страниц, он неожиданно наткнулся на короткие записи на русском языке, помеченные датами. Наверное, это был своеобразный дневник. Таких дневниковых листков было совсем немного, но у Мишки вдруг засосало под ложечкой и в глазах потемнело. Забыть бы сейчас обо всём на свете, бросить автомат и сесть поудобней, чтобы прочесть строки своего бывшего товарища…

– Михаэль, где ты? – донеслось до него. – Заканчивай! Через пять минут будет вертолёт.

Мишка с сожалением спрятал блокнот в карман и бегом вернулся к солдатам.

6.

«…11 января.

Лучше писать по-русски, потому что, если найдут записи, то не сразу разберутся, что к чему. А может, и вовсе не обратят внимания, подумают, что стихи. Так меньше ненужных вопросов и опасений…

Раньше я думал, что ислам, как и любая другая религия, – защита от окружающего мира, когда ты слаб и тебе нужна помощь. Но защита нужна слабому, а ислам делает тебя сильней хотя бы уже тем, что не оставляет времени раздумывать о слабостях. Слабого, как барана, легко вести на заклание. Сопротивляться он не станет, хотя будет страдать и сетовать на горькую судьбину. Я тоже был раньше слабым, но бараном, естественно, себя не считал. А ведь был им, наверняка был. Теперь чувствую себя уверенней, а стал ли сильнее – не уверен.

…Многого мне не надо. Я пишу стихи и стараюсь не лезть в полупонятные и, несомненно, небезопасные для рассудка вещи, копаться в которых так любят русские и прочие европейцы. Христианство – религия индивидуалистов, и потому они не могут без этих копаний. В этом слабость христиан, но это почему-то позволяет им уверенней чувствовать себя в жизни. Я достаточно долго жил среди них и даже привык уважать их за это. И побаиваться, потому что всегда был для них чужаком. Но оставаться одному на перепутье невозможно, оттого и возвратился к исламу. Отверженным быть никто не хочет, а собственных сил для того, чтобы что-то изменить в своей судьбе, увы, не достаточно. Зато есть универсальный рецепт – вера. Лишь в ней, как в старом обжитом родителями доме, начинаешь чувствовать, что ты не одинок и тебя не оставят один на один со своими бесами и враждебным миром. И нет иного пути – такой выбор предстоит сделать каждому, как бы ты ни уклонялся. Вернуться к тому, с чего надо было бы начать, но ты пренебрег этим по наивности и глупой самоуверенности, всё равно придётся.

В скрытые и интимные уголки своей души забираться безумно страшно, но русские это отчаянно делают, и я, наверное, заразился от них этим. Боюсь, безумно боюсь – и всё чаще забираюсь. Не хочу вкушать запретный плод, но он так сладок… И ведь каждый день при этом необходимо напоминать себе: ты – мусульманин, тебе запрещено заходить за границы!

И всё равно захожу – проклятое упрямство…

2 февраля.

Потихоньку становлюсь на ноги. Учу суры Корана, вчитываюсь в комментарии и открываю для себя новый, доселе неизвестный мир, в котором всё ясно и определено, но совсем не так просто, как казалось поначалу. Тут даже солнце иначе светит и человек смотрит на человека другими глазами – всё иначе. Наверное, нет иного способа, чем этот, чтобы прочно встать на ноги и противостоять враждебному окружающему миру. Именно, противостоять, а не идти с ним на компромиссы. А ведь мир изначально враждебен, потому что пытается жить по другим законам. Потому ты и обязан искать причину несправедливости не в себе, а вокруг себя, ведь Аллах создал мир как арену извечного противоборства, а человека – воином, исполняющим Его волю. Именно воином, а не бессловесным рабом. Воин не может быть виноватым и сомневающимся, он создан выполнять приказ и не задумываться о его логичности. Если у него после боя, молитвы или обладания женщиной останется время, то лучше всего вернуться к одному из этих занятий. И не задумываться над несовершенством мира, а принимать его как данность и извечное поле боя.

Логика – не в этом, а в будущем совершенном мироустройстве. Сегодняшний мир несовершенен, а значит, нелогичен. Кому-то не хватает пищи, кому-то – власти, чтобы давать или не давать эту пищу другим. И тот, и другой ищут возможность удовлетворить желание и, безусловно, правы в этом стремлении. Но прав на самом деле лишь тот, кто победит в грядущем единоборстве. Удовлетворённое желание – высшая цель существования. А больше ничего в этом мире и не заслуживает внимания. Познание окружающего – культура, философия, наука, лживый гуманизм – всё это подножие исполненного желания. Как только в нас не останется неисполненных желаний, сразу исчезнет необходимость в этих грубых искусственных построениях разума. Искусственных – потому что они не тянут даже на то, чтобы считаться частью непостижимого и универсального порядка мироздания, имя которому ислам, и творец его – Аллах…

17 апреля.

Я прагматик до мозга костей. Бывший поэт – неудачник, который переродился в прагматика и скептика. Хотя, наверное, и раньше были во мне семена прагматизма. Какая бы высокая идея ни привлекала меня, я, прежде всего, пытался отыскать в ней то, что удобно мне в настоящий момент и пригодится в будущем… Я никогда не голодал, хоть и не жил в роскоши. Откуда же во мне эта ненасытность, эта неукротимая жажда? Каждый день спорил и до сих пор спорю с собой, даже воюю, но ничего не могу поделать. Мои новые наставники, которые, не в пример прошлым, оказались более прозорливыми и понимающими человеческую природу, говорили: подножием мудрому смирению и покорности служит бунт, и лишь он – свидетельство искренности и чистоты помыслов. Но бунт не против идеи, а за неё. Что же такое справедливость? Это победа над собой и окружающим миром. И лишь она – мерило справедливости…

Каждый день я разочаровывался в том, что меня окружает, всё больше и больше и, наконец, бросил всё, что имел (правда, это было совсем не много) и перебрался в Иран, потом окольными путями в Сирию, Палестину, и вот теперь я нахожусь в Ливане. Куда меня дальше зашвырнёт судьба? Если говорить начистоту, только ли бескорыстные побуждения или поиски истины толкнули меня на это? Кем я мог бы стать, оставшись в Дагестане? Ну, выпустил бы книжку-другую стихов – всё равно меня тамошние литературные бонзы на пушечный выстрел не подпустили бы к своему Олимпу. Оставаться в Москве на положении образованного «нацмена», вроде дрессированной обезьянки на плече у «старшего русского брата»? Нет уж, увольте… При любом раскладе мне оставалась дорога лишь на Восток – к настоящим братьям по вере. Ведь человеку рано или поздно становится мало покровительственной отцовской любви – ему нужна братская, равноправная любовь, которую необходимо заслужить, завоевать, а не получить в наследство…

Впервые в жизни я решил, что не стоит ломать себя и искать каких-то банальных материальных выгод, как не нужно и строить воздушных замков, которые самому же придётся потом разрушать. Лучше с кровью и болью выкорчевать из себя всё лишнее и искусственное, и вдруг неожиданно открыть, что этой крови и боли ты ждал с самого рождения, они приятны тебе и необходимы. Потому что лишь в этот момент ты становишься настоящим человеком – мусульманином, ревностно и безоговорочно исполняющим волю Аллаха и пророка его Мухаммеда…

21 июня.

Вчера участвовал в первом своём настоящем бою. Израильтяне – хорошие солдаты, но и мы не хуже. Четыре месяца я учился военному ремеслу: маскироваться на местности, закладывать мины, стрелять, и теперь могу с полной уверенностью сказать, что стал почти профессионалом.

Самое странное, что в этой войне у меня есть товарищи по обе стороны от линии фронта. По ту сторону – те, кто был со мной в прежней жизни, до того, как я осознал свой истинный путь. По эту – те, кто сегодня вместе со мной. Линия фронта – она как бы рассекает и меня на две половины: каким я был раньше и каким стал сегодня…

Поначалу мне было довольно сложно определиться, с кем я на самом деле, ведь совсем не трудно стрелять в абстрактного врага, как в какой-то дурацкой компьютерной стрелялке. Гораздо сложнее, когда враг уже реальный, и есть подозрение, что ты мог когда-то ходить с ним по одной улице, сидеть в одной студенческой аудитории, обмениваться рукопожатием. Я ничего против иноверцев никогда не имел, да и сейчас не имею. Встреться мы в другом месте и в другое время, наверняка нашли бы общий язык, какие-то общие интересы… Но не нам выбирать время и место – мы всегда оказываемся там, где необходимы для служения тем целям, которые нас выбирают, и которые возложил на нас Аллах. Мы всего лишь солдаты, и не нам рассуждать…

Не знаю, как повёл бы себя в действительности, если бы столкнулся сегодня лицом к лицу с кем-то из своих прежних друзей или знакомых на поле боя. Выстрелил бы в него первым? Наверное, да, хоть потом и мучился бы. Но это было бы потом…

Нет, об этом лучше не думать, а то с ума сойду. Выход один – снова учить суры. В них, как утверждают учителя, ответы на все вопросы. На все без исключения…

5 июля.

Сегодня что-то неожиданно нахлынуло на меня, и я всё утро писал стихи. Словно глотнул воздуха родных гор и краем глаза глянул на серебристый Каспий.

Рифмую, а в голове какая-то зудящая и ноющая боль: кто я? почему здесь? правильно ли поступаю, почти забросив поэзию? Ведь я столько времени ничего не сочинял, лишь украдкой записывал в блокнот какие-то обрывочные и бессвязные мысли. А ведь стихи, оказывается, никуда не исчезают, они появляются тогда, когда им, созревшим, как древесный плод, приходит время. Стихи накапливаются внутри и вот в такие, как сегодня, моменты, вырываются наружу…

Это не поддаётся никаким объяснениям. Ничего не могу с собой поделать. Приходится даже прятаться от своих новых товарищей, для которых я – такой же, как и они, воин, грубоватый и несентиментальный, высшая поэзия для которого – сперва Коран, а потом автоматная очередь, подтверждающая правоту и истинную поэзию ислама. Всё остальное – создано нашими недоброжелателями для того, чтобы отвлекать нас от главного, и некогда человеку было задумываться о своём изначальном предназначении.

Не должно быть никаких преград между нами и Аллахом…

Не хочу сказать, что мои нынешние друзья – бездумные роботы, у которых нет ничего за душой, кроме жёсткой программы, заложенной учителями. Несомненно, они, как и все нормальные люди, глубже и противоречивей тех примитивных личин, в которые вынуждены рядиться по необходимости. Но пока ещё не время раскрывать всё, что таится в душе. Сегодня есть более необходимые и приземлённые вещи, не требующие отлагательства.

Пока ещё не время для лирики и стихов. Но – когда?! Когда оно для меня настанет?! А для них?

20 июля.

…Много вокруг разговоров о совершаемых нами терактах. Израильтяне называют нас смертниками и безумцами, но это вовсе не так. Смерть – понятие относительное. Её боится лишь тот, у кого нет ничего за душой. А ведь это всего лишь перемена формы существования. Никому не известно, что будет за гранью смерти, но то, что есть у нас сейчас, не самый лучший вариант бытия… Это ясно как дважды два даже тем, кто нас обвиняет.

А что ещё, скажите, остаётся? Каждому хочется определённости. Если нет какой-то реальной точки опоры, то хоть эта… Правда, я пока не представляю себя обвешанным взрывчаткой за минуту до взрыва где-нибудь во враждебной толпе. Не потому, что не смогу сделать это физически, а потому, что пока не убеждён в том, что именно ценой моей жизни что-то изменится в мире. И вообще, какова эта пресловутая цена жизни? Для меня это нечто гигантское, неизмеримое, для мира же моя жизнь ничтожна, как жизнь мотылька, как жизнь травинки. Как это сопоставить?! Наверное, есть какие-то иные точки отсчёта…

Я уже был в Израиле – в Газе, Рамалле, Хевроне. После серии последних терактов израильтяне жёстко контролируют наши действия и отслеживают таких, как я. По мне сразу видно, что я – не местный, и это, естественно, их настораживает. Да и среди наших я пока не совсем свой, и когда им стану – не известно. Одновременно хочу стать своим и что-то мне мешает…

Сегодня я в Ливане и часто сравниваю увиденное с тем, что видел когда-то в Чечне. Но там я был всё-таки посторонним, а здесь – непосредственный участник, от которого ждут конкретных поступков. Парадокс: там, на Кавказе, где моя Родина, я был в стороне, а здесь… Да разве Ливан, чёрт возьми, моя земля? В голове у меня всё смешалось – свои и чужие, праведники и грешники…

Чтобы победить сомнения и не мучиться – опять сажусь учить суры…»

7.

После операции Мишкино отделение вернули на базу в Израиль. Ирокез ходил довольный, будто террористы были уничтожены именно им и его солдатами. К слову сказать, повод для радости и в самом деле был достойный – за последние три месяца боёв в Ливане никто из солдат не погиб и даже не получил ранения. Это было действительно хорошо.

Недельный отпуск дали многим, в том числе, Мишке. Он сперва поехал к родителям, потом заказал на три ночи номер в одной из гостиниц на Мёртвом море и сразу туда укатил побыть в благословенном одиночестве. Очень уж не хотелось сейчас находиться на людях, вести пустые разговоры, сплетничать о знакомых, болтать по телефону и постоянно отвечать на бессмысленный, едва ли требующий ответа вопрос: «Ну, и как там, в Ливане?». А больше всего ему хотелось спокойно дочитать дневника Махсуда, потому что в сутолоке и спешке последних дней просто не было возможности уединиться.

По первым страницам дневника было видно, что Махсуд уже не тот наивный и простоватый паренёк, по-кавказски разгульный, открытый и бесхитростный, и Мишка почему-то не мог представить его другим. Ну, не вписывался Махсуд в сегодняшний образ сурового и непреклонного «бойца ислама», каким хотел казаться!

А сам Мишка – разве он остался прежним? Каким, интересно, увидел бы его сегодня кто-нибудь из прежних знакомых по Литинституту? Узнал бы? Дело, конечно, не во внешности и не в густом средиземноморском загаре, которым постепенно сменился бледный среднерусский румянец. Поняли бы они друг друга?

В душе он уже давно попрощался с Литинститутом. Как, наверное, и Махсуд. Но распрощался ли в самом деле? Почему то и дело вспоминаются друзья, преподаватели и всё, что происходило тогда с ним? А у Якубова – у него были те же воспоминания, или он сумел вытравить из себя эти годы учёбы? Он ничего об этом не писал в дневнике, но ведь было же на душе что-то…

Честное слово, какое-то непрекращающееся прощание…

Чтение записей Махсуда необходимо было ему прежде всего для того, чтобы разобраться не столько в переменах, произошедших с бывшим приятелем, сколько в себе самом. Лишь сейчас он неожиданно понял, почему, сам того не желая, постоянно уходил от болезненных и ненавистных вопросов о смысле собственной жизни. Уж, кому-кому, а ему, избравшему профессией литературу, то есть пожелавшему стать творцом и судьёй собственным персонажам, без этого никак не обойтись. Ведь он, по сути дела, пока палец о палец не ударил, чтобы приблизиться к тем великим целям, которые ставит перед собой каждый пишущий. Переезд в Израиль, попытки влиться в новую жизнь, учёба на подвернувшихся компьютерных курсах, поиски работы и, как спасение от этих бесполезных метаний, призыв в армию – эти вынужденные шаги, конечно, требовали определённых усилий, но были банальны, скучны и, в общем-то, предопределены. Всё это пройдено до него другими. Чужой опыт и чужие промахи – хороший повод, чтобы не пенять на собственную пассивность и успокоиться на недостигнутом, но ведь совесть-то не обманешь…

Обидно и неприятно понимать, что сделанный тобой выбор вроде уже и не выбор, а просто бездумное следование в общем русле. Мишка гнал от себя эту вредную мысль, хорохорился и огрызался, что иных вариантов не было даже у тех, кто опытней и рассудительней его. Однако настроение от этого не улучшалось. Наоборот, становилось хуже, будто он сам себя обкрадывал, бесцельно теряя время на пустяки и успокаивая себя на том, что всё, что ни делается, делается к лучшему, а умный в гору не пойдёт…

В первый день своего приезда на Мёртвое море, он бросил сумку в номере гостиницы, принял душ, который нисколько не освежил, надел чистую рубашку и отправился на берег дочитывать дневник Махсуда, прихватив, на всякий случай, и собственную тетрадь для записей. Но сразу приниматься за чтение не хотелось, лучше для начала просто посидеть и поглазеть по сторонам. Настроиться на чтение.

Яркого солнца сегодня не было, по небу плыли серые плотные облака. Под кондиционером в гостиничном номере, конечно, более комфортно, но и здесь пока сносно. Мишка всегда любил дышать густым, с йодистыми испарениями, морским воздухом, разглядывать белые от соли, словно заснеженные, берега, в которые лениво вгрызаются зелёные с желтизной тяжёлые волны.

Писалось на берегу Мёртвого моря всегда плохо, мысли, словно напитавшиеся здешней тяжёлой солью, были медлительными и неповоротливыми. Может, это, как казалось Мишке, из-за какой-то гнетущей и изнуряющей энергии, исходящей из недр густой маслянистой воды? Лишь здесь, на берегу, вдруг начинаешь понимать, кто ты на самом деле – маленький, слабый и беззащитный, пытающийся, как улитка, укрыться в хрупкой ракушке собственных иллюзий и заблуждений. Грозная стихия воды наверняка напрямую связанна с нависшим над головой Космосом, и это видно сразу, едва оказываешься здесь. Тишина, не нарушаемая даже плеском волн, мгновенно даёт понять, насколько бесполезны твои слабые потуги и ничтожны убогие писания, а спасение в чём-то совсем другом, о чём ты пока не догадываешься. Путь перед тобой гораздо длиннее и извилистей, чем обычная человеческая жизнь, и впору бы не строить очередные воздушные замки в воображении, а просто задуматься о том, к чему стоило бы по-настоящему стремиться. Каждый раз хочется убежать отсюда, но ты не в силах даже сдвинуться с места.

Именно этого состояния Мишке сегодня и хотелось. Раствориться на какое-то время в тяжёлой, почти ирреальной атмосфере, погрузиться в отрешённое и ленивое созерцание водной глади, выпасть на три коротких дня из каждодневной рутины. Очиститься от наносного сиюминутного…

Мишка знал, что здесь ему скоро надоест, и его неодолимо потянет назад, в привычную суету и спешку, от которой он пытается сейчас скрыться, но это будет позже, через несколько дней, а сейчас необходимо именно это.

Он расположился на гладком камне под старым тентом с лениво хлопающим на ветру оборванным выцветшим брезентом и сперва открыл не дневник товарища, а свою тетрадь с последними записями.

«…Каждый приезд на сессию начинался для Махсуда с беготни по магазинам и кооперативным ларькам. Он закупал массу всевозможных вещей, которые потом переправлял с оказиями в Махачкалу для перепродажи. Это называлось «бизнесом». «Так живёт сегодня половина моих земляков» – смялся Махсуд, когда кто-то из нас брезгливо морщился при виде многочисленных коробок и тюков, постепенно заполняющих его комнату в общежитии. По сути дела, ему было плевать на мнение тех, кто презирал его за столь низменное занятие, несомненно, противоречащее благородному литературному ремеслу в стенах Литературного института. Образ полубогемного, нетрезвого и непризнанного поэта – гения, кичащегося безденежьем и не делающим никаких попыток заработать на кусок хлеба каким-то иным ремеслом, был Махсуду наверняка не только чужд, но и противен. Со щедрой брезгливостью он ссужал таких поэтов деньгами без надежды на отдачу, имел в загашнике днём и ночью бутылку водки для особо нуждающихся, но на губах у него при этом всегда была презрительная и какая-то загадочная ухмылка.

С моим мнением он всё же считался. Всё-таки я рифмовал его подстрочники. Однажды, когда мы оказались одни, он, усмехаясь, процитировал Пушкина: «Гений и злодейство – две вещи несовместные…» «К чему ты это?» – спросил я. «Ты тоже считаешь, что я не прав, да?» Я пожал плечами и попробовал объяснить, что каждый выкручивается, как может, и нет способов заработка благородных и позорных, есть лишь честные и нечестные. Но мои нудные рассуждения, более похожие на старческое брюзжание, он, кажется, не услышал.

– Ты говоришь одно, – покачал он головой, – а думаешь иначе. Не отнекивайся, знаю… Почему все вы говорите о какой-то морали и высоких материях, но упорно не хотите понять, что без куска хлеба, который никто за красивые глазки не даст, всё это пустой звук? Литературой кормятся лишь гении да окололитературные проходимцы, а мы… нет, не мы, а вы, – он неожиданно указал на меня пальцем, – всего лишь страусы, которые прячут голову в песок!

Обидно, конечно, что Махсуд не отделял меня от своих недоброжелателей, но он, по сути дела, был не так далёк от истины. Такого «бизнеса» я не поощрял тоже, хоть и помалкивал. Вообще-то, я уже прикидывал свою будущую жизнь в Израиле и вовсе не зарекался, что когда-то мне не придётся заниматься подобным неблагодарным ремеслом. А, может, и чем-то похуже. С проблемой заработка сталкиваются рано или поздно все, и… не окажусь ли я в Израиле в таком же положении, в каком Махсуд оказался в столице?..»

Мишка захлопнул тетрадь и посмотрел на недалёкий холмистый иорданский берег, тонущий то ли в вечном тумане, то ли в беспрерывных испарениях, поднимающихся от водной глади. Махсуд, Махсуд… Почему, раздумывая о нём, Мишка всё чаще начинал задумываться и о себе самом, о своей жизни, о своём выборе? Что сегодня могло быть между ними общего?

8.

Когда-нибудь он обязательно напишет повесть или несколько рассказов с героем, который будет его прототипом. Этот герой приедет в Израиль с самыми благими намерениями трудиться и отдавать всего себя без остатка желанной и, наконец, обретённой после стольких сомнений и раздумий родине. Он столкнётся с массой таких неприятных вещей, которых раньше и представить не мог – жизнерадостным идиотизмом заплывших от жары левантийских мозгов, неприкрытым хамством зажравшихся чиновников, от которых зависит твоё благополучие, откровенной неприязнью и завистью тех, кто не сумел приобрести того, чего ты добился ещё до приезда сюда. Всё это вроде бы, на первый взгляд, и не так существенно, ведь рано или поздно каждый непременно занимает отведённое ему место, как бы тому кто-то ни противился. Тем не менее, поначалу это непробиваемая стена, которую надо штурмовать, тратить силы, нервы и каждый раз при этом сдерживать себя, чтобы не уподобиться тем, кто стремится всеми правдами, а чаще всего неправдами… обойти и растоптать более слабого и беззащитного. Странно и противно видеть тех, кто уже добрался до вожделенной кормушки, насытился и жрёт впрок, не забывая о вчерашних лишениях и видя в каждом скрытого конкурента на отвоёванное место под щедрым средиземноморским солнцем. Общение такого человека с тобой – вынужденный жест лакея, гордого владельца сношенных хозяйских сапог, изредка получающего доступ к хозяйскому ночному горшку, но безумно боящегося, что его оттеснят…

Мишка – человек не злопамятный. Но он обязательно напишет о том нескрываемом презрении, с которым людишки, кичащиеся близостью к власть имущим, относятся к интеллигентности и образованности, создавая при этом искусственный миф об исключительности и уникальности собственной культуры и морали. Поначалу, сразу после приезда, Мишка почти открыто пытался бунтовать, убеждая себя в том, что всё неестественное со временем отомрёт, глупость себя изживёт, а невозможность противостоять этой откровенной глупости – только кажущаяся. Необходимо лишь осмотреться, отдышаться с дороги, найти единомышленников, разобраться с реалиями, выучить, в конце концов, язык – и тогда… Что тогда? Сегодня он уже осмотрелся, реалиями насытился до рвоты, иврит выучил до спасительной беглости, лишь… единомышленников отыскал совсем не много. А ведь хотелось всего быстро и сразу, потому что эти гнусные реалии рано или поздно засасывают и, если не превращают тебя в пресловутого вселенского жлоба, запрограммированного на еду, сон и работу, то притупляют остроту восприятия несправедливости, не оставляют времени и желания бунтовать и возмущаться. Ломается человек, что ли, в тот самый критический момент, когда после упорного и долгого противостояния неожиданно обретает то первоначальное, к чему стремился, а потом неожиданно понимает, что ни противостояние, ни борьба на этом не закончились, а новые преграды стали ещё выше, неприступней и, главное, качественно изменились.

Тогда зачем он сюда ехал? От кого убегал? Жгучее желание жить среди соплеменников? Высшее мистическое предназначение? Сионизм, в конце концов? Ерунда… Если бы в пылу юношеского максимализма он не загонял себя в тупики придуманных утопических идей, надеясь уже не на русское, а скорее на русско-еврейское «авось», то, наверное, не ходил бы в родном городе на лекции, где по-настоящему увлечённые религиозные люди из Израиля жёстко обосновывали необходимость строить завещанное Вс-вышним государство. И это было не столько строительство в буквальном смысле слова, сколько необходимое и осознанное соучастие в духовном возрождении бессмертного народа, ибо нет на свете зряшных и бесполезных людей, каждый человек – вселенная, без которой мир не полон. Пока не соберутся воедино на своей земле все библейские шестьсот тысяч еврейских душ – в том числе, и его, Мишкина душа, – государство Торы построено не будет… Тогда этого посыла он не понял, но принял сердцем, считая слова наставников красивыми фигурами речи или пропагандистскими лозунгами. А сейчас – понял ли глубинную суть этого декларируемого духовного возрождения?

Религиозная идея способна двигать человеком лишь тогда, когда он смел и решителен, не боится ошибок и заблуждений, но трезво анализирует их, чтобы не допускать роковых ошибок. Главное – не сбавлять скорости и не останавливаться на полпути… И это вовсе не красивые фразы, которые удобно твердить по любому поводу.

Был ли Мишка таким стойким и целеустремлённым человеком? Раньше он, может, ответил бы на этот вопрос утвердительно. А сегодня всё оказывалось совсем не таким ясным и однозначным…

«…Это вовсе не бесполезное самокопание и высасывание из пальца каких-то очередных откровений. Хотя, если говорить по существу, каждую давно известную истину необходимо открывать заново по нескольку раз и не принимать на веру только потому, что кто-то авторитетный её уже принял. Пускай это и пройдено до меня тысячами других людей, которые были ничем не глупей меня, а может, ещё разумней и искренней. И уж наверняка – честней и решительней. Вероятно, беда моя в том, что я каждый раз подспудно чувствую ответ на главный вопрос, но не тороплюсь радостно соглашаться с ним и всегда выбираю окольный и, как мне кажется, наиболее безопасный путь к нему. Не пробиваю лбом стены и не крушу все препятствия, встающие передо мной. Это не трусость или расчётливость, просто ломиться в закрытые до поры двери я не привык. Оттого и топаю окольными путями. Тем не менее, упорно стою на своём и не перестаю строить одни и те же надоевшие воздушные замки, наивно полагая, что когда-то одному из них удастся выстоять и не рухнуть при очередном порыве ветра перемен… И ещё – я по-прежнему надеюсь, что мне удастся доказать, будто есть и другие пути, кроме проторенных. До сих пор не перестаю в это верить, хотя веры во мне день ото дня всё меньше и меньше…

Читая моё затянувшееся письмо (а может, вовсе и не письмо, а очередной бред неудовлетворённого самолюбия!), ты наверняка удивишься сумбурности и бессвязности моих рассуждений. Не успев закончить одно, перебрасываюсь на другое, потом на третье. Прости, но таково моё нынешнее состояние, когда мысли опережают слова, а те складываются в какие-то несуразные и малопонятные фразы. Никаких литературных целей этими записями не преследую – не до них сейчас. Хаос и сумятица мыслей не способствуют созданию чего-то удобочитаемого. Настоящая литература, о которой я не перестаю размышлять, не сочиняется, – она всегда спускается с небес! – когда мысль до конца оформилась и выкристаллизовалась до того, как начнёт облекаться в буквы и слова, а мне сейчас далеко до этого.

И ко всему ещё – Махсуд Якубов с его дневником, не дающим мне покоя…»

Написав последние слова, Мишка ни с того ни с сего разозлился на самого себя и захлопнул тетрадь. Привычного состояния расслабленности и умиротворённости, которое всегда приходило на берегу Мёртвого моря, не было. Он нервно закурил сигарету, но от горького едкого дыма раскашлялся.

Солнце уже стояло в зените, но не рассеивало голубую полупрозрачную пелену, а лишь пробивалось большим мутноватым кругом и полыхало невидимым жаром.

Тяжело поднявшись с камня, Мишка отправился в гостиницу. Голова гудела, во рту было сухо и гадко, будто он чем-то отравился. Единственное спасение сейчас – забиться в своём номере под холодные струи кондиционера. Душ вряд ли поможет, потому что вода будет тёплой, противной и нисколько не освежающей, даже если стоять под ним весь день.

9.

«…2 октября.

Через два дня наша группа из трёх человек отправится на задание за «зелёную черту». Таких групп, как наша, несколько. Воевать большими подразделениями неудобно, их сразу засекают с вертолётов или дронов, и тут уже израильтяне не упускают возможности…

Странное состояние людей, которые понимают, как велика вероятность не вернуться из подобного рейда, но нет в них ни страха, ни сомнений, но, вместе с тем, жгучее желание выделиться, совершить подвиг, напоследок прославиться. Но нет и малейших попыток уклониться от неизбежного. Говорят, всё в руках Вс-вышнего, и, как Ему будет угодно, так и произойдёт. Говорят – словно оправдывают неизбежное…

Шахид, то есть человек, погибший во славу Вс-вышнего, – высший идеал мусульманина. Мог бы я стать шахидом раньше? Не знаю, наверное, не смог бы. А сегодня? Трудный вопрос…

…Стихи окончательно уходят в небытие. Всё, о чём мечтал когда-то – звонкие рифмы и причудливые образы, восторженные рецензии, красивые женщины и цветы, автографы на книжках, – всё это насквозь пропитано фальшью, ненужной суетой, обманом. Будто самые замечательные годы своей юности я посвятил каким-то пустым ребяческим забавам, тратил время на пустяки, и мне ни разу не стало стыдно за тот образ жизни, что я вёл. Сегодня, наконец, наступил миг прозрения, чтобы стать настоящим мужчиной. Немного жаль потерянного времени, но вернуть уже ничего нельзя. Даже не хочется об этом вспоминать. Все мои заблуждения и ошибки останутся во мне и уйдут в небытие вместе со мной, если такое будет суждено… Перечитываю написанное за последние дни и с горечью убеждаюсь, как это плоско и грубо, мысли закованы в штампованные образы, эпитеты, гиперболы и прочую чушь, украшающие скудное воображение. Всё это для меня сегодня становится чужим, искусственным. Не моим. Не нашим… Редкая мысль, мелькнувшая в голове: может… стоит поискать на замену этому отвергнутому что-то новое, не такое банальное? Зачем? Чтобы опять ограничить свою мысль новыми рамками?

Я абсолютно потерял вкус к прежней своей жизни, наполненной суматохой и поисками каких-то приятных мелочей, к жизни, похожей на ученические стихи, что писал в Литинституте, и думал, что это и в самом деле поэзия. Я наивно мечтал стать поэтом, и не было у меня иной цели. Но разве сочинительство рифм, по большому счёту, может стать целью жизни?!

Цель моя сегодня – гораздо шире и глубже. Я пока не могу сформулировать её обычными словами, потому что она не вписывается в те образы, которые привычны для нас, и которыми мы обмениваемся друг с другом.

Столько времени я слепо шагал по жизни, бесцельно метался из угла в угол в тёмной комнате, пока Аллах не указал мне на крохотную дверь. Я распахнул её, и в глаза брызнул свет – горячий, ослепительный, к которому нелегко привыкнуть, но, когда привыкнешь, начнёшь различать лестницу. По ней предстоит подниматься до каких-то сияющих высот всю свою жизнь. Осознание того, что ты постоянно находишься в начале пути, не огорчает, а радует и приносит долгожданное умиротворение…

Своих родных мест в последнее время почти не вспоминаю. А если вспоминаю, то с какой-то отрешённостью и холодом. Роди на – это не определённый клочок земли, застрявший во времени и в твоей детской памяти, это – частица бесконечного Космоса, где твоей душе удобно и комфортно. А время – его можно двигать даже вспять, если понадобится для достижения цели.

Постепенно начинаю приходить к мысли, что всё окружающее измеряется не только привычными мерками – временем, расстоянием и нашим к нему отношением, а чем-то совсем другим, более важным: отношением этого окружающего к нам. И обратной связью. Нити, связывающие нас с этим и иными мирами, не только тянутся от нас к ним, но и от них к нам. Материальное существование – одна лишь из граней всеобщего существования. Притом не самая главная из граней. Когда это начинаешь понимать, становятся совершенно бессмысленными какие-то банальные вещи и уж, безусловно, собственные убогие творения, которым наивно пытался посвятить жизнь… Даже смерть – и та уже становится какой-то незначительной и несущественной ступенькой в бесконечном восхождении к высшему миропорядку. Её перешагиваешь и уже не опасаешься, потому что она ничего не меняет и никак не влияет на твоё новое бытие…

Но почему я никак не могу расстаться с этими своими старыми воспоминаниями о Литинституте?! Почему он никак не отпускает меня? Что это за затянувшееся прощание?!»

Последние строки дневника Махсуда Мишка дочитал вечером, когда на Мёртвое море и на отель, в котором он жил, опустилась тяжёлая душная ночь. Кондиционер ровно дышал холодным сухим воздухом, но прохлады всё равно не было. Что-то внутри белой ребристой коробки под потолком простужено, с равными промежутками времени похрипывало, а за окном по металлической рамке, в которой был установлен гудящий вентилятор, тонкой струйкой стекала мутная маслянистая влага.

Мишка умылся и, не вытирая лицо, подошёл к окну. Внизу, на открытом воздухе, в ярко освещённом кафе громыхала музыка. Между столиками сновали тоненькие девочки-официантки в коротких чёрных юбочках и белых блузках. Работы у них хватало, потому что вечером клиентов всегда много.

В другое время он с удовольствием спустился бы посидеть с чашечкой кофе и сигаретой, понаблюдать за отдыхающей публикой или просто побродить по берегу, вдыхая запахи ночного остывающего моря и придумывая сюжет очередного рассказа. Но сегодня ничего не хотелось. Чтение чужого дневника окончательно испортило настроение и отбило желание что-то делать. Виноват в том был, скорее всего, не сам дневник, а что-то иное, навеянное чтением. Это непонятное «что-то» не давало успокоиться и вернуться в привычное состояние.

Судьба и гибель Махсуда, – а в том, что его смерть была закономерна, сомнений не возникало, – всё это описано и пророчески предсказано в дневнике. И это больше всего возмущало и даже бесило. Мысли и рассуждения могут быть сколь угодно абстрактными и возвышенными, но земные дела, которыми Махсуд занимался вполне осмысленно и расчётливо, подводили не очень утешительный итог его поискам и сомнениям. Смерть не в бою, когда можно заглянуть в глаза противнику, а уничтожение с вертолёта, когда ты сам себя обрёк и уподобил пассивной мишени, – это было обидно, но не вызывало в Мишке ни протеста, ни жалости. В конце концов, каждый сам себе выбирает не только жизнь, но и смерть. В том числе, и такую глупую.

Но что это за идеи такие, рассуждал Мишка, если они требуют принесения в жертву собственной бесценной жизни? Никто не знает, какими мы будем в будущих мирах, но нужно ли искусственно укорачивать своё земное существование, чтобы поскорее проверить грядущее? Хоть Махсуд, в конце концов, и понял, что смыслом человеческой жизни является вовсе не приобретение материальных благ – с этим Мишка был давным-давно согласен, – но всё же имеет границы! До каких глубин ада могут довести человека блуждания в поисках истины! Если в рассуждениях Махсуда и есть какое-то рациональное зерно, то это всего лишь зерно – не более. Сухое зерно, которому так и не суждено прорасти… А сам Мишка – на правильном ли он пути? Ближе ли, чем погибший однокашник, к отысканию смысла своей жизни? Почему жизнь Махсуда заслуживает осуждения, а его, Мишкина, нет?

От сопоставления себя с бывшим товарищем перехватило дыхание, и на лбу выступил холодный пот. Нет, об этом лучше пока не думать, чтобы не сойти с ума, лучше попытаться отвлечься.

Но сегодня всё однозначно валилось из рук: не писался начатый рассказ, телевизор только раздражал жизнерадостными рекламными девицами, пиво из холодильника казалось горьким и водянистым… Даже завтрашнее утреннее купание в Мёртвом море не сулило желанной усталости и покоя. Мишка немного постоял у окна, без интереса наблюдая за праздничной суетой внизу, и пошёл к своей кровати.

Всё, решено: этот отдых на морском берегу ему противопоказан, завтра он уедет. Только искупается утром и сразу уедет. Оставшиеся два дня можно провести дома, а там отпуск закончится, и – вперёд на армейскую базу. Пусть лучше не остаётся свободного времени. Даже в Ливане, где каждую минуту подстерегала опасность, было легче и спокойней, чем здесь, где он оставался один на один с дневником Махсуда. И с собственными мыслями…

10.

На базу он поехал не в обрез по времени, как ездят всегда солдаты и резервисты, а на день раньше. Дома было шумно, скучно и утомительно – обычное репатриантское существование со всеми его мелкими бытовыми проблемами, заботами и сварами. Повод к отъезду был стандартный: хочу развеяться в Иерусалиме, побродить по улицам, поглазеть на витрины, встряхнуться. Впрочем, ничего объяснять не пришлось – ещё до приезда в Израиль родители привыкли к его неожиданным поездкам в Москву, Питер, на Север. Причины поездок он не объяснял, а просто в одночасье срывался и уезжал. Через несколько дней возвращался уставший и измученный, но на удивление спокойный и умиротворённый. Когда всё надоедает до чёртиков и начинает тошнить от окружающего, может, так и в самом деле поступать лучше…

На иерусалимской автостанции было, как обычно, шумно и многолюдно. Ревели автобусы, прогревая моторы, металлический голос, перебиваемый собственным эхом, вещал что-то невнятное над билетными кассами, торговцы прохладительными напитками и варёной кукурузой неистово вопили у входа, зазывая покупателей, сборщики пожертвований громыхали жестяными банками. Отовсюду слышался многоязыкий говор. Мишка выбрался из своего автобуса, забросил на плечо сумку и автомат и стал протискиваться к выходу.

– Стой, солдат! – кто-то сзади хлопнул его по плечу и захохотал. – Вот ты и попался!

Мишка обернулся и увидел своего командира Амнона, который тоже возвращался из отпуска. Он жил в одном из поселений Гуш-Э-циона и, вероятно, так же, как Мишка, хотел денёк побродить по Иерусалиму.

– Куда путь держим? – деловито осведомился Ирокез, ни минуты не сомневаясь в том, что подчинённый рад встрече.

«Может, так оно и лучше», – подумал Мишка и ответил:

– Особых планов нет. Где-нибудь хочу посидеть, а то уже одичал, от цивилизации отвык.

– Вот-вот, – обрадовался Ирокез, – и мне мои родственники до смерти надоели. Не успеешь приехать домой, начинают с тобой нянчиться, как с грудным младенцем. Я их люблю, и они меня любят, но не настолько же… У тебя, небось, в Иерусалиме девушка есть? Не стесняйся, скажи. Если мешаю, могу в сторону свалить. Мы же не на службе.

– Нет у меня девушки. Пойдём вместе, раз уж встретились…

– Только в этот муравейник на Бен-Иегуду не хочу! – сразу взял инициативу в свои руки Амнон. – Там у моего дяди магазинчик, лучше ему не попадаться на глаза – расспросами замучит… У меня же вся эта болтовня вон где сидит! – Он озорно похлопал себя по заднему карману армейских брюк.

С автостанции они вышли на центральную улицу Яффа. Но идти с тяжёлыми солдатскими сумками и оружием через плечо было неудобно и тяжело.

– Придумал! – махнул рукой Ирокез. – Давай сядем в какой-нибудь автобус или трамвай и покатаемся. Устроим себе экскурсию. Может, даже снимем там кого-нибудь…

На первой же остановке они сели в автобус, который проезжал по Яффе, потом сворачивал к университету на Хар-Ацофим.

– Что-то ты, брат, не весёлый, – Амнон внимательно разглядывал Мишку. – Дома неприятности?

– Нет, – Мишка отвёл глаза. – Просто мне не по себе немного. Устал, наверное.

Ирокез отчего-то рассмеялся и закинул руки за голову, сладко потягиваясь и устраивая ноги в тяжёлых армейских ботинках на переднем сиденье:

– Всё у вас, «русских», так: ни с того ни с сего слюни распускаете, хандрить начинаете. А с чего, спрашивается? Чего вам не хватает? Или вам здесь хуже живётся, чем на прежней родине?.. Я-то здесь родился, мне сравнивать и выбирать не из чего, а мои родители, когда сюда приехали, – вот у кого действительно проблемы были. Жить негде, еды никакой, работы – тем более. Но не унывали – всё своими руками сделали, спали с автоматами под головой, дерьмо месили, на солнце без воды подыхали. И никто им не помогал. Не то, что вам, приехавшим, сегодня. А вы ещё чем-то недовольны…

От подобных разговоров Мишку тошнило. Спорить, приводить какие-то аргументы и сотый раз разъяснять, что сейчас совсем другие времена, бесполезно – никто никого не хочет слушать, а обиды на трудности и неудачи, копившиеся поколениями, не дают трезво глядеть на вещи даже сегодня.

Ирокез немного помолчал, вероятно, ожидая Мишкину реакцию, и, не дождавшись, продолжал:

– Вы сюда культурными приехали, с образованием и хорошими специальностями. Даже деньги кое-какие сумели привезти. Квартиры покупаете, машины, в театры ходите… Но всё равно завидуете нам, необразованным и тёмным. А кто и кому на самом деле завидовать должен? – Чувствовалось, Ирокезу тоже такие разговоры надоели, но со скуки хочется поболтать хоть о чём-то, а эта бесконечная и, по сути дела, бессмысленная тема могла в самом скором времени иссякнуть за неимением собеседника. Но другой темы просто пока не было.

Мишка невольно усмехнулся про себя, потому что Амнону всё равно никогда не понять, что не все репатрианты такие, какими их кто-то пытается выставить. Хорошие они или плохие, похожи ли на тех, кто приехал до них, или нет, в этом ещё предстоит тысячу раз разобраться, и не только Амнону, но и им самим… Ох, как не хочется начинать этот бесполезный и бесконечный разговор!..

Хотя Мишкин командир не так далёк от истины, запальчиво утверждая, что мы любим сгущать краски и видеть всё в мрачных тонах. Человеку, какого бы мнения о себе он ни был, всегда кажется, что его недооценивают, относятся к нему предвзято. То, что он мог бы сделать где-то за морями-океанами, где его таланты оценят в полной мере, здесь не прокатывает, и никому не требуется даже не по причине чиновничьей вредности или зависти, а из обыкновенной глупости и недальновидности. Лишь спустя какое-то время перед человеком начинает открываться более полная и не совсем приятная картина: дело-то как раз не в чиновниках, потому что везде люди одинаковы, и жизнь, как шла, так и идёт по накатанным рельсам, со своими радостями и горестями, а уж потесниться, чтобы уступить тебе место, никто не торопится. Хорошо, если ты смог, не взирая ни на что, стать нужным и необходимым окружающим, тогда тебя примут и оценят. Такое бывает не часто, потому что очень трудно порой догадаться, что в действительности от тебя нужно. Чаще – мы стремимся навязать себя такими, какие мы есть. Кому такое понравится? Отсюда неприятие, а следом за ним разочарование и обиды…

– Наверняка ты уверен, – упрямо продолжал Амнон, – что мы примитивные. Мол, нам бы только прожить свою муравьиную жизнь: сожрать питу с фалафелем, потискать белобрысых девиц, которые не могут дать достойного отпора из-за незнания иврита, и похохотать над телевизионными шутками пошляка с местного ивритского канала? А хвалёные книжки, без которых вы не можете обойтись, – где они, кто их здесь читает?.. Не качай головой, вижу, что ты думаешь так… Да, мы примитивные, по вашим меркам, потому что при внешнем благополучии замучились от бесконечных проблем, о которых вы знаете только понаслышке. На этой земле до сих пор не наступило время читать умные книжки – нужно без отдыха грызть камни, мёртвые и живые, и этих камней не убывает, а становится всё больше и больше. И мы уже не хотим ломать зубы об эти камни, нам хочется веселиться и радоваться жизни, действительно беззаботно жрать фалафель и тискать девиц, а мир без устали наваливает на нас всё новые и новые проблемы. Чтобы не погибнуть, нужно постоянно отбиваться от них и разгребать без передышки…

– Какие камни? Какие проблемы? – удивился Мишка. – О чём ты?

Амнон обиженно отвернулся к окну:

– Всё ты понимаешь… Когда к тем проблемам, которые здесь существовали, существуют и никак не решаются, добавляются ещё те, что вы привозите с собой, представляешь, как весело становится всем вокруг жить?! Какими добрыми глазами мы смотрим друг на друга… А человеку не хочется проблем, он устал от них! И даже не от них, а от того, что они не прекращаются… Представь, что младенцы наши рождаются уже усталыми – ты это можешь понять?! Чтобы бороться с усталостью, мы, как черепахи, влезаем в твёрдые панцири, отгораживаемся от всех и даже от себя самих… Бесконечное веселье, показная и нескрываемая туповатость, яростное отторжение всего, что не укладывается в наши пещерные понятия, – такими мы видимся вам, а вы не можете принять эту игру. И даже не хотите понять, что это всего лишь игра… О каком взаимном уважении можно говорить, если от вас даже ответного сочувствия не дождёшься?

– Ну, здесь ты палку перегибаешь! – смущённо пробормотал Мишка. – Всё наверняка не так. Может, мы попросту ещё не узнали друг друга настолько, чтобы жить одной семьёй? Но это поправимо – пройдёт какое-то время, притрёмся…

– Глупости говоришь! Когда за незнанием стоит нежелание узнавать, а следом за этим раздражение и злость, то о какой семье разговор? Кто к кому будет притираться?.. Даже сейчас мы беседуем, как лучшие друзья, а ты наверняка удивляешься: отчего этот Амнон сегодня такой сопливо-сентиментальный, как барышня, а в другое время грубый и бессердечный солдафон? Отчего он при каждом удобном случае с удовольствием пригибает моих соотечественников. А со мной откровенничает? Не забыл, небось, как я подставил шофёра-новичка на заправке? Знаю, тебе об этом рассказывали, не отнекивайся… А я не мог поступить иначе, ведь окажись он на моём месте, а я простым шоферюгой за рулём – кто оказался бы виноват? Тот же расклад без вариантов… Нельзя никого жалеть – запомни, солдат, если хочешь здесь жить долго и счастливо… – Амнон помолчал, потом, прищурившись, выдавил хрипловато и чуть заикаясь: – Кстати, помню выражение твоего лица тогда, в Ливане, когда я запретил вызывать вертолёт для раненого террориста… Боже, с какой жалостью ты, гуманист, разглядывал другого террориста – убитого!.. – При этих словах Мишка вздрогнул, но Амнон продолжал, не сводя с него взгляда: – Не такие уж вы простачки, чтобы не понимать наших проблем, но упорно трубите лишь о своих и одновременно посмеиваетесь над тем, чем мы отличаемся от вас. А я не скрываю: да, мне доставляет кайф сидеть, почёсывая яйца, весь вечер в кафе с такими же оболтусами, как я, обсуждать размеры каждой женской задницы, промелькнувшей мимо, часами болтать о баскетболе и ржать над телевизионной дурью! Мне надоело задумываться над судьбами мира, меня от них тошнит! Пускай мир думает о них сам, ведь и его не интересует моя судьба! Кто мне купит машину, лучше, чем у соседа, виллу с бассейном и зелёной лужайкой, даст зарплату хотя бы на сотню шекелей больше, чем у того же соседа? Никто! Самому нужно выгрызать, отнимать, отталкивать плечом… Скажи, я по-своему не прав? – Амнон перевёл дыхание и нервно сжал кулаки. – Я ни к кому не лезу в карман, ни у кого ничего не отнимаю, а хочу добиться и добиваюсь всего сам. И это будет моё – только моё. Делиться ни с кем не собираюсь. Пускай каждый самостоятельно добивается своей мечты. Я никому не буду мешать, но и мне не мешайте. Понимаешь?! – Он смахнул с лица капельки пота. – Так оно и будет. И вы, умные и образованные, не сможете помешать мне, примитивному и малограмотному…

– Чего ты раскипятился? – удивлённо спросил Мишка. – Тебе никто не собирается мешать! Пожалуйста, добивайся на здоровье…

– И добьюсь! – Он замолчал и стал смотреть в окно, но спустя минуту заявил: – Не хочу больше кататься. Скучно! Давай выйдем и мороженого купим. Посидим где-нибудь в тишине и в прохладе, а то ещё не известно, что завтра на базе будет…

Не глядя на Мишку, он встал, подхватил свою сумку, автомат и пошёл по проходу. Немного подумав, Мишка встал тоже и отправился за ним следом.

11.

Они вышли в Рамат-Эшколе, новом и красивом районе, бывшей иерусалимской окраине, застроенной после Шестидневной войны. В конце проспекта автобус сворачивает к университету, но ехать в студенческий кампус и шумные учебные корпуса не хотелось.

В первом же уличном кафе с большим полосатым тентом над столиками они купили мороженое и уселись в белые пластмассовые кресла.

– Не хочу больше на эту тему разговаривать, лучше помолчим, – заявил Амнон. – Всё равно тема бесконечная, нервов жалко, а мы друг друга едва ли поймём…

Но долго молчать он не мог, а переключиться на что-то иное сразу не получалось.

– Понимаешь, наше государство задумали идеалисты, мечтавшие совместить несовместимые вещи – дать собственную землю народу, который две тысячи лет не имел даже своего угла и жил на чужих землях призрачными мечтами. Выработал в себе комплекс вечного гостя, ежесекундно ожидающего недовольный окрик хозяина. Если бы мы не верили все эти годы, что земля Израиля когда-то непременно станет нашей, возможно, стали бы совсем иными, не такими, какие есть сейчас. Ведь мы за тысячелетья приучили себя жить скрытой надеждой, считать, что окружающая действительность временна и недостойна нашего настоящего предназначения, выработали упрямство во всём, даже в собственных заблуждениях… Временами мы теряли путеводную нить, свыкались с недостижимостью идеалов, может быть, гораздо больше, чем другие народы, но, в отличие от них, никогда не утрачивали свою веру. И даже испытывали от этого своеобразное садистское удовольствие… Да, мы с тобой жили в разных условиях – я здесь, с постоянными родительскими воспоминаниями о жизни среди мусульман, ты – среди коммунистов, но, сам посуди, была ли между нами принципиальная разница? И в тебе, и во мне, помимо желания, уже была заложена многовековая обречённая готовность сносить оскорбления и вытирать плевки с лица, нежелание идти на открытый бунт, но всеми способами добиваться своего, упорно копить силы на чёрный день и не пускать в свой мир посторонних. Сокровенная мечта не давала преступить грань между нами и теми, у кого такой мечты нет… Улыбаешься? Думаешь, небось, с чего этот «интеллектуал» заворачивает такие цветастые фразы? Ему бы – про баб, деньги да баскетбол…

Мишка с удивлением разглядывал Амнона, с трудом поспевая за его мыслями.

– …Ну, да ладно. Всё равно когда-то я должен был кому-то высказать всё, что накипело на душе. Так что терпи, солдат, пока командир сопли по воротнику размазывает… – Амнон вытащил сигарету, нервно прикурил и швырнул зажигалку на стол. – И вот пришли великие идеалисты, которые протянули нам потерянную путеводную нить. Они знали, куда идти, как идти и чем необходимо пожертвовать, чтобы достичь цели и не сбиться на дорогу, проторенную другими народами. Одного не учли: за тысячелетия ожидания мы устали, смертельно устали. Так устали и привыкли к своему положению, что стали тяжелы на подъём, а если и поднимались, то со всем своим скарбом и предрассудками. Нам больше не хотелось перемен и неизвестности… Однако ничего другого нам не оставалось: мечта уже нашла благодатную почву в наших истомившихся душах, и мы вдруг почувствовали, что больше так продолжать не можем, ведь вот она, подлинная свобода, на горизонте. Из народа-приживалы и вечного гостя на чужом пиру мы превратились в народ, опьянённый неожиданно свалившимся богатством. Но любой знает: посади голодного за стол, уставленный богатыми яствами, он сперва опьянеет от вида такой роскоши, потом бросится есть и не остановится до тех пор, пока его не вывернет наизнанку… Знаешь, что я сейчас подумал? Может, всё, что у нас есть сегодня, мы получили преждевременно? Иначе, почему в нас столько разочарования, беспричинной обиды и жестокости? А ведь мы, по сути дела, получили совсем немного – нам лишь удалось стать такими свободными, как остальные народы, а самое главное – оно по-прежнему впереди…

Мишку всё больше и больше поражали слова Амнона. Было удивительно, как этот простой израильский парень, наверняка в университетах не учившийся и едва ли прочитавший даже десятую часть тех книг, что прочёл Мишка, способен рассуждать о таких высоких материях, как судьба народа, давать оценки, ниоткуда не позаимствованные и вполне логичные, хотя… Что-то в его построениях Мишку не устраивало и настораживало. Может, категоричность и однозначность выводов, по-солдатски прямолинейных, словно Амнон, как всегда, прокладывал маршрут взвода по карте, когда расстояние между двумя точками вычислялось по прямой, а проходить его предстояло по гористой местности…

– Помнишь уничтоженных террористов, которых мы видели в Ливане, в самый последний раз? – неожиданно для самого себя спросил Мишка.

– Ну…

– Так вот, с одним из них я когда-то учился в Москве и даже дружил. Я его узнал…

Амнон прикурил очередную сигарету и стал молча водить палочкой от мороженого по белому пластику стола, потом, словно нехотя, пробормотал:

– Я об этом догадался. И даже заметил, как ты что-то вытащил у него из кармана.

– Почему же тогда ничего не сказал?

– Не знаю. Меня поразило твоё лицо… Понимаешь, я и сам мог тысячу раз очутиться в такой ситуации. Ведь мои родители из Ирака, у них там до сих пор остались знакомые и друзья, и я о них немного знаю. Мало ли что, но вдруг в прицел моего автомата когда-нибудь попадёт человек, с которым пересекались их дороги, и я не смогу поступить с ним как с врагом. А я солдат, я должен уничтожить врага, понимаешь?! Думаешь, это легко? Или мне запрещено иметь нормальные человеческие чувства?.. А твой убитый мусульманин – он мог быть, между прочим, и моим одноклассником. Теоретически…

Где-то за домами, там, где проспект сворачивал к университету, что-то гулко и раскатисто хлопнуло. Амнон и Мишка по выработанной в Ливане привычке пригнули головы и насторожились. Сразу же, поначалу как-то неуверенно, потом всё громче и надрывней, из-за поворота, из-за остановившегося потока машин закричали люди и завыли автомобильные сирены.

– Там… – прошептал Амнон, неловко поднимаясь из-за стола и опрокидывая стул.

– Неужели?!

Они бежали, на ходу пристраивая за спинами сумки и размахивая автоматами. В неожиданно навалившейся на них тишине, приглушившей отдалённые крики и плач, звонко цокали по асфальту подковки их тяжёлых армейских ботинок. Амнон бежал чуть впереди, не оглядываясь и что-то еле слышно бормоча. Обогнув перегородившие дорогу машины, они увидели метрах в трёхстах от себя развороченный взрывом автобус. Из выбитых окон валил густой черный дым, и за ним весело поблёскивали язычки огня. Словно наткнувшись на преграду, Амнон резко остановился, и губы его предательски дрогнули:

– Опять теракт…

И тут только стало слышно, как отовсюду, завывая сиренами и продираясь сквозь заторы на перекрёстках, к месту взрыва спешат полицейские, пожарные и скорые помощи.

Сквозь навернувшиеся на глаза невольные слёзы Мишка уже различал среди суетящихся вокруг автобуса людей бородачей в чёрных кипах и неожиданно весёлых оранжевых жакетах. Это были специальные бригады, скрупулёзно собирающие в прозрачные пластиковые пакеты всё, что осталось от погибших. Чтобы потом похоронить.

Значит, погибших было много.

– Как же так? Как же так? – беспрерывно повторял Мишка сперва на иврите, затем на русском. А потом и вовсе не стало понятно, произносит ли он это или слова, помимо желания, вырываются из его глотки, вырастая и грохоча до боли в ушах, презирая рамки и условности человеческих языков, и от этих беспомощных и жалких слов нисколько не становилось легче. Лишь какая-то застарелая горечь и досада, таившаяся до поры, сладким и ядовитым гноем, принялась растекаться вокруг, затопляя улицу, не давая вдохнуть горчащий от дыма воздух и смахнуть пот со лба. В двух шагах от него корчился и хрипел в бессильном плаче Амнон, его боевой командир, повалившись на колени и бессильно стуча побелевшими кулаками в горячие ноздреватые камни бордюра.

Почему-то перед Мишкиными глазами на мгновение встал убитый Махсуд, но не в своём последнем обличии террориста, а в прежнем – студентика в джинсах и с рукописями в руках. Махсуд уже не улыбался и не протягивал их читать. Лицо его было строгим и задумчивым, но чужим… Мишка помотал головой, отгоняя наваждение, вытер слёзы и подошёл к Амнону:

– Вставай, брат, пойдём…

Поддерживая друг друга и с трудом переставляя ноги, они пошли куда – то наугад, не оглядываясь на развороченный взрывом автобус, потом вдруг опомнились и вернулись за брошенными сумками и автоматами. Мишка разглядывал кипарисы и пальмы вдоль дороги, потом перевёл взгляд на редкие облака в небе. От этого разглядывания ему становилось всё легче и легче, потому что он уже понимал, что пора заканчивать игру в придуманную жизнь – в тексты, дневники, какие-то досужие рассуждения о смысле и назначении литературы. Жизнь наверняка сложней и интересней даже самого замечательного сочинённого текста. Пора было заканчивать затянувшееся прощание с прошлой жизнью. Осознавать это было пока обидно и грустно, но не было в этой грусти безысходности – Мишка знал, что теперь уже обязательно когда-то напишет что-нибудь стоящее. Это будет не скоро, а лишь тогда, когда жизнь по-настоящему потребует его текстов.

Раздумывать сейчас об этом было, конечно, не время, но ничего с собой поделать он не мог. Он даже хотел сказать об этом Амнону, и тот наверняка понял бы его, не стал бы смеяться и обзывать сумасшедшим. Впрочем, всё это ещё успеется. А сейчас они шли, молча и не переговариваясь, лица их просохли и стали строже. Мишке даже показалось, что Амнон чувствует его мысли, но не говорит ничего, потому что время для этих слов тоже пока не наступило. Как не наступило и время его настоящих книг.

Страх

1.

Стихи – дело хорошее, но реального толку от них нет. Конечно, не грех восхититься чьими-то гениальными виршами и изобразить на челе и прочих частях тела неподдельный восторг, однако этим всё, как правило, и ограничивается. Банальный и необходимый для пропитания кусок хлеба зарабатывается вовсе не стихами, а чем-то иным – совершенно непоэтическим и не имеющим к литературному творчеству никакого отношения. Так, к сожалению, устроен мир.

Не думаю, что Израиль в этом плане сильно отличается от моей прежней родины России, где процент поэтов на душу населения едва ли ниже, чем здесь. Посему и приходится нашему брату, доморощенному поэту, приобретать какие-то параллельные специальности и потом разыскивать такие работы, чтобы не сильно мешали и позволяли временами если уже не беспредельно предаваться любимому творчеству, то хотя бы иметь какое-то время на высокие литературные раздумья. И чтобы при этом не оглядываться с опаской по сторонам, доставая из кармана блокнотик для очередных шедевральных рифм, навеянных пролетевшей мимо Музой.

Самая доступная в этом плане работа – конечно же, охрана. Притом по собственному опыту знаю, что лучше всего подходит нашему брату небольшая охранная контора, которая не сотрудничает с крупными предприятиями и фирмами, где порядки строже и дисциплина почти армейская. Есть конторы, которые подряжаются на ночную охрану школ и прочих учреждений, когда во время твоего дежурства там нет ни одной живой души. Лично для меня такие ночные смены – самый лакомый кусочек. Ходишь себе от заката до рассвета по пустынной охраняемой территории, любуешься на луну, вслушиваешься в отдалённые звуки, которые тебя не касаются, и пишешь, пишешь, пишешь. Надоело – можешь чуток вздремнуть, но так, чтобы тебя не засекли на этом запретном и наказуемом действе. Глядишь, какие-то новые откровения тебя и посетят.

Утром возвращаешься домой усталым и удовлетворённым, досыпаешь недобранные ночные часы, потом садишься за компьютер перепечатывать сочинённое за ночь и – снова влезаешь в казённую сбрую с пистолетом на боку, переговорным устройством на плече, а на ноги натягиваешь тяжёлые армейские ботинки, то есть всё то, что отличает поэта-охранника от простого поэта-обывателя, не отягощённого ночными бдениями и стихами под луной…

Сегодня перед самым выездом на работу мне звонит Илана, секретарша нашего хозяина охранной конторы.

– Привет, дружок, как дела? – хрипло хихикает она в трубку. – Как себя чувствуешь? Как семья, как дети?

На эти стандартные вопросы отвечать не требуется, да никто никогда и не ждёт на них ответов. Интересно другое – зачем она звонит? Если всё нормально и никаких изменений в рабочем графике не предвидится, то и никто тебя беспокоить не станет. А тут что-то непонятное.

– Всё нормально, – отвечаю, – всё хорошо… На работу вот собираюсь, сейчас выезжаю.

– Подожди, не суетись, – отчего-то не перестаёт веселиться Илана, – сегодня ты не работаешь. Шеф распорядился, чтобы ты прямо сейчас подскочил в контору, у него к тебе разговор.

На часах семь вечера, и в такое время в конторе уже никого не бывает. Значит, что-то произошло неординарное, если шеф не ушёл и Илана следом за ним. А уж для чего им понадобился я, совсем непонятно.

– Прямо сейчас лететь в контору? – всё ещё не доверяю ей. – Отчего такая срочность? И почему я сегодня не работаю? А кто же будет в школе?

– Ну, насчёт замены – вопрос не ко мне, а к шефу. Он уже кого-то отправил. Мне же приказано только связаться с тобой и пригласить в контору. Для чего – не спрашивай, не знаю…

Некоторое время послушав короткие гудки в трубке, прячу телефон в карман и в сердцах сплёвываю. Вечно так у них! Что ни день, то авралы, планы меняются в последнюю минуту, и правая рука не знает, что делает левая. Всегда подворачиваются какие-то срочные одноразовые работы, от которых шеф из жадности отказаться не может, а работников у него традиционно недобор. Не потому, что работать никто не хочет, просто не каждому по нраву ежедневно находиться как в жерле вулкана, когда ты сам себе не хозяин и не знаешь, что с тобой будет через час и где ты в итоге окажешься. Притом не факт, что твой рабочий день закончится через восемь положенных часов, а не продлится на добрые пару суток. Да и зарплату шеф платит копеечную. Молоденькие ребятишки после армии регулярно приходят к нему, но через месяц-полтора такой адской работы увольняются. Остаются работать только такие, как я, отмороженные творцы неизвестно чего, у которых голова в облаках и которых неприглядная израильская действительность обтекает, не задевая. Да и деваться нашему брату, если говорить честно, кроме как в охранную фирму, некуда. Любимых российских кочегарок для творческого человека здесь нет.

Что ж, решаю про себя, если приказали не ехать на работу, а в контору, то никуда не денешься, придётся ехать. Может, на какое-нибудь торжество в ресторане отправят. Пусть и в тишине посидеть не удастся, зато наверняка сегодня дома переночую. Хоть какое-то маленькое удовлетворение от всего этого получу. Правда, не факт, что меня прямо сейчас не отправят куда-нибудь к чёрту на кулички, в другой конец страны, куда придётся ехать на машине чёртте знает сколько времени и отсидеть там безвылазно пару суток…

Быстро завершаю свой гардероб – казённая рубашка, брюки, оружие и прочее. Последний взгляд в зеркало в прихожей – хорош боец-огурец! – и выскакиваю на улицу к машине.

– Ну, где ты? – недовольно ворчит шеф, едва появляюсь в его кабинете. – Тебе Илана звонила час назад – за это время можно весь город дважды объехать!

На самом деле шеф не злится – просто у него такая манера общения с подчинёнными. Нужно сперва беспричинно наехать и обвинить во всех смертных грехах, чтобы заронить в бедном охраннике комплекс вины, а дальше можно из него верёвки вить. Со мной этот трюк не проходит, потому что я изучил его, как облупленного, и стараюсь на подобные штучки не реагировать, а вот на молодых охранников это действует устрашающе. Так удав гипнотизирует несчастного кролика перед заглатыванием.

Склонностью к глубоким философским обобщениям шеф не обладает, но порассуждать о добродетелях и строгом выполнении возложенных на охранника обязанностей любит, поэтому лучше всего оборвать его, чтобы сразу переходил к делу.

– Илана сообщила, – деловито перебиваю его, – что сегодня в школе будет работать кто-то вместо меня. А что случилось? Чем я не угодил?

– С тобой всё в порядке! – начинает криво улыбаться шеф. – Школьное начальство тобой довольно, никаких претензий нет. Но… – тут он на мгновенье замолкает, словно подыскивает убойный аргумент, – у меня сегодня днём состоялся разговор с одним очень влиятельным человеком, который хочет встретиться с тобой.

– Этому влиятельному человеку понадобился личный телохранитель? – беспечно улыбаюсь. – И на эту роль выбрали меня?

Шеф раскатисто хохочет, словно я сказал какую-то нелепицу, и даже на глазах у него появляются слёзы:

– Нет, у него собственных телохранителей, наверное, как собак нерезаных! Да и уровень подготовки у этих ребят – будь здоров. Ты с ними даже рядом не валялся!

– Ну, так в чём же дело? Кто этот человек? Что ему от меня надо? Виллу охранять, пока будет в отлучке?

Смех шефа резко прерывается.

– Как тебе сказать… – Он слегка мнётся, и это для него крайне нехарактерно. – Я этого человека не знаю, он сам на меня вышел. Но у меня нюх на эту публику – он очень непростой человек… Никто никому, конечно, ничего не обязан, но такому человеку отказывать нельзя, когда он просит. Можешь мне поверить.

– Ну, и кто он всё-таки? Бандит, что ли? Какой-нибудь крёстный отец мафии?

– Понятия не имею. Но у меня принцип такой: ни с кем отношений не портить. Мало ли какие у человека связи не только в нашем городе, но и по всей стране. Тем более, чувствую, что он вообще не израильтянин. Вот, как-то так.

– Ого! – ещё больше удивляюсь я. – И что же ему от простого охранника понадобилось? В криминальных разборках я не участвую, наркотиками не торгую, людей не похищаю и киллером не подряжался, хотя некоторых с превеликим удовольствием бы грохнул…

– Что-то ты не по делу разговорился! – хмурится шеф. – Лучше язык придержи, а то это может кое-кому не понравиться… Короче. Слушай меня дальше. Этот человек лично позвонил мне, потом приехал сюда в офис и прямо поинтересовался, работаешь ли ты у меня. Не чьё-то – твоё имя назвал. Он тебя, оказывается, по всей стране уже несколько дней разыскивает. Не знаю, что ему от тебя понадобилось, и знать не хочу, но по пустякам такие люди даже палец о палец не ударят. Ты меня понимаешь?

– Не понимаю! Он так и не сказал, для чего я понадобился?

– Мне тоже показалось это загадочным, – шеф пожимает плечами и принимается демонстративно перекладывать какие-то бумаги перед собой на столе, – но лезть в чужие дела не собираюсь. Мне и своих проблем хватает… А у тебя хочу на всякий случай поинтересоваться: может ты где-то когда-то накосячил? Напряги память. Повторяю, по пустякам такие люди не станут кого-то разыскивать!

– В вашей конторе я работаю уже четыре года, – отвечаю бодро, как и положено хорошему солдафону, а на душе отчего-то уже кошки скребут, – и вы меня знаете, наверное, не хуже, чем я сам себя. О каких косяках может идти речь? У меня времени свободного ни на что не остаётся – только работа и сон, работа и сон…

– Вот и я ему о том сказал, – кивает головой шеф, – но он говорит, что ему нужно поговорить с тобой лично и совсем по другому вопросу, а меня этот разговор никаким краем не касается… Ну, раз так, значит, моё дело сторона. Он попросил лишь предупредить тебя – я так и сделал, а дальше договаривайтесь между собой сами.

– И что я должен сделать?

– Ничего. Отправляйся домой и жди. У тебя сегодня выходной. Отдыхай, смотри телевизор, стихи свои сочиняй… К тебе этот человек собирается лично подъехать. Домой или ещё куда-то, не знаю. Он сам с тобой свяжется. Твои координаты я ему дал. Не подведи меня, я за тебя поручился… Да, и пистолет на всякий случай оставь здесь – он тебе не понадобится. А то мало ли…

Последняя просьба шефа меня удивляет. Никогда ещё такого не было. Неужели боится, что я стану отстреливаться от своего загадочного визитёра?! Вот ещё новости!

Ни слова не говоря, вытаскиваю пистолет из кобуры и кладу на стол.

– Удостоверение охранника тоже сдать?

– Нет, этого пока не требуется, – шеф криво усмехается, – я сказал только про оружие.

– О пистолете он тоже попросил, этот ваш таинственный знакомый?

– Нет, это я сам решил. Подальше от греха…

Домой еду в задумчивости и всё никак не могу найти объяснений странным поступкам шефа. Кому из здешних бандитов я мог понадобиться? А может, и не здешних или, если верить шефу, вообще какому-то иностранцу. Я и на прежней родине ни с каким криминалом не общался, только смотрел ментовские телесериалы, не больше. А уже здесь в Израиле и вовсе не до сериалов.

Впрочем, что это я всё про бандитов да про бандитов? Может, человек, которому я потребовался, вполне приличный… Но тогда другой вопрос: что от меня понадобилось приличному человеку? Тем более, непонятно.

Я не настолько наивен, чтобы не догадываться о том, что любой подобный бизнес, как у моего шефа, не может быть кристально чистым, и шеф так или иначе непременно должен время от времени пересекаться с криминальными элементами. Но какое к этому отношение можем иметь мы, простые его работники, получающие грошовые зарплаты, и от которых совершенно ничего не зависит?

Уже у самого моего дома я осматриваюсь по сторонам и вдруг замечаю какую-то тёмную незнакомую машину, притормозившую на нашей стоянке. В принципе, здесь могут стоять только автомобили наших жильцов, редко появляются чужие, а эта… Вот тебе ещё одна непонятка.

Не раздумывая больше ни минуты, разворачиваюсь и снова выезжаю на проезжую часть дороги. Что-то мне это совсем не нравится. И сразу же замечаю, как тёмная машина трогается с места и неторопливо выруливает следом за мной…

2.

Теперь я уже то и дело поглядываю на неотрывно следующую за мной машину. Она не приближается и не отстаёт, словно отслеживает и повторяет мой маршрут. И это мне крайне не нравится. Тут даже будучи человеком совершенно ни в чём не замешанным, на душе становится беспокойно, словно ты во всём подряд виноват и тебя отовсюду ожидают неминуемые неприятности.

Неужели этот неизвестный бандит, от общения с которым мой шеф явно струхнул, не доверился ему и отправил своих хвалёных телохранителей, рядом с которыми я не валялся, проследить, куда я проследую после того, как узнаю о нашей предстоящей встрече. А то, что он серьёзно намерен встретиться со мной и не допустить моего вероятного побега, становилось предельно ясно.

Самое неприятное в моей ситуации – неизвестность и невольный страх, лишающий рассудка и толкающий на самые необдуманные поступки. Ничего другого не остаётся – только удирать от преследователей. Как это делается в детективных сериалах, я в точности не помню, потому что никогда не заострял на этом внимания и даже теоретически не мог представить, что мне когда-то придётся участвовать в таких гонках. Предельные скорости, свист пуль, сирены полиции, вдребезги расколоченные машины – неужели и меня это ждёт?!

Так ничего и не придумав, останавливаюсь на обочине и выхожу из машины. Будь что будет. Если преследователям есть что мне предъявить, то они тоже остановятся и подойдут поближе. Правда, пистолета с собой у меня уже нет, но даже если бы и был, то стрелять из него – упаси бог… Это уже запредельно – что-то мои разгорячённые просмотренными детективами мозги начинают воображать невесть что! Захотелось поиграть в войнушку? Наконец прорезались детские мечты?

Перевожу дыхание и смотрю на медленно приближающуюся машину. На улице только начинает смеркаться, но фонари уже зажглись, и всё хорошо видно. Вокруг полно прохожих и автомобилей на дороге, так что никаких военных действий наверняка не предвидится.

Тёмная машина с моими преследователями медленно проезжает мимо. Никого в ней разглядеть не удаётся, но это меня и не сильно волнует – что бы мне дало, если бы я различил лица? Всё равно знакомых в криминальном мире у меня нет и, надеюсь, не будет.

Поглядев им вслед, облегчённо вздыхаю и, закрыв машину, топаю к ближайшему кафе попить водички и перевести дыхание. А в головне не перестаёт крутиться одна и та же мысль: в передрягах с погонями я ещё не участвовал и, надеюсь, что больше такого не повторится. То, что происходило минуту назад, всего лишь плод больного воображения. Не моё это занятие – участвовать в подобных глупостях.

В кафе присаживаюсь за столик у окна и неотрывно гляжу на улицу. Впору бы успокоиться и прийти в себя – а не получается. Если есть ещё какие-то преследователи, то они непременно должны нарисоваться, и бдительность терять пока рано.

Официант приносит бутылку минеральной воды и чашку кофе. Закуриваю сигарету и перевожу дыхание. Напряжение постепенно спадает, и я даже могу позволить себе раздумывать о чём-то постороннем, а не только о своих преследователях, которым что-то от меня нужно.

Попробуем всё разложить по полочкам и спокойно выработать линию своего поведения. Никогда раньше я об этом не задумывался, а вот теперь настало время.

Выходит, что желание какого-то незнакомого мне бандита – иначе я его уже не называл! – настолько переполошило шефа, что он даже забрал у меня оружие, лишь бы не вышло ничего экстраординарного. Откуда ему знать – вдруг я не так прост, как ему кажусь, и с перепугу, а то и из злого умысла начну палить из казённого ствола и грохну кого-нибудь? Шеф – мужик битый и осторожный. Шкурой почувствовал опасность и сразу просчитал, что в случае чего ему тоже достанется по первое число. В том, что ничего хорошего от нашей беседы с незнакомцем не будет, он был почему-то уверен. В отличие от меня, ведь я даже предположить не могу причину интереса к моей скромной особе. Впрочем, и я, если говорить честно, придерживаюсь того же мнения. Но опять встаёт вопрос: что всё-таки от меня нужно этому высокопоставленному незнакомцу?

Кое-какие отдалённые предположения мыслишки приходят на ум – опять же дурацкие киношные стереотипы, но ни за что конкретное зацепиться пока не могу.

Допив кофе, подхватываю неоткрытую бутылку с водой и отправляюсь к своему автомобилю. Ехать домой я сейчас не могу. Следуя жанру, там наверняка меня обязана поджидать засада. Логика преследователей проста: куда я денусь, попетляв по городу и даже сумев «оторваться» от погони, спрятавшись в придорожном кафе? Значит, и не стоит гонять жертвенного кролика по кругу – всё равно рано или поздно вернётся к себе в норку. Там его и можно взять тёпленьким.

Лишний раз пожалев, что у меня на боку теперь нет ставшего привычным пистолета, завожу машину и разворачиваюсь к выезду из города. При этом периодически поглядываю в зеркало заднего вида – нет ли погони. Но за мной всё чисто. Одно время ехал какой-то продуктовый фургон, но он скоро свернул на боковое ответвление дороги и исчез.

Ехать я сейчас мог только в одно место. Никаких иных вариантов у меня не было. К родственникам, живущим в других городах на Севере и в Центре страны, являться среди ночи не хотелось, да и не дело подставлять их, если мои преследователи всё-таки выслеживают меня. Мало ли какие у них людоедские планы!

В Израиле как-то не получается обзавестись близкими друзьями, если это только не те, с которыми ты начал дружить ещё на прежней родине. Вот и у меня есть тут всего один настоящий друг из прошлого, с которым мы хоть и не живём по соседству, да и приехал он сюда намного позже меня, но это ничего не меняет. Как мы дружили, так и продолжаем дружить.

Зовут моего друга Толиком, и был он на прежней родине полицейским. Правда, звёзд на своей службе простым районным участковым не хватал, но разве это важно было для меня? Дружба наша началась ещё в детском саду, потом продолжалась в школе, и даже в институт мы поступили один и тот же, хоть и на разные специальности. Видно, был он по жизни неудачником, ещё большим, чем я, потому что институт закончил не без помощи своей матери – известного в городе врача-терапевта, а потом, опять же с её помощью, устроился инженером на завод, где у него что-то не заладилось, и тогда он подался, не мудрствуя лукаво, на вольные хлеба в полицию. Вот, пожалуй, и вся его биография, гордиться в которой было особо нечем.

Звёздочки на погоны ему не сыпались, и, насколько помню, за десяток лет он сумел лишь один раз, и то по выслуге лет, перескочить из младших лейтенантов в лейтенанты, тем не менее, не унывал – на своей работе вёл довольно богемный, по милицейским понятиям, образ жизни, выпивал и куролесил, но всё ему сходило с рук, потому что и начальство у него было такое же. В киношных сериалах, вон, снимают каких-то идеальных целлулоидных ментов, которые взяток не берут, закон не преступают, к нарушителям и преступникам относятся именно так, как подобает относиться к преступникам. Или, наоборот, каких-то оборотней в погонах, нарушающих все без исключения принципы нормальных человеческих отношений, плюс к этому все до одного параграфы Уголовного кодекса. Толик не относился ни к тем и ни к другим – он был самым обыкновенным ментом со своими положительными и отрицательными качествами. За руку я его, конечно, не ловил, но деньги у него всегда водились, водка и коньяк лились рекой, да и со всякими тёмными личностями он, похоже, был накоротке. Не раз я замечал это, когда нам доводилось встречаться. Конечно же, это было не всегда приятно, но что тут поделаешь? Издержки профессии…

А потом я уехал в Израиль и долгое время ничего о Толике не знал. Пару раз писал ему письма с рассказами о том, как здесь устроился, немного, конечно, привирая и хвастаясь, но в целом трудностей привыкания к новой стране не скрывал. Получал от него ответные письма, в которых тоже ничего интересного не было. А потом он вдруг позвонил мне и сообщил, что едет в Израиль, притом не туристом, а на постоянное место жительства. Так что, мол, братуха, готовься кореша встречать, загружай морозилку хлебным вином.

Это было для меня неожиданно, потому что, как мне казалось, лучше должности для себя, чем быть провинциальным участковым, ему нигде не найти, и эта служба как раз для него. Он словно рождён для неё и катается в ней как сыр в масле. А выходило, что не всё так просто, если он порывает с полицией и теперь уезжает в Израиль. То есть в полную для него неизвестность. Притом для него не секрет, что здесь его вряд ли возьмут на полицейскую службу, но если даже и возьмут, то такой халявы, как раньше, наверняка уже не будет. Всё это выглядело немного странно, но отговаривать его я не стал, тем более, решение он принял окончательное, да и мне это отчасти нравилось: хоть одна близкая душа будет теперь рядом.

В аэропорт Бен-Гурион я поехал встречать Толика в одиночку. С трапа он спустился с одним рюкзаком, и в багаже у него оказался лишь небольшой чемодан. На фоне других репатриантов с тюками, узлами и многочисленными баулами он казался белой вороной. Да он ею, по сути дела, и был.

Ни в каких танцах с флажками и хоровых песнях, что устраивают прямо в зале прибытия для новых репатриантов, участвовать он не захотел, лишь протиснулся между веселящимися людьми, обнялся со мной, неловко чмокнул в щёку и попросил поскорее увозить его отсюда.

– Устал, понимаешь ли, в дороге, – сказал он, – хочу отдохнуть и… будем продолжать жить!

Сперва мы поехали ко мне, и пару дней он прожил у меня. Ни на какие ознакомительные экскурсии, как все новоприбывшие, ехать не захотел, лишь попросил на полученные в аэропорту деньги помочь купить ноутбук и немного подучить пользоваться Интернетом.

– Не хочу сидеть у тебя на шее, – не раз повторил он за эти два дня, – а Интернет поможет мне найти какую-нибудь работу, ну, и вообще… Короче, не хочу ни от кого зависеть.

Стремление, конечно, похвальное, но, чтобы Толик, этот отвязный и шебутной мент, которого я знал именно в таком качестве, начал серьёзно интересоваться компьютером и работой, не связанной с полицией, было для меня полным шоком. Насколько знаю, он и протоколы, которые обязан был писать на своей прежней службе, всегда делал с великим скрипом, а уж ошибок и несуразностей в его писанине было выше крыши.

Компьютер и учебник по компьютерной грамотности мы купили уже на третий день, а потом Толик неожиданно заявил:

– Помоги найти отдельную небольшую квартирку, чтобы я не мешал тебе. Перееду и не буду морочить голову.

Когда я объяснил, что денег, полученных в аэропорту, плюс квартирных, что он будет получать ежемесячно, ни на что приличное не хватит, то он загрустил. Но грустил недолго.

– Мне бы всё-таки работёнку какую-нибудь подыскать. Я не белоручка – могу и физически поработать.

– В полицию тебя не возьмут, – напомнил я, – ты сперва иврит подучи, а уж потом думай о работе.

– Не нужна мне больше полиция – сыт я ею по горло! – махнул он рукой. – Иврит… не знаю, выучу ли, но не уверен, что он мне понадобится. Без него попробую выкручиваться!

При его последних словах я встал в стойку:

– Как же так?! Собираешься жить в Израиле – и надеешься, что иврит тебе не понадобится?! Не бывает такого… Ты хорошо подумал?

– Я даже ещё не решил, оставаться ли мне здесь или нет…

Этот разговор оставил неприятный осадок, ведь мне очень не нравятся люди, которые стремятся из всего извлечь выгоду и взамен ничего не отдать. Откровенно признаюсь, люди, использующие Израиль как перевалочную базу для последующего отбытия в Америку или Европу, мне крайне неприятны. Не то чтобы я был упёртым патриотом, каковых никто и нигде не любит, просто для меня такая ситуация была чужда и неприемлема. Всё должно быть в меру.

Больше разговоров на эту тему мы не заводили, зато я придумал для Толика интересный, хоть и не очень простой при его безденежье выход. Некоторое время назад я работал в охране школы и детского сада в одном из поселений на Хевронском нагорье, которое считается полузакрытой территорией. Всех подряд туда не пускают даже на экскурсии. Тем более, тем, кто привык к комфортным городским условиям, там и не особо нравилось, хотя всё необходимое для нормальной жизни там есть. Единственное и главное, что не подходило городским жителям, это то, что поселение – всё-таки территория охраняемая, так как вокруг далеко не мирные арабские деревни, поэтому по периметру оно обнесено решёткой с камерами слежения, а на всех въездах расположены КПП, на которых солдатики проверяют документа въезжающих. По дорогам постоянно разъезжают джипы пограничной полиции. Короче, почти Дикий Запад со своими собственными ковбоями и индейцами. Ну, и, конечно, постоянным риском встретиться лицом к лицу с террористами из окружающих деревень.

Ко всему, проблема состояла ещё в том, что поселиться здесь мог не каждый, а только тот, кому дадут разрешение в местном совете. Что же касается работы, то её здесь особо нет, хотя в поселении и работает маленький деревообрабатывающий заводик, а на молочной ферме производят козий сыр и йогурты.

Когда я рассказал об этом Толику, то он сперва ничего не ответил, но некоторое время, чувствовалось, обдумывал моё предложение. Со стороны я наблюдал за приятелем и не узнавал его. Никогда таким серьёзным и задумчивым он не был.

Образумился человек, наивно решил я, погулял да покуролесил в своей полиции, а теперь серьёзно задумался о жизни. А что – парнишка он уже не первой молодости, далеко за тридцать, пора и о семье задуматься. Не заканчивать же существование бобылём и выпивохой!

…Короче говоря, на четвёртый день его пребывания в Израиле мы собрались и поехали в поселение на Хевронском нагорье. По своей прежней работе охранником в тамошней школе я был неплохо знаком с руководителем местного совета и не сомневался, что тот постарается помочь мне в устройстве нового репатрианта, готового на любую работу. Тем более мои рекомендации что-нибудь да весили…

3.

Сегодня пришёл черёд Толика помогать мне, так же, как и я помог ему полгода назад. Погощу у него денёк-другой. Если понадоблюсь шефу, то позвонит. Чего мне как раз не очень-то хотелось бы в сложившейся ситуации. Что будет, когда на меня выйдут, – так далеко я не загадывал.

Мы с Толиком изредка перезваниваемся, и он пару раз заходил ко мне в гости, когда приезжал в город на попутных машинах за покупками. Его и в самом деле приняли в поселении по моей рекомендации, дали пустующую половину домика, и работал он теперь слесарем по оборудованию на молочной ферме. Всё-таки инженерное образование, несмотря на прежнюю работу в полиции, ему пригодилось. Голова варит, а руки помнят, как крутить гайки и латать дырки в трубопроводах. На большее он и не претендовал. Да от него больше и не требовали.

Похоже, что нынешняя скромная жизнь без шумных загулов и прочих излишеств Толика теперь устраивала полностью. Вот бы, загадал я, он ещё подругу себе завёл, чтобы создать семью, настрогать детишек, короче, жить как нормальный человек. Поверьте, это не самый плохой способ существования в нашем непростом мире. Только вот подругу среди тамошнего населения, почти не говорящего по-русски, найти довольно сложно. Впрочем, тут я ему не помощник, пусть сам выкручивается.

…Ехать до поселения почти сорок километров, а это по пересечённой горной местности, да ещё в быстро надвигающихся сумерках, дело непростое. Правда, маршрут мне известен в мельчайших подробностях и пройден не раз, так что я спокоен за рулём и лишь изредка поглядываю в зеркало заднего вида. Но никто меня больше не преследует, а по этой дороге в такое позднее время машин всегда мало. Правда, существует некоторая опасность, что со скал, обступающих новую, недавно отстроенную дорогу, могут кидать камни мальчишки из близлежащих арабских деревень. Но это чаще всего бывает днём, а в такое позднее время тут все сидят по домам. Поселенцы, у которых с собой всегда оружие, в ночное время стреляют без предупреждения и выстрелов в воздух не делают – бьют сразу на поражение, так что арабы прекрасно понимают, когда можно заниматься метанием камней сравнительно безопасно, а когда можно за это схлопотать пулю в лоб. Такова наша жестокая реальность. Есть вероятность, конечно, за необоснованную стрельбу загреметь и за решётку, но, когда с тобой в машине женщины и дети, приходится делать нелёгкий выбор. И бить врага на поражение.

Добираюсь до поселения довольно быстро – за полчаса. Уже издали в кромешной темноте сияют яркие огни, освещающие раздвижные ворота, за которыми бессонно расхаживает солдатик в каске и бронежилете. Пара дежурных вопросов, проверка документов – и вот я уже качу по извилистым улочкам, утопающим в зелени, к одному из крайних домиков, занимаемого Толиком.

А вот и хозяин на пороге. Я предварительно сообщил ему, что еду, и он, естественно, безумно рад старому другу, лишь попросил прихватить с собой сигареты и бутылку водки, потому что в поселковом магазине курева и спиртных напитков не продают. Тут половина жителей религиозные, которые ничего, кроме красного вина по шабатам, не употребляют, но нам-то с Толиком никто не запретит красиво жить!

– Здорово, брат! – он обнимает меня и жестом приглашает пройти внутрь. – Какими судьбами? Что-то случилось?

Подхватываю пакет с купленными на заправке подарками и иду следом за ним.

Обстановка в домике спартанская. Вся мебель оставлена прежними жильцами – кровать, платяной шкаф с дверцами, обклеенными полустёртыми детскими стикерами, продавленный низкий диван, стол посреди единственной комнаты и пара разнокалиберных стульев. В углу старый холодильник и столик с тарелками и стаканами. Ничего нового Толик не приобретал. Ему хватало и того, что есть.

Всё это меня не удивляет, потому что почти все в поселениях живут довольно скромно, почти с таким стандартным набором мебели. Вилл и богатых особняков у наших соотечественников на территориях нет. Разве что у арабских шейхов по соседству. Но с теми, ясное дело, мы никаких отношений не поддерживаем. Как и они с нами.

– Так что всё-таки случилось? – Толик внимательно разглядывает меня, видимо, прекрасно понимая, что ни с того ни с сего на ночь глядя к нему я не приеду.

– А дело вот в чём… – Слово за словом выкладываю свою недолгую историю общения с шефом и последующего преследования меня неизвестным автомобилем.

– Вот оно что… – Лицо Толика мрачнеет, словно всё это происходило не со мной, а с ним. – Понял. Что ж, располагайся и чувствуй себя как дома.

Пока он накрывает стол и готовит немудрёную закуску – помидоры, огурцы, холодную вареную картошку, рыбные консервы и баночку с неизменным хумусом, я успеваю умыться и стряхнуть с одежды дорожную пыль.

– Давай за стол, – командует Толик, – будем соображать, как нам выкручиваться из данной ситуации.

– Кому нам? – усмехаюсь невольно. – Ты-то здесь причём?

– Не знаю, – протягивает он и ставит на стол рюмки и тарелки, – может, и не причём. А может, и причём…

Тут уже приходит черёд удивляться мне:

– Не понял! Это у тебя прикол такой? Или я чего-то про тебя не знаю?

Толик ничего не отвечает, лишь садится за стол, жестом предлагает мне присесть на соседний стул и молча раскупоривает бутылку водки.

– Понимаешь, у каждого из нас есть скелеты в шкафу, – наконец, говорит он, неторопливо выпив рюмку и закусив долькой помидора, – я уезжал из России, как ты уже догадался, не просто так. Я вынужден был уехать, иначе меня бы просто грохнули, и никто бы мне не помог.

– Это связано с твоей ментовской службой? – вставляю словечко и хитро ему подмигиваю.

– С ней и не совсем с ней. – Толик мотает головой и в упор глядит на меня. – Тебе деталей знать не надо. Спокойней спать будешь… Так вот. На меня перед самым отъездом объявили тотальную охоту и, естественно, разыскивают и сейчас. Притом это люди, у которых достаточно большие возможности, и они не остановятся ни перед чем. И никакая полиция или другие правоохранительные органы им не помеха… Вот я и подумал, что они, может быть, вычислили, что я здесь, и теперь через тебя хотят выйти на меня.

– Ну, ты и нагородил корову на баню! – всё ещё усмехаюсь я, не доверяя словам друга. – Откуда этим твоим преследователям стало про меня известно?

– Ну, это совсем несложно – наверняка прошлись по моим контактам на службе и вне её, потом выяснили, что я подался в Израиль, и это узнать, как сам понимаешь, совсем несложно, потом сопоставили одно с другим. Кого я ещё знаю в Израиле, кроме тебя? Куда подамся?

– Но ведь мог и не податься ко мне!

– Мог и не податься, – кивает Толик, – но подался. Других родственников или друзей у меня здесь нет. Так они и вышли на тебя. Несложная арифметика. Мы могли, конечно, с тобой и не пересечься, но очень малая вероятность – остаться одному в незнакомой стране, да ещё без поддержки, никому не хочется… А дальше уже совсем просто.

Последние его слова показались мне полной чушью. Подобные детективные кульбиты характерны для каких-то дешёвых полицейских фильмов или книжек про шпионов, а вот в реале поиски затерявшегося человечка наверняка намного сложней. С тем же успехом можно искать иголку в стоге сена.

Зная Толика, едва ли можно предположить, что он со своей скромной полицейской должностью сумел настолько крепко насолить каким-то влиятельным людям, что на него организовали такую королевскую охоту, как на какого-нибудь, не приведи господи, секретного агента спецслужб. Ну, просто в голове это не укладывается!.. Я даже на мгновение позабыл о своих бедах и опасениях.

– Чем же ты сумел разозлить своих преследователей? – Меня уже немного развезло от выпитой водки, но я продолжаю шутить. – Банк ограбил? Нефтяную трубу у олигарха отжал? Грохнул цыганского барона? Трахнул дочь премьер-министра? Секретные бумаги у ФСБ выкрал?

– Шуточки у тебя какие-то глупые! – беззлобно огрызается Толик и тянется наполнить рюмки по новой. – Я же сказал, что тебе лучше ничего об этом не знать. Давай разговор пока закончим, а?.. Просто расскажи, что нового тебе известно о наших общих знакомых. Ну, тех, что остались там, откуда мы уехали. Я-то тут от всего мира отрезан, сижу как на необитаемом острове…

– Вот тебе и раз! – продолжаю веселиться. – Застращал меня в пух и прах, а сам в кусты! Можно даже сказать, подставил, и мне теперь грозит смертельная опасность, а сам ничего говорить не хочешь!.. – Выпиваю ещё рюмку и вздыхаю. – Мне кажется, что всё это чепуха, и не имеет к тебе никакого отношения. Я даже думаю вот что… – На мгновение задумываюсь и выдаю первое, что приходит на ум. – Моего шефа взял за жабры какие-то влиятельные местные бандюки, чьи виллы периодически наша контора охраняет. Ну, к примеру, там могла случиться какая-то непонятка во время моего дежурства, а я проворонил. Тысячу вариантов можно предположить. Вот меня и начали пасти…

– Ты же сказал, что человечек этот, по словам твоего шефа, не израильтянин.

– Мало ли кем можно себя выставить, лишь бы пострашней выглядеть!

– А что, у израильских бандюков своей охраны не хватает, если они нанимают охранять виллы таких «профи», как ты и твой шеф? – Теперь уже Толик недоверчиво поглядывает на меня.

– Кто их знает, – пожимаю плечами, – к ним в голову не влезешь! Вероятно, друг перед другом выделываются таким образом, нанимая охранные фирмы стеречь своё немалое, тяжким трудом нажитое добро – виллы, яхты, машины на стоянках. Когда рядом с его богатствами стоят ребятишки в фирменных рубашках с эмблемами, пистолетиками на боку и вполне официальными ксивами в кармане, это ж ещё те понты друг перед другом… Свои драгоценные тела нам, само собой, они не доверят, для этого у них есть высокооплачиваемые профессионалы…

На минуту воцаряется тишина, и я невольно с удовольствием прислушиваюсь к ней. Такой тишины, как поселениях, в городе никогда не бывает. У нас круглые сутки шум машин за окном, голоса припозднившихся полуночников с улицы, музыка из ночных кафешек и забегаловок, а здесь – только шум ветра, какие-то неясные звуки с дальних гор и… больше ничего. Благодать сплошная, которую ждёшь как манну небесную, а потом не знаешь, как от неё убежать.

– Может, я и в самом деле ошибаюсь, – тихо говорит Толик и глядит на часы на стене. – Поздно уже, давай ложиться спать, что ли. А то мне завтра в шесть на работу вставать.

Моё место на диване, и я, не дожидаясь, пока Толик погасит свет, ложусь, а он всё ещё не выходит из-за стола и о чём-то грустно размышляет. Потом я незаметно засыпаю под старым пледом, что выдал мне Толик, лишь слышу сквозь сон, как он некоторое время задумчиво расхаживает по комнате, докуривает начатую сигарету, а спустя ещё полчаса тоже укладывается.

Среди ночи меня будит резкий звонок моего телефона, который я оставил на столе среди тарелок с недоеденными закусками.

– Ну, и что ты мне скажешь? – доносится из трубки крайне недовольный голос моего шефа. – Мы же договорились, что ты будешь ждать человека, который хочет с тобой поговорить, а ты исчез! Что за дела? Ты, может быть, плохо иврит понимаешь, на котором я с тобой общаюсь?

– Если у меня выходной, – принимаюсь полусонно оправдываться, – то я подумал, почему бы мне не провести его на природе. Кому я понадоблюсь, тот меня и по телефону найдёт. Вот я и поехал к…

Я уже заранее продумал, что если мне позвонят, то буду изображать из себя дурачка, мол, не понял, что от меня хотят, и всё подобное.

Сразу же вспыхивает свет. Чувствую, как меня за руку жёстко трусит подскочивший со своей кровати Толик и отчаянно мотает головой из стороны в сторону:

– Тс-с! Не говори никому, где сейчас находишься!

– …Вот я и поехал на море, – начинаю выкручиваться, – взял палатку, забросил мангал с шампурами в багажник машины и поехал на побережье…

– Что ты мне врёшь?! – Голос шефа необычно грозен. Таким я его ещё не слышал. – Какое, к чертям, море?! Ты разве не в курсе, что есть такая штучка, как GPS, которая точно показывает, где ты сейчас?! Ты что, от меня скрываешься?

– Зачем мне от кого-то скрываться? – слабо сопротивляюсь, но он меня не слушает:

– Сам вернёшься в город или за тобой машину послать?

– Сам. Утром, когда расцветёт…

– Ладно, так и быть. Подождём до утра. – Шеф немного успокаивается и перед тем, как бросить трубку, предупреждает: – Учти, если опять начнёшь прятаться от меня, то сам пеняй на себя! И врать не пытайся – этим только себе навредишь и репутацию навсегда испортишь! Не играй в эти игры… Я очень тобой разочарован и… не только я, а и этот человек, который хотел поговорить с тобой!

– О чём он хотел поговорить? – снова пытаюсь разузнать, но шеф разговор со мной закончил, и в трубке раздаются короткие гудки.

Сон как рукой сняло. Мы сидим с Толиком друг против и почему-то то и дело поглядываем на простенькую дешёвую люстру над нашими головами.

Потом Толик, ни слова не говоря, достаёт ноутбук, который мы купили сразу после его приезда, и раскрывает его.

– Что ты собираешься делать? – спрашиваю его уныло.

– Буду придумывать, как дальше поступать.

– Причём здесь компьютер?

– Не мешай, – отмахивается Толик, – теперь я беру ситуацию в свои руки. Надо же как-то нам спасаться…

– Нам? От кого?! От моего шефа или твоих бандитов? – Но ответа уже не слышу.

Пока он щёлкает по клавишам, пытаюсь размышлять, что же всё-таки потребовалось от меня шефу и его загадочному посетителю? Наверное, лучше и в самом деле никого не дразнить и завтра вернуться домой, посыпать голову пеплом и пообещать, что впредь буду покладистым и честным, как Павлик Морозов. Хотя этого персонажа они навряд ли знают, так что не просекут юмора. Если уж на их стороне даже этот проклятый стукач GPS, то мне остаётся только развести руками. Будь что будет. Наверняка дело выеденного яйца не стоит – поругают, конечно, для приличия за какой-нибудь мой несущественный грешок, и отпустят с миром. Впрочем, ругать, даже без особых на то причин, это хобби нашего шефа. А мифического иностранца, может быть, вообще в природе не существует… Впрочем, не похоже на шефа, чтобы он пользовался такими дешёвыми трюками.

А что касается Толика… Ни в какие придуманные им детективные штучки я не верю.

Я и сам не заметил, как снова задремал. Больше нас никто до самого рассвета не беспокоил…

4.

В пять утра мы уже на ногах. На улице ещё только-только начинает светать, и если посмотреть поверх невысоких одноэтажных домиков, тянущихся по обеим сторонам улицы, то прекрасная картина открывается твоему взору – ближние холмы всё ещё погружены в темноту, лишь их пологие верхушки слабо освещены встающим солнцем, словно обведены на тёмно-синем горизонте светящимся контуром.

– Подбросишь меня в аэропорт? – мрачно интересуется Толик.

– Не понял, – у меня от удивления чуть не падает из рук стакан с водой, – ты куда-то улетать собрался?

– Да, ближайшим рейсом до Милана. Раньше по времени ничего нет. А оттуда ещё куда-нибудь подальше. На месте решу.

– Ничего себе! – ошарашенно падаю на стул и тянусь за сигаретами. – Значит, ты этот ночной разговор воспринял настолько серьёзно, что даже драпать собрался?!

– Серьёзней некуда! Кажется, я только сейчас во всём разобрался. Тем, кто тебя разыскивает, наверняка нужен не ты, а я. Сто процентов! И они вовсе не простачки, если просчитали, что деваться тебе некуда, и ты непременно подашься ко мне в глухомань. Намерения у этих людей самые серьёзные, если не поленились вычислить сперва тебя, потом покопаться в твоих связях и убедиться, что ты отправишься именно сюда, а не куда-то в другое место. Впрочем, это было и так понятно.

– Не убедительно! Я мог поехать не обязательно к тебе, а, например, к своим родственникам в Ашкелон или Нетанию…

– Они и здесь верно просчитали: с родственниками ты не настолько близок, чтобы отправиться к ним в гости на ночь глядя. А мы с тобой ещё с России были лучшими друзьями, и это ни для кого не секрет, поэтому я – самый оптимальный вариант, чтобы укрыться… Улавливаешь, откуда следы тянутся? Из России.

– Ну, ты и нагородил! Прямо-таки Шерлок Холмс. В каждом отпечатке пальца тебе черти мерещатся…

– Сам ответь на вопрос: к кому на моём месте ты подался бы в первую очередь в Израиле, если никого из родных у меня тут нет, а из друзей только ты? Значит, достаточно взять тебя за шкирку и хорошо потрясти, чтобы определить моё местоположение. И больше никакого GPS не надо!

– И всё-таки я не понимаю, что им от тебя надо. Если всё так серьёзно, как ты говоришь, то и нечего держать меня за болванчика – колись, выкладывай всё. Почему я должен прикрывать тебя и прятаться от кого-то? Если примутся кому-то за какие-то непонятные грехи давать по голове, то не беспокойся – меня не пропустят… Может, наконец, расскажешь, что накосячил, и от кого скрываешься?

Толик чешет небритую щёку, но отрицательно качает головой:

– Не думаю, что тебе сейчас нужно знать полный расклад. Я же говорил, что меньше знаешь – крепче спишь. Пойми меня правильно – не хочу подставлять тебя. Я-то как-нибудь прикроюсь, а вот ты… Не обижайся, брат…

Но я уже обиделся и резко встаю:

– Если такой расклад, то ты тоже меня извини. Выкручивайся сам, а я поеду домой и встречусь с шефом, как он требует. Всё-равно никаких твоих секретов не знаю, и выдавать мне нечего. Труси меня за шкирку, не труси…

– А как же мне попасть в аэропорт? Я же безлошадный…

– Хорошо. Отвезу тебя, а дальше лети хоть в Милан, хоть к чёрту на куличи! Так настоящие друзья не поступают…

Пока Толик собирает свой небольшой чемодан, мрачно сижу в стороне и наблюдаю за всем, что он делает. Вместе с рубашками и носками он заматывает в свитер и укладывает на самое дно чемодана бутылку с водкой.

– Оп-па! – замечаю ехидно. – А ты, братец, оказывается запасливый хомячок! Меня просил привезти водку из города, а свою припрятал! Что-то не узнаю бывшего разгульного российского мента…

Толик косится на меня и, слегка запнувшись, сообщает:

– Эту бутылку я вёз из дома и пока не трогаю. Тысячу раз мог уже прикончить, но пока берегу. Наступит ещё время её раскупорить. С тобой на пару и разопьём.

– А что в ней такого необычного, кроме вкуса Родины?

На самом деле мне совершенно безразлично, везёт ли с собой Толик водку или нет, просто почему-то хочется сейчас ущипнуть его побольней. Совершенно не подозревал, что он превратился в такого скрягу.

– Тебе не кажется, – вдруг приходит мне в голову шальная мысль, – что нас уже отследили и давно пасут? Если только всё это не твои бредовые фантазии…

– О чём ты? – Толик настороженно поднимает голову, а меня уже понесло:

– После того, как мне ночью позвонил шеф и сказал, что знает, где мы находимся, сколько времени прошло?

– Ну, немало. Уже несколько часов…

А я не могу остановиться и продолжаю нагнетать страсти, втайне посмеиваясь:

– Что ему или бандюкам, которым ты якобы нужен, стоило отправить сюда машину с бойцами? Адрес-то известен.

– Ты хочешь сказать…

– Да, они вполне уже могут быть где-то рядом и ждут, пока мы выйдем из дома.

– Почему же они тогда не заходят внутрь?

– Мало ли какие у них планы! Откуда мне знать? Может, не хотят шума.

Толик настороженно выглядывает в окно, и я следом за ним, но на улице тихо и никого нет.

– Ты прав, может, они и здесь. – Толик задёргивает штору, и комната погружается в полумрак. – Значит, нам нужно действовать хитрее, чем они.

– Но мы пока ни в чём не уверены, – отмахиваюсь я. – Послушай, у меня идея. Давай ты где-нибудь спрячешься, раз уж тебе враги всюду мерещатся, а я спокойно вернусь к шефу, поговорю с ним и с его человеком, а потом тебе всё сообщу. И не нужно ни к каким войнушкам готовиться, а?

– Нет, так не пойдёт. Всё равно меня в покое не оставят. Я уже заказал по Интернету билет на самолёт в Милан, а значит, полечу. И для тебя, кстати, тоже билет заказал.

– Вот ещё номер! – От удивления у меня глаза на лоб лезут. – Я-то здесь причём? Ты у меня перед этим поинтересовался, полечу я куда-то с тобой или нет? Что мне в Милане делать?.. Ну, ты, брат, даёшь!

Толик присаживается рядом со мной и поспешно начинает говорить. Таким возбуждённым и взволнованным я его ещё никогда раньше не видел.

– Ты даже не представляешь, что это за люди! Если они потратили кучу денег и времени на поиски нас с тобой, значит, они не отстанут… Ну, хорошо, предположим, что никуда ты не полетишь, а вернёшься к шефу. О чём он будет с тобой беседовать? Да и ли будет беседовать? Ты, конечно, можешь притвориться дурачком и заявить, что меня в глаза не видел, но, думаешь, твой ответ их устроит? Да они жилы из тебя вытянут, пока всё не выложишь! И как поехал ко мне, и как на самолёт в Милан отвозил – всё, даже то, чего не знаешь… Они это смогут сделать, поверь мне!

Некоторое время удивлённо разглядываю его и даже не знаю, что ответить, но он, видно, принял окончательное решение и спорить со мной больше не собирается:

– Значит, поступаем так. Если они здесь и пасут нас, то не мешает в этом убедиться. Твоё лицо им наверняка известно, тем более, с ними могут находиться люди от твоего шефа, которые тебя знают. Моя фотка у них тоже наверняка есть, но старая – ещё из России. Уверен, что откопали её в личном деле из полицейского архива, больше неоткуда. Таким, какой я сейчас, они меня не знают. Да я и не фотографировался последнее время…

И в самом деле, Толик сегодня отрастил бородку, надел кипу, как религиозные евреи из поселения, и теперь даже отдалённо не похож на бывшего бравого российского копа со стандартной короткой стрижкой, бритыми синими щеками и с не менее стандартным бульдожьим выражением физиономии.

– Но мою-то машину они знают, – хватаюсь за соломинку, – а она рядом с домом. Как мы на ней поедем?

– Будем ориентироваться по ситуации! – Толик решительно встаёт, будто заручился полным моим согласием, надевает брезентовую ковбойскую шляпу с вешалки и тёмные в пол лица очки. – Я тут все тропинки знаю, по которым можно выскользнуть на шоссе… Ну, я пошёл на разведку!

После его ухода некоторое время растерянно сижу и пытаюсь собраться с мыслями. Чувствую, что мои шуточки им восприняты на полном серьёзе, и Толик в самом деле собрался воевать с каким-то непонятным преследователем с применением тяжёлой артиллерии. Отправляться вместе с ним ни в какой Милан я, естественно, не собираюсь, об этом и разговора идти не может. У меня здесь квартира, машина, работа… Правда, семьи нет, потому что с женой мы в разводе уже три года, и она с сыном со мной почти не общаются. Тем не менее… Всё-таки какой-то быт налажен. А что нас с Толиком ждёт в Милане, если у меня вдруг сорвёт крышу, и я отправлюсь вместе с ним? Ни гражданства, ни денег. В мусорных баках копаться? Зато никто тебя не будет преследовать и отслеживать по телефону, потому что даже никакого телефона не будет… Ну, уж нет, к подобным жертвам я не готов! Хоть мы с Толиком и друзья, но разруливать чужие косяки – не по мне. Даже в шутку. Сам заварил кашу, сам пускай и расхлёбывает! Конечно, помогу ему чем смогу, но – без фанатизма. Да и все его страхи наверняка высосаны из пальца…

Я не замечаю даже, что он вернулся, настолько сам себя завёл и уже готов ему выдать пространную обличительную тираду, однако он не даёт мне даже рта раскрыть:

– Значит, так. Всё складывается, как я и предполагал. На въезде в поселение стоит незнакомая машина, которую внутрь не пропустили, потому что пассажиры не смогли внятно объяснить охраннику, что им здесь надо. Вот они и отъехали от ворот метров на тридцать и ждут. Решили, наверное, что из поселения это единственный выезд, как во многих других. А тут есть объездная дорожка, о которой знают только местные, и по которой мы тихой сапой выберемся на шоссе. Я детально не стал разбираться, что за люди сидят в машине, но, по-моему, всё и без того ясно.

– Ну, выедем мы сейчас, а далеко ли отъедем? Им же номер моей машины известен! – напоминаю я. – Не здесь нас возьмут, так позже. До аэропорта больше часа ехать, и если они не дураки и обладают кое-какими возможностями, то наверняка нашли концы в дорожной полиции и контролируют камеры слежения. Шоссе-то единственное.

– Верно! – хвалит меня Толик за неожиданно прорезавшиеся дедуктивные способности. – Но я был бы не я, если бы не предусмотрел такой расклад. Всё-таки полицейские повсюду одинаковы – я ж из них…

Он лезет в одёжный шкаф и достаёт оттуда автомобильные номера.

– Откуда они у тебя? – очередной раз удивляюсь я.

– Заранее запасся. Мало ли какой расклад случится по жизни. Липовые номера сделать – это ерунда, в любой автомастерской тебе их за пять минут слепят. А вот на машину, чтобы самому передвигаться, увы, накопить, не сумел, даже на самую дешёвую. Потому и к тебе обращаюсь…

Он высокомерно поглядывает на меня и на лице у него победная улыбка:

– Да не парься! Не в машине дело! Мы же друзья, а друзей в беде не бросают!

– Это у меня беда, что ли? – начинаю не на шутку сердиться. – Ты меня пытаешься втравить в свои непонятки, да ещё втёмную. Хоть объяснил бы, что к чему…

– Не волнуйся, всему своё время. Обещаю, что ты всё узнаешь и в накладе не останешься… Ну, я всё собрал, а ты готов?

Неуверенно пожимаю плечами, всё ещё до конца не доверяя Толику.

– Поехали…

Через полчаса, обогнув по песчаной объездной дорожке центральный въезд в поселение, мы выруливаем на шоссе и мчимся в сторону аэропорта. На душе немного тревожно – видно, Толик заразил меня своими шпионскими штучками.

Впервые в жизни попадаю в такую непонятную историю – вроде бы всё начиналось просто и банально, но благодаря моему шебутному приятелю всё приобрело какой-то зловещий оттенок. И далеко не юмористический. А ведь можно было не ввязываться ни во что – не поехал бы к нему в поселение, наверняка не пришлось бы сейчас трусливо, как заяц, убегать от кого-то, кого я ни разу в жизни не видел.

Да и с собственным шефом на работе отношения у меня всегда были ровные. Ну, происходили между нами и ссоры после каких-то моих ляпов на работе, но они быстро сходили на нет, потому что местные ребята долго обиду в себе не держат, едва проблема разруливалась. А вот то, что творится сегодня, непонятно и крайне неприятно. Думаю, что здесь дело простым выговором или лишением премии не закончится. И ведь терять работу ой как не хочется! Конечно, всегда найдётся новое ярмо или другая охранная контора, но в этой уже всё худо-бедно обжито и знакомо. Потому и не хотелось её терять…

Печально вздохнув, вжимаю педаль газа в пол, и моя старенькая машинка резво набирает скорость. Тем более, шоссе пока свободно, а ближе к аэропорту непременно начнутся пробки…

5.

Некоторое время едем молча, и мне хочется расспросить Толика о многом, но я жду, чтобы он начал первым. А он пока молчит, лишь откинул голову на подголовник, и я вижу, как по его небритой шее перекатывается кадык.

– Так и будем всю дорогу в молчанку играть? – не выдерживаю я. – Расскажи что-нибудь, наконец. А то я тебя не понимаю…

Толик некоторое время сидит, уставившись в какую-то точку, и даже не глядит на дорогу.

– Ну, раз ты хочешь всё знать, то слушай, – вздыхает он, – но учти, что назад дороги не будет. Мы теперь в одной связке, и если уж попадёмся, то обоим придётся получать по полной программе…

– Ого, как грозно! – усмехаюсь я, но мне не смешно, потому что Толик и так нагнал на меня столько страха, что ещё долго вспоминать буду.

– Я сюда приехал, как ты уже догадываешься, не от хорошей жизни. И, ясное дело, зов предков – или как там это ещё назвать? – здесь не причём. У себя в полиции я был упакован неплохо, и никогда бы с места не стронулся, если бы однажды бес не попутал. Наши опера разрабатывали одно не совсем заурядное дельце, и мне довелось вместе с ними в нём поучаствовать. Жил на моём участке вор в законе, который, как выяснилось в ходе следствия, оказался хранителем большого воровского общака. Опера могли его уже давно взять, но где он прячет этот общак было неизвестно. Понятно, что арестуй мы его и закрой в обезьяннике, этим ничего не добились бы. Хоть на куски его режь – он никогда не признается. Отправлять же на зону – это всё равно что отпускать на свободу. Потому опера и не торопились брать его, закрывать дело и передавать по инстанции дальше, лишь попросили меня аккуратно приглядеть за ним. Вдруг простому участковому откроются какие-то воровские явки, тайники и пароли. Тем более, все его шестёрки были у меня под крылом, и я закрывал глаза на их мелкие делишки, конечно, за некоторую мзду и за информацию. Понимаешь, о чём я? Более того, я прикрывал их не только от закона, но и от собственного пахана. Всякое бывало. Не я это придумал.

– Да уж, – усмехаюсь я, – бизнес у вас отлаженный. Ты – не герой российского сериала про честного мента, который спит и видит, как бы пересажать бандитов, рискуя жизнью и репутацией…

– Перестань! – морщится Толик. – Твои приколы у меня вон где! – Он проводит ногтем большого пальца по горлу, совсем как бывшие его подопечные, и мотает головой. – Так вот, как-то одна из шестёрок доложила мне, что вор получил от из ювелиров большую партию необработанных камешков. Брюликов, то есть. Судя по всему, общак решили не хранить в денежных купюрах, а перевести в более устойчивые и постоянно дорожающие на рынке бриллианты. Как им удалось найти такое большое количество камней, не спрашивай, это тайна из тайн. Пускай с этим специалисты разбираются или те, кому положено по службе. Моё дело маленькое – квартирная хулиганка, уличные разборки, пьянки и прочие мелкие правонарушения. Но вот эти камушки, которые наверняка стоили неимоверных денег, не по-детски запали мне в душу. Шестёрка мне также доложил, что видел их собственными глазами, и это был довольно увесистый мешочек… А дальше всё просто. Я узнал, что этот мешочек находится на квартире у вора и пока надёжно не перепрятан, но в самом скором времени его собираются поместить в какой-то секретный тайник, к которому уже никто, кроме хозяина, подобраться не сможет. Вот тогда-то я и решился его экспроприировать, и у меня никаких сомнений не было в том, что это удастся. И нужно было это сделать быстро, пока поезд не ушёл. Были сомнения лишь в том, захочу ли я передавать эти брюлики родной полиции. Когда ещё выпадет шанс стать обладателем такого неимоверного богатства? В том, что воры сразу же начнут искать похитителя общака, я не сомневался ни минуты, потому и прикинул, что, забрав мешочек, мне нужно будет моментально делать ноги, и как можно дальше. А лучше всего за границу…

– Теперь понимаю, – невесело вздыхаю я, – ты эти брюлики тиснул и тут же с ними отбыл в Израиль, так? А за тобой устроили погоню и, наконец, разыскали.

– В принципе, так и есть. Я пришёл к этому вору в законе поздней ночью, когда он уже спал, и никаких телохранителей с ним не было. Старика даже прессовать не пришлось, потому что он от неожиданности или из-за того, что даже представить не мог, что найдётся наглец, который отважится на такое дело, далеко не прятал мешочек, а положил в верхний ящик прикроватной тумбочки, откуда я его и выгреб.

– Но ведь он же запомнил тебя? Ты его участковый, и он тебя наверняка знал.

Толик самодовольно ухмыляется:

– Думаешь, я, как и ты, полицейские сериалы не смотрю? Я надел маску, и моего лица он, естественно, видеть не мог.

– Как же они тебя тогда вычислили?

– Сам подумай. Если на следующий день после ограбления исчезает участковый инспектор, и никаких концов после себя не оставляет, то на кого думать? А я в тот же день ломанулся в столицу, пару дней, пока оформлял гражданство в посольстве, перекантовался в частной гостинице, а потом первым же рейсом улетел в Израиль.

– Значит, камешки сейчас при тебе? – у меня даже перехватывает дыхание. – Ты понимаешь, как этим подставил всех, кто тебя знает?!

– Кого – всех? – Толик широко улыбается. – Только тебя, но ты сейчас со мной, и мы вместе полетим в Милан, а там – куда-нибудь подальше. Думаю, дальнейший наш маршрут им уже не отследить. А денег с лихвой хватит на обоих, можешь не беспокоиться. Друга я не кину. Виллы, машины, пальмы, девушки – всё пополам…

– И как ты эти брюлики сюда провёз и дальше провозишь собираешься?

Толик сейчас очень похож на факира, который готов извлечь из цилиндра белого кролика и тут же открыть секрет его появления.

– Видел в моём багаже бутылку водки, которую я не стал распивать с тобой? Ты ещё меня укорял в жадности, мол, свою зажилил, а попросил привезти с собой из города. Так вот, бесцветные камни в водке почти не различить. Разве что как следует присмотреться, но кто будет разглядывать содержимое бутылки дешёвой российской водки?

– Значит, ты её всё время возишь с собой и не достал оттуда ни одного камешка, чтобы попробовать продать?

– Кому я их здесь предложу? – Толик мрачнеет, но самодовольное выражение лица не исчезает. – Меня сразу сдадут полиции, а там начнутся неприятные расспросы: откуда у тебя такое богатство? Где его мог взять бывший российский мент?

– Значит, ты и не рассчитывал в Израиле надолго задерживаться?

– А как ты думал! Жить в этом поселковом сарае – ты сам видел, в каком! – крутить ржавые гайки на ферме – это разве предел мечтаний, когда в кармане миллионы?! А мне хочется жить – извини, за мещанские мечты! – на собственной вилле, кататься на крутых тачках, обедать в дорогих ресторанах, трахать кинозвёздочек! Вот так, ни больше не меньше…

– В Милане, думаешь, твои мечты сбудутся? – С каждой минутой мне становится говорить с ним всё противней и противней.

– Не знаю, в Милане или в каком-то другом месте, но обязательно сбудутся. Нам бы только сейчас обойти всех этих преследователей и сесть в самолёт.

Минуту раздумываю, потом резко выдыхаю, словно прыгаю с обрыва в омут:

– Я с тобой никуда не полечу. Это моё последнее слово. Делай, что хочешь, только без меня.

Чувствую, что Толик этого от меня совсем не ожидал. Он похож сейчас на бегуна, налетевшего со всего размаха на бетонную стену.

– Ты не понимаешь, что произойдёт? Если останешься, – начинает тараторить он, – эти люди очень быстро на тебя выйдут и выколотят информацию о том, куда я поехал. Преследование не закончится! И сам пострадаешь, и меня подставишь… Не знаю, есть ли у них кто-то в Милане, но меня эта перспектива никак не устраивает!

– Ты уверен, что тебе дадут улететь? Они даже сейчас по своему поганому GPS отслеживают, куда мы с тобой едем! Каждый наш шаг видят!

Толик на мгновение захлёбывается и вопрошает трагическим голосом:

– GPS, говоришь? А как они могут… Стоп, твой телефон сейчас с тобой?!

– Да, – хлопаю себя по карману, – он у меня всегда с собой.

– Идиот! – истошно вопит Толик. – Доставай его сейчас же!

Послушно протягиваю ему телефон, и он размашисто швыряет его в полуоткрытое окно.

– Фу-ух! – вздыхает он через минуту. – Это ж каким надо быть бараном, чтобы убегать и не знать, что за тобой запросто могут следить по твоему же телефону! Куда ни прячься, везде ты хвост за собой тащишь! Свою-то мобилу я оставил дома, хоть и жалко – аппарат-то не копеечный…

Некоторое время мы едем в полной тишине. Даже приёмник я выключил, потому что бравурные звуки песенок сейчас крайне неуместны.

– Ладно, извини, что накричал на тебя, – всё ещё глядя в сторону, бормочет Толик. – Но и ты тоже хорош! Неужели трудно было обо всём догадаться? Теперь можно не беспокоиться: никто нас и не собирается преследовать, потому что им прекрасно виден наш маршрут на компьютере. Ты их просто за собой таскаешь, как дворняжка блох…

Сравнение с дворняжкой мне крайне не нравится, и я грубо обрываю его:

– Пока не поссорились окончательно, давай лучше закончим разговор. Мне он уже до чёртиков надоел. Я тебя довезу до аэропорта, как обещал, и катись на все четыре стороны. Я тебя больше и знать не знаю, понял? А я остаюсь. Всё, точка.

– Думаешь, эти люди от тебя так легко отвяжутся? – затягивает старую песню Толик. – Если уж они припахали к своим делам даже твоего шефа, значит, имеют кое-какой вес в преступном мире. Ты для них – тьфу, расходный материал…

Что и говорить, перспектива, которую рисует передо мной этот бывший мент, весьма безрадостная. Он-то кое-что прошёл и, наверное, хорошо знает эту криминальную публику. А вот я наивно понадеялся на то, что все люди добрые, хорошие и уважительно относятся к постороннему человеку. Неужели ошибаюсь?

Не глядя на него, выдавливаю сквозь зубы:

– Считаю, что этим ребятишкам обижаться на меня не из-за чего. Кто я для них? Что они могут мне предъявить? Чужих сокровищ я не крал, своих богатств у меня кот наплакал. Это видно и без микроскопа. Всего лишь засветился тем, что ты мой друг, и всё. Притом ни о каких бриллиантах я и знать не знаю, ведь ты мне ничего о них не говорил…

– Это ты себе отмазку для них сочиняешь?

– Ну, где-то так…

– Не поможет. Они сейчас злые, как осы, и для них пустить тебе пулю в лоб просто так, ни за что, раз плюнуть. И шеф твой будет молчать, потому что наверняка за свою шкуру трясётся.

– Значит, ты хочешь сказать, что нет никакого просвета?

Толик вздыхает, и я вижу, что лоб его покрывается потом. Он всего лишь обрисовал перспективу не только мою, но и собственную, если попадёт в руки к бандитам.

Некоторое время мы едем молча, и каждый из нас раздумывает о своём, но наверняка мысли наши схожи – как бы спастись от этих неведомых преследователей, которых и в лицо ещё никто не видел.

– Может, всё-таки полетим вместе? – тоскливо спрашивает Толик. – Так будет веселей, и как-никак спину друг другу прикрывать сможем.

– Надеешься, они тебя в Милане не найдут, если уж сели на хвост? Брюликов ты у них, как я догадываюсь, стащил на такую сумму, что они за тобой и на Луну полетят… Нет, я уже сказал, что никуда не поеду. Тем более, у меня нет с собой заграничного паспорта, а без него… Кстати, твой с тобой?

Толик щупает задний карман джинсов, молча кивает головой и вдруг спохватывается:

– Раз такой расклад пошёл, то, может, поступим так. И тебя прикроем, и ко мне концы обрубим. Перед аэропортом, надеюсь, есть автозаправка? Мы заезжаем на неё якобы заправиться, и там ты выходишь из машины, идёшь внутрь выпить чашечку кофе, а я прыгаю за руль и уезжаю. Минут через двадцать-тридцать ты поднимаешь шум, мол, машину угнали. Пока будешь писать заявление об угоне и выдавать мои приметы в полиции, пройдёт немало времени. Через какое-то время машину обнаружат на стоянке аэропорта, но я уже буду в самолёте, а может, уже и по Милану рассекать. Бандиты, конечно, тоже будут интересоваться у тебя, куда я отправился и на какой рейс у меня билет, но ты не в курсе, потому что я тебе ничего не говорил и не посвящал в свои планы. Может, такое прокатит?

– А если они тебя уже в аэропорту будут встречать? Думаешь, эти ребята дураки и не разберутся, что тебе деваться некуда, только попытаться улететь подальше из страны. Уравнение с одним неизвестным.

Толик надолго задумывается.

На дороге всё больше и больше автомобилей. Теперь мы уже настороженно косимся по сторонам и постоянно оглядываемся назад. Но никого, кто бы привлёк наше внимание, не видно.

– Там нас и ждут, – обречённо повторяет Толик, – мы сами приедем к ним в объятья, им даже трепыхаться не стоит…

Впереди заправка. Приятель вопросительно поглядывает на меня и молча указывает пальцем на светящуюся неоновую рекламу бензина:

– Ну что, поступаем так, как договорились?

– Мы ни о чём не договаривались! – огрызаюсь я, но послушно включаю поворот и еду на заправку.

6.

Уже когда мы пристроились в очередь к колонке с бензином, и со всех сторон нас стиснули другие автомобили, Толик начинает паниковать не на шутку. Он сидит рядом со мной и даже не пытается распахнуть свою дверцу – настолько близко прижалась к нам соседняя машина с какой-то нервно смолящей сигарету пожилой дамой. Видно, опаздывает, как и многие в очереди.

– Как бы выбраться наружу? – беспокойно бормочет Толик, хотя прекрасно понимает, что это пока невозможно.

Я примирительно машу рукой:

– Десять минут ничего не изменят! Терпи…

Но когда мы всё-таки добираемся до колонки и появляется возможность выйти из машины, чтобы вставить в заправочную горловину рожок, Толик оглядывается по сторонам и громким шёпотом сообщает мне:

– Вон, погляди! – и указывает пальцем на выезд с заправки. А там, едва не перегораживая движение, притормозил, не глуша двигатель, чёрный бандитский джип. По крайней мере, на таких во всех киносериалах разъезжают всевозможные мафиози и плохие парни.

– Да ладно тебе! – отмахиваюсь я. – Здесь такие машинки у каждого второго! И не обязательно эти люди преступники…

– Не верю я в совпадения! – злится Толик. – Ты как хочешь, а я…

Пока я заправляюсь, он стремительно бросается к багажнику, вытаскивает свой чемодан, но потом, видимо, прикинув, что далеко с ним не уйти, распахивает его, хватает бутылку с водкой и камешками, суёт в карман своей лёгкой куртки и напяливает на нос тёмные очки.

– Бывай здоров! – машет он мне рукой. – Я побегу, а ты оставайся. Всё равно уговаривать тебя некогда и, чувствую, бессмысленно! Может, ещё свидимся когда-нибудь…

– Куда ты отсюда собрался? Ты хоть понимаешь, что до Бен-Гуриона ещё добрый десяток километров?!

– Обойду огородами этих, – он кивает на джип, – и к кому-нибудь попрошусь. Думаю, подвезут. Здесь многие в аэропорт торопятся. Да и автобусная остановка недалеко.

Он и её уже успел заметить, хотя топать до остановки почти полкилометра.

Некоторое время провожаю его взглядом и отмечаю, как он искусно огибает медленно ползущие в колонне автомобили и, наконец, исчезает в кустах на обочине дороги. Но долго следить за ним стоящие сзади машины не дают, начинают сигналить. Сажусь за руль и медленно выезжаю на шоссе.

Больше мне в аэропорт не надо, тем более там и в самом деле меня кто-нибудь может ждать. Лучше не искушать фортуну – отправлюсь-ка домой к шефу, а Толик… чем я, в конце концов, мог ему ещё помочь? Он сам себе выбрал дорогу и теперь будет трусливым зайцем самостоятельно удирать от погони. Если, конечно, ему дадут сегодня добраться до аэропорта и сесть в самолёт. Искренне желаю, чтобы ему повезло, но шансов успешно выбраться их этой передряги у него наверняка немного…

Домой я возвращаюсь уже после обеда страшно уставшим и готовым к любой пакости, которая может меня ожидать у дверей собственной квартиры. Но никого так и не встречаю. Припарковав машину на стоянке, отправляюсь на свой второй этаж. Единственное, что мне сейчас хочется, это поскорее залезть в душ, постоять минут десять под жёсткими холодными струями воды, а потом свалиться в кровать и заснуть. Что будет дальше – да гори оно всё синим пламенем!

Хотя выспаться как следует я как раз не очень рассчитываю. Всё-таки не оставляют меня тревожные мысли о Толике и о том, чем эта неприятная история может закончиться. Удалось ли ему проскочить мимо бандитов, ожидавших его на заправке? Но если даже и удалось, то не факт, что никто не будет встречать в аэропорту. Всё-таки бутылка, полная брюликов, стоит того, чтобы поднять на ноги всю бандитскую братву, как в России, так и в Израиле. В том, что между этими глубокоуважаемыми группами граждан из обеих стран существуют тесные и плодотворные контакты, нисколько не сомневаюсь. По крайней мере, бандитские сериалы, которые мне удалось просмотреть, убеждают именно в этом.

Даже если Толику и удастся уйти от них и сесть в самолёт, поиски на этом, ясное дело, не закончатся. Он прекрасно всё понимает. Слишком дорогая цена этому украденному мешочку с камнями. Вернее, бутылке с дешёвой российской водкой. Всю жизнь моему приятелю придётся теперь оглядываться и ожидать от любого, кто встретится, какого-то подвоха. Лично я бы такой жизни не выдержал – или камни вернул бы, или в петлю полез бы…

Так ничего и не решив для себя, принимаю, как и хотел, душ и заваливаюсь спать. Самая последняя мысль, лениво шевельнувшаяся в голове, была о моём шефе. Жаль, что с ним пока никак не могу связаться, ведь мой телефон Толик выбросил в окно машины по дороге в аэропорт. Впрочем, завтра схожу и куплю себе новый. Если… если доживу до завтрашнего дня. Но мне сейчас всё безразлично – я настолько устал за этот бесконечно долгий и сумбурный день, наполненный своими и Толиковыми страхами, что даже если какие-то живоглоты придут и начнут меня резать и терзать, то со всем покорно соглашусь, выдам любые секреты, даже те, которых не знаю, лишь бы дали выспаться. Если бы украденные бриллианты каким-то чудом оказались у меня, я бы, честное слово, сам отнёс бы их прежним владельцам, лишь бы отвязались…

Проспал я до самого утра крепким и беспробудным сном добропорядочного и законопослушного гражданина, ни в каких противоправных поступках не замешанного. Но едва за окном забрезжили первые лучи встающего солнца, в дверь ко мне постучали.

К этому времени я уже довольно прилично отдохнул и вовсе не был намерен спокойно возвращать бриллианты, которых у меня нет и которые мне всю ночь почему-то снились.

За дверями один из моих коллег по работе, с которым мы изредка вместе охраняем какой-нибудь объект. Особо приближённым к шефу он, как и я, никогда не был, и то, что ко мне отправили именно его, а не кого-то другого, меня несколько озадачило.

– Привет! – улыбается он. – Я могу пройти?

– Раз пришёл, то проходи, – невесело отвечаю я, догадываясь, что именно сейчас он передаст мне от шефа какую-нибудь судьбоносную бяку. – Кофе пить будешь?

– Наливай.

Мы отправляемся на кухню, и я, теперь уже предельно собранный и напряжённый, начинаю колдовать с кофеваркой, постоянно поглядывая на него. Первым заводить разговор о конторе и шефе не хочу – пускай сам начинает.

– Короче, – говорит мой гость, – шеф на тебя злится – куда ты вчера пропал? Весь день звонил тебе и он, и секретарша Илана, а потом за компанию и все мы. Интересно, от кого ты прячешься?

– Ни от кого не прячусь! – хмуро выдаю я. – Просто телефон вчера потерял. Потому никто и не смог со мной связаться. Но сегодня схожу и куплю новый, тогда…

– Вот и я им об этом говорил! Только кто меня слушать станет? А вечером, когда мы уже расходились по домам, шеф подозвал меня и велел утром заехать к тебе и узнать, что случилось.

– Будто он сам не в курсе!

– В курсе чего он должен быть? – не перестаёт веселится мой гость. – Таких, как мы с тобой, у него ещё полсотни, и знать про каждого – извини меня и подвинься. У шефа своих дел по горло: одни договора заканчиваются, надо другие подписывать. Волка ноги кормят…

– Про волка – это ты верно сказал.

– Короче говоря, давай допивать кофе и поехали в контору. Тебя ждут там.

– Кто меня там ждёт, кроме шефа? – холодеет у меня внутри.

– Какой-то мужик вчера весь день тебя дожидался. Шеф перед ним юлил, аж, все вокруг с открытыми ртами стояли…

Пока он рассказывает о незнакомом вчерашнем посетителе, по спине у меня начинают пробегать мурашки. Целые толпы мурашек. Единственное, что успеваю спросить:

– И как он на вид, этот мужик? Сильно злой был? Небось, на бандита похож?

– Да нет! Дядька как дядька. В пиджаке и галстуке. Всем улыбался и с нашей Иланой расшаркивался так, что девушка натурально поплыла. В нашей суровой мужской компании так с ней никто не обходился. Даже её муж, наверное, столько комплиментов со дня свадьбы не отвешивал…

– Бог с ней, с Иланой! – обрываю его и на всякий случай интересуюсь. – Кроме тебя, шеф за мной никого больше не посылал?

– А зачем? – удивляется гость. – Разве одного меня недостаточно?

– Мало ли. Откуда мне знать…

В контору я отправляюсь на собственной машине, заранее прикидывая, что если придётся спасаться бегством, то она мне здорово пригодится. Теперь-то, пока у меня нет нового телефона, меня никаким GPS не достанут.

В конторе всё, как всегда. На скамейке у входа прохлаждаются мои коллеги в ожидании разнарядки на сегодняшние работы. Шефа пока нет, но секретарша Илана, ухмыльнувшись, выдаёт, что он скоро приедет, и ей велено никуда меня не отпускать, так как у него со мной серьёзный разговор. Никого из незнакомых в конторе, насколько мне удалось заметить, нет.

Присаживаться с коллегами на скамейку не хочу, потому что те наверняка в курсе моего вчерашнего исчезновения, и начнутся их стандартные шутки-прибаутки, которых мне сегодня совершенно не хочется. Отправляюсь в курилку в дальнем конце коридора рядом с туалетом. Когда погода хорошая, то все ходят курить на улицу, и в дымную душную курилку никого не затащишь. Печально устроившись рядом с ведром для окурков, начинаю очередной раз прикидывать варианты своего будущего отступления.

В дверь заглядывает Илана и манит меня пальцем:

– Шеф прибыл. Ждёт тебя. Давай, дуй к нему пулей…

Шеф сидит за своим письменным столом, демонстративно перекладывая бумаги из одной стопки в другую, но сразу заметно, что он их не читает, а лишь исподлобья поглядывает на меня, скромно присевшего на стул в уголке.

– Где тебя вчера черти носили?! – выждав минуту для важности, с пол оборота заводится он. – Я же тебе велел отправляться домой и ждать, пока позвонит человек, который у меня был!

– Ну я… – начинаю жалобно блеять.

– А ты куда-то рванул из дома! – обрывает меня шеф. – Разве так можно? Ты заставил меня краснеть перед человеком!

– Кто он такой, что все прямо-таки прогибаются перед ним? – наконец, нащупываю почву под ногами. – И почему я должен ему в чём-то отчитываться?

– Ни перед кем ты не должен отчитываться! Разве что передо мной за работу, за которую я тебе плачу деньги!.. А этот человек – он гость нашей страны, приехал сюда отдыхать и заодно выполнить одно важное поручение.

– Он приехал из России?

– Почему ты так решил? Из Америки. Он адвокат и занимается всякими юридическими вещами, связанными с наследством…

– Значит, не бандит? Точно?

Шеф удивлённо разглядывает меня и даже не сразу находит нужные слова:

– Ну, ты сказанул! Конечно, нет! У тебя, кстати, есть какие-нибудь родственники в Америке?

Теперь уже приходит черёд удивляться мне:

– Не знаю. У моей покойной матушки были какие-то дядья, которые ещё до первой мировой войны уехали в США, и потом от них пару раз приходили письма, но после революции все связи, ясное дело, оборвались.

– Ну вот! Кто-то из них остался без прямых наследников, и самым ближайшим его родственником оказался ты! Как тебе такой расклад?

– И этот адвокат, значит, специально приехал сюда, чтобы найти меня?

– Ну, приехал-то он не ради тебя, – много тебе чести! – а отдохнуть и навестить своих собственных родственников. Заодно поискать фигуранта по делу о наследстве…

Целую минуту пытаюсь переварить сказанное, но в голове полный сумбур.

– А зачем вы у меня тогда оружие забрали? – единственное, что приходит сейчас на ум.

– Откуда мне знать – вдруг у тебя от такой неожиданной новости крышу снесёт, и ты начнёшь палить во все стороны. А мне такой фейерверк, скажи, нужен?

– Ну, и о какой сумме наследства он говорил?

– Мне он ничего не сказал. Сам от него узнаешь. Он заявил лишь, что хочет встретиться с тобой лично, внимательно изучить твои метрики и прочие документы, а там и о размере наследства разговор зайдёт. Ведь ты ему, между прочим, должен будешь немалую сумму отстегнуть за хлопоты. Потому человек и суетится.

– Да это я запросто, лишь бы…

Короче говоря, на этом наша страшная история почти закончилась. Но самое смешное случилось уже не со мной, а с Толиком, с которым мы провели самые, наверное, жуткие часы в своей жизни. Не знаю, как он, но я – точно.

Ни на каком самолёте в Милан он не улетел. До аэропорта, правда, умудрился добраться на какой-то попутке, однако там, в кассе, когда попытался оплатить билет кредитной картой, выяснилось, что банк не дал разрешение на оплату. Толик потом рассказывал мне, это было равносильно выстрелу прямо в сердце.

Он, конечно, принялся скандалить и качать права, поэтому аэропортовской обслуге ничего не оставалось, как вызывать охрану, которая незамедлительно передала его в тамошнюю полицию. И вот уже в полиции случилось самое ужасное, что вообще могло приключиться с Толиком в Израиле.

При досмотре его вещей внимание привлекла бутылка с дешёвой российской водкой, которую в Израиле не производят. Когда её отняли у упирающегося Толика и стали исследовать, то обнаружили внутри камешки. И эти камешки оказались никакими не бриллиантами, а обыкновенной дешёвой подделкой, правда, искусно замаскированной под настоящие необработанные алмазы.

– Этот вор в законе оказался ещё тем подонком, – признавался Толик, – решил подстраховаться от таких неудачников-грабителей, как я, и заказал ювелирам имитацию камней из обыкновенного стекла. Настоящий же общак давно был припрятан совсем в другом месте! А я повёлся, как последний лох, и решил, что теперь буду в шоколаде…

Впрочем, Толик недолго тосковал и убивался, а был рад уже тому, что его отпустили с миром и не стали заводить никакого уголовного дела. Если уж не суждено утопать в роскоши и богатстве, то и нечего губу раскатывать на чьи-то ворованные брюлики. Мне же он заявил после рассказа о своём чудесном избавлении:

– Приезжай снова в гости ко мне в поселение. Теперь уже спокойно посидим, выпьем по рюмке, посмеёмся над нашими злоключениями… Только ты ещё раз привези бутылочку беленькой, а то у нас не продают. – Потом минуту подумал и неожиданно с обидой выдал: – А лучше не приезжай! Не хочу ворошить прошлое! И тебя, предателя, видеть не хочу!..

Но я всё равно к нему съездил, и мы как следует выпили. Всё-таки я теперь в отличие от него богач, и даже стал компаньоном нашей охранной фирмы. Полученное наследство от неизвестного американского дядюшки позволило мне это.

Теперь планирую взять отпуск и слетать в Милан на экскурсию. И Толика с собой возьму, если он, конечно, согласится! А куда ему деваться – согласится как миленький. Сам же предлагал мне слетать. Яхт, круизов и вилл на побережье, конечно, не гарантирую, но на красивый отдых со старым другом денежки у меня теперь есть…

Последнее приключение нового Али-Бабы

1.

Когда у тебя нет работы, и нет даже отдалённой перспективы получить какой-то стабильный заработок на оставшиеся до пенсии годы, то это совсем невесело. Впрочем, гляжу я на прочую публику, такую же, как я, не при делах, и что-то не наблюдаю особого пессимизма. Какая-то в моих соотечественниках, особенно в тех, кто не говорит по-русски, уверенность, что всё будет хорошо, а кусок хлеба, ради которого мы готовы удариться во все тяжкие, так или иначе завтра будет. А что, по большому счёту, человеку нужно ещё? На богатых виллах в окружении слуг жить мы в большинстве своём не привыкли, шампанским по утрам зубы не чистим, а вот что нас действительно бесит и угнетает каждый божий день – это неоплаченные счета и долги банку, регулярно забрасывающего нас своими строгими письменными угрозами.

Только и остаётся искать какие-то очередные подработки. Хорошо, что моя машинка пока бегает, и особого ремонта не просит, а то бы я просто повесился от безысходности. Хотя и без ремонтов, а значит, и дополнительных трат не обходится, но куда уж тут денешься с подводной лодки?

Вот и сегодня, несмотря на лютую жару, когда все приличные люди прохлаждают телеса под кондиционерами и попивают прохладительные напитки с кубиками льда, я объезжаю безлюдные улицы нашего городка, не включая того же кондиционера. Не хочется понапрасну тратить бензин, который дорожает день ото дня. Вот сядет ко мне какой-никакой клиент, которого нужно будет отвезти куда-то, тогда и включу.

Скучающим таксистам я не интересен, хоть и беру за проезд не меньше, чем они. Тем не менее они всё равно косо поглядывают на меня, но я им не конкурент, по большому счёту. Среди них такие же бедолаги, как и я, только им повезло чуть больше – раскатывают не на своих, а на хозяйских машинах, но за эту благодать вынуждены отдавать больше половины выручки хозяину. Да ещё бензин, ремонт и чистота в салоне – за их счёт. Меня на такую благословенную работу, как у них, не принимают. Говорят, старый ты уже, да и вид твой не внушает доверия – очки на носу и физиономия задумчивая. Таксист же должен быть лихим, весёлым и даже слегка глуповатым извозчиком, радовать взор пассажира, а не заставлять задумываться о глобальных мировых проблемах. Это я, конечно, шучу так невесело, но других причин отказам в приёме на работу не нахожу.

Пока моя машинка бегает, буду гонять по улицам с пассажирами, а вот поломается – тогда даже не знаю, чем заняться…

Сейчас уже вечереет, и день сегодня какой-то неудачный. Всего пару пассажиров отвёз, и то не на дальние расстояния. Вот бы жирный клиент попался, которому требуется в аэропорт или на море. Одной такой поездки в день мне хватило бы с лихвой, чтобы потом вернуться домой, спокойно упасть перед телевизором, честно потягивая пивко и не выслушивая от супруги очередных надоедливых обвинений в неумении устраивать жизнь, а вот, мол, такой-то и такой-то из наших знакомых живёт припеваючи, деньги хорошие зарабатывает и не экономит на мелочах, как мы…

Впрочем, зачем я об этом рассказываю? Разве у кого-то из нашего планктона ситуация иная?

У бровки по ходу движения стоит какой-то мужичок и озирается по сторонам. Подкачу к нему – вдруг человек такси ловит.

– Вам, уважаемый, куда надо? – интересуюсь, не выключая двигатель. – Могу подвезти.

– Серьёзно можете? – не доверяет мужичок, оценивая моего пыльного росинанта.

– Вам куда?

– Мне нужно кое-какой груз перевезти. – Мужичок кивает на багажник сверху. – Мы справимся его туда поместить?

– Отчего же нет? – Выхожу из машины и изображаю из себя Илью Муромца. – Где ваш груз?

– Пойдёмте со мной, – сразу по-хозяйски командует мужичок, – а машину пока закройте.

Вместе с ним мы шагаем по узкой тропинке среди аккуратно подстриженного кустарника, потом продираемся сквозь него по узкой тропинке в сторону от жилых домов, и меня это слегка напрягает.

– Разве мы не к вам домой идём? – спрашиваю у него.

– Нет. Я свой груз уже вытащил на улицу и припрятал в кустах, чтобы его не стащили, пока буду разыскивать машину.

Перед нами в траве большой рулон в рост человека. Он замотан липкой лентой и, по всей видимости, не очень лёгкий.

– Ковёр? – интересуюсь для порядка и пытаюсь ухватить его с одного края.

– Подождите, – останавливает меня мужичок. – Это и в самом деле ковёр, но там внутри… Вы меня должны понять… Короче, я в него запаковал труп грабителя, который залез в мою квартиру, и я его… случайно, сами понимаете, пристукнул. Нужно его отвезти куда-нибудь подальше и выбросить…

– Оп-па! – сразу отдёргиваю руки. – Ну, уж нет! На такие вещи я не подписываюсь! Ни в каком криминале участвовать я не собираюсь! Извините. Вам не ко мне обращаться надо, а в полицию!

– Какой криминал? – удивляется мужик. – Вы всего лишь водитель и вовсе не обязаны знать, что перевозите… а я вам хорошо заплачу. Выручите меня! Не хочу я в полицию обращаться, не нужны мне эти лишние разбирательства…

Некоторое время раздумываю, не спуская взгляда с рулона, потом всё-таки спрашиваю:

– Сколько заплатите?

– Не обижу… Во сколько бы вы сами оценили такую поездку?

Слегка усмехаюсь:

– Столько денег, сколько мне нужно, у вас нет!.. Ну, скажем, тысячу шекелей, если везти недалеко.

Мужичок облегчённо вздыхает:

– Я дам вам две тысячи. По рукам?

Молча хватаю за край рулона и командую:

– Тогда что мы ждём? Потащили вашего жмура – больше не будет гад по квартирам лазить…

Рулон совсем не тяжёлый, но на жаре, которая ещё не спала, тащить его нелегко. При этом владелец рулона настороженно поглядывает по сторонам и тяжело дышит.

– Давайте поскорее, – подгоняет он меня, – чтобы посторонние не заметили!

Наконец, мы затаскиваем рулон наверх, и я приматываю его к багажнику ремнями. Наверное, если присмотреться, всё-таки можно догадаться, что в ковре человек, но если ехать быстро, то никто и не обратит внимания. Долго мне возиться с этим, естественно, не хочется, а хочется поскорее отвезти эту печальную поклажу куда-нибудь подальше, избавиться от неё, получить свои две тысячи и забыть поездку, как кошмарный сон.

– Куда едем? – слегка запыхавшись, спрашиваю у своего спутника.

– Сперва в банк. – Он тоже устал порядочно, хоть и несли страшную поклажу мы совсем недалеко. – Я сниму деньги, чтобы ч вами расплатиться, и поедем за город. Там в какую-нибудь канаву сбросим и присыплем землёй. Пока кто-то его обнаружит, от нас уже и след простынет.

По дороге к банку между нами устанавливается напряжённое молчание.

– Хоть это и не моё дело, – вздыхаю я, – но интересно, как произошло, что вы, человек с виду мирный и незлой, прибили этого бедолагу?

– Воришкой оказался, – коротко отвечает мой попутчик, – залез ко мне в квартиру и думал, что никого дома нет. А тут я его по голове треснул первым, что под руку подвернулось.

– Ну, и вызвали бы сразу полицию, пускай бы она с ним разбиралась! Вы же имеете право защищать свою собственность, разве не так?

– С кем бы полиция разбиралась – с покойником? В любом случае, я бы оказался виноват по всем статьям за то, что превысил меру необходимой обороны. Так это у них называется, кажется.

– А как вы узнали, что он покойник? Может, парень, некоторое время был ещё жив, и его могли бы спасли. И вам бы ничего не было, и его бы за решётку определили, а теперь вы определённо на серьёзную статью по своей простоте тянете.

– Не сообразил, – разводит руками мужичок и отворачивается к окну. – Что сделал, то сделал, и назад ходу нет. Ладно, не будем об этом… Близко к банку не подъезжайте, потому что там людей много. Лучше я немного пройдусь, зато никто нас не увидит.

– Э-э, нет! – начинаю упрямиться я, заподозрив неладное. – Откуда мне знать, вернётесь вы назад или нет? Оставлять меня один на один с покойником на крыше – такого уговора не было.

– Не беспокойтесь, я оставлю в машине свою барсетку с документами, – мужичок тут же демонстрирует небольшую кожаную сумочку, которая всё время висела у него на плече на тонком ремешке. – Или вы решили, что я такой же подонок, как и он? – И тыкает пальцем вверх, где над нашими головами закатанный в ковёр слегка покачивается труп квартирного воришки.

И в самом деле, у банка всегда полно людей, и непременно кто-то обратил бы внимание на громадный свёрток на крыше машины. Тем более, не часто встретишь на дороге автомобиль, таскающий на себе груз, замотанный в ковёр. Кто-нибудь да запомнит.

За квартал до банка притормаживаю на обочине и следом за мужичком выхожу из машины:

– Давайте вместе пойдём в банк, – говорю ему, – что-то мне не сильно хочется оставаться один на один с вашим… пациентом!

Мужик отрицательно качает головой:

– А если кто-то из уличных зевак полезет посмотреть, что в ковре? Останетесь у машины, вряд ли осмелятся совать сюда нос. Тем более, барсетку я оставляю вам, как обещал. – Широким жестом он сбрасывает сумочку с плеча и кидает на переднее сиденье. – Вам мало такой гарантии? У меня ничего с собой больше нет…

– Ладно, идите, – киваю головой, – только давайте быстренько, не задерживайтесь. Одна нога там, другая здесь. А то мне с покойником над головой, сами понимаете, крайне неуютно…

Мужичок быстро удаляется по тротуару, и я смотрю ему вслед, потом по сторонам, но никто интереса ни ко мне, ни к моему грузу не проявляет. Да и нет почти никого вокруг в такую жару. Вздохнув, закуриваю сигарету, но внутрь машины не лезу. Лучше уж подожду, пока он вернётся. Поразмышляю о превратностях судьбы, когда с голодухи приходится заниматься такими неблаговидными вещами, как перевозка покойников. В катафалк, что ли, переоборудоваться?

В напряжённом ожидании проходит сперва десять минут, а потом ещё десять, и, когда уже проходит полчаса, мной овладевает тихая паника. Неужели этот странный мужичок, грохнувший квартирного воришку, сбежал? Оставил мне его тело, завёрнутое в ковёр, и сбежал. От трупа избавился, и деньги сэкономил. Что мне теперь делать?

Обхожу машину и открываю дверь. Барсетка одиноко лежит на кресле. И вдруг я с ужасом вспоминаю, что даже не удосужился узнать номера телефона своего попутчика, чтобы позвонить ему и поинтересоваться, почему задерживается.

Чёрт подери, он действительно развёл меня, как последнего лоха, подбросив труп, чтобы я с ним разбирался, а сам скрылся! Если меня теперь задержат с покойником, то на кого пальцем показывать? На какого-то неизвестного мужика, отправившегося в банк? А то, что меня задержат с такой поклажей, рано или поздно случится.

Но зачем ему и в самом деле понадобилось так замысловато переваливать на кого-то свой косяк? Если верить, что это случайное и непреднамеренное убийство, то он мог и в самом деле вполне вызвать полицию, а не затевать такую комбинацию с переваливанием свой вины на совершенно незнакомого водителя машины. Неужели он думает, что его не найдут? Да он наверняка сотни отпечатков пальцев на мертвеце и в моей машине оставил! Правда, я никакого отношения ни к полиции, ни к криминалистике не имею, тем не менее детективы по телевизору посматриваю и кое-какие киношные штампы усвоил! Возьмут меня – сразу сообщу, чтобы отпечатки сняли!

Впрочем, от этих оптимистических мыслей легче не становится. Закрываю машину и сам отправляюсь к банку. Но ни около банкомата, ни внутри у окошек банковских клерков моего пассажира нет. В принципе, я этого уже ожидал и на многое не рассчитывал.

Грустно возвращаюсь к машине и останавливаюсь в задумчивости. Ага, он же оставил барсетку, в которой его документы! Ну-ка, ну-ка…

Барсетка почти пустая – ни бумаг, ни портмоне с удостоверением личности, лишь небольшой бархатный мешочек, в котором едва ли могут находиться документы.

Вытягиваю мешочек наружу и раскрываю его. Внутри какие-то тускло поблёскивающие камешки. Хочется высыпать их на ладонь и разглядеть внимательней, но не делать же это на улице! Вдруг это что-то ценное, и кто-то непременно обратит на меня внимание, а кроме того заинтересуется печальным грузом на крыше автомобиля.

Сую мешочек назад в барсетку и сажусь за руль. Особо раздумывать не о чем – ждать дальше глупо, нужно поскорее избавляться от трупа, а после этого уже прикидывать, как разыскать своего сбежавшего пассажира и выколачивать из него деньги. Да ещё за такие подставы морду не мешает набить!

Из города выезжаю без особых проблем. Дважды мимо меня проносятся полицейские машины, но никто меня не останавливает. Мало ли какой груз везёт человек!

Сворачиваю на какую-то ответвляющуюся от основного шоссе дорогу и проезжаю ещё пару километров. Дальше никаких населённых пунктов по дороге нет, зато начинаются скалы, среди которых вполне можно отыскать местечко, чтобы сбросить свою поклажу в какую-нибудь естественную яму, а потом завалить крупными камнями. Лопатки-то у меня в машине с собой нет.

Операция по захоронению трупа занимает ещё некоторое время. Сперва мне хотелось всё-таки развернуть ковёр и глянуть хотя бы одним глазком на бедолагу, попавшего под раздачу, но решаю, что мне это совершенно не нужно. Тем более, прекрасно знаю себя – потом мертвец будет мне каждую ночь сниться, значит, лучше на него даже не смотреть. Плюс ко всему, уже довольно темно, и ничего я всё равно не разглядел бы.

И уже сев в машину и утерев выступивший пот, вспоминаю о мешочке с камешками. Что это за камешки? Бриллианты, небось? Какую-нибудь дешёвую стекляшку в таком красивом бархатном мешочке хранить никто не станет… С другой стороны, почему мужик не оставил в барсетке документов, но так легко расстался с несомненным богатством?

В том, что камешки представляют собой какую-то ценность, я почему-то уже не сомневаюсь. Нюх на драгоценности прорезался, что ли? Не понимаю лишь одного: почему их мне оставили?

Впрочем, долго размышлять некогда. Да и оставаться здесь, рядом с только что насыпанным холмиком из камней, не дело. Больно уж выглядит всё подозрительно. Поеду лучше домой, и там, в тишине и покое поразмышляю о сокровищах, неожиданно доставшихся мне взамен на оказанные похоронные услуги.

Уже выехав на шоссе и повернув в сторону города, принимаю соломоново решение: мужика, владельца барсетки, пока не разыскивать не стану, так как он наверняка сам начнёт искать меня. Может, у него случилось около банка что-то непредвиденное, а я обвиняю его во всех смертных грехах. Хотя, если говорить начистоту, разве он не грешник, если убил человека? Самый настоящий душегуб-кровопийца. Какие могут быть к нему симпатии?

Да, и ещё. Сейчас вернусь в город и сразу же подскочу к знакомому ювелиру. Пускай разрешит мои сомнения: посмотрит, что за камешки в этой барсетке. Если их хозяин не объявится, то сокровища – а я уже почему-то не сомневался в том, что мне в руки попало что-то очень ценное, наверняка дороже по стоимости, чем зажиленные две тысячи! – останутся мне в качестве компенсации за такое неблаговидное дело. И никаких угрызений совести у меня не будет, вот так!

2.

Но к знакомому ювелиру я еду не сразу, а возвращаюсь сперва к тому месту, где меня подцепил мой исчезнувший пассажир, а потом наведываюсь ещё раз к банку, где потерял его след. Прежде чем насладиться обладанием неожиданно свалившихся на меня сокровищ, необходимо убедиться, что на них никто больше не претендует. Но, ясное дело, мужичка нигде нет. Собственно говоря, на многое я и не рассчитывал, зато, по крайней мере, теперь совесть будет чиста, когда выясню, что в оставленной сумочке настоящие бриллианты, которые потом с чистой совестью смогу продать и начать новую жизнь. А что – заслужил доблестной похоронной службой!

Конечно, в сказки и в сокровища легендарного Али-Бабы я не верю, но перенесённый мной ужас при перевозке мертвеца – а как это ещё назвать? – требует соответствующей и немалой компенсации. Не каждый день такое «счастье» выпадает. Сезам открылся…

С этим ювелиром, старичком-румыном по имени Марк, я познакомился не так давно, но почему-то с первого взгляда решил, что ему можно доверять. Уж, больно всё у него по-доброму старомодно и основательно – и во внешности, и в его маленькой конторке, приютившейся в малолюдном закутке рядом с большим торговым центром. К нему если и заходит кто-то из клиентов, то они наверняка такие же ветхие и неторопливые старички, как он сам.

Познакомились мы, когда из колечка жены, подаренного мною много лет назад ей на свадьбу, выпал камешек бирюзы. Марк быстро его вставил у меня на глазах, закрепил и при этом постоянно что-то бормотал на идиш, рассчитывая, вероятно, что я его понимаю. К сожалению, я старика разочаровал. Но ему понравилось уже то, что я не перебивал и слушал внимательно, а при некоторых известных с детства словах у меня даже загорались глаза. Потом мы перешли на иврит, некоторое время он рассказывал о себе, потом я о себе, и, наконец, мы вполне дружелюбно расстались. Я сунул кольцо в карман и ушёл. И уже потом, пройдя два квартала, вдруг вспомнил, что забыл заплатить старику за работу, а он мне так ничего и не сказал.

Вернувшись, я извинился и вручил ему деньги, и тут он сказал замечательную фразу:

– На самом деле, я не забыл попросить у вас, юноша, деньги. Просто мне хотелось проверить, порядочный ли вы человек и вернётесь, когда вспомните об этом. Вот, вы вернулись… Значит, я имею дело с порядочным человеком, а это в последнее время такая редкость!

Вряд ли в каком-то ином магазине или лавочке могло произойти нечто подобное, поэтому старичок-ювелир надолго врезался мне в память, и я решил, что если ещё понадобится, то обращусь только к нему. Вот такой случай и представился.

На улице уже темно, и все магазины постепенно закрываются, но окна и витрина ювелирной мастерской пока освещены.

– Здравствуйте, Марк, – говорю ему, закрывая за собой входную дверь, – вы меня помните?

Ювелир подслеповато щурится, разглядывая меня, и неуверенно кивает головой.

Вытаскиваю из барсетки мешочек и высыпаю белые поблёскивающие камешки на стеклянный прилавок перед ним:

– Вот, попали мне случайно. Хочу, чтобы вы проверили, что это за камни. Настоящие или…

Марк недовольно косится на них и отрицательно качает головой:

– Понимаете, молодой человек, я простой ювелир и могу выполнить какие-то несложные работы по золоту или серебру – расширить или сузить колечко, вставить выпавший камень, но определить, какой он на самом деле и сколько стоит… Для этого нужны соответствующие химические реактивы, а у меня их нет. Вы меня понимаете?

– Ну, хотя бы отличить драгоценный камень от стекляшки вы можете?

– Попробую… Откуда у вас эти сокровища?

К такому вопросу я, если говорить честно, не готов, хотя и ожидал его. Поэтому мнусь и выдавливаю первое, что приходит в голову:

– Долгая история… Знакомые попросили оценить и, по возможности, найти покупателя.

Старик молча разглядывает меня и разводит руками:

– Даже если это настоящие бриллианты, то у меня нет столько денег, чтобы купить их. Да я, повторяю, и не занимаюсь драгоценностями. Нет у меня таких богатых клиентов, чтобы заинтересовались.

– А к кому мне обратиться?

– Не знаю. Среди моих знакомых ювелиров тоже богачей нет.

– Ну, хотя бы проверить вы их можете?

Марк лезет в карман и дрожащими пальцами достаёт сигарету:

– Я, конечно, могу отличить стекло от настоящего камня, но, повторяю, чтобы назвать его цену…

– Хотя бы это. Буду вам благодарен. Не беспокойтесь, я заплачу.

Некоторое время Марк размышляет, потом неуверенно говорит:

– Их нужно для начала посмотреть под микроскопом и попробовать царапнуть ими по стеклянной поверхности. Если царапина останется, то это серьёзный камень, если нет…

– Мне эти подробности не интересны. Главное, узнать, ценные ли это камни или нет. И всё.

– Микроскоп у меня не здесь, а в подсобке, – старик указывает пальцем на дверь за спиной, – и это займёт некоторое время. Могут клиенты зайти…

Вспоминаю, как он говорил мне о том, что мне можно доверять. Наверное, и мне следует сделать ему ответный комплимент:

– Ничего страшного, мне не к спеху. Я оставлю вам мешочек, а потом зайду. Когда лучше – завтра или послезавтра?

– А сколько там всего камней?

И тут я не на шутку задумываюсь, ведь я даже не доставал их из мешочка, чтобы пересчитать.

– Точно не знаю, – пожимаю плечами и делаю широкий жест рукой. – Но ничего страшного – я вам доверяю.

В глазах у старика изумление.

– Если это настоящие бриллианты, то у вас в руках громадное состояние! – выдыхает он. – А вы даже точно не знаете, сколько камней!.. Нет, я не могу их оставить у себя. Поймите, что это, в конце концов, просто небезопасно! Меня, правда, ещё никто не грабил, но у меня в руках и не было никогда таких сокровищ… Давайте поступим так. Я пойду в подсобку к микроскопу прямо сейчас, а вы посидите здесь и последите за порядком, хорошо? Думаю, что это займёт минут двадцать.

– Не опасаетесь, – ухмыляюсь я, – что суну в карман пару золотых колец с витрины?

– Вы мне сейчас доверяете больше. – Марк кивает головой на лежащий на витрине мешочек.

Он вытаскивает из-за прилавка шаткий венский стул и ставит посередине узкого пространства между стендами с кольцами и ожерельями.

– Тем более, я буду всего в двух шагах от вас. Если кто-то придёт и спросит меня, то вы позовите, хорошо? Только зовите громче, потому что у меня со слухом проблемы.

Некоторое время сижу почти неподвижно, потом меня неожиданно начинает клонить в сон. Поначалу я прислушивался, как старик расхаживает по своей подсобке, что-то достаёт и переставляет, потом наступила тишина. Чтобы окончательно не уснуть, достаю телефон и начинаю копаться в Интернете, но мысли сейчас совсем о другом.

Если владелец камней так и не объявится, а они и в самом деле окажутся настоящими бриллиантами, то… даже не представляю, что буду делать дальше. Худо-бедно, но как-нибудь сумею найти на них покупателей, а как поступать после того, когда получу за них большие деньги? На самом-то деле для человека, у которого в руках никогда не было больших денег и вдруг свалилось целое состояние, это большая проблема.

Я шевелюсь на своём старом стуле, и он жалобно скрипит под будущим миллионером.

Вот-вот, поразмышляем о приятном. Если всё сложится один к одному, и я стану обладателем несметных сокровищ, то как, интересно, ими распоряжусь? Наверное, первым делом поменяю себе машину. Мне не нужно каких-нибудь навороченных «феррари» или «мерседесов», но я обязательно отправлюсь в крутой автомобильный салон и стану важно выбирать машину с кожаными сиденьями в целлофане, а на руле чтобы непременно были какие-нибудь неизвестные мне кнопки, сулящие дополнительные удобства при езде. Такой навороченный руль мне не раз снился! Притом внутри автомобильного салона обязательно должен быть такой упоительный запах новой машины, который ни с чем несравним и от которого просто голова кругом идёт! Розовая мечта идиота…

Затем скажу жене, чтобы бросала свою дурацкую и тяжёлую работу на заводе в три смены, ведь именно на её деньги мы пока и живём сегодня. На мои же таксистские доходы можно только ноги протянуть. Теперь нам ничего из этого не понадобится. Мы отправимся первым делом в какой-нибудь дальний и долгий вояж на океанском лайнере, будем сидеть в шезлонгах на верхней палубе, пить фруктовые коктейли и наблюдать, как мимо нас проплывают экзотические острова, о которых раньше даже мечтать не могли. Великие музеи и легендарные картинные галереи – теперь всё это нам будет доступно. Вернувшись из круиза, мы продадим нашу с трудом выплаченную крохотную квартирку в старом доме и взамен купим роскошную белую виллу на берегу моря. Ах, какое наслаждение будет ходить по мебельным салонам и выбирать обстановку для многочисленных комнат, не глядя на ценники и ориентируясь лишь на собственный вкус и будущие удобства…

Эх, мечты! Неужели я в шаге от их исполнения?! Даже не верится. О чём бы ещё помечтать? Раньше, когда у меня не было никаких перспектив разбогатеть, желаний было на порядок больше, а вот сейчас, когда замаячили реальные деньги… Хотя не мешало бы эти деньги сперва получить, а потом уже тратить.

Наверное, я всё-таки задремал, но быстро просыпаюсь уже через несколько минут… от тишины. Так оглушительно она звенит в ушах, что даже вздрагиваю и не сразу соображаю, что нахожусь в скромной ювелирной мастерской, а её хозяин Марк в подсобке проверяет мои бриллианты.

– Марк, – тихонько зову его, но он не откликается.

Выждав минуту, зову уже громче, но в ответ всё та же звенящая тишина.

Какое-то недоброе предчувствие наваливается на меня тяжёлой и удушливой массой, и я подхватываюсь со своего стула, забегаю за прилавок и распахиваю дверь в подсобку.

В тёмном помещении без окон сперва ничего разглядеть не удаётся, но спустя мгновенье начинает проглядываться край письменного стола в углу, освещённый старой настольной лампой с зелёным абажуром, а за ним… а за ним, привалившись щекой к такому же древнему, как его владелец, микроскопу, распластался Марк. Одна его рука так и не дотянулась до пластиковой бутылки с водой, стоящей на краю, а вторая бессильно свешивается к полу.

– Марк, – слабым и неуверенным голосом снова заву его, но он лишь начинает тихо хрипеть, пытаясь сделать вдох.

– Что же такое творится? – неожиданно плаксиво говорю себе и не слышу своего голоса. Потом подхожу к старику и попробую приподнять его со стола. Глаза его полузакрыты, но с какой-то бессильной мольбой глядят на меня.

Оглядываюсь вокруг, но удобно уложить его не на что.

– Подождите немного, – начинаю зачем-то уговаривать его, – сейчас я вызову скорую помощь, и они приедут, помогут вам. Только живите…

Марк послушно моргает мне и по-прежнему пробует сделать глубокий вдох, а вместо этого издаёт лишь новый хрип.

– Сейчас, сейчас… – бормочу я и пытаюсь вспомнить телефон скорой помощи. – У вас, наверное, проблемы с сердцем? Ещё чуть-чуть продержитесь…

Скорая помощь приезжает на удивление быстро. Пока двое бравых ребятишек в белых разовых халатах делают старику какой-то укол, потом укладывают его на складные носилки, с трудом затянутые в узкую подсобку, третий мужчина заполняет стандартные бланки.

Ни на один из его вопросов я ответить толком не могу, потому что знаю только имя ювелира, но ни фамилии, ни его адреса, ни даже телефона не знаю.

– А кто вы такой вообще? – спрашивает мужчина. – Как вы здесь оказались?

– Обычный посетитель.

Мужчина недоверчиво оглядывается и вдруг усмехается:

– А я уж думал, что в таких лавочках никаких посетителей не бывает. Значит, бывают… Даже странно как-то… Короче говоря, мы сейчас его отвезём в приёмный покой, а кто здесь останется? Надо бы кому-то из родственников позвонить. Всё-таки ювелирная лавка. Ценности тут немалые. Поищите в его бумагах – может, какой-то телефон отыщется?

Но никаких бумаг на столе нет, только связка ключей.

– Ничего страшного, – машет рукой мужчина, – всё это формальности. Надо его срочно привести в порядок, а потом документы заполним… Но как с лавкой поступить? Вызвать полицию, чтобы постерегли?

– Давайте я её закрою в вашем присутствии, – предлагаю я, – а ключи вы с собой заберёте, чтобы лишних вопросов потом не возникало. Вернёте ему, когда он придёт в себя.

– Разве вы с нами не поедете?

– Что мне в больнице делать? Тем более мы с ним, – киваю в сторону Марка, – никакие не родственники.

– Ну, как хотите. Но ваши данные я на всякий случай запишу.

Быстро и умело молчаливые помощники выносят носилки со стариком и грузят в машину скорой помощи, а мы с мужчиной остаёмся, чтобы погасить свет, и он даже умудряется включить сигнализацию, запирая двери лавки.

– Значит, не поедете с нами? – ещё раз спрашивает он меня.

Отрицательно мотаю головой и провожаю взглядом, как он садится рядом с водителем и напоследок машет мне рукой.

Оставшись один у закрытых дверей лавки, некоторое время растеряно стою и гляжу вслед скорой помощи, постепенно набирающей скорость и включившей сирену перед светофором. Всё произошло так стремительно, что я даже не успеваю опомниться.

И вдруг меня пронзает страшная мысль: мои-то законные бриллианты, принесённые на проверку, так и остались внутри лавки, на столе в подсобке! Мне бы их собрать и унести с собой, а я даже не успел о них подумать. Теперь придётся дожидаться, когда старика приведут в чувство, и он вернётся к работе. Но когда это случится? А если… если он так и не выкарабкается?!

Ударив со злости кулаком о стену, отправляюсь к своей машине, припаркованной на стоянке в торговом центре. Такого дурацкого облома со мной ещё не случалось. Едва успел стать обладателем несметных сокровищ, как тут же их лишился. Тоже себе неудачник Али-Баба!

Хотя… лишился ли? Завтра же пойду в больницу навестить старика, которого наверняка приведут в чувство, и напомню ему о камнях… Наверное, стоило сейчас поехать со скорой помощью и узнать всё на месте. Но и завтра будет, надеюсь, не поздно.

Однако настроение уже испорчено, и притом основательно. Когда камешки в мешочке, а мешочек в барсетке, висящей у меня на плече, как-то спокойней. Они и там, в мастерской, никуда не денутся, тем не менее, держать их при себе всё-таки спокойней.

И уже сев в машину и включив зажигание, я вдруг почувствовал почему-то, что я самый несчастный человек на земле. Раньше, когда в жизни не было даже просвета, я чувствовал себя куда уверенней, чем сейчас. Оказывается, самое неприятное и паршивое в жизни, что может с тобой произойти, это когда мечта, вот-вот готовая воплотиться в реальность, и до неё остаётся совсем крохотный шаг, вдруг ускользает прямо из твоих рук. А ещё хуже осознавать, что ты упустил по собственной глупости возможность её удержать, хотя никаких усилий для этого не требовалось! И виноват во всём именно ты, а не кто-то посторонний. Такой вот я растяпа!

Ох, эти злосчастные камешки, оставшиеся на столе в подсобке! Как вы меня подвели…

3.

Но назавтра в больницу к Марку я так и не попал. Позвонив утром в справочное бюро медицинского центра, я узнал, что он в реанимации и в себя ещё не пришёл. Посетителей к нему не пускают. На вопрос, что с ним конкретно случилось и чего ожидать дальше, ответа тоже не последовало. Сидящая в справочном бюро девица прокаркала по телефону прокуренным усталым голосом, что такими вещами нужно интересоваться исключительно у лечащих врачей, а не у неё, и вообще о диагнозах и сроках выписки говорить по телефону не принято.

За ночь я немного успокоился и решил, что, кроме старика, в подсобку ювелирной лавки всё равно никто не зайдёт, так что камешки дождутся моего появления. Вот только бы узнать точно, бриллианты это или что-то иное. Хотя постоянно в голове верится один и тот же надоевший вопрос: кому, спрашивается, нужно таскать дешёвые стекляшки в дорогом бархатном мешочке, да ещё прятать в сумочке, с которой почти не расстаёшься? Так что надежда пока не умерла.

О настоящем владельце камней и одновременно убийце квартирного воришки, труп которого я перевозил в ковре, уже почти не вспоминалось. Просто печальная история с ювелиром заслонила во мне всё, что происходило до этого, выглядело несущественным и уходило на задний план. Мог же раздумывать я сейчас лишь о мешочке с камнями, которые дожидаются меня в подсобке ювелирной мастерской. Откуда во мне такая жадность? Раньше за собой я такого не замечал.

Весь день я привычно раскатывал по городу на машине, пару человек подвёз, а то, что удалось заработать, полностью истратил на бензин. Впрочем, сегодня такая почти бессмысленная работа уже не вызывала всегдашней тоски и отторжения, потому что мне больше не хотелось оставаться один на один со своими мрачными предположениями, а вместо них в голове беспрерывно прокручивались игривые мыслишки про неожиданно свалившиеся на мою голову сокровища. Правда, то и дело всплывал в памяти двадцать пятым кадром закатанный в ковёр труп. Но это уже были необходимые издержки – без трупа я не стал бы обладателем заветного бархатного мешочка.

Но вечером – а именно вечером почему-то и происходит со мной самое гнусное! – случилось именно то, чего я опасался больше всего на свете. Ведь надеялся же, что меня пронесёт, хоть и было смутное предположение, что какая-то гадость непременно случится. Ну, не может у меня всё проходить гладко!

Едва я подъехал к дому, припарковался и усталой походкой направился к подъезду, меня остановили двое полицейских и вежливо предложили проехать с ними для выяснения некоторых вопросов. Что это за вопросы, они не сказали, но чувствовалось, что, если я откажусь или начну сопротивляться, они применят силу.

Мне ничего не оставалось, как только печально глянуть на светящиеся окна моей квартиры, тяжко вздохнуть и сесть в их машину. По дороге в полицейское управление у меня в голове начали роиться всевозможные вредные мысли о том, что, может быть, труп в ковре уже найден, и по каким-то тайным признакам сыщики выяснили, кто к нему имеет самое непосредственное отношение. Кроме того, была ещё одна более оптимистическая мысль: всё-таки я находился в ювелирной лавке, когда хозяину стало плохо, и от меня просто-напросто потребуют каких-то формальных объяснений. Но всё равно было крайне неприятно ехать в полицейской машине рядом с настороженно поглядывающим на меня парнишкой атлетического сложения. Разговаривать с ним не о чем, а вот по лбу получить от такого бойца вполне реально.

В сопровождении суровых и молчаливых стражей закона меня приводят в один из кабинетов полицейского управления, из которого тотчас выскакивает сидевший там пожилой офицер, вероятно, его хозяин, а вместо него минут через пятнадцать является сухощавый коротко стриженый коротышка в гражданской одежде.

Не поздоровавшись и не обращая на меня внимания, он усаживается за компьютер и некоторое время задумчиво шевелит мышкой, потом лениво спрашивает, будто не я ему нужен, а он мне делает великое одолжение:

– У вас есть с собой какие-нибудь документы, удостоверяющие личность?

– Если ваши люди стерегли меня около дома, значит, им известно моё имя, не так ли? Какие ещё документы?

– Таков порядок.

Молча достаю автомобильные права и кладу перед ним. Такое «дружелюбное» начало разговора мне крайне не нравится. Мог бы быть и повежливей. И представиться первым перед тем, как интересоваться чем-то у человека, доставленного чуть ли не под конвоем.

Мужчина внимательно изучает мои права, будто видит впервые в жизни, потом отодвигает их в сторону, но не возвращает, и только сейчас впервые поднимает на меня глаза.

– Поймите, уважаемый, мы должны поступать по протоколу, а то вы же первый потом побежите на нас жаловаться.

– Жаловаться? Зачем? И что толку? – надуваюсь я.

Следом за протокольными вопросами о моей личности непременно последуют вопросы о том, чем я занимаюсь. Признаваться, что халтурю, как таксист, мне совсем не резон, потому что укажи я это, инфа так или иначе дойдёт до налоговой инспекции, и мне вкатают хороший штраф за работу по-чёрному и неуплату налогов. А если дойдёт ещё и до Института национального страхования, который платит пособие по безработице, кары нарушителю статуса могут быть совсем катастрофическими.

– Ни на кого жаловаться я не собираюсь, – начинаю выкручиваться, – если у вас есть какие-то вопросы ко мне, то задавайте сразу. Мне скрывать нечего. Разве что-то скроешь от вас, полицейских?

– Я не из полиции, – криво усмехается мужчина и достаёт какое-то удостоверение, которым машет перед моим носом, и я даже не успеваю ничего прочесть, как он сразу убирает его. – А вопросов к вам и в самом деле немало.

А вот это уже совсем интересно. Кому я мог понадобиться, кроме полиции? В чём могут подозревать меня? В том, что пытался грохнуть старика-ювелира и ограбить его лавку? Вряд ли. Не такие уж они глупцы, чтобы не разобраться в полной моей непричастности. Ну да, был я в тот момент в лавке… Может, и в самом деле вопросы исключительно протокольные?

Мужчина за столом внимательно наблюдает за мной и, вероятно, пытается читать по лицу мысли, которые вертятся у меня в голове. Наверняка это совсем не трудно.

– Да не переживайте вы, ради бога! – снова усмехается он. – Нам совершенно не интересно, что вы занимаетесь таксистским бизнесом без оформления. Пускай вас налоговая ловит, это их работа, а наша… Скажите, насколько хорошо вы знакомы с ювелиром Марком, у которого были?

– Как вам сказать… – замялся я и сразу немного приободрился. – До этого я был у него один раз, тогда и познакомились. Но не более того. Колечко жены он мне ремонтировал. Обменялись тогда несколькими фразами, вот и всё. Какая между нами может быть дружба?

– А вчера с какой целью к нему приходили?

На этот вопрос мне не хочется отвечать. Сейчас всплывут камешки, и мне придётся рассказывать, откуда они у меня появились. Ниточка потянется. Врать про наследство от мифического дедушки из Америки – явно не прокатит. Неправдоподобно, да и на деталях засыплют.

– Мне понадобилось, – всё равно принимаюсь отчаянно юлить, – немного расширить собственное обручальное кольцо…

Я даже вытягиваю перед собеседником безымянный палец и пытаюсь провернуть на нём тонкое обручальное колечко. А оно, как назло, сидит свободно и прокручивается на пальце без усилий.

– Предположим, что это так, – отвечает собеседник, даже не глядя на мою руку. – Вы ничего странного не заметили в поведении Марка? Он не жаловался на недомогание?

– Нет. Всё было как обычно.

– А как вы оказались в подсобке, куда, как я понимаю, посторонним вход запрещён?

Тут уже врать совсем легко, и я с готовностью сообщаю:

– Понимаете, он попросил меня немного подождать, пока закончит какую-то работу, и удалился к себе в подсобку. Некоторое время я сидел на стуле, а потом позвал его по имени. Когда он не ответил, прошёл внутрь и увидел, что он лежит как-то неестественно.

– Он вам успел сказать что-нибудь?

– Нет, только хрипел. И тогда я понял, что нужно вызывать скорую помощь. А дальше вы, надеюсь, знаете. – Некоторое время я молчу и прибавляю для убедительности. – Если думаете, что я сунул себе что-то в карман, воспользовавшись неразберихой, то можете меня проверить – ничего у меня нет. Хоть обыск дома делайте…

– Нет-нет, – отмахивается от меня мужчина, – разговор сейчас совсем не об этом. Ответьте ещё на один вопрос: вы ничего с собой не приносили? Ну, кроме кольца на пальце.

Врать так уж врать, и я делаю невинные обиженные глаза:

– Почему вы мне не верите? Вот оно, колечко на пальце… А этому Марку ещё сильно повезло! Если бы он сделал мне кольцо сразу, то я тут же ушёл бы из мастерской. А он замешкался… Неизвестно, когда старика обнаружили бы. Вы понимаете, что я ему, может быть, даже жизнь спас?

– К награде вас представят в другом месте. – Похоже, собеседник слушать мой жалкий лепет больше не собирается и лишь перебирает какие-то принесённые с собой бумаги. – Когда вы зашли в подсобку, случайно не обратили внимание на то, чем занимался старик? Что лежало перед ним на столе?

Развожу руками и трагически сообщаю:

– Разве у меня было время что-то разглядывать? Я видел перед собой только человека, которому требуется помощь! А что перед ним – деньги, золото или ещё что-то… Нет, ничего не видел!

Всё это прозвучало весьма пафосно и крайне неправдоподобно, поэтому мне сразу же стало стыдно: вот здесь-то я и прокололся! Как можно было не заметить камешки, высыпавшиеся из мешочка, если рядом с ними было лицо потерявшего сознание Марка?!

– Хорошо, – вздохнул мужчина, – я вас больше не задерживаю. Но перед тем, как вы отправитесь домой, я попросил бы вас оставить отпечатки пальцев. Это тоже стандартная процедура в подобных случаях. Сейчас сюда придёт наш эксперт, и вы всё сделаете… И ещё одна просьба: начато следствие, и вам пока не следует никуда уезжать из города.

– Следствие? – удивляюсь я. – Неужели всё так серьёзно? Разве это не простой сердечный приступ или что-то подобное?

– Да, следствие. Всё несколько сложней, чем вам кажется. Думаю, мы с вами ещё не закончили беседу…

Он куда-то звонит, и через минуту в кабинет входит моложавый парень с чемоданчиком. Быстро снимает отпечатки моих пальцев, но уже не набившим оскомину по детективным фильмам чернильным штампом, а с помощью компьютера, и быстро, не говоря ни слова, удаляется.

– Вы меня хорошо поняли? – на прощанье спрашивает меня грозным голосом коротышка, вставая из-за стола во весь свой невысокий рост. – Из города никуда не уезжать, и когда я вас снова приглашу на встречу, то… короче, вы меня поняли.

– Понял, – вздыхаю облегчённо и протягиваю ему руку, но он её не пожимает и отворачивается к компьютеру.

Теперь уже мне хочется задать ему несколько вопросов, но я не рискую. Настолько у него вид недовольный и даже злой. Вероятно, он ожидал иного развития нашего разговора, но ничем интересным я его не порадовал. Да и не хотелось этого делать – не подставляться же, в конце концов, с бриллиантами!

Выйдя из полицейского управления, я некоторое время задумчиво стою у ворот, потом прикидываю, что добираться на такси до дома мне не по карману, поэтому, тяжело вздохнув, отправляюсь пешком.

Я уже чувствую, что ночь предстоит бессонная, потому что до сегодняшнего дня контактов с полицией – или в какой ещё конторе служит этот надутый мальчиш-плохиш? – у меня, как у законопослушного гражданина, не было, а значит, я теперь глаз до утра не сомкну, прикидывая, что им от меня нужно. Ведь так просто приглашать меня к себе, да ещё под конвоем плечистого парнишки в форме, они вряд ли стали бы. Обычные протокольные вопросы? Маловероятно. Значит, чего-то недоговаривают.

Впрочем, бог с ними, с этими полицейскими или кем они себя ещё величают! Несмотря ни на что, камешки, оставшиеся в закрытой подсобке ювелира, я уже считаю своими, и расставаться с ними мне никак не хочется. Когда ещё появится шанс стать богатым и независимым?

В мечтах я уже раскатываю на крутой тачке, а не топаю пешком по жаре, и возвращаюсь сейчас не в свою убогую двушку на третьем этаже занюханной пятиэтажки, а на роскошную белую виллу на берегу моря, чтобы пить фруктовые коктейли…

4.

Среди ночи мне приходит в голову неожиданная, но вполне закономерная идея навестить завтра в больнице Марка. Давно это пора было сделать. Наверняка за ночь он уже пришёл в себя. По крайней мере, я верю, что эскулапы вытянут его с того света и поставят на ноги. Мысль, наверное, и не совсем разумная, ведь не исключено, что в полиции подозревают меня в желании нанести старику какое-нибудь увечье, правда, не известно за что, а тут я собственной персоной являюсь к нему в палату. Не иначе как доводить задуманное злодеяние до конца… Хотя и не настолько в полиции идиоты, чтобы не разобраться в том, что я ничем не мог и не могу навредить ювелиру. Разве что замыслить попытку ограбления несчастного старика прямо на больничной койке, чего у меня и в мыслях нет… Значит, обыкновенное человеческое сочувствие? Конечно же, оно, хотя едва ли кого-то сейчас купишь на доброте и милосердии…

Тьфу ты, какие глупости в мою черепушку лезут!

Целая куча противоречивых мыслей сейчас сплетается и расплетается в моей голове, и среди них ни одной убедительной… Но оставаться дома и прятаться неизвестно от кого, а значит, заведомо лишиться камешков из подсобки – такого я ни при каком раскладе не хочу. И это, пожалуй, самый важный для меня аргумент.

Выждав для порядка пару часов, ведь с утра всегда в больничных палатах врачебные обходы, и светиться перед персоналом мне не резон, я неторопливо еду в медицинский центр, паркую машину в самый дальний угол обширной тамошней стоянки и отправляюсь в справочное бюро выяснять номер палаты и корпус, в котором лежит старик.

Первая непонятка случается уже при беседе с дамой, сидящей за прозрачным стеклом бюро.

– Фамилия пациента? – интересуется она лениво.

К сожалению, фамилию Марка я так и не удосужился узнать ни раньше, ни вчера в полиции. Поэтому принимаюсь путанно и многословно объяснять, что это тот самый человек, которого в бессознательном состоянии доставила вчера вечером скорая помощь. Неужели к вам в больницу, уважаемая госпожа, каждый день привозят по десятку таких людей?

Дама нехотя копается в компьютере, и сигарета в её пальцах угрожающе покачивается. Всем своим видом она показывает, какая я неблагодарная свинья, если так бесцеремонно отвлекаю её от благословенной утренней сигареты под чашку дешёвого растворимого кофе с молоком. Наконец, она великодушно выдаёт мне местоположение реанимации, в которой находится ювелир, и прибавляет заученно:

– Только идти туда сейчас – бесполезная трата времени.

– Это ещё почему?

– Ваш приятель лежит в отдельном боксе, и никого к нему не пускают.

– Вот даже как! Он так плох?

– Не знаю. Это приказ заведующего отделением. Кроме медицинского персонала туда входить никому не разрешено.

– Я всё-таки проверю…

– Желаю успеха! – Дама отворачивается к своей чашке кофе и прикуривает новую сигарету.

Каждое отделение в медицинском центре – это отдельный корпус, и иногда между ними довольно приличные расстояния. Отдельный бокс, в котором лежит Марк, находится довольно далеко от основного комплекса зданий. Чтобы попасть в него нужно обогнуть вертолётную площадку, на которую садятся во время боевых действий вертолёты с раненными бойцами. Странное это и волнующее зрелище, когда перед тем, как сесть, вертолёт зависает над площадкой, а к нему уже со всех сторон бегут больничные работники с каталками, а охранники выстраиваются по периметру, чтобы отсечь зевак. Я уже видел это однажды… Но сегодня всё спокойно, и никого вокруг нет, поэтому пересекаю площадку наискосок по зелёному газону, и никто меня не останавливает.

Почему старика положили в отдельный блок? Неужели положение его настолько серьёзно, что лежать со всеми вместе в какой-нибудь кардиологии или онкологии ему не положено? Ничего не понимаю.

Дверь в блок не заперта, и я спокойно прохожу внутрь, неторопливо иду по длинному пустому коридору вглубь здания, и по-прежнему никого не встречаю. Как правило, в таких отделениях всегда есть врачебный пост посреди коридора, и там дежурит медсестра, которая следит за порядком, отвечает на телефонные звонки, выдаёт пациентам лекарства и отвечает на вопросы посетителей. Но в этом боксе ничего подобного нет. Даже спросить о старике не у кого.

Странно всё это. Пока иду к широкой двустворчатой двери в конце коридора, которая, кажется, тоже не заперта, меня одолевает мысль, что я попал в какой-то заколдованный круг – ищу, сам не зная, что, пытаюсь вернуть не принадлежащие мне камешки, которые – ещё не известно! – представляют вообще какую-то ценность или нет. При этом не сомневаюсь, что где-то во всём этом непременно скрывается западня, попадать в которую, естественно, не хочется, но я упорно иду к ней, уже успев по пути попасть на крючок к грозному гражданскому типу, беседовавшему со мной в полиции. А если ещё подтянуть до кучи пока ненайденный труп в ковре и вырубившегося почти на глазах у меня ювелира, то вообще странная картина складывается…

За дверями в конце коридора слышатся какие-то неясные звуки. Там определённо кто-то находится, и мне наверняка туда. Маловероятно, что мне удастся найти старика без посторонней подсказки.

– Ого, на ловца и зверь бежит! – слышу за спиной знакомый голос.

От неожиданности вздрагиваю и оборачиваюсь. В двух шагах от меня, выйдя из боковой двери, замер вчерашний грозный коротышка, который, оказывается, прекрасно говорит по-русски. В полицейском управлении мы беседовали на казённом иврите.

– И вы тоже здесь? – спрашиваю удивлённо, пока не понимая, насколько глупо звучит мой вопрос.

– Это я должен удивляться и спрашивать, что вы здесь делаете? – Лицо коротышки необычно мрачное, под глазами синяки. Чувствуется, что сегодня он не выспался. – Только не говорите, что пришли проведать ювелира из чисто альтруистских побуждений. Не настолько вы с ним близкие друзья – сами же об этом и говорили…

– Понимаете, – начинаю потихоньку соображать, что попал в новый переплёт, встретив своего вчерашнего мучителя, – всё-таки я был свидетелем того, как он… ну, потерял сознание. Я же, между прочим, и скорую помощь вызвал. Вот мне супруга вечером и говорит, – начинаю привирать я, – мол, сходи и проведай человека. Так по-людски будет…

Но коротышка не обращает на мои слова внимания. Оглянувшись по сторонам, он изрекает:

– К нему сейчас попасть ни вы, ни я не сможем по весьма объективной причине. Старик сейчас находится в бессознательном состоянии и сам дышать не может. Его подключили к аппарату искусственной вентиляции лёгких. Врачи проводят курс интенсивной терапии, но опять же остаётся ряд нерешённых вопросов.

– Зачем вы мне это рассказываете? – настораживаюсь я. – Ну, нельзя к нему сейчас, значит, нельзя. Тогда я пошёл домой. Приду позже.

– Нет, уважаемый, никуда вы не пойдёте! – Этот новоявленный инквизитор отрицательно мотает головой и указывает пальцем на одну из дверей. – Все возникшие вопросы – к вам, как ни странно. Мы сейчас пройдём в этот кабинет, и я хочу услышать от вас всю правду.

– Какую правду?! Разве я не всё ещё вам рассказал? – развожу руками.

Но коротышка молча разворачивается и идёт к двери, открывает собственным ключом замок, и мы проходим в небольшую комнатку без окон с пустым столом и двумя стульями. Вдоль стен стеллажи и приборы непонятного назначения, накрытые прозрачным пластиком.

– Кофе будете? – спрашивает он, устраиваясь на одном из стульев. – Да вы садитесь, не стойте. Разговор будем долгим и… Сейчас я попрошу, чтобы нам всё-таки сделали кофе.

Он кому-то звонит, и спустя пару минут юная девочка в голубом медицинском халатике приносит нам по чашке кофе. Вопросительно глянув на моего собеседника, она, не дожидаясь ответа, уходит.

– Чтобы не бродить вокруг да около, – коротышка отхлёбывает глоток и пристально разглядывает меня, – и чтобы упорядочить нашу беседу, изложу всё, что к этому часу стало известно. А вы меня дополните и поправите, если ошибусь. Ваше чистосердечное признание очень важно.

– Ого, как сурово! – окончательно смущаюсь я. – Вы меня в чём-то всё-таки подозреваете? Признание… Признание в чём вы хотите услышать?

По спине у меня пробегают мурашки, и мне теперь кажется, что на меня сейчас навесят все смертные грехи – и потерявшего сознание ювелира, и ещё не найденный труп в ковре. Что ещё в копилке у этого неприятного типа?

Коротышка, кажется, замечает мой недоумённый и испуганный вид и даже слегка ухмыляется. Видно, в увертюре к нашему разговору ему необходимо запугать собеседника, и он этого, кажется, с успехом добился.

– Скажите, что вам известно об отравляющем веществе под названием «Новичок»?

А вот это уже совсем неожиданно, и челюсть моя отвисает, но я послушно отвечаю:

– Ну, слышал о нём что-то из новостей. Страшная штука, которой травят людей. То шпионов, то политиков… Но я-то здесь причём?

– Дело в том, что у поступившего в медицинский центр ювелира обнаружены симптомы отравления этим ядом. Как он попал в его организм? Ведь до вашего появления в мастерской он чувствовал себя, судя по всему, превосходно.

Ну, вот и понеслось, тоскливо размышляю я, теперь начнут на меня всех собак вешать. Интересно, в Кеннеди я тоже стрелял? Тем не менее пытаюсь перейти в наступление:

– Во-первых, я и понятия ни о каком яде не имею и слышу о нём от вас впервые. Во-вторых, сами подумайте, что мне делить со стариком-ювелиром, с которым виделся до этого всего один раз? В-третьих… да первых двух достаточно!

– Стоп! – обрывает меня коротышка. – Всё, что вы говорите, неубедительно. Вам самому не кажется странным, что старик получил достаточно большую дозу яда именно в тот самый момент, когда вы находились у него в мастерской? Не до и не после, а именно во время вашего визита? Только не повторяйте дурацкую мантру о том, что пришли расширить собственное обручальное кольцо, – он указывает на мою руку, – которое и так свободно сидит на вашем пальце! То есть вы появились в мастерской с какой-то иной целью. С какой?

В глазах у меня темнеет, а на лбу сразу выступает пот. Плакали мои бриллианты…

– Лучше расскажите обо всём искренне и честно, не накручивайте себе дополнительный срок. – Коротышка тяжело переводит дыхание, но снова тянется к своей чашке с кофе и вопросительно замолкает, так и не отхлебнув. – Вы и так к нему уже близки, если наши подозрения подтвердятся.

Пытаюсь что-то бормотать, но слова застревают в горле. Ох, сердечко мне подсказывает, что пришёл конец моим мечтаньям стать богатым и независимым, разъезжать на крутых тачках, жить на роскошных виллах… Тут бы выбраться подобру-поздорову к тому, что есть, да с наименьшими потерями. Напрасно я отправился сегодня проведывать старика в больницу! Сидел бы дома, может, пронесло бы…

– Догадываюсь, о чём вы сейчас размышляете, – миролюбиво грозит пальцем коротышка и очередной раз тянется к чашке. – Да вы пейте кофе, а пока будете раздумывать, сразу ли говорить правду или выдавать её под моим нажимом, я немного просвещу вас по части «Новичка, чтобы у вас меньше иллюзий оставалось.

– Какую правду вы хотите услышать? – отзываюсь тоскливо. – Разве вчера я вам не всё рассказал?

– А вы вчера вообще ничего не сказали! Самое-то главное утаили.

Он пристально разглядывает меня, и от его взгляда мне становится совсем плохо. Потом он достаёт свой телефон и начинает пролистывать какие-то страницы в Интернете:

– Сейчас зачитаю вам некоторую информацию о «Новичке», чтобы вы не питали никаких иллюзий…

– Какие иллюзии? При чём здесь «Новичок»? Где он, а где я…

– Хватит юлить! – похоже, что мой собеседник начинает не на шутку злиться. – То, что старик отравился этим ядом именно тогда, когда в его мастерской появились вы, это факт. До вашего прихода никакого яда в подсобке не было. С этим-то вы, надеюсь, спорить не станете?

Неуверенно пожимаю плечами и отворачиваюсь.

– Так вот. – Он снова бросает взгляд на экран телефона. – ««Новичок» – это группа фосфорорганических отравляющих веществ нервнопаралитического действия. Советский Союз вел его разработки в 1970-е и 1980-е годы в рамках программы по созданию химического оружия, которая получила название «Фолиант»… К группе «Новичок» принадлежит более сотни различных по структуре отравляющих веществ. Самыми опасными из них считаются «Новичок-5» и «Новичок-7». Они в восемь раз превосходят по токсичности газ VX – самое ядовитое из всех искусственно синтезированных человеком веществ…» Вам это о чём-нибудь говорит?

– Да, страшный яд, – только и выдавливаю я послушно, – но какое он имеет отношение ко мне? Если вы считаете, что я принёс его к ювелиру, то где я его мог взять?

– Это мы и пытаемся выяснить… Читаю дальше: ««Новичок» поражает нервную систему, в результате чего жертва отравления не может дышать и испытывает очень сильные боли. Это пытка, и это абсолютно неизлечимо… Попадая в организм, отравляющий агент химически связывает белок, регулирующий передачу нервного импульса. Это приводит к тому, что к тканям организма, органам и мышцам начинают бесконтрольно поступать нервные сигналы. В результате происходит перевозбуждение сердечных, дыхательных и других мышц. К признакам отравления нервнопаралитическим веществом относятся избыточное слюноотделение и проблемы с дыханием, поскольку человек больше не контролирует свои мышцы. Это может привести к параличу, конвульсиям и в конечном итоге смерти, если речь идет об очень большой дозе или длительном воздействии отравляющего вещества…»

На минуту он замолкает и вопросительно поднимает глаза на меня, но я предпочитаю тоже отмолчаться.

– На мой вопрос вы так и не ответили: как к вам попал «Новичок»? Меня даже сейчас не интересует, с какой целью вы пытались отравить им ювелира. Рано или поздно мы докопаемся до правильного ответа, но разговор с вами будет вестись тогда иначе – не так миролюбиво и не под чашечку кофе.

Тем не менее паника, постепенно набиравшая обороты в моей голове и уничтожавшая последние трезвые мысли, начинает потихоньку стихать. С одной стороны, мне очень хочется, как говорится, облегчить душу и выложить всё начистоту, начиная от мужика, погрузившего в мою машину покойника, завёрнутого в ковёр, и до визита к ювелиру. С другой стороны, я прекрасно понимаю, что расскажи я о камешках из мешочка, все загадки, может быть, и разрешатся, но я этих камешков никогда больше не увижу. Что ему ответить?

– Возможно, этот яд каким-то непонятным способом и в самом деле попал в мои вещи, – вздыхаю притворно и не перестаю следить за реакцией собеседника, – но я, честное слово, не знаю, как и когда это произошло, и, тем более, кто его мне мог подсунуть. Я же не самоубийца таскать его по доброй воле с собой! Судя по тому, что вы мне сейчас рассказали, он и в самом деле очень опасен… Нет, я просто не могу во всё это поверить!

Если бы у этого мужичка была уверенность в моём злом умысле, то, думаю, он бы не стал со мной разговаривать и поить кофе, а просто арестовал бы меня. Значит, не всё ещё потеряно.

– Вы что-то передавали ювелиру? – не перестаёт докапываться до меня собеседник. Чувствуется, что ему смертельно надоело разводить дипломатию. Достал я его своим враньём. – Скажите мне одно: приносили вы с собой что-нибудь или нет?

– Нет! – Для убедительности даже прижимаю руки к груди и смотрю на него преданными собачьими глазами.

И тут же получаю неожиданный и сокрушительный ответный удар, к которому совершенно не готов:

– А камешки, которые Марк рассматривал в микроскоп, откуда у него взялись? Разве не вы ему их вручили? Те, что находились в бархатном мешочке…

5.

А после начинается самое, пожалуй, ужасное из того, что я только мог представить.

Мой истязатель куда-то звонит по телефону, тут же появляется пара полицейских, которые заковывают меня в наручники, но не уводят с собой, чтобы бросить в мрачные тюремные казематы. Наоборот, следом за ними приходят врачи и санитары в масках и резиновых перчатках, и вот они-то перетаскивают меня в какую-то лабораторию, где принимаются вытягивать из меня всевозможные анализы. У дверей теперь стоит и не сводит с меня настороженного взгляда один из полицейских в бронежилете с автоматом в руках. Я всё прекрасно понимаю, но бронежилет-то для чего – от меня отстреливаться, что ли?! Да ещё маску на лицо натянул.

После анализов меня отводят в пустую палату, укладывают на кровать и приковывают наручником к спинке. Тот же бронированный коп усаживается в углу на стул, извлекает из кармана телефон и погружается в противно повизгивающую игру-стрелялку, совершенно не обращая на меня внимания.

– Слушай, приятель, – вкрадчиво обращаюсь к нему, – лежать на спине с рукой, прикованной к спинке кровати, неудобно, тебе не кажется? Я кто вам – преступник?! А если мне в туалет понадобится – ты будешь утку держать?

– Мне с тобой разговаривать запрещено, – хмуро отвечает коп, не сводя взгляда с экрана телефона, – а будешь бузить, тебе кандалы ещё на ногу оденут и прикуют к другой спинке. Даже с боку на бок повернуться не сможешь. В туалет же пойдёшь, когда начальство разрешит, понял?

– А если невтерпёж?

– Это уже твои проблемы – будешь в луже лежать, если сдержаться не смог…

Больше разговаривать с ним не о чем. Отворачиваюсь и пытаюсь отыскать взглядом что-нибудь, на чём можно сосредоточить внимание, но тут, в этой крохотной палате, нет даже окна, лишь шторка, которой почти со всех сторон завешана мою кровать, и тем самым значительно сужено пространство, в котором я вынужден обитать. Того и глядишь, мои мучители свет погасят.

Сколько мне здесь лежать? И для чего делали анализы? Неужели эта публика и в самом деле решила, что я имею какое-то отношение к скандальному «Новичку»? Отравил для чего-то ювелира, да и сам, вполне вероятно, представляю для окружающих какую-то опасность? Ну, не глупость так думать?!

Но долго лежать в одиночестве мне не дают. Дверь распахивается, и входит уже знакомый коротышка и с ним пара человек – один в гражданской маечке и джинсах, второй в голубом медицинском халате. В руках у второго блестящий судок, в котором позвякивает шприц и какие-то ампулы.

Не обращая на меня внимание, они переговариваются между собой. Второй, гражданский, видно, начальник коротышки, и он командует врачу:

– Значит, поступаем, как договорились. Вы ему сейчас вколите антидот, и мы его забираем.

– Собственно говоря, – начинает почему-то канючить врач, – анализы показали, что он совершенно чист, и антидот ему не требуется. Но раз вы настаиваете…

– Какое у него будет самочувствие после укола? Никаких побочных реакций не ожидается?

– В принципе, существует пока единственный более или менее действенный антидот фосфорорганических соединений, который запускает в организме синтез фермента, блокирующего действие отравляющего вещества. Это позволяет предотвратить бесконтрольное поступление нервных импульсов к органам и мышцам…

Начальник коротышки нервно мотает головой и выдаёт недовольным голосом:

– Ну, это для меня китайская грамота, объясните попроще… Я задал вам другой вопрос.

– Думаю, что можно ограничиться введением простого атропина, который использовали раньше, и он всегда давал достаточно положительный результат… В нашем случае, это будет простой профилактикой, не более того.

– Вот это другое дело! – Начальник впервые кивает на меня. – И парень будет на своих ногах, верно?

– Верно.

– Тогда колите! Что вы ждёте? У нас времени нет.

– Но учтите, что могут быть некоторые побочные эффекты. Головокружение, расширение зрачков, и из-за этого временное ослабление зрения, сухость во рту…

– Какая, к чертям, сухость во рту?! – уже откровенно негодует начальник. – Тут разговор о человеческих жизнях, а вы мне про сухость… Делайте свой укол, у нас нет, повторяю, времени!

Пробую что-то сказать, но меня никто не слушает, лишь доктор быстро и умело засучивает мне рукав и вкалывает в руку свой препарат.

Некоторое время лежу спокойно, потом слышу команду полицейскому:

– Снимай с него наручник, сейчас выводим клиента к моей машине.

Всё это время коротышка стоит в стороне и провожает меня ласковым взглядом напившегося чужой крови скорпиона. На его лице явный восторг от того, что он сумел задержать такого матёрого преступника, как я. Проходя мимо него, улыбаюсь и подмигиваю, но он отворачивается и смотрит в сторону. Угрызения совести гложут, что ли?

Всю дорогу до полицейского управления не было произнесено ни слова. Меня везут в машине начальника. Он мрачно сидит рядом с водителем и даже не смотрит на меня. Да и что на меня смотреть, если руки мои по-прежнему закованы в наручники? Вся же остальная публика – коротышка и ещё кто-то с ним – едет на другой машине следом за нами.

По дороге меня неожиданно начинают одолевать апокалиптические размышления о том, что ни разу в жизни я не попадал в такой переплёт, а ведь причиной всему послужили всего лишь несчастные камешки, случайно попавшие ко мне, и ещё не известно, имеющие какую-то ценность или нет. Но то, что, благодаря им, я уже попал в полицию, как матёрый отравитель ювелиров, да ещё удостоился наручников, как серийный убийца, говорит о многом. Стоила ли игра свеч? Не было у меня раньше бриллиантов и прочих богатств, и не стоило на них замахиваться. А теперь и их не получишь, и репутацию себе испортишь. Из обыкновенного серого обывателя, ведущего спокойную скучную жизнь и знакомого с полицией разве что по киносериалам, я, видите ли, превратился чуть ли не в Джека-Потрошителя или Чикатило, прости господи…

Но долго примеривать на себя шкуры легендарных мерзавцев мне не дают. Машина заезжает во внутренний дворик управления, и меня под руки выводят наружу. После атропина в глазах у меня всё немного плывёт, ноги слегка подкашиваются, а во рту, как и обещал доктор, адская сушь. Водички бы глоток…

На сей раз меня приводят уже не в кабинет коротышки, а в оборудованную допросную комнату с большим зеркалом во всю стену, широким столом посередине и двумя стульями в разных его концах. Как какого-то махрового бандита, меня сажают на один из стульев и защёлкивают наручники на кольце, вделанном в край стола. А потом все исчезают, оставив меня одного в этой не очень уютной комнате.

Ага, начинаю размышлять я, зеркало во всю стену несомненно прозрачное с одной стороны, и, пока меня будут допрашивать, с другой стороны кто-то будет наблюдать за допросом. Возможно, даже снимать на камеру, а потом анализировать все мои косяки и запинки. Сейчас же меня оставили для того, чтобы я окончательно дозрел, осознал ужас своего положения и выложил всё на блюдечке. Впрочем, я и так уже не собираюсь ничего скрывать – мне же пообещали, что я своим враньём накручиваю срок. Интересно, сколько я уже успел себе накрутить? Или это только угрозы?.. Нет, лучше фортуну всё-таки не испытывать.

В принципе, человек я не скрытный, и долго этой публике раскалывать меня не придётся. Но для чего такие устрашающие прелюдии – наручники, зеркальные стены и прочие атрибуты киношного детектива? Может, для виду я ещё покочевряжился бы, но долго играть в кошки-мышки не умею и не желаю. А после неожиданного и по-театральному эффектного упоминания про обнаруженные камешки, стало предельно ясно, что любое моё враньё сразу вылезает наружу… Короче, пора завязывать подобные шпионские игры. Сыт по горло.

На беседу со мной – или это уже не беседа, а допрос? – приходят начальник и коротышка, чьих имён я так до сих пор и не узнал. Первый расхаживает из угла в угол и покусывает конец шариковой ручки, второй – уселся напротив меня и раскрыл тонкую пластиковую папку с чистыми листами бумаги. Значит, будет записывать всё, что я скажу.

– Итак, – начинает коротышка, не отрываясь от своих бумаг, – мы с вами остановились на камешках, которые лежали перед потерявшим сознание ювелиром. Я даже не спрашиваю, ваши ли они, потому что кроме вас никто принести их не мог, а хочу узнать, как они к вам попали?

– Их оставил у меня в машине клиент, который убежал, не расплатившись.

– Подробнее, пожалуйста.

– Человек попросил меня подвести его, а по дороге вспомнил, что у него нет с собой денег. Поэтому попросил подъехать к банкомату, чтобы снять нужную сумму, и в залог оставил в машине барсетку. Поначалу я не проверял, что в ней, потому что, ясное дело, в барсетках держат деньги и документы, и рыться в них в отсутствие хозяина некрасиво. Но человек так и не вернулся, а ведь я прождал его почти полчаса. После этого решил проверить содержимое и обнаружил эти камни…

– Где эта барсетка сейчас?

– У меня дома.

– Хорошо, чуть позже мы съездим к вам домой и заберём её. Что в ней было кроме камней?

– Ничего больше. Только мешочек с камнями.

– Вы эти камни доставали из мешочка, чтобы рассмотреть?

– Я только заглянул внутрь и решил сразу отвезти к ювелиру, чтобы тот определил, настоящие это камни или подделка. Я-то раньше никогда их даже близко не видел.

– А зачем вам понадобилось это выяснять? Барсетка – чужая, и, может быть, её хозяин ещё отыскался бы. Но вы их решили оставить себе?

– Был грех. хотя… У меня не бюро находок. С паршивой овцы хоть шерсти клок. Человек-то со мной не расплатился…

– Предположим, мы вам поверили. Что было дальше? Вы обнаружили камни, и какая была ваша первая реакция? Неужели вам даже любопытно не было достать их и покрутить на свету?

– Представьте себе, нет. Мне это вовсе не было интересно, а хотелось просто получить деньги за проезд. И ещё было крайне обидно, что попался, как последний лох, ведь было же поначалу подозрение, что человек может скрыться, не заплатив. А он так и сделал… Как бы вы на моём месте поступили? Продолжали бы стоять дальше и терять время понапрасну?

– Имя его вы, конечно, не узнали?

– Нет. Кто же спрашивает имя человека, которого подвозит?

– Вас не насторожило, что кроме мешочка с камнями ничего в барсетке, по вашим уверениям, больше не оказалось? Может, всё же были какие-то бумажки? Квитанции, чеки, использованные билеты, иная мелочь.

– Говорю же, что нет.

Мои мучители переглядываются, и начальник спрашивает:

– И вы сразу уехали?

– Нет, я сперва пошёл к банку поискать клиента, но там, конечно же, никого уже не было.

– Во сколько точно это произошло?

– Точно не скажу. Где-то часов в шесть вечера. Только-только темнеть начало.

– И чем вы занимались потом?

– Поехал к ювелиру. А чего ждать? Интересно же выяснить, что это за камни!

– Сколько времени вы провели в ювелирной лавке до того, как обнаружили старика в бессознательном состоянии?

– Ну, наверное, минут пятнадцать-двадцать, не больше, – пожимаю плечами, – а потом, едва увидел, что он почти не дышит, перепугался и вызвал скорую помощь.

Начальник и коротышка снова переглядываются, и коротышка ехидно замечает:

– Значит, в шесть часов вечера вы обнаружили в барсетке камни и отправились сперва в банк, а потом в ювелирную мастерскую. Вызов скорой помощи был зафиксирован в журнале вызовов в 21:45 вечера. Чем вы всё-таки занимались три с лишним часа?

Тут меня снова бросает в пот, и я чуть ли не давлюсь:

– Ну, я не знаю. На часы не смотрел… Может, я подвозил хозяина барсетки не в шесть, а позже…

– Но вы же сами сказали, что только темнеть начало. А смеркается в это время года у нас быстро, и в семь вечера уже совсем темно. Нестыковочка получается…

Четыре настороженных глаза впиваются в меня, и я уже чувствую себя ужом, вертящимся на раскалённой сковородке.

– Чем вы занимались эти три с лишним часа? – эхом доносится до меня тот же вопрос.

Низко опустив голову и глубоко вздохнув, словно предстоит прыгнуть с отвесного обрыва в бесконечную глубину, отвечаю:

– Труп выбрасывал, который этот сбежавший мужик попросил подвести меня и оставил завёрнутым в ковёр на крыше, в багажнике машины…

6.

Утром пораньше кавалькада из нескольких полицейских машин и пикапа скорой помощи отправились к месту, где я присыпал камнями завёрнутый в ковёр труп неизвестного воришки. Я даже не подозревал, что такое большое количество людей должно присутствовать при довольно неприятной и печальной процедуре извлечения из земли покойника.

Первым делом из служебного фургона вылез судебный фотограф и принялся устанавливать свои штативы, следом за ним вылезли на воздух люди из прокуратуры, а потом прихваченные из города понятые и, наконец, пара рабочих с кирками и лопатами. Полицейские выбирались из своих машин последними. После них внутри оставался лишь виновник торжества – я, закованный в ручные и ножные кандалы.

Место захоронения отыскиваю сразу и тут же прошу начальника коротышки, который и здесь за главного:

– Можно мне постоять в стороне, когда будут извлекать тело?

– А что не так? – невольно усмехается он. – Не привык к таким зрелищам?

– И привыкать не собираюсь!

– Хорошо, – одаривает меня монаршей милостью начальник и, усмехаясь, командует двум конвоирам с автоматами. – Отведите его в сторону, пускай парень побережёт нервную систему. Она ему ещё пригодится.

Меня отводят на несколько метров, где я присаживаюсь на широкий плоский камень и опускаю голову. Сердце моё колотится так сильно, что даже темнеет в глазах, а горло перехватывает спазм, отчего дышу тяжело и с какими-то всхлипами. Мне кажется, что пройдёт несколько минут, и мой мир, то есть всё, что интересовало и волновало меня, рухнет в преисподнюю, из которой уже не выбраться, как ни старайся, и всё для меня раз и навсегда переменится – станет настолько плохим, что даже представить пока невозможно…

За моей спиной разносятся в наступившей гулкой тишине удары лопат о камни, и спустя минуту оживлённые голоса копателей, вероятно, добравшихся до покойника. Да им и трудиться особо не пришлось, потому что глубокой ямы я не копал, а лишь присыпал труп камнями, потому его и отыскивают сразу. И сразу начинаются стандартные процедуры, за которыми я не слежу.

Кто-то хлопает меня по плечу. Вздрагиваю и оборачиваюсь – это коротышка:

– Теперь необходимо подойти и посмотреть.

– Можно обойтись без этого?

– Нельзя.

Ковёр я узнаю сразу, поэтому молча киваю головой. Кто-то из начальства приказывает разрезать пластиковую ленту, которой он замотан, и я снова пытаюсь отвернуться и отодвинуться подальше, но мне не дают.

В ковре лежит сухощавый и смуглый до черноты мужчина лет сорока. На нём выцветшая старая майка и дешёвые шорты, цвет которых определить из-за пыли и каких-то жирных невысыхающих пятен почти невозможно. Но на шее у мужчины толстая жёлтая цепочка с простеньким кулоном – и это единственное, пожалуй, что не испачкано пылью и тускло сияет в лучах солнца, падающих в разрытую могилу.

Близко стараюсь не приближаться, потому что знаю, что там уже запах разлагающейся плоти, а я, если услышу его, то потом долго он будет мерещиться мне и не давать покоя.

– Вы с ним были знакомы? – спрашивает меня кто-то за спиной. – Как его зовут?

– Первый раз вижу.

– Неужели? – не доверяют мне. – А почему тогда занялись его захоронением? Отвезли бы в больницу или в полицию, в конце концов, подбросили бы на порог – и все дела. Максимум, рассказали бы честно, как он к вам попал. А вы всё-таки отправились сюда и попытались всё сделать тихо и скрытно, чтобы никто не узнал. Вас кто-то об этом попросил или сами додумались?

– Никто не просил…

– Предположим, что это так… Дальше будем разбираться в управлении.

Пока покойника фотографируют и грузят в фургон скорой помощи, меня сажают в одну из полицейских машин, и мы быстро уезжаем в город.

Хоть наша поездка и заняла чуть больше часа, но устаю я так, будто с утра до ночи работал на раскалённых апельсиновых плантациях. Тем более, ночь у меня прошла совершенно без сна, ведь домой меня так и не отпустили, зато предоставили отдельную камеру, в которой было всё, что нужно для жизни… Но для какой жизни! Выходило, что одних банальных бытовых вещей нормальному человеку мало! А здесь, в этой стерильной и неуютной камере было, так сказать, чистилище, преддверие будущего тюремного ада. Я даже представлял себя уже новым графом Монте-Кристо, закупоренным в мрачный каменный мешок на веки вечные…

Мы снова в допросной. На сей раз со мной беседует только коротышка.

– Теперь, пожалуйста, изложите свою историю заново и с учётом того, о чём нам стало известно сегодня, – говорит он, брезгливо поджимая губы, – любопытно, знаете ли, услышать вашу очередную версию. А лучше всего, не тяните и расскажите правду…

Мне ничего не остаётся, как только рассказать ему всё, что помню, ничего теперь не утаивая. Тем более, чувствуется, что они всё отлично знают и без меня. Рассказываю ещё раз о том, как меня остановил посреди улицы незнакомый мужик и попросил подвести какой-то груз. Если бы я сразу узнал, что упаковано в ковре, ни за что не согласился бы помогать. Когда мы тащили покойника в ковре до машины, он напел мне историю про воришку, забравшегося в его квартиру, и про то, как он его пристукнул. После этого пообещал мне тысячу или даже две тысячи шекелей, против чего устоять я не смог, и потом, уже в дороге, этот мужик вспомнил, что денег у него с собой нет, поэтому нужно заехать в банк и снять наличные в банкомате. В залог того, что он не сбежит, мужик оставил в машине барсетку и отправился в банк. С тех пор я его больше не видел, хоть и ходил спустя некоторое время его искать. Что мне, скажите, оставалось? А ведь ещё и труп, лежащий в багажнике на крыше, нужно куда-то девать, верно? О том, чтобы отвезти его в полицию или в больницу я даже не подумал, настолько был перепуган и возбуждён. Хотя, наверное, так и нужно было поступить…

Но мои рассуждения и выводы коротышке не нужны. Он нервно мотает головой и требует излагать только факты, а не собственные рассуждения.

Вздохнув, продолжаю:

– После возвращения к машине, я проверил оставленную барсетку и нашёл в ней мешочек с камнями. В темноте проверять, что это за камни, не стал. Да и при свете я вряд ли мог бы определить – я же то в драгоценностях не спец. Оставалось лишь поскорее избавиться от трупа – не оставлять же его в багажнике до утра! – потом ехать к ювелиру, чтобы выяснить, какую ценность представляют камни. Что я в итоге и сделал. Отвёз труп на то место, где мы его сегодня нашли, и присыпал всем, что попало под руку. Потом, как планировал, отправился к Марку, чья мастерская в это позднее время была ещё открыта. Я знал, что он задерживается на работе допоздна.

Коротышка согласно кивает головой. Видно, мой рассказ пока соответствует тому, что им известно, и перебивать меня он не собирается.

– Я попросил Марка, – продолжаю без особого энтузиазма, – проверить, что это за камни, и он ответил, что в подобных вещах не разбирается, а специализируется лишь на драгоценных металлах. Но всё же попробует выяснить, подлинные они или подделка. Мне важно было узнать помимо всего их приблизительную стоимость, но этого он сделать не мог. После того, как Марк удалился в свою подсобку, я больше его не видел. А когда спустя полчаса зашёл туда, он был уже… ну, как это сказать? – без сознания.

– Вас это не удивило? – вкрадчиво интересуется коротышка. – До этого с человеком было всё в порядке, а тут он лежит почти без признаков жизни. Вам не пришла в голову мысль, что причиной этому могли послужить именно ваши камни?

– Честно говоря, я даже не успел ни о чём подумать. Настолько перепугался. Да и день у меня был, сами понимаете, не очень спокойный… Я вызвал скорую помощь, но в приёмный покой медицинского центра с ней не поехал. Что мне там делать? Дальше вы сами всё знаете. – И прибавил для убедительности. – Как видите, ни от кого я скрываться не собирался. Если бы был в чём-то виноват, то просто скрылся бы, и нигде светиться не стал бы…

– Предположим, так и было, как вы говорите, – перебивает меня собеседник. – А вот скажите мне: почему камни, которые остались лежать в подсобке у микроскопа, вы не стали забирать с собой? Мало ли какую ценность они представляют!

– Вначале я просто не успел об этом подумать, а потом было поздно. Мастерскую мы с врачом со скорой помощи сразу закрыли и поставили на сигнализацию, а ключи от неё забрали вместе с ювелиром.

– Значит, вы так и не успели выяснить, что это за камни?

– Повторяетесь, уважаемый! – неожиданно начинаю раздражаться. – Говорю же, что хотел у Марка выяснить именно это! Да не успел… Что вы ещё хотите от меня услышать?!

– Дело в том, – не обращая внимание на моё раздражение, говорит коротышка, – что эти камни – даже не камни, и никакой ценности в ювелирном плане не представляют. Это всего лишь пластиковые капсулы, в которых содержится раствор «Новичка»… – Глянув на меня и на мою отвисшую от изумления челюсть, он усмехается. – Не ожидали такого поворота? Или… ожидали?

– Совершенно ничего не понимаю, – только и удаётся выдавить мне, – какие-то капсулы, какой-то яд… Кому эти камни предназначались?

– Именно это мы и хотим выяснить. Надеюсь, теперь вы уже не будете ничего скрывать от нас?

– Я и так ничего не скрывал…

Коротышка деловито собирает разложенные на столе листки, складывает их в папку и замечает:

– Сейчас вас отведут делать фоторобот. Нам нужен портрет человека, который, как вы говорите, загрузил вас ковром с покойником и является настоящим владельцем мешочка с камнями… Да, и ещё раз хочу предупредить: дальнейшее ваше враньё будет расценено как преступное противодействие следствию, понятно?

Отчаянно машу руками, а он тем временем уже встаёт со стула и манит меня за собой.

– Кандалы-то с меня снимут, наконец? – потихоньку прихожу в себя.

Некоторое время коротышка раздумывает, потом кивает головой и достаёт из кармана ключи:

– Надеюсь на ваше благоразумие…

Не хочу утверждать, что фотографическая память у меня хорошая, но портрет, который с моих слов набросал на компьютере эксперт из лаборатории, находившейся в том же крыле полицейского управления, оказался довольно близок к оригиналу. Хоть я и не особо разглядывал лицо своего попутчика, втянувшего меня в эту неприятную историю, но вышло очень похоже.

– Теперь вы меня отпустите домой? – вкрадчиво интересуюсь у коротышки.

– Пока не разыщем вашего клиента, вам может угрожать реальная опасность.

– Это ещё почему? – удивляюсь я.

– А сами не догадываетесь?

– Нет…

– К вам случайно или злонамеренно – мы пока не знаем – попали эти так называемые «камни» с отравляющим веществом, ведь так? – морщится от моей непонятливости коротышка. – Не думаю, что по стоимости они сопоставимы с настоящими бриллиантами, но, можете мне поверить, стоят немало, и разбрасываться ими без причины никто не станет. Верно?

– Ну, наверное, да. Хотя я и понятия не имею…

– Кому-то они предназначались, так?

– Вы думаете, что мне или ювелиру? Но это же абсурд, мы совершенно посторонние люди!

– Конечно, не вам и не этому несчастному старику… Значит, хозяин камней должен непременно прийти за ними… Пока остаётся неясным главный вопрос: почему этот нарисованный вами человек так беспечно оставил их в вашей машине и исчез? На что он рассчитывал? Чего испугался? Обещанные две тысячи пожалел? Как бы вы сами ответили на этот вопрос?.. Притом я не думаю, что боязнь попасться с покойником, завёрнутым в ковёр, перевесила страх потери этих капсул. Не складывается наш пазл.

Ответить мне нечего, и я только развожу руками.

– Мы, – мой собеседник впервые говорит не о себе лично, а о своей конторе, – думаем, что этот человек довольно разумно просчитал ваши действия. По его мнению, вы обнаружите камни и наверняка примете их за драгоценности, о которых не захотите никому постороннему рассказывать. Но чтобы заняться их реализацией, вам понадобится сперва избавиться от опасного груза в виде покойника. Что вы, собственно говоря, и сделали вместо него. Он лишь не ожидал того, что после этого вы так стремительно отправитесь к ювелиру. День-два – ещё куда ни шло, но в тот же день… В любом случае, камни некоторое время будут при вас, так как быстро избавиться от них вы не сможете. Иными словами, ему достаточно будет разузнать, где вы живёте, явиться к вам и забрать назад свою барсетку с камнями.

– Как он узнает, где я живу? И неужели я спокойно отдал бы ему эти камни, даже если бы спустя некоторое время он принёс обещанные две тысячи?

– Узнать ваш адрес, поверьте, несложно. Он наверняка срисовал номер вашей машины. Потом мог бы спокойно явиться в ту же автомобильную инспекцию и под каким-нибудь вымышленным предлогом выяснить у них адрес владельца машины. Это – как один из вариантов… Мы точно пока не знаем, его ли рук дело – покойник в ковре, но либеральничать с вами, судя по всему, когда на кону стоят такие вещи, ясное дело, он не станет.

На миг я представил картину, нарисованную коротышкой, и внутри у меня всё похолодело.

– Значит, мне теперь придётся сидеть у вас в клетке, – почти шепчу пересохшими губами, – до тех пор, пока вы его не поймаете?

– Почему же сидеть? Наоборот. Чуть позже, когда закончим некоторые формальности, вы отправитесь домой, а мы начнём негласно следить за вами. Когда этот человек появится, сразу его задержим. Попробуем поймать на живца.

– В качестве живца я? Очень мило… И что это за формальности?

– Поищем по вашему фотороботу парня по нашим базам. Это займёт некоторое время… Теперь вам всё понятно?

Молча киваю и послушно отправляюсь в свою почти обжитую камеру. Одно радует – наручников и ножных кандалов на мне уже нет. Мой молчаливый провожатый – так не хочется называть его конвоиром! – закрывает за мной железную дверь, но уже не запирая на ключ, не забыв напомнить, что через полчаса-час мне принесут какой-нибудь еды.

Но я, так и не дождавшись обещанного обеда, засыпаю крепким сном. Всё-таки меня немного отпустило. Такова, наверное, реакция такая на всё происходившее сегодня…

7.

Моего сбежавшего клиента ни в одной из полицейских баз так и не отыскали. Видно, человек ни разу нигде не засветился. А может, просто оказался примерным и законопослушным гражданином. И хоть мне от этого было ни жарко, ни холодно, всё-таки немного грело душу то, что это не какой-то отмороженный уголовник, и если он сумеет разузнать мой домашний адрес и явится за камнями в обход полицейской засады, то зарежет меня вполне культурно и интеллигентно… Чёрт возьми, что за идиотские шуточки рождает мой воспалённый мозг сегодня?!

Вечером того же дня меня решают всё-таки выпустить из каталажки. Видно, формальности, о которых упоминал коротышка, улажены. Мне даже вернули водительские права и телефон, изъятые в самом начале.

Провожает меня начальник коротышки, который держится уже не так официально, как при знакомстве, но всё равно выглядит внушительно и солидно.

– Вернётесь домой – супруга непременно поинтересуется, где был и почему не ночевал дома. Рассказывать ей о нас и о том, что с вами происходило, естественно, не нужно. Не пугайте бедную женщину. Скажите, например, что отвозили богатого клиента куда-нибудь в другой город или на море, и это заняло много времени. Там в гостинице и заночевали. А телефон якобы забыли в машине…

– Думаете, она этому поверит? – усмехаюсь облегчённо, потому что свобода – вот она, уже не за горами, лишь бы только выпустили за порог этого богоугодного заведения. – Вы, уважаемый, мою жену не знаете!

– Будьте убедительным! – Начальник лезет в карман и достаёт портмоне. – А за работу вы якобы получили триста… нет, даже четыреста шекелей. Это её убедит?

– Наверное, убедит. – Я получаю две двухсотшекелевые купюры и вопросительно гляжу на него. – Где-то нужно расписаться?

Тут уже приходит черёд удивиться моему собеседнику:

– Не надо, всё в порядке… И ещё одна просьба: постарайтесь ближайшие два-три дня далеко не удаляться от дома и на машине не разъезжать. За вами, конечно, подробностей рассказывать ей не буду, потому что прекрасно знаю, какой это будет шок для неё.

Но жены, как ни странно, дома нет. Вообще-то, она домоседка и вечером её никуда не вытащишь – ни в театр, ни на прогулку, но что произошло сегодня? Отправилась разыскивать своего непутёвого муженька? Но куда? Гляжу на табло телефона – несколько не отвеченных вызовов. Но в то время я и не мог отвечать, потому что телефон находился у коротышки и его шефа. Кроме звонков от жены была ещё парочка с неизвестного номера, по времени совсем недавних. От разглядывания этого скорбного списка пропущенных вызовов никакой ясности не наступило, а настроение снова испортилось.

Несколько раз пробую дозвониться до неё, но теперь уже она не отвечает. Обиделась, что ли, и теперь хочет меня проучить молчанием? Непонятно всё это.

Так ничего и не придумав, ложусь, не раздеваясь, на диван и тут же засыпаю. Но спится мне плохо, потому что каждый раз, когда за окном раздаётся шум или шаги припозднившихся прохожих, просыпаюсь и долго вслушиваюсь в звуки, надеясь, что сейчас в замке провернётся ключ, и я увижу свою драгоценную половину.

Под утро, изрядно вымотавшись, всё же засыпаю, но подскакиваю от неожиданного резкого звонка. Ну, наконец! Хватаю телефон и подношу к уху.

Но это не жена, а коротышка, услышать которого в этот ранний час мне хочется меньше всего на свете.

– Необходимо, чтобы вы к нам сейчас подъехали. Притом срочно, – не здороваясь, выпаливает он, и голос его необычно взволнован.

– Что случилось? – отвечаю ему. – У меня жена пропала, и я почти всю ночь не спал.

– Разберёмся, – коротко выпаливает коротышка, – а сейчас выходите на улицу. У подъезда вас уже ждёт машина.

Быстро ополоснув лицо, выскакиваю на улицу. Меня сразу окликают из машины, стоящей у подъезда с включенным двигателем.

– Что за аврал такой? – спрашиваю у водителя, устраиваясь с ним рядом. – Даже позавтракать и принять душ не даёте!

– Откуда мне знать? – отвечает он. – Все вопросы к начальству, а мне велели привезти вас в контору, вот я и везу.

– Мы едем в полицейское управление?

– Нет, в другое место…

И тут мне сразу начинают мерещиться всякие страсти-мордасти. Вдруг это никакие не полицейские или представители секретных служб (а кем ещё могут быть коротышка и его начальник, чьи имена для меня пока в секрете?), а те же террористы или бандиты, переправляющие в бриллиантовых подделках капсулы с ядом? А я каким-то краем случайно вписался в их махинации, и меня теперь, как ненужного свидетеля, они подхватили и грохнут, привычно замотают в ковёр и закидают камнями в пустынном месте! И всё это сделают с помощью какого-то очередного дурачка вроде меня, попавшего к ним на крючок, чтобы не пачкать руки самим…

– Стойте, я дальше не поеду! – хватаю за рукав водителя. – Куда вы меня везёте?!

– Перестаньте, – отталкивает он мою руку и лезет в карман за телефоном. – Вот, поговорите…

На другом конце всё тот же вездесущий коротышка, который, кажется, доволен моей бурной реакцией:

– Правильно, что переполошились, потому что вас вполне могли похитить люди, которые ждут доставки ваших «бриллиантов». Но сейчас с вами наш водитель, так что всё в порядке, не беспокойтесь.

– Он сказал, что едет не в полицейское управление.

– Верно. Мы ваше дело забрали себе.

– Кто мы?

– Долго объяснять, да и не по телефону. Поторопитесь, я жду вас…

В трубке короткие гудки. Вроде бы в его голосе не было ничего трагического или угрожающего, но настроение портится ещё больше. Я-то уже грешным делом подумал, что история с липовыми «бриллиантами» для меня закончилась, тем более, их у меня нет, и, по всей видимости, я их больше никогда не увижу, а выходило, что нет. Возня вокруг них продолжается, и меня, как ни стран но, пока не вычёркивают из списка участников этой неприятной истории.

На всякий случай, ещё раз набираю номер жены, но её телефон по-прежнему не отвечает. Ничего не остаётся, как только смотреть в окно на то, как мы стремительно проносимся мимо полицейского управления и летим на довольно приличной скорости по направлению к центральному району с административными зданиями, где располагаются мэрия и прочие государственные учреждения. Там же, вероятно, и таинственная контора, в которой коротышка и его начальник ловят бандитов и прочих перспективных террористов.

И тут неожиданно снова подаёт голос мой телефон, на который я даже немного уже обижаюсь, словно он – один из виновников навалившихся на меня бед. Звонок, как ни странно, от моей жены, до которой я так пока и не могу дозвониться.

– Родная, где ты? – начинаю быстро тараторить, но меня перебивает совершенно незнакомый мужской голос в трубке:

– Слушай, приятель, твоя жена сейчас говорить не может, потому что она у нас…

– У кого – у вас?!

– Не перебивай! Она находится у нас и сможет вернуться только в обмен на то, что тебе не принадлежит. Догадываешься, о чём говорю?

– Догадываюсь… Что с ней, дайте ей трубку, я хочу знать, что всё с ней в порядке!

Незнакомец хмыкает и отвечает:

– Насмотрелся детективов по телевизору, мол, дайте поговорить с заложником, и всё прочее… Так вот, ни в каких заложников никто сейчас не играет, и ничего мы тебе доказывать не собираемся. Просто верни камешки, а потом через некоторое время получишь жену в целости и сохранности. Тебе всё понятно? И никаких дополнительных условий…

Этого ещё не хватало, принимаюсь рассуждать про себя, мало мне трупа в ковре, отравившегося ювелира, поддельных бриллиантов, а теперь ещё жена в заложниках. Полный комплект удовольствий для дешёвого детектива! Осталось дождаться только перестрелок и погонь на автомобилях.

Телефон пока молчит, лишь что-то слегка потрескивает на линии. Незнакомец, завладевший телефоном жены, ждёт моей реакции… А где же всемогущий коротышка и его начальник, которые обещали, что всё будет безопасно и спокойно?! Хотя… обещали ли? Нет, они-то как раз и не были ни в чём уверены, если приставили ко мне охрану и велели далеко от дома не отходить. Надеюсь, и телефон поставили на прослушку, хотя… откуда мне знать?

– Что замолчал? Ты меня слышишь? – напоминает о себе незнакомец.

– Слышу…

– Даю тебе на размышления время до вечера, а потом перезвоню, но уже с другого телефона, и назначу время и место встречи.

– Почему с другого телефона?

– Мало ли! Вдруг ты побежишь за помощью в полицию, и там начнут выяснять местонахождение этого телефона по сим-карте. Ты ж смотришь фильмы по телевизору – большой мальчик, должен врубиться… Короче, жди звонка и не делай глупостей! Никто с тобой шутить и играть в прятки не собирается…

И – короткие гудки в трубке.

Остаток дороги уже раздумываю о том, как мне реагировать на происходящее. Кто этот звонивший мне человек? Вероятно, хозяин камешков или один из тех, кому они предназначены. Но кто это может быть? Кому может понадобиться такое сильное отравляющее вещество, от которого на моих глазах уже погиб, как минимум, один человек? Террористы каким-нибудь, чёрт бы их побрал, или местные бандиты?.. И ради того, чтобы получить свою отраву, они ни перед чем не остановятся.

Впрочем, не о том я сейчас раздумываю, ох, не о том! Какие террористы и бандиты? И без меня есть люди, которым по штату положено ловить их. А я… я лишь потребитель бесконечной шпионской киножвачки, как верно этот мужик заметил. А тут возомнил себя, видите ли, неизвестно кем…

Теперь мне уже хочется поскорее встретиться с коротышкой и рассказать о звонке. Пускай посоветует, как поступать. Тем более, никаких камней у меня нет и, надеюсь, уже не будет. Да и после бесед с коротышкой и его начальником я сильно опасаюсь даже брать в руки этот проклятый бархатный мешочек! Одни беды от него.

В нетерпении ещё раз пытаюсь позвонить по номеру жены, но телефон уже не только не отвечает – он просто выключен. Так ничего и не придумав, мрачно наблюдаю за тем, как мы, немного попетляв по уличным развязкам, въезжаем на какую-то невзрачную подземную стоянку. Проехав по длинному тёмному коридору, останавливаемся у ярко освещённых дверей лифта, и шофёр указывает мне жестом, куда идти:

– Поднимитесь на третий этаж, и там вас встретят…

На табло лифта непроизвольно фиксирую, что сейчас нахожусь на минус втором этаже, а всего в здании восемь этажей. Видно, контора коротышки и в самом деле солидная. В полицейском управлении всего два этажа… Но это к делу не относится. Сейчас у меня в голове совсем другое, и мне очень плохо. Плохо так, как никогда в жизни не было…

8.

Прямо у выхода из лифта меня встречает коротышка и молча ведёт в один из многочисленных кабинетов по длинному, уходящему вдаль коридору. Ни на одной двери нет надписей, лишь таблички с порядковыми номерами. В обычных израильских конторах на стенах между кабинетами всегда развешаны рекламные плакаты или доски с объявлениями, искусственные цветы в вазонах и стулья для посетителей вдоль стен, а здесь всё чисто и по-нежилому пусто.

Та же картина и в кабинете, куда мы приходим. Единственное различие – вдоль стены большой стеллаж с однообразными аккуратно расставленным папками и работающий компьютер на столе.

Коротышка деловито садится за компьютер и жестом предлагает располагаться на стуле напротив. Лицо у него мрачное, и чувствуется, что парень опять не выспался. У них это профессиональное, что ли?

– Я вызвал вас вот по какой причине, – начинает он глухим голосом. – Сегодня утром обнаружен труп человека, очень похожего на нашего фигуранта, чей фотопортрет вы составили. Однако необходимо убедиться, что это именно тот, с кем вы общались, поэтому нужно пройти процедуру опознания. Понимаю, что это для вас крайне неприятно, да и ни одному нормальному человеку не нравится разглядывать трупы, однако никуда не денешься – без этого не обойтись. Впрочем, опыт у вас уже есть. Вы готовы?

Пытаюсь рассказать о телефонном звонке от похитителей, но ни о чём другом разговаривать он пока не хочет, лишь манит меня за собой, и мы долго идём по коридорам, спускается на лифте, и наконец оказываемся в просторной медицинской лаборатории, где на большом прозекторском столе посредине комнаты накрыт простынёй труп человека.

В общем-то, этого я и ожидал. Под простынёй оказался именно тот мужик, который сбагрил мне ковёр с покойником, а сам исчез, отправившись в банк.

– Его, наверное, тоже отравили «Новичком»? – проявляю осведомлённость.

– Нет, – коротышка сдвигает простыню, и я вижу два подсохших пулевых ранения в груди покойного. – Застрелен…

Хоть я и понимаю, что мой вопрос звучит глупо, но удержаться не могу:

– Нашли стрелявшего?

Коротышка не отвечает, лишь накрывает простынкой тело и отводит меня в сторону:

– Теперь возвращаемся в мой кабинет, нам нужно подписать некоторые бумаги, и заодно расскажете, что с вами стряслось этой ночью. Вы же сказали, что у вас жена пропала.

– Более того… – взмахиваю руками, но он жестом показывает, чтобы я пока молчал.

Отправляемся мы не к нему в кабинет, а прямиком к его начальнику. Разница между кабинетами состоит лишь в том, что здесь к письменному столу с компьютером придвинут длинный стол, за которым, вероятно, проводятся совещания.

– Итак, рассказывайте всё по порядку, старайтесь никаких деталей не упускать, – командует начальник, удобно устраиваясь на стуле перед нами, а коротышка кладёт перед собой чистый лист бумаги, чтобы, как всегда, всё подробно записывать.

Поначалу я рассказываю о том, как вернулся вечером домой и не нашёл супругу, а ведь она большая домоседка и никуда по вечерам из дома не выходит. Затем пересказываю телефонный разговор с незнакомым мужчиной и при этом краем глаза замечаю, как начальник и коротышка глубокомысленно переглядываются между собой, но меня пока не перебивают.

– Понятно, – итожит мой рассказ начальник, – ваш неизвестный собеседник, по всей вероятности, и есть основной получатель камней. Человек с пулевыми ранениями, лежащий сейчас в нашей лаборатории, наверняка был посредником, который должен был ему их доставить от неизвестного отправителя. Хотя у нас есть некоторые догадки, кто это может быть… Одно интересно: почему посредник не сделал это сразу и без всяких кровавых приключений? Зачем ему понадобилось впутывать в историю вас?

– Он же, если верить его словам, случайно грохнул воришку, который забрался в его квартиру, – напоминаю осторожно. – А потом ему потребовалось избавиться от трупа. Вот он и придумал замотать покойника в ковёр, поймать на дороге лоха-частника, погрузить в его машину, а потом, отправившись за деньгами в банк, незаметно исчезнуть. Это ясно, как божий день…

Коротышка и начальник переглядываются между собой и даже слегка усмехаются.

– Ну, вы прямо-таки Шерлок Холмс, – хихикает коротышка, – наверное, много сериалов просмотрели…

Что-то больно часто в последнее время меня попрекают сериалами, которые я смотрю по телевизору. Может, и в самом деле уже перебор? Начальник жестом заставляет его замолчать, потом задумчиво чешет нос и общается ко мне уже несколько иначе – будто я не парень с улицы, а один из его оперативников, или как их там называют в его конторе?

– В ваших построениях, уважаемый Шерлок Холмс, есть ряд нестыковок, не находите? Посреднику совершенно необязательно было отвозить труп куда-нибудь подальше. Мы пока не установили его личность, но мне почему-то кажется, что обитает он неподалеку от места, где остановил вашу машину. Поостерёгся бросить покойника под первым попавшимся кустом, потому что непременно началось бы прочёсывание местности и рано или поздно на него вышли бы. Но это заняло бы некоторое время, за которое он успел бы спокойно скрыться. Тем более камни так и остались бы при нём, и ни у кого отнимать их не потребовалось бы. Ведь ясно же, что их нужно переправлять куда – то дальше… То есть, на главный вопрос мы так и не ответили: для чего он оставил мешочек с камнями у вас в машине? Мог же сунуть в карман, а в салоне оставить совершенно пустую барсетку. Максимум, набить её газетами. И концов тогда не найти… Недальновидность или глупость? Или что-то иное? Что-то тут никак не складывается.

– А может, за ним кто-то уже тогда следил, а он почувствовал слежку и боялся, – перебивает коротышка. – Оставил барсетку с камнями в машине, понадеявшись, что рано или поздно от слежки избавится, а потом разыщет хозяина машины и вернёт себе камни. Он же их будет беречь, как зеницу ока. Элементарный расчёт на жадность…

– Думаете, я бы ему при таком раскладе их спокойно отдал? – воинственно усмехаюсь и тут же осекаюсь. – Впрочем, наверное, отдал бы, ведь судя по всему этому парнишке убить человека раз плюнуть…

На меня внимание уже никто не обращает и Шерлоком Холмсом больше не величают.

– С этого момента, к сожалению, начинается полная неизвестность, – продолжает, нервно поморщившись, начальник, – остаётся только фантазировать и строить версии. Куда делся посредник после того, как отправился в банк за деньгами? Почему не вернулся за камнями? Кто его застрелил спустя некоторое время?

– Мне кажется, – снова встрял коротышка, – что у банка его подхватили те, кто за ним следил, и стали требовать камни. Может быть, какая-то конкурирующая фирма, которой тоже нужен «Новичок». Или свои… Видно, он собирался подстраховаться, оставив камни в барсетке, ведь никто бы в тот момент даже не подумал искать их у водителя. – Он кивает в мою сторону. – Решил, что это будет гарантией, но просчитался. Так как у него с собой камней не оказалось, то его просто пристрелили, как ненужного свидетеля, тем более не выполнившего порученной работы.

– Вероятно, сперва из него всё-таки вытащили информацию о том, где камни, после он стал просто не нужен. Слили парня как отработанный материал… А дальше уже всё просто. Выйти на нового владельца камней не получается? И не надо. Сам примчится, как миленький, если похитить его жену и связаться с ним по её телефону.

Начальник встаёт со стула и задумчиво начинает ходить по кабинету. Сделав несколько кругов, возвращается на своё место и тяжёлым взглядом упирается в своего подчинённого:

– Хоть в предложенной тобой версии и много натяжек, но примем её пока за основную. Всё равно никаких идей лучше не возникает. После потери нашего внедрённого сотрудника дело приняло совсем нехороший оборот, поэтому каждый наш шаг должен быть основательно продуман и взвешен. Не дай бог ошибиться ещё раз…

– О ком вы говорите? – не могу удержаться. – Что за внедрённый сотрудник? Это ещё кто?

Начальник некоторое время размышляет, потом, мельком глянув на подчинённого, согласно кивает головой:

– Так и быть, расскажу, потому что молчать об этой информации больше нет смысла… Человек, которого владелец камней обрисовал вам как убитого по ошибке ночного воришку и подсунул в багажник завёрнутым в ковёр, не просто парень с улицы, а внедрённый в террористическую группу наш агент. К сожалению, его каким-то образом вычислили и… Такое, к сожалению, случается время от времени. Вы и без меня догадываетесь, что мы пристально следим за каналами передачи оружия и отравляющих веществ нашим врагам, и покойный агент смог выявить немало поставщиков и посредников. Довольно много цепочек мы оборвали, и кое-кто из арестованных фигурантов уже отбывает сроки в тюрьмах. В принципе, нам хорошо известно, откуда идут поставки и для кого предназначаются, но хочется не только задерживать рядовых исполнителей, но и искоренить ядро, в котором всё это планируется. Основных вдохновителей, ясное дело, физически достать не легко, потому что они умело скрываются. Даже порой пресекать их деятельность непросто, ведь на другой стороне далеко не дилетанты. У них неплохо организованы разведка и контрразведка, то есть противник вполне достойный. Иногда о масштабах их деятельности догадываешься лишь по каким-то косвенным признакам… Понимаете, насколько всё это серьёзно?

Он сверлит меня взглядом, но вовсе не мой ответ ему требуется. Кажется, он сам себя пытается в чём-то убедить или оправдаться перед кем-то невидимым за такие вопиющие промахи, как смерть внедрённого агента.

– Значит, моя жена в очень большой опасности, – печально бормочу, и голос мой неожиданно срывается. – Что нужно сделать, чтобы её освободить, а не… заполучить в ковре? Я на всё готов. Помогите!

– Давайте вместе решать, что делать. Пока вы и ваш телефонный контакт с похитителем – единственное, что есть у нас сегодня. С покойниками, естественно, не поговоришь. Но и то, что есть, нужно использовать в полной мере. Схема, в принципе, простая – вечером вам позвонят и назначат встречу. Вероятно, наши противники всё ещё не знают, что камни не у вас, и это нам на руку. Немного поторговавшись для пущей убедительности, вы согласитесь встретиться и совершить обмен. С этого момента мы будем отслеживать каждое ваше и их телодвижение. В момент передачи камней мы их задержим и освободим вашу жену. Только никакой самодеятельности!

– Вы эти камни мне собираетесь вернуть? – уныло спрашиваю, уже чувствуя холодок, пробегающий по спине. – А вдруг у меня в руках капсула лопнет, как у ювелира Марка? Может, подмените их на какие-нибудь безопасные кристаллы?

– Нет у нас времени готовить замену, – отрицательно мотает головой начальник, – да и не стоит дразнить подделками тех, кто придёт на встречу. Они определённо попытаются проверить, что вы им передаёте. Я же сказал, что там ребята далеко не дураки и любую фальшь почувствуют.

– Может, на встречу пойдёт кто-то другой, вместо меня? – не сдаюсь я. – Они же меня ни разу не видели, а ваш сотрудник…

– Откуда мы знаем, видели они вас или нет? Между прочим, в телефоне, с которого они звонили, наверняка есть ваши фотографии, разве не так? Неужели никто из этих ребят их не посмотрит перед тем, как встретиться с вами?

Вероятно, физиономия у меня предельно кислая, и это вызывает усмешку у моих собеседников.

– Да не трусьте вы! – утешает меня коротышка. – Всё будет под полным нашим контролем…

– Ага, профессионала-агента не уберегли, – замечаю ворчливо, – а я, значит, не должен ничего опасаться… Добренькие вы какие – дальше некуда!

– Поймите, нет у нас иных вариантов выйти на получателей «Новичка». Только с вашей помощью.

– Что с вами поделаешь…

– Хватит пустых разговоров, давайте обсуждать детали, – наконец, перебивает своего подчинённого начальник и недовольно смотрит на меня. Я понимающе развожу руками, и он продолжает: – Сейчас вам лучше всего пока остаться здесь, и мы вместе дождёмся звонка. Потом, когда уже позвонят, вы всячески будете затягивать разговор, чтобы мы успели засечь местонахождение вашего собеседника. Изображайте глухоту, непонятливость – что угодно, но только не сильно злите его, чтобы он раньше времени не ушёл со связи. У него и так нервы на пределе. Это первое. Если нам удастся засечь его и перехватить, то ни о какой передаче камней и разговора дальше не будет. Мы сумеем разобраться, может быть, и без вашего участия… Если засечь не удастся, а такое тоже возможно, то принимайте все его условия и особо не спорьте. Главное, выторгуйте час-полтора, чтобы мы успели обследовать место вашей предстоящей встречи и оцепить его. Это понятно? Ну, а дальше будем поступать по ситуации. Главное, вам не спугнуть клиента…

Слушаю его инструкции и никак не могу поверить, что всё это происходит со мной в действительности. В навороченных ментовских сериалах – опять я про них! – за подобными вещами наблюдать интересно и захватывающе, а вот когда сам оказываешься в шкуре одного из персонажей, то становится крайне неуютно. Пару вполне реальных трупов я уже имел счастье посмотреть собственными глазами, притом не на экране телевизора, а воочию, и кровушка на них была совсем не бутафорская, из кетчупа, а самая что ни на есть настоящая. Если к тому же повезёт увидеть и собственную кровь, а это вовсе не исключено, то совсем дело швах.

Какую гарантию неприкосновенности могут дать эти два человека, сидящие передо мной? Уж, не расходный ли я для них материал в той игре, которую они ведут с террористами? Я же обратил внимание на то, как они почти равнодушно и как что-то само собой разумеющееся упоминают о своём погибшем агенте в стане врага, и мороз при этом по коже пробегает. Если бы они действительно ценили парня и по-настоящему сожалели об утрате, то и говорили бы о нём иначе, а не так спокойно, как сейчас… Случится со мной что-нибудь нехорошее – они вообще меня потом не вспомнят. Кто я для них? Правда, и мне уже будет тогда всё совершенно безразлично…

Тем временем, коротышка куда-то уходит и через пару минут возвращается с тремя разовыми стаканчиками с кофе. Опять же, не обращая на меня никакого внимания, они начинают заниматься своими делами – начальник углубляется в компьютер, а коротышка листает свою папку, лишь я сижу без дела на стуле, кручу ополовиненный стаканчик и раздумываю о своём.

Минутная стрелка на часах потихоньку движется, и я слежу за ней, не отводя взгляда…

Но вот, наконец, и раздаётся долгожданный звонок на мой телефон, торжественно лежащий посреди стола. Четыре глаза настороженно упираются в меня.

– Ну, чего мы ждём? – неожиданно хрипло шепчет начальник и сразу переходит на «ты». – Давай, приятель, смелее…

9.

Некоторое время тупо разглядываю телефон, надрывающийся и даже слегка подпрыгивающий на гладкой пластиковой поверхности стола.

– Ну! – подгоняют меня мои наставники. – Давай! Не забудь, о чём договаривались… Главное, разговор затягивай…

А коротышка уже щелкает клавишами неизвестно откуда появившегося перед ним ноутбука, отслеживая местонахождение телефона. Мой же телефон уже переключен на громкую связь.

– Что вы долго не берёте трубку? – спрашивает меня тот же голос, едва подношу телефон к уху. – Вас совсем не волнует судьба вашей супруги?

– Волнует, – отвечаю послушно и вдруг понимаю, что даже пока не сообразил, о чём разговаривать с этим незнакомым человеком, чтобы затянуть разговор. – Мне необходимо убедиться, что с ней всё в порядке. Дайте ей трубку, пожалуйста, хочу услышать её голос.

– Я уже говорил вам, что никто её пальцем пока не тронул. И не тронет, если всё пойдёт по плану. Что вам ещё надо? – Голос потихоньку приобретает металлический оттенок.

– Я вам не верю!

– Как хотите, ваше право! Значит, будете получать вашу супругу по частям. Для вашей же сговорчивости. С чего начать – с мизинчика или сразу кисть руки прислать?

Начальник шепчет мне на ухо:

– Он сейчас будет нагнетать обстановку, лишь бы побольше запугать тебя! Не поддавайся на провокацию – тяни время. Нам совсем немного осталось, чтобы его отследить…

Ненавидящим взглядом окидываю шептуна и выдыхаю в трубку:

– Хорошо, я верну вам эти чёртовы камни! Только жену не трогайте. Где мы встретимся? Когда?

– Вот это другой разговор, – сразу соглашается незнакомец. – Вы пока подготовьте камешки – притом все до единого, потому что я точно знаю, сколько их должно быть в мешочке. Учтите, при передаче не поленюсь, пересчитаю. И не думайте хитрить!.. Да, и ещё. Полицию или кого-то другого с собой притаскивать не советую, вам же будет хуже. Жену свою больше не увидите, а камешки я с вас всё равно стребую… Через час перезвоню и уточню, куда подъехать. Так что будьте на старте. Вам всё понятно?

Оглядываюсь на начальника, но тот отрицательно качает головой.

– Всё, – доносится из трубки, – ухожу со связи. Не будем терять время. Ждите звонка…

И снова мы сидим в ожидании. Видно, коротышка с начальником несколько обиделись на меня за то, что я отошёл от их плана и не смог затянуть разговор, так что теперь они от меня отворачиваются и сидят с надутыми физиономиями. Правда, явился какой-то парень с чемоданчиком, и принялся начинять меня, как бутерброд, всякими миниатюрными передатчиками, микрофонами и скрытыми видеокамерами.

– Оружие дадите? – интересуюсь у внимательно наблюдающих за моей экипировкой начальника и коротышки.

– Зачем? – удивляется начальник и снова переходит на «вы». – Вы обращаться с ним хоть умеете?

– А то! – самодовольно ухмыляюсь, хотя мне совершенно не весело. – В охране работал, в тире раз в году стрелял…

Мои наставники молча переглядываются между собой, и коротышка изрекает:

– Не об этом сейчас думать надо. Если перестрелка, не дай бог, начнётся, то вам следует сразу прятаться подальше и не носа не высовывать. Без вас будет кому пострелять… Но лучше, если всё обойдётся без стрельбы…

И ещё час проходит в ожидании. За это время начальник пару раз куда-то звонит, но каждый раз отходит в дальний конец кабинета и прикрывает трубку ладонью, чтобы я не услышал, о чём он беседует.

– Кстати, – вспоминаю я, – вы же сказали, что можете определить местонахождения телефона жены и задержите бандита. Почему вы этого ещё не сделали?

– Наше начальство запретило проводить задержание прямо сейчас, – словно оправдываясь, бормочет он, – ведь преступник наверняка работает не один, и с вами вполне мог разговаривать не сам он, а подставной человек. Задержим его – остальных спугнём и все концы обрубим. А задержанному что мы сможем предъявить, кроме телефонного разговора?

– Но ведь им же камни нужны! Куда они денутся с подводной лодки?

– В том-то и дело. Камни они в любом случае будут пытаться у вас забрать, а вот оставят ли в живых вашу жену после потери одного из сообщников – ещё вопрос. Вы просто не знаете, на что способны эти отморозки!

– Что же мы тогда сидим и ничего не делаем?! – моментально вскипаю и даже стучу кулаком по столу. На глазах у меня опять слёзы, и они это замечают.

– Ждём, пока вам перезвонят и назначат встречу. Будем действовать по основной схеме, как решили… К тому же, телефон вашей жены, с которого они звонили, больше не отвечает, и местонахождение его не определяется. Видно, ребята тоже об этом знают – уничтожили симку и сам аппарат.

– Как же они тогда до меня дозвонятся?

– Думаете, они ваш номер не срисовали? Позвонят с другого аппарата. Нам же остаётся лишь ждать. Пока все карты в их руках. Потерпите.

– Мы так и будем идти у них на поводу? А мне они потихоньку начнут присылать отрубленные пальцы и кисти рук?!

– Едва ли до таких крайностей дело дойдёт, – начальник непроизвольно усмехается, и мне от этого становится совсем тошно, – никакой форс-мажорной ситуации пока нет, и мы постараемся её не допустить. Всё идёт по плану.

– Что вы мне голову морочите?! Что за план у вас такой людоедский? – неожиданно для самого себя начинаю причитать я. – Мы тут сидим и ждём от моря погоды, кофе пьём, всякими погремушками меня обвесили, как новогоднюю ёлку, а жена – что они с ней сейчас делают? Ох, дайте мне только добраться до этого мерзавца, я ему зубами глотку перегрызу, и никто меня не остановит…

Такой воинственности от себя я и сам не ожидал, а коротышка с начальником теперь с интересом принимаются разглядывать меня.

Неожиданно в наступившей тишине мой телефон взрывается громкой долгожданной трелью. Руки у меня сразу начинают подрагивать, а коротышка прилипает к экрану компьютера, по которому будет отслеживаться наш разговор. Номер телефона, с которого они сейчас звонят, как и следовало ожидать, не определяется.

– Значит, так, – быстро говорит мой прежний собеседник, – на выезде из города в сторону Тель-Авива есть автозаправка…

– Там целых три заправки.

– Самая дальняя из них. Через двадцать минут подъедете туда и ждите дальнейших указаний.

– Как я тебя узнаю? – Я и сам не замечаю, что перехожу на «ты». Впрочем, и незнакомец не особо озабочен вежливым расшаркиванием.

– Меня не нужно узнавать. Я тебе сам позвоню.

– Но моя жена должна быть с тобой, учти! Иначе никаких камней не получишь…

Однако последней фразы моё собеседник уже не слышит, в трубке звучат короткие гудки. Некоторое время мы сидим молча, и я, честное слово, уже близок к истерике.

– В общем, приблизительно такого разговора я и ожидал, – подаёт голос начальник и глядит на часы. – Собираемся, времени у нас в обрез. До выезда из города как раз минут двадцать-тридцать, если в пробку не попадём…

Мою шпионскую экипировку ещё раз проверяют, и мы спускаемся на подземную стоянку. Мне вручают ключи от зелёной казённой «хонды». И хоть на фоне остальных машин, что припаркованы на стоянке, она выглядит довольно убогой и потрёпанной, но моя родная машинка, печально пылящаяся у нашего дома, ей в подмётки не годится. Впрочем, раздумывать об этом не время, да и незачем, а нужно садиться за руль и поскорее нестись к заправке на выезде из города.

Вместе со мной выезжает целая кавалькада, состоящая из пары полицейских машин и фургончика, в котором, тесно прижавшись плечом к плечу, сидят бойцы в бронежилетах и чёрных пластиковых касках с какими-то диковинными автоматами в руках. Присутствие спецназовцев немного успокаивает. Значит, если дело дойдёт до рукопашной, то эти грозные ребятки спокойно дадут отпор любому террористу и освободят мою бедную супругу, которая даже представить не могла, что однажды окажется в таком переплёте.

До автозаправки добираемся точь-в-точь к назначенному времени, но кавалькада за спиной потихоньку рассосалась – одна полицейская машина ушла далеко вперёд, а фургон и машина с начальником и коротышкой отстали и осторожно следуют сзади. Периодически я слышу в миниатюрном наушнике, спрятанный в моём ухе, как они переговариваются между собой и время о времени окликают и подбадривают меня.

Во рту неприятный кислый вкус, словно я сосал перед этим медную монету. Это, как я догадываюсь, вкус страха, потому что я на самом деле очень боюсь встречи с террористом, как бы ни хорохорился и ни пытался строить из себя героя. Не перед кем мне сейчас выделываться – коротышка и его начальник и без того прекрасно понимают, что сейчас творится у меня в душе.

На заправке машин немного, но всё же есть. Медленно въезжаю и пристально разглядываю всё, что попадается на глаза. В какой-то из машин наверняка дожидается этот негодяй. Ещё минута-другая, и он подаст сигнал или позвонит.

Проехав из конца в конец, притормаживаю на небольшой стоянке за зданием заправки, и тут же раздаётся звонок.

– Ну, ты на месте? – Голос похитителя моей жены ровный и уверенный.

– Разве меня не видишь? Где ты?

– Я не на заправке. А ты сейчас должен выйти из машины и пешком пройти вперёд по шоссе до первого километрового указателя. Там я тебя и встречу… Да, и мешочек с камнями не забудь положить в карман.

– Мы так не договаривались! Подъезжай сюда и привози жену.

– Мы с тобой вообще ни о чём не договаривались! – Голос по-прежнему уверенный и спокойный. – Если останешься сидеть в машине, то я просто уеду. А дальше пеняй на себя сам… Ну, что будем делать?

– Иду…

В трубке снова короткие гудки, зато теперь я слышу голос коротышки:

– Делай так, как он приказывает, у нас нет другого выхода. Нужно засечь, когда он подъедет к тебе. А там мы уже его перехватим. Никуда не денется… Не волнуйся, никакой опасности для тебя нет. Спереди дорогу перегородит наша патрульная машина, а сзади мы со спецназом. У парня просто нет вариантов.

Неохотно выбираюсь из машины и, пощупав спрятанный в кармане мешочек с камнями, топаю в сгущающуюся темноту. На заправке всё хорошо освещено, но на шоссе фонари расположены на довольно большом расстоянии друг от друга, и до первого километрового столба ещё топать и топать по едва различимому асфальту.

Оглядываюсь по сторонам, но никого вокруг меня нет. Если встреча с бандитом произойдёт именно сейчас, то я абсолютно беззащитен. Как мои сопровождающие сумеют прийти мне на помощь? Тем более, в таком мраке, где в двух шагах уже ничего не видно…

Я и сам не замечаю, как откуда-то справа, из-за невысокой насыпи вдоль дороги, возник ровный треск мотора то ли мотоцикла, то ли ещё чего-то, что определить пока не могу. Останавливаюсь и начинаю всматриваться туда, откуда доносится шум. Но там пока ничего не видно.

Неожиданно из-за гребня выскакивает, словно чёртик из табакерки, мощный квадроцикл и описав в воздухе плавную дугу приземляется в двух метрах от меня. От неожиданности я даже застываю, открыв рот.

За рулём трещащего квадроцикла парень в глухом мотоциклетном шлеме.

– Ну, что замер? – кричит он, слегка приподняв пластик на лице, и разглядеть его мне опять не удаётся. – Где камни? Это я с тобой разговаривал по телефону.

– Где моя жена?

– Сперва верни камни, потом её отпущу. Через час…

– Нет, так дело не пойдёт! – Беспомощно оглядываюсь по сторонам, но обещанной подмоги не видно. – Мы договаривались, что получишь камни только в обмен на неё…

– Думаешь, обману? – Голос парня принимает знакомый металлический оттенок. – Зачем мне совершенно чужая женщина?.. Короче, некогда мне с тобой разговаривать. Гони камни, и разбежались. Или… – Он достаёт из-за пояса пистолет, – уж его-то я чётко различаю в темноте! – и целится мне в грудь. – Мне проще сейчас грохнуть тебя, вытащить камни из кармана, а уж их-то ты наверняка прихватил, – и всё… Ну, что скажешь? Сам отдашь?

Где-то вдали взвывает полицейская сирена, и по шоссе начинают бегать отсветы прожекторов, прочёсывающих обочины. С обеих сторон к первому километровому столбу мчатся машины, уже не скрываясь от человека на квадроцикле.

– Так ты с собой всё-таки целую свору полицейских притащил! – угрожающе шипит бандит и поводит в воздухе пистолетом, направляя то на меня, то в темноту.

Но стрелять он, видно, передумывает, потому что громадный ослепительный луч неожиданно выхватывает нас из темноты и слепит его. Закрываю глаза и жду выстрела.

Однако квадроцикл снова взвывает мотором, и до меня доносится голос, уже немного неуверенный:

– Хорошо, живи пока! Камни я всё равно из тебя вытащу, как бы ты не сопротивлялся, а свою жену ты больше не увидишь. Сам виноват…

Скакнув через насыпь, квадроцикл ныряет в темноту и спустя мгновение исчезает, обдав меня облаком пыли и бензиновой гари.

Бессильно оседаю и опираюсь руками о шершавую поверхность асфальта, но силы оставляют меня, и я тяжело заваливаюсь на спину. На зубах пыль и солёный вкус слёз. Закрываю глаза и уже больше ничего не чувствую – только отсвет прожектора всё ещё слепит глаза, и хрустящая пыль забивает рот…

10.

Открыв глаза, обнаруживаю себя лежащим на диване в собственной квартире. Как я оказался дома, неизвестно. В комнате никого нет, хотя на кухне кто-то гремит посудой и что-то готовит на плите. Неужели жена вернулась?! Вот радость-то! Подхватываюсь и пытаюсь встать, но ноги почему-то не держат, и я бессильно опускаюсь на диван.

Из кухни выглядывает улыбающееся лицо коротышки. Он в кухонном фартуке жены – видно, взял на себя обязанность кухарки.

– Прочухался? – интересуется он. – Сейчас будем завтракать, я яичницу поджарил.

– А жена…

– Её мы пока не вернули. Но это дело времени.

– Мне же ясно было сказано, что больше её не увижу…

– А вот в этом они очень сильно ошибаются! Мы, конечно, в подробностях не знаем, что сейчас с ней происходит, но если бы её захотели убить, то, извини, уже убили бы. И труп подбросили бы для устрашения. Но этой публике делать такие решительные шаги пока не нужно. Им, по большому счёту, твоя жена и в самом деле не нужна, а нужны лишь камни, вернее, капсулы с отравляющим веществом, ради чего вся эта бодяга и затевалась. Они всё ещё надеются их получить без особых боевых действий.

– Слабое утешение…

– Давай поднимайся, будем завтракать и решать, как поступать дальше. Эти ребята от тебя не отстанут, просто будут искать подход похитрее, чтобы обмануть спецслужбы.

Медленно встаю и послушно иду на кухню. Но в рот ничего не лезет, лишь худо-бедно удаётся протолкнуть в горло кофе, который заварил коротышка. А тот уже расположился напротив меня за кухонным столом и с аппетитом поглощает свою порцию яичницы.

– К сожалению, в точности определить, кто находился за рулём квадроцикла, не получилось, потому что в том месте нет камер видеонаблюдения, а сам квадроцикл найден в паре километров от дороги. Видно, наш живчик, потребовавший камни, бросил его и дальше отправился пешком. Неподалеку от шоссе в том месте небольшое бедуинское поселение, но в нём, сам понимаешь, никого не найдёшь. Даже если местные жители и видели кого – то, то ничего не расскажут, а брать их за грудки и трясти – дохлый номер. Только волнения спровоцируешь. Хотя мы отправили туда спецназ. Но без особой надежды.

– Значит, все концы обрублены?

– Почему обрублены? Наш погибший коллега… ну, ты знаешь, о ком говорю… кое-какую информацию о террористах успел передать. Мы даже были в курсе того, когда намечается переправка именно этой партии капсул с «Новичком», и отследили бы операцию с начала до конца, если бы не произошёл срыв с его разоблачением. После этого получатели товара насторожились и, ясное дело, взяли дело в свои руки, потому что выложили за партию довольно приличную сумму. И мы это тоже знаем. В результате ситуация вышла из-под нашего контроля. До получателей добраться мы пока не можем. Ведь они из опасения поимки даже собственного посредника зачистили. Но отказываться от капсул не собираются. Теперь получатель или кто-то из близких к нему людей вышли непосредственно на тебя, и пойдут до конца, чего бы это ни стоило.

– Ну, и что из этого следует? – мрачно интересуюсь и заранее прикидываю, что ответ его меня совсем не порадует. – Ты же прекрасно понимаешь, что моё дело во всей этой истории – сторона, и мне плевать на все эти капсулы и бриллианты. Шпионские игры не для меня. Верните мне жену, и я никого из вас больше знать не знаю…

Коротышка качает головой и грустно бормочет:

– Так-то оно так, но пока, к сожалению, мы вынуждены играть по их правилам, и тебе выходить из игры никак нельзя. Можно, конечно, каким-то образом дать им понять, что никаких капсул они не получат, и они уже не у тебя, а у нас. Но тогда мы однозначно погубим твою жену. Ты этого хочешь? Так или иначе террористы не остановятся и, потеряв уже имеющееся, будут вдвойне осторожны. А когда попробуют получить следующую партию, мы её можем уже и не отследить. Других наших агентов под прикрытием среди них пока нет. Так что нужно действовать наверняка.

Глубоко вздыхаю и отставляю чашку с недопитым кофе в сторону:

– Боже, как мне это всё надоело! Какие-то агенты под прикрытием, капсулы с ядом, квадроциклы, трупы в коврах… Полный комплект.

Коротышка печально разводит руками:

– Потерпи немного, брат. Думаю, что надолго всё это не затянется. Мы стараемся и делаем всё, что можно. И ты должен помочь нам…

Забираю свой телефон, лежащий посреди стола, и возвращаюсь к своему дивану. Сил почему-то нет, будто я вчера весь день занимался тяжёлой физической работой, а за ночь так и не отдохнул.

Следом за мной из кухни выходит коротышка и садится на стуле рядом с диваном:

– Мы с руководством прикинули, что тебе лучше всего оставаться сейчас дома, а мы организуем круглосуточную охрану. Кстати, и капсулы оставим пока тебе.

– А это-то зачем?! Вы считаете, что террористы явятся ко мне домой за ними? Тогда уж лучше оставьте эти капсулы себе, а меня прибейте, чтобы долго не мучился…

– Не окажется капсул у тебя – тебя без разговоров прихлопнут. А отдашь – и себе жизнь сохранишь, и они засветятся при передаче.

– И это всё, на что способна ваша хвалёная круглосуточная охрана?

– Увы, нельзя сбрасывать со счетов, что террористы её перехитрят. Сам же видишь, какие там тёртые ребята.

– Что же мне тогда делать? Остаться с ними один на один, спокойно передать капсулы и послушно подставить лоб под пулю, ведь живые свидетели, как я понимаю, этим ребятишкам не нужно?.. Нет уж, лучше забирайте капсулы и сами с ними разбирайтесь! Никого к себе в дом не пущу!

– А жена? Ты уже примирился с тем, что никогда больше её не увидишь?

– Это-то причём?! – моментально распаляюсь я и гляжу на коротышку уже с откровенной ненавистью. – Вы меня втравили в эту историю, значит, вы и обязаны всё разрулить! А я – сторона!

Я и сам уже понимаю, что говорю сейчас совершенно глупые и несправедливые слова, но остановиться не могу, потому что в них все мои обиды и страхи, испытанные за последнее время.

– Во-первых, не мы тебя втравили в эту историю, а ты сам её спровоцировал, согласившись отвезти покойника в ковре, а во-вторых…

– Если бы не я согласился везти – и заметь, не покойника, а груз, завёрнутый в ковёр! – кто-то другой нашёлся бы. Что это для вас изменило бы? Похитили бы в итоге не мою жену, а жену у другого человека! Или вам плевать, кого подставлять, лишь бы капсулы не достались врагу?.. Понимаю, что в этом яде огромная угроза большому количеству людей, тем не менее, я всё-таки не мальчик для битья!

Коротышка вздыхает и отворачивается:

– Давай прекратим этот бесполезный разговор. Ничего хорошего в нём нет, только переругаемся. Всё равно это делу не поможет.

– Ну, и что ты предлагаешь? Какие директивы выдаёт твоё мудрое начальство?

– Ждать. Если что-то станет известно по нашим каналам, то предпримем самые решительные меры. Но одно запомни: поиски твоей жены не прекращаются ни на минуту. Никто тебя не собирается оставлять в беде.

– Спасибо, благодетели! – закрываю глаза и отворачиваюсь. – Гарантии, как я понимаю, пятьдесят процентов на пятьдесят?

– Это ещё почему? – недоумевает коротышка. – Что за гарантии?!

– Или спасёте, или не спасёте…

– Хватит, перестань, наконец, пургу гнать! – не выдерживает он и сплёвывает в сторону. – Чем сопли распускать, лучше вместе отработали бы, как ты должен будешь поступать, если террористы к тебе и в самом деле в дом проникнут.

– А что тут раздумывать – отдам им эти чёртовы камни, лишь бы жену вернули! И пускай катятся на все четыре стороны!

– Повторяешься… Это не выход, а наоборот!

Но я отворачиваюсь и даже накрываю голову подушкой с дивана. Мне хочется забыться и почему-то кажется, что если я сейчас засну, то, когда проснусь, всё изменится – жена окажется дома, все эти камни исчезнут, будто их никогда и не было, а я снова вернусь к своим бесконечным сериалам по телевизору, в которых добро всегда побеждает зло, а пули, летящие из бандитских пистолетов, достигают своей цели исключительно по другую сторону экрана…

Я и в самом деле засыпаю, а коротышка, вероятно, решает меня больше не донимать и исчезает в туман.

Просыпаюсь ближе к обеду и сразу начинаю раздумывать о том, что ничего мы вместе так и не «отработали», как предлагал мой исчезнувший гость. Если террористы обойдут скрытых охранников, день и ночь блюдущих мою скромную персону, то и в самом деле я останусь с врагом один на один, и мне придётся безропотно вернуть камешки, а вот получу ли я взамен похищенную жену – неизвестно. Бандиты наверняка озлоблены на меня из-за полиции, которая вчера вечером гоняла их человека по шоссе. Короче, настроение сейчас хуже некуда, хоть в петлю лезь.

Усаживаюсь у окна и начинаю уныло разглядывать дорогу, ведущую к автомобильной стоянке у нашего подъезда. Мне кажется, что бандиты непременно приедут сюда на машине, а я их непременно распознаю ещё до того, как они поднимутся ко мне в квартиру, чтобы отнять камни и всадить пулю в лоб. Будет хоть какое-то время сообразить, что им сказать и как выкручиваться.

Больше никаких бриллиантов мне не хочется. Пусть это были бы и не капсулы с ядом, а самые что ни на есть настоящие камни высшей пробы. Зачем они мне, куда я их дену?

Лишь сейчас для меня неожиданно открылось, что самое главное в жизни вовсе не деньги и даже не элементарный достаток, к которому мы всю жизнь стремимся. Нет ничего важней для тебя, чтобы был человек, который станет твоим вторым «я» и прошагает до самого конца по жизни с тобой нога в ногу, и не дай бог этого человека лишиться. Каким же я был глупым и недалёким всё время! Считал, что, когда я заполучу эти бриллианты и потом продам их, то стану самым счастливым человеком на свете – всё мне будет по плечу и по карману. Но всё ли? Жизнь, наша самая обыкновенная человеческая жизнь со всеми её победами и неудачами, радостями и разочарованиями – сумеем ли мы купить дополнительно хотя бы ещё один счастливый денёк с любимым человеком, если уж нам суждено уйти в небытие. Никаких денег на это не хватит. То-то и оно…

Неужели потребовалось попасть в такую безвыходную ситуацию, как сегодня, чтобы определить для себя настоящие ценности?

Телефон теперь далеко не отпускаю от себя, держу в кулаке или кладу на край стола перед собой. Наверняка мне скоро позвонят.

И телефон в самом деле спустя некоторое время взрывается тревожным звонком. Номер уже определяется, но мне не известен, и я не без трепета подношу трубку к уху. Однако это всего лишь начальник коротышки, который сегодня ещё не объявлялся. Дежурный звонок.

– Как самочувствие? – интересуется он вежливо.

– Нормально. Вот только настроение кислое.

– Ну, это понятно… Но ничего, выкрутимся. Самое главное – не раскисать.

– Новости появились?

– Пока без изменений. Я позвонил тебе поинтересоваться самочувствием и заодно провести маленький дополнительный инструктаж. Готов слушать?

– Ваш подчинённый меня уже воспитывал сегодня…

– Знаю, но лишний раз не повредит. Значит, готов?

– А что мне остаётся?

– Так вот, ты уже понимаешь, эти ребятишки наверняка будут пробовать добыть капсулы, чего бы им это ни стоило. Это понятно. Понятно так же, что они неплохо разбираются в оперативной работе, так что реально оценивают наши возможности и теперь будут вдвойне осторожны… Давай прикинем, как им стопроцентно добраться до тебя?

Что-то пытаюсь ему сказать, но он дискутировать со мной не собирается и, судя по бодрому тону, всё прикинул ещё до разговора со мной:

– Если попытаться тебя куда-то выманить, то несомненно вокруг тебя будет полно охраны, и они это понимают. Значит, попытаются встретить там, где ты постоянно бываешь и никакой опасности не ждёшь. Магазин, аптека, больничная касса, сигаретный ларёк – где ещё?

– В общем-то, нигде больше, – отвечаю послушно, – да и в больничной кассе с аптекой почти не бываю. Тьфу-тьфу-тьфу, пока на здоровье пока не жалуюсь. А продуктовый магазин и сигаретный ларёк – они в двух шагах от дома, и там всегда полно людей. Не захотят же они там, при всех…

– Не знаю, что они захотят! У них мозги варят, можешь мне поверить, очень неплохо. Вчера же им удалось перехитрить нас с квадроциклом. Вышло простенько и со вкусом. По пересечённой местности его никакая полицейская машина не догонит, а джипа для гонок по пересечённой местности у нас под рукой не было. Мы даже предположить такой поворот не могли, а они это просчитали. Так что это наш полный прокол, за который головы снимают. Хорошо хоть капсулы им заполучить не удалось… Значит, остаётся теперь только доставать тебя дома. Как они это будут делать, пока не знаю, но постараемся проработать все варианты. Даже самые невероятные.

– Надеюсь, у дома вы наверняка поставили машину с вашими сотрудниками?

– Конечно, но этого мало. Завтра с утра к тебе придёт техник и дополнительно установит камеры слежения внутри и снаружи подъезда, а также у тебя в квартире. Будешь под круглосуточным наблюдением. Можем, конечно посадить тебе на кухню парочку бойцов, но, думаю, ты сам это не захочешь. Или…

– Нет, не захочу, – поспешно обрываю его, – хватит и скрытых камер!

От его слов невольно поёживаюсь, потому что предчувствую, насколько неуютно существовать, если знаешь, что за тобой беспрерывно кто-то наблюдает. Хоть это безопасней и спокойней, и ты не одинок, а в нужный момент тебе всегда придут помощь, но… всё равно не по себе.

Некоторое время обречённо размышляю о грядущих неудобствах, а потом спрашиваю:

– Помнится, вы говорили, будто знаете, откуда к нам поступает вся эта гадость для террористов. Неужели у вас не было до последнего времени возможности накрыть тех, кто это заказывает, и тех, кто это производит. Имею в виду не простых исполнителей, а главарей. Нам уже все уши протрубили про виртуозные операции Моссада и Шабака…

– Не накрыть, а взять с поличным, – поправляет меня начальник. – Это разные вещи. И разные тюремные сроки… Но в чём вопрос-то?

– Я думаю, что если их взять и прижать, то они вполне могут приказать своим подручным отпустить мою жену. Если вы знаете их, то почему до сих пор не арестовали?

– Эх, если бы всё было так просто! Изготовители и поставщики этой мерзости и в самом деле нам достаточно хорошо известны, но как их достать, если они за границей? Они, может быть, и понятия не имеют, что тут у нас творится. Да им это и не нужно знать. Изготовление и сбыт химических отравляющих веществ – это большой международный бизнес с тысячами людей и миллионными оборотами. Мы – только одно из направлений их преступной деятельности.

– Пускай так, – не отвязываюсь от него, – но ведь и здесь у вас наверняка есть какие-то источники информации и рычаги воздействия! Взять того же погибшего агента под прикрытием. Ни за что не поверю, что он у вас один! Откуда-то же вы получаете информацию об отправителях и получателях?

Голос начальника резко меняется – становится недовольным и отрывистым. Видно, своими последними словами я его не на шутку разозлил, и он чуть ли не цедит сквозь зубы:

– Слушай, приятель, заканчивай подобные разговорчики! Не твоя это епархия. Что ты знаешь о нашей работе?.. Да, у тебя пропала жена, и косвенно мы в этом виноваты. Но мы и делаем всё, что можем, чтобы её вернуть. И свой каждый шаг тебе докладывать не обязаны. Лучше выполняй наши указания предельно точно, и тогда она вернётся в целости и сохранности… Не хочу больше разговаривать на эту тему! И тебе не советую начинать… Последнее, что хочу напомнить: никуда из дома без нужды не выходи, а если понадобится, то предварительно сообщай нам. Завтра дождись нашего техника, который придёт устанавливать видеокамеры. Всё понятно?

Ничего больше слушать он не хочет и сразу вешает трубку. Видно, достал я его своим нытьём.

Что мне остаётся после этого? Только размазывать сопли и грязно ругаться в адрес всех этих хвалёных спецслужб. Выбираю ругань… А точнее – и то, и другое. Иначе не получается.

11.

Техники являются чуть свет. Их двое, и они быстро и аккуратно устанавливают миниатюрные камеры у входа в подъезд, потом на лестничной площадке у моей квартиры, затем принимаются за гостиную. Честно признаться, особого восторга от их работы я не испытываю. Теперь в любое время дня и ночи кто-то будет следить, что у нас творится. Хорошо, что в спальне и в туалете не додумались поставить по камере. А то вообще хоть из дома беги.

Предлагаю ребятам в конце работы выпить по чашечке кофе, но они вежливо отказываются, лишь отчитываются перед тем, как уйти:

– Мы позвонили и проверили, как всё работает. Один пульт наблюдения за вашей квартирой в конторе, второй – в машине, припаркованной у подъезда. На всякий случай, вот вам телефончик, по которому можно позвонить в экстренной ситуации…

Сразу же выглядываю в окно, и из незнакомой машины, стоящей чуть поодаль от машин соседей, машет мне рукой незнакомый парень в легкомысленной летней бейсболке.

– Теперь, – хмыкает один из техников, – ваша драгоценная персона в полной безопасности…

– Ну, и долго вы за мной наблюдать собираетесь? – интересуюсь недовольно.

– Все вопросы к начальству, – ещё больше расцветает парень. – Лично я ничего плохого в этом не вижу. Или у вас есть какие-то секреты?

Спорить с ним не собираюсь, лишь молча закрываю дверь и чувствую, что почему-то не могу теперь находиться в гостиной, где установлены аж целых две камеры наблюдения. За мой теперь следит столько незнакомых глаз, что на душе ещё неспокойней, чем прежде, когда я просто, без всяких камер, ожидал визита преступников. Мелком глянув на чёрные поблёскивающие глазки камер, топаю на кухню и завариваю себе кофе.

Но спокойно выпить кофе не получается – звонит телефон, и я вздрагиваю. Господи, я уже и телефона начинаю бояться, как чёрт ладана. Совсем в неврастеника превратился…

Но это всего лишь очередной звонок коротышки.

– С камерами всё в порядке? – спрашивает он, но в его голосе особого воодушевления нет. – Давно техники ушли?.. А у нас некоторые новости появились, не очень приятные…

– Что-то с моей женой случилось? – Голос мой начинает невольно подрагивать.

– Слава богу, нет… Позвонил этот негодяй, который её похитил. Ну, тот самый, что с тобой общался. Притом позвонил напрямую нашему начальству, и оно тут же перевело разговор на нас с шефом.

– Что ему от вас понадобилось?

– Сказал, что знает, у кого сегодня находятся камни. Не у тебя, а у нас.

– Значит, ему теперь моя жена не нужна, и он её отпустит?

– Наоборот. Он потребовал за её освобождение не только эти поганые капсулы, но и сопроводить его под охраной до границы с сектором Газа. И только когда он окажется на другой стороне, то оттуда позвонит своим подельникам, про которых мы пока ничего не знаем, и её отпустят. Тогда она сможет вернуться домой.

– Но ведь капсулы пока у меня! – выпаливаю я и бросаю взгляд на стол, где сиротливо лежит бархатный мешочек с камнями. К этой гадости я больше не прикасаюсь.

– Значит, нужно их забрать… Но и это ещё не всё. Он требует, чтобы в качестве гарантии собственной безопасности на нашей территории с ним тоже находился заложник. И этим заложником он выбрал тебя.

– Я-то здесь причём? – Под ложечкой у меня сразу неприятно заныло, и я чуть ли не заскулил. – Одной моей жены ему мало?! Неужели никто из ваших коллег на эту роль не подходит?!

– Не знаю, зачем ему ты понадобился, но, по-моему, он просто боится, что с ним рядом окажется кто-то из наших профессионалов. Не очень уверен в себе парнишка…

– А я, значит, такой лох, что меня можно… И вы, небось, рады стараться!

– Не городи глупости! Нам всем хочется поскорее закончить это дело – и с террористами, и с их поставщиками, и с ядами, и чтобы все домой вернулись живыми-здоровыми.

Его оптимизм меня нисколько не радует. Я даже чувствую, как каждое его новое слово погружает меня во всё более и более беспросветную тоску.

– Ну, и что вы собираетесь делать дальше? Моё мнение, как я чувствую, вас особо не интересует?

– Особого выбора у нас, к сожалению, как не было, так и нет, сам понимаешь. Если бы не твоя жена в заложниках, мы бы его давно взяли при передаче камней. И он выложил бы, как миленький, всё, что нам требуется. Наши ребятишки умеют признания из таких орлов выколачивать… Но пока мы вынуждены играть по его правилам. Нам бы только коготком его подцепить.

– Ну, а мне что делать сейчас прикажешь? Сидеть и ждать от моря погоды?

– Мы сейчас все сидим и ждём. Не только твоя жена – все мы у этих бандитов в заложниках.

– Выходит, напрасно техников ко мне присылали камеры ставить? Кому они теперь, спрашивается, нужны?

– Камеры пускай постоят. И машина наблюдения около твоего дома пока останется. Мало ли что в голову придёт этому отморозку.

– Чего же теперь опасаться? Что он ко мне заявится? Но что ему у меня делать? Он же уверен, что камни у вас, так что я ему никаким боком не интересен.

– Не знаю, что тебе сказать. Руководство распорядилось пока выжидать. Можешь поверить, что мы ко всему относимся предельно серьёзно, и мелочей для нас нет. Дело уже на контроле на самом верху…

После разговора с коротышкой, говорившем на суконном конторском языке и не сказавшем, по сути дела, ничего нового, уж и не знаю, что подумать. Одна надежда была прежде, что если камни пока не у бандитов, то и с женой ничего плохого не случится. А что теперь? Предположим, задержат этого отморозка при передаче камней, а что с ней будет? Ведь не факт же, что он таскает заложницу с собой! Согласится ли после задержания позвонить своим сообщникам, чтобы её отпустили?

Весь день не нахожу себе места и выматываюсь больше, чем если бы работал на какой-нибудь тяжёлой работе. Но никто до конца дня так и не позвонил и в гости не пришёл.

Вечером, когда начало темнеть, уныло сажусь смотреть телевизор и загадываю про себя, что завтра всё, наконец, разрешится. Сколько это издевательство ещё может тянуться? Жена непременно вернётся домой, террорист, убивший агента под прикрытием и посредника, втянувшего меня в эту историю, будет задержан, а проклятые капсулы – бросаю на них недовольный взгляд – наконец, будут уничтожены, и больше никогда я их не увижу и ничего про них не услышу. В какой-то степени даже хорошо, что это не настоящие бриллианты, а то ещё неизвестно, в какие неприятности они меня втянули бы. Что-то в них есть роковое. Не было раньше у меня никаких сокровищ, и жил без особых хлопот, а вот теперь потянуло дурака на халявные брюлики…

Спокойно разбираться в сюжете очередного бандитского сериала по телевизору никак не получается. Как вспомню, что за мной бессонно следят камеры, так сразу начинаю озираться по сторонам, хоть в квартире никого, кроме меня, нет. То и дело поглядываю на глазки камер, один из которых замаскирован в цветочном горшке на тумбочке, а второй на дверке серванта с посудой. И мне даже начинает казаться, что они совсем как живые, подмигивают…

Уже довольно поздно, и, наверное, пора ложиться спать. Всё равно до утра ничего больше не произойдёт, а завтра день предстоит, судя по предположениям, бурный.

Но едва мне в голову приходит первая за вечер разумная мысль, как всё вокруг меня гаснет – свет в комнате, телевизор, и даже светящиеся часы на стене перестают мигать. В принципе, перебои с электричеством у нас изредка случаются, особенно в жаркие месяцы, когда у всех сутки напролёт работают кондиционеры. Так что ничего в этом необычного нет. Десять-пятнадцать минут – и снова свет загорается.

Если бы я внимательно смотрел фильм по телевизору, мне, конечно, стало бы обидно, ведь я непременно пропущу самое интересное, но сегодня голова забита совсем другим, поэтому ничего страшного. Вот соберусь силами, в темноте переберусь в кровать и спокойно просплю до утра, а утром электричество снова будет бегать по проводам. Только вот удастся ли проспать спокойно до утра, зная, что жена неизвестно где? Наверняка глаз не сомкну…

Стоп! В наступившей тишине слышу, как по лестнице кто-то осторожно поднимается. Притом, если за дверями проходит обычный жилец нашего дома, то это сразу чувствуется по уверенным шагам – человеку прятаться не от кого, к себе домой идёт. Но эти шаги за дверью вкрадчивые и тихие, но ясно различимые. Посторонний человек, поднимающийся по лестнице, не знает, что в нашем подъезде любой шорох гулким эхом разносится по этажам. А этот таится, значит…

Напряжённо вслушиваюсь, и сердце моё начинает бешено колотиться. А шаги вдруг затихают у моей двери, и наступает совсем уже полная тишина.

Сижу неподвижно, и ноги отчего-то наливаются непонятной свинцовой тяжестью. Кто там за дверью? Почему он притормозил именно здесь?

И сразу в замке начинается осторожное металлическое шуршание, будто человек пытается его открыть. Ключей от нашей квартиры ни у кого кроме как у нас с женой нет, но связка жены осталась висеть на гвоздике у дверей – когда её похищали, их с собой не забрали.

Холодный пот прошибает меня. Неужели это всё-таки преступник, который решил не дожидаться, пока его требования удовлетворят те, с кем он договаривался, и теперь сам пришёл ко мне? Решил работать на опережение? Что ему от меня понадобилось? Камни, которые, как он считает, уже не у меня, а у спецслужб, перед которыми он сам же и засветился? Или… ему и в самом деле понадобился я в заложники?

На подгибающихся ногах пробираюсь наощупь на кухню за большим столовым ножом – это единственное, что есть у меня. А чем ещё защищаться?! Никакого другого оружия у меня нет. Но добраться до кухни не успеваю. Дверь распахивается, и слабый свет из подъезда выхватывает тёмную фигуру незнакомого мужчины.

– Что вам надо? Кто вы такой? – спрашиваю испуганным голосом из темноты, но мой вопрос его, похоже, нисколько не пугает, и он зажигает фонарик.

Лица его по-прежнему не видно, зато я на виду, и деваться из этого яркого круга света мне некуда. Мужчина начинает говорить, и я с нарастающим ужасом понимаю, что это голос именно того человека, который звонил мне с телефона жены:

– Наконец, мы встретились без свидетелей! Я не стал дожидаться, пока твои начальники придумают, как меня облапошить с заложниками, и пришёл сам за тобой. Собирайся, пойдём!

– Куда?! – Тысяча мыслей проносится в моей голове, и вдруг я выпаливаю, сам не ожидая от себя такой очередной глупости. – Я отдам тебе эти проклятые камни, они не у спецслужб, а у меня, только отпусти жену и отвяжись от нас!

– Вот даже как? – Невидимый собеседник по-прежнему не выходит из тени, но я, похоже, его несколько озадачил. – Где они? Покажи!

Наощупь пробираюсь к столу, больше всего на свете опасаясь, что он сейчас набросится на меня с ножом или выстрелит из пистолета, который у него наверняка есть, и нащупываю в темноте мешочек с камнями:

– Вот, пожалуйста!

– Оставь мешочек там, где он лежит, а сам отойди в сторону на два шага.

Прекрасно понимаю, что, отдав ему камни, я полностью разрушу планы моих кураторов, но своя жизнь и жизнь жены для меня дороже. Пускай коротышка со своим начальником сами его ловят, как хотят, а я не хочу больше рисковать.

Незнакомец осторожно пробирается к столу, взвешивает мешочек на ладони и спрашивает:

– Точно все камни? Себе ничего случайно не оставил?

– Все! Мне этот ваш «Новичок» и даром не нужен!

– Ах, ты уже и про это знаешь… Тем лучше.

Наконец, замечаю в его руках пистолет. Этого ещё не хватало! Чего доброго, парень стрелять начнёт…

За окном неожиданно раздаётся сирена полицейской машины, и в темноте начинают мелькать отблески мигалки. Мужчина вздрагивает и испуганно глядит в сторону окна, но там сейчас вряд ли что-то можно различить.

– Как они обо мне узнали? Я же вырубил электричество во всём подъезде, и камеры наблюдения не работают!

– Может, они запитаны не от сети, а на батарейках! – зачем-то проявляю остатки своих электротехнических познаний и даже не понимаю, для чего это делаю. Видно, с испуга меня понесло.

– Может, и так, – соглашается бандит, – но это ничего не меняет…

По-кошачьи изогнувшись, он резво подскакивает ко мне и бьёт в висок пистолетом. Вероятно, в темноте он несколько ошибся, и удар оказался скользящим, лишь больно зацепил ухо. Но я всё равно падаю, а он хватает меня под руки и усаживает в кресло.

– Если уж вместе уйти не удастся, то я уйду один, а ты…

Он достаёт из кармана только что припрятанный мешочек, и копается в нём в темноте. Я не вижу, что он делает, но на всякий случай прикрываю глаза, изображая потерю сознания. Что я мог сейчас придумать умнее?

Тем временем из-за окна неожиданно раздаётся резкий искажённый металлический звук мегафона, эхом раскатывающийся по уснувшему двору:

– Внимание! Дом оцеплен спецназом, и скрыться никому не удастся. Предлагаю выйти с поднятыми руками и сдать имеющееся оружие. Даю тридцать секунд на обдумывание. После этого приступаем к штурму. Всё, время пошло…

В колышущемся свете фонарика вижу, как мужчина извлекает из мешочка одну капсулу и подносит её к моему лицу:

– Ну-ка, открывай рот!

– Нет! – отчаянно мотаю головой. – Это же смерть…

Но он меня не слушает и с силой засовывает капсулу сквозь стиснутые зубы, потом молча бьёт кулаком снизу в челюсть. Чувствую, как хрустят зубы, и резкая боль растекается по лицу. Но не это самое страшное: языком ощущаю, как лопается под зубами капсула, острые её осколки впиваются в губу, а потом безвкусная маслянистая жидкость растекается по языку, а я её невольно сглатываю…

12.

…Что такое абсолютная слабость и бессилие я раньше даже не представлял. Мне казалось, что это всего лишь невозможность пошевелить руками и ногами, когда напашешься сверх меры на тяжёлой физической работе или проведёшь без сна пару ночей. А это совсем другое… Ты не чувствуешь своего тела совсем! Ни рук, ни ног, ни головы, и даже непонятно, есть ли в этом измученном теле ещё что-нибудь или нет. Хотя нет, глухая ноющая боль потихоньку начинает разливаться по мне, и вот тогда-то всё начинает болеть по-настоящему.

Поднять тяжёлые веки и посмотреть по сторонам ещё худо-бедно получается. Непонятные расплывчатые тени плавно перетекают одна в другую вокруг меня, и ни на чём сфокусировать внимание не удаётся.

Что со мной? Где я нахожусь? Неужели на том свете, может, даже в чистилище, откуда меня, долго не разбираясь, вскоре переправят на адскую сковородку к грешникам или в райские кущи к праведникам? Хотя… если у меня ещё находятся силы раздумывать о таких вполне практичных вещах, значит, не всё потеряно, и до сковородок с кущами дело пока не дошло.

Но что за тени шевелятся в глазах? Пытаюсь напрячься и разглядеть, однако ничего не выходит, только глаза начинает щипать. И это, наверное, первое, что я ощущаю кроме боли.

Тёплая ладонь ложится на мой лоб, и я чувствую это слабое прикосновение.

– Как ты, родной? – доносится знакомый голос.

Это же жена! Господи, да я уже начал свыкаться с тем, что её нет, а она здесь, рядом со мной…

Пытаюсь что-то выговорить, но непослушные губы только выдают какие-то невнятные шипящие звуки, и я замолкаю. Как и глаза, губы начинают болеть, и мне кажется, будто всё, что я попробую сейчас сделать, приведёт только к новой боли… Почему-то не приходит в голову, что новая боль – это ещё не страдание, которое по полной программе начнётся тогда, когда этой боли, словно жидкости в сосуде, накопится предостаточно, и она начнёт переливаться через край…

Ого, если я начинаю философствовать и выдавать для себя такие мудрёные фразы, значит, я жив, и рановато мне раздумывать о кущах и сковородках!

Но… проклятое бессилие, будь оно неладно! Почему я не могу встать и нормально посмотреть на жену? Почему не могу её обнять? Я же столько времени её не видел… Что происходит? Никак не могу вспомнить, что со мной происходило раньше…

Наверное, я снова помимо желания начинаю дремать, а скорее всего проваливаюсь в какое-то странное беспамятство, на мгновение успев загадать перед этим почти абсолютным исчезновением, что, пока буду находиться в таком состоянии, ничего плохого ни со мной, ни с моим окружением не случится. И никакой боли пока не будет…

Понятия не имею, сколько времени я пробыл неизвестно где. Ни на том свете и ни на этом, это уж точно. Но когда я неожиданно открываю глаза, то ничего, кроме удивления и даже изумления, не испытываю.

Вокруг меня совершенно непривычная больничная обстановка. Я в палате один, и никого рядом со мной нет, кроме жены. Почему-то я нисколько не удивляюсь её присутствию. А потом вдруг вспоминаю, что её похитили – и вот она здесь, снова со мной. Значит, вернулась.

Сказать ещё ничего не могу, но на моих глазах невольные слёзы, и она это замечает.

– Очнулся… Молодец какой! – тихо бормочет она и вдруг начинает куда-то лихорадочно звонить и что-то поспешно говорить. Но слов разобрать не могу, потому что она прикрывает рот ладонью.

Почему от меня что-то скрывают? Неужели со мной произошло что-то неприятное, о чём не нужно говорить? Пытаюсь пошевелить сперва одной рукой, потом другой, следом за этим ногами – всё в порядке, всё на месте. Что же всё-таки творится вокруг меня?

– Объясни, родная, что случилось? – шепчу еле слышно, но она разбирает мои слова. – Я в больнице?

– Тебя отравили «Новичком», – послушно отвечает жена. – Но хорошо, что успели сразу подхватить и переправить в медицинский центр, где врачам удалось остановить действие яда. Спасибо им…

И тут я постепенно начинаю вспоминать. И то, как в мою квартиру пробрался террорист, сперва выключив электрический рубильник в подъезде, а потом открыв отмычкой дверь в нашу квартиру. И то, как он забрал мешочек с капсулами, который я ему в испуге отдал, а когда тот понял, что дом окружён и уйти с пленником не удастся, заставил меня раскусить одну из ампул. Что было следом за этим, я уже не знал, потому что потерял сознание.

– А где… – спрашиваю каким-то чужим голосом, срывающимся на неестественный хрип.

– Бандит? Ему всё-таки удалось уйти…

– Его так и не задержали?

– Пока нет. Но говорят, что это дело времени. Далеко ему теперь не уйти. Ни в какую Газу, как он хотел, ему уже не попасть.

– А ты? Как тебя освободили из заложников?

– Этот негодяй оставил в подъезде и в нашей квартире много отпечатков пальцев, по которым его быстро вычислили. Как мне сказали, он, оказывается, уже засветился в полицейской базе и даже отсиживал срок в нашей тюрьме за терроризм. После отсидки его вместе с группой освобождённых боевиков переправили в Ливан, но он каким-то образом вернулся сюда и находился на нелегальном положении.

– Как же его вычислили, если он был на нелегальном положении? – интересуюсь я и даже пробую приподняться на подушках. – Почему сразу не задержали?

– Вопрос не ко мне… Хотя и это мне объяснили. Его засекли сразу после возвращения, но пока не арестовывали, потому что решили за ним понаблюдать. Может, его прислали сюда с каким-то заданием. Так оно, в конце концов, и оказалось. Вот он и явился за этими проклятыми камнями… Впрочем, об этом более подробно расскажут твои новые друзья…

– Ну, а ты где всё это время была?

– Меня он держал в каком-то грязном сарае в бедуинской деревне недалеко от города. Там меня и нашли, когда решили его брать. Правда, сам он уже пару дней там не появлялся…

– А его сообщники?

– Никаких сообщников у него не было. Он был один.

– Ты голодала, небось, бедная… – вздыхаю печально, и снова мои глаза на мокром месте. Совсем себя не узнаю – в какого-то сентиментального слизняка превратился! – Эх, мне бы он в тот момент попался! Я бы ему горло перегрыз…

– Ну да, из тебя грызун – ещё тот! – невольно усмехается она, отворачиваясь. – Да мне тогда и в рот ничего не лезло – какая уж там еда…

А потом мы говорим, бесконечно говорим обо всём подряд, и я всё никак не могу замолчать, словно боюсь опять погрузиться в беспамятство, в котором уже побывал.

Вечером ко мне является коротышка. Видно, ему позвонили из больницы и сообщили, что я пришёл в себя и могу худо-бедно общаться с посетителями.

– Ну, привет! – жизнерадостно трубит он, садится на край кровати и даже похлопывает меня по руке. – Вижу, что ты уже герой хоть куда! Вовремя тебя подхватили и довезли до медицинского центра, а то не дай бог… Хорошо, что специалисты, которые пытались спасти твоего старика-ювелира, были на месте и успели ввести противоядие. И то – вон сколько времени ты был на грани…

– Сколько? – поднимаю на него глаза. – Даже поинтересоваться у меня времени не было…

– Почти неделя.

– Это столько времени я здесь лежу?! Ничего себе…

– Сколько надо, столько и пролежишь. Лишь бы всё закончилось без осложнений… А ведь этот поганый «новичок», как говорят врачи, всегда оставляет какие-то последствия. Но у тебя, надеюсь, всё будет прекрасно – срок-то короткий прошёл между тем, как он попал в тебя, и моментом, когда тебе начали вводить анидот…

– Всё, не хочу больше слушать про эту жуть! – мотаю головой и отворачиваюсь. – А то хоть в петлю лезь после твоих слов… Кстати, что с этими ампулами? Где они сейчас?

Мой собеседник хмурится и стискивает зубы:

– К сожалению, этому негодяю удалось уйти и прихватить с собой мешочек, который ты так услужливо выложил перед ним.

– Но это же… – у меня перехватывает дыхание. – Это же всё, что ему и было нужно! Для чего тогда вся эта возня вами затевалась? Теперь «Новичок», значит, у него… Ваша гениальная операция провалилась?

– Почему ты так решил? Ничего страшного пока не произошло. Далеко с этими ампулами наш фигурант не уйдёт. Главное, что передать мешочек настоящему заказчику, местонахождение которого мы приблизительно знаем, вряд ли получится. Тут уже все лазейки нами перекрыты герметично.

– Этот человек уже дважды вас обводил вокруг пальца, – мрачно бурчу я, – и в третий раз что-нибудь придумает…

Мой собеседник внимательно разглядывает меня и качает головой:

– Ишь, каким ты оперативником стал! Но больше твои услуги уже не понадобятся, можешь не беспокоиться… Что касается нашего бандита, то единственное применение, которое он может найти камешкам, это один из них сунуть себе в рот и раскусить. Других вариантов у него нет.

– И всё-таки… – не успокаиваюсь я.

– Не волнуйся. Тебя это уже никаким краем не касается, а твоему гостю гулять на воле максимум день-два. Все его явки и пароли нам известны… Уж, больше никакого прокола мы не допустим.

И всё равно на душе у меня начинают скрести кошки, и я отворачиваюсь к стенке.

– Я тебе, кстати, подарок от нашей конторы принёс, – напоминает о себе коротышка спустя минуту, – вот, посмотри…

Он суёт мне в ладонь… бархатный мешочек, в котором наощупь камни.

– Что это?! Зачем ты мне их принёс?! – Мои глаза вылезают из орбит, и разглядываю его как сумасшедшего. – Ты меня обманул? Как эти камни остались у вас?!

И тут коротышка начинает раскатисто хохотать и всё никак не может остановиться. В палату даже заглядывают удивлённые люди – едва ли когда-то в больнице посетители хохотали так весело и раскатисто, как он.

– Не бойся! – сквозь смех выдавливает он. – Это всего лишь имитация тех камней, вернее, капсул с ядом! Просто мы заготовили их для подмены, на всякий пожарный. А потом ситуация изменилась, и камни остались не при деле. Вот мы и решили подарить их тебе на память – зачем добру пропадать! Ты же хотел стать богатым, как Али-Баба, и обладать несметными сокровищами в виде кучи бриллиантов, ведь так?.. Нет, признайся честно, хотел их поначалу утаить ото всех?

– Ну, хотел… – Мне становится неимоверно стыдно за то, что коротышка и его коллеги меня раскусили с самой первой нашей встречи, и вот, наконец, им выдался момент меня подкузьмить за жадность. – Да я уж и сам не раз подумал, что никакие сокровища, добытые неправедным путём, не сделают человека счастливым. На собственной шкуре убедился…

Хорошо, что моей багровой от стыда физиономии никто, кроме коротышки, не видит. Но и ему, как видно, не очень хочется долго мусолить эту тему:

– Ладно, замяли!.. Может, ты хочешь что-то передать нашему начальству или у тебя есть какие-то пожелания?

– Да. – Слегка приподнимаюсь с подушек и торжественно изрекаю. – Спасибо вам за то, что освободили мою жену. Я даже не знаю, что бы делал, если всё закончилась… ну, не так удачно, как сейчас.

– А что, у нас был какой-то иной вариант? – разводит он руками и кивает на мешочек, отброшенный мной в сторону. – Ты его сохрани на память. Всё-таки не у каждого Али-Бабы есть такие… сокровища с воспоминаниями…

Он снова хмыкает, но сдерживает себя:

– Ладно, я пошёл, а то у меня дел ещё выше крыши. Да и поиски твоего ночного гостя ещё не закончились. Пора подводить черту. Побегал и хватит… От моего шефа тебе привет и пожелание, чтобы больше не возникало повода ещё раз встречаться…

Через неделю мне сообщили, что хватит отлёживаться на больничной койке, пора выписываться. Всё это время я ждал сообщений о том, что бандита, накормившего меня «новичком», задержали, а лучше бы всего, если он бесславно погиб в перестрелке с нашими оперативниками (тут я уже нисколько не скрывал и не стеснялся своей неожиданно проявившейся кровожадности!). Но наши доблестные спецслужбы так меня ничем и не порадовали. А может, просто решили ни о чём меня не информировать. Кто я такой, чтобы со мной такими вещами делиться?

Жене я ничего пока не рассказываю о сувенире от коротышки, и до последнего момента никак не могу решить, забирать его с собой или нет. Хоть, наверное, и классно было бы иногда развязать красивые бархатные шнурки на мешочке, высыпать на ладонь поблёскивающие на солнце камешки, подцепить самый крупный из них, поднести к глазу и полюбоваться на игру света. С другой стороны, едва ли я сумею позабыть, какими капсулами их, в конце концов, подменили! Каждый раз, когда они будут попадаться на глаза, я непременно стану вспоминать хруст зубов и маслянистую жидкость на языке, а потом больничную беспомощность и слабость…

Да уж, чего скрывать, и в самом деле мне хотелось хоть разок побыть Али-Бабой, обладателем несметных сокровищ, да только, видно, не по мне этот чужой пиджачок, не гожусь я в богачи! Как ездил на своей развалюхе, которой давно уже пора упокоить свои бренные металлические косточки на автомобильном кладбище, так и продолжу ездить дальше. Периодически буду заглядывать к знакомому автомеханику, и он, брезгливо морща нос, но ни слова не говоря, станет ремонтировать прогнившие внутренности моего ветхого росинанта.

И всё-таки решаю, в конце концов, не брать с собой подарок, а сую мешочек с «бриллиантами» в прикроватную тумбочку рядом с оставленными для нового пациента апельсинами и яблоками, что ежедневно притаскивала мне жена, и выхожу следом за ней в коридор. Мы молча идём к лифтам, и я в ответ на пожелания здоровья медсестёр и нянечек, попадающихся на пути, только грустно киваю и пытаюсь через силу улыбаться.

И уже около лифтов, когда жена нажимает кнопку вызова, я вдруг срываюсь и несусь назад в палату, выдёргиваю из тумбочки свои искусственные драгоценности и сую в задний карман джинсов. В дверь заглядывает жена и удивлённо спрашивает:

– Что случилось? Куда ты так подорвался? Забыл что-то?

– Нет-нет, – мотаю головой и одёргиваю рубаху, – всё в порядке… Я думал, что забыл телефон, а на самом деле он со мной… Короче, идём! Больше я здесь не хочу находиться…

Всю дорогу до дома сижу рядом с женой, которая недавно сдала экзамен на права, и теперь ведёт машину вместо меня. Неожиданно чувствую, что мешочек с камнями не просто давит в кармане, а словно даже шевелится и легонько подталкивает меня. Мистика какая-то, чёрт бы её побрал! Этого ещё мне не хватало… Нет, не может быть такого, просто померещилось!

Не доезжая квартал до нашего дома прошу остановиться.

– Мы ещё не приехали, – напоминает жена и удивлённо косится на меня. – Тебе плохо?

– Хочу пройти несколько шагов сам.

– Ну, а мне что прикажешь делать?

– Припаркуй машину на нашем месте и спокойно отправляйся домой. Я через пять минут буду…

Некоторое время всматриваюсь, как машина удаляется, потом сворачивает на нашу боковую улочку и исчезает из поля зрения. Ещё немного постояв, подхожу к сливному стоку и, оглянувшись, решительно высыпаю в него камешки. Покрутив в руках мешочек, следом проталкиваю сквозь грязную решётку и его.

Теперь всё. Эта страница моей жизни закрыта. Быстрыми шагами иду домой, где ждёт меня моя жена, а уж её, как выяснилось, я люблю больше всех на свете. И никаких сокровищ Али-Бабы мне не надо…

Ночной зефир струит эфир…

Радио спектакль

Энджи: Зефир – название ветра. Ветер даёт эфир, то есть кислород. Короче – ветер дует… Люда Попова: Я думала, что зефир – это сладость, а эфир – радио…

Из комментариев в интернете

Действующие лица:

Фредди Стардаст – ведущий ночного радиоэфира, живчик

Екатерина – загадочная дама

Виктор – бизнесмен, прагматик

Ларс – рок-музыкант так себе

Анастасия Романовна – пенсионер-консерватор

Инкогнито – вообще непонятно кто

Сержант Коновалов – дежурный по полиции

Отделение 1

Сигналы точного времени. Двенадцать часов ночи.

Звучит заставка ночной развлекательной программы.

(При сценическом варианте – сцена тёмная, на заднике циферблат часов.

Лица персонажей поочерёдно высвечиваются узким лучом прожектора)

Ведущий: Доброй ночи, друзья! После двухнедельного перерыва мы снова вместе на нашем развлекательном музыкально-дискуссионном шоу «Ночной эфир» для тех, кто не спит, но кому есть чем поделиться с такими же, как он, полуночниками. К сожалению, такой длительный перерыв был вызван неприятностью, случившейся в прошлый раз, когда я, ваш бессменный ведущий Фредди Стардаст, не смог предотвратить скандала между одной из наших слушательниц, рассказавшей трогательную историю своих пикантных взаимоотношений с молодым человеком, работавшим в компании её мужа, и самим счастливым обладателем ветвистых рогов, которого впервые в жизни одолела бессонница, и он случайно наткнулся на нашу передачу. Согласитесь, друзья, ситуация анекдотичная, потому что, как назло, обманутый супруг оказался влиятельным человеком, вознамерившимся через административный ресурс – так это сегодня говорят? – закрыть нашу программу, а провокатора Фредди Стардаста, то есть меня, выгнать с позором на улицу. Этого, к счастью, не произошло. Мы отбились, но крови это нам попортило немало, и пару эфиров мы пропустили. Таким образом, нам удалось сохранить не только ночной эфир, но и вашего покорного слугу у микрофона. Анекдотическая ситуация, не правда ли? Так что наше шоу, как говаривал мой покойный тёзка Фредди Меркури, продолжается…

(несколько секунд музыки из заставки)

Надеюсь, вы, мои верные слушатели, как всегда, поддержите меня и примете самое активное участие в наших увлекательных телефонных беседах. Номера телефонов остаются прежними, вы их хорошо знаете… Сейчас проверю, есть ли кто-то уже на линии… Секундочку… Пока никого нет. Тогда я сам задам тему сегодняшней беседы, которая будет традиционно неожиданной, острой и интересной, а ваши мнения и рассуждения, можете мне поверить, для нашего канала очень важны и крайне необходимы… Так вот, если вы помните, прошлый раз мы путешествовали с вами вокруг земли за восемьдесят дней, и нашей путеводной звездой был замечательный Жюль Верн. Мы вспоминали свои поездки, весёлые и прикольные ситуации, которые случались в дороге, встречи с новыми людьми, делились воспоминаниями и впечатлениями. Там же наша скандальная героиня и встретила своего… Впрочем, об этом больше ни слова, чтобы никого не дразнить и не выносить сор из избы!.. Ага, техник показывает, что на линии кто-то появился. А ведь я даже не успел объявить тему нашего сегодняшнего разговора… Но ничего, послушаем нашего первого радиослушателя. Алло, вы с нами? Только представьтесь, пожалуйста.

Голос по телефону: Здравствуйте, меня зовут Екатерина. Мне очень понравилась последняя ваша передача, особенно, когда выступала женщина, рассказавшая о своей неожиданной страсти во время путешествия…

Ведущий: Простите, но мы договорились об этом больше не вспоминать.

Екатерина: Я и не вспоминаю. Хочу рассказать собственную историю…

Ведущий: Но мы пока не объявили тему сегодняшней передачи… Давайте поступим так. Оставайтесь на линии, а мы объявим тему, зададим, так сказать, тон, в потом вы продолжите, хорошо?

Екатерина: Хорошо, подожду…

Ведущий: Итак, друзья, переходим к главному. Все мы прекрасно знаем и любим великолепную ливерпульскую четвёрку «Битлс» и их легендарный анимационный фильм «Жёлтая подводная лодка». На всякий случай, напомню его содержание. В счастливой сказочной стране Пепперленд живут замечательные люди, которые радуются цветам, музыке, природе, но на них нападают страшные завистники и ненавистники всего светлого и доброго. Помните, кто у них был главный? Да-да, жуткий персонаж в виде перчатки. Он приказывает своим подручным заморозить жителей Пепперленда, и сразу же повсюду меркнут краски, замолкает музыка, вянут цветы. Четверо музыкантов – наших восхитительных битлов – спешат на помощь жителям Пепперленда на Жёлтой подводной лодке. Они проплывают по разным морям, проходят через многочисленные испытания и, в конце концов, спасают своей волшебной музыкой замороженных людей. Сразу следом за этим распускаются увядшие цветы, небо полыхает разноцветной радугой, щебечут птицы, отовсюду звучит музыка… Вспомнили, друзья? Я в этом не сомневался. Так вот, я предлагаю вам вместе со мной начать новое путешествие на Жёлтой подводной лодке, преодолевая всевозможные препятствия к достижению целей, о которых вы нам, надеюсь, расскажете. Договорились? И да поможет нам в этом музыка…

Начинается заглавая песня «Жёлтая подводная лодка».

Ведущий: Итак, настраиваемся на жизнерадостную волну, конечно же, в компании с музыкантами «Битлс»… Екатерина, вы с нами? Сегодняшняя наша тема вас устраивает?

Екатерина: Да…

Громкость песни увеличивается, но после второго куплета уменьшается.

Ведущий: Начну, пожалуй, с себя. Давным-давно, когда я только закончил университет и стал работать корреспондентом в маленькой рекламной газетке, мне сразу стало ясно, что это низкий старт, с которого нужно поскорее рвануть наверх – перейти на работу в какую-нибудь городскую газету, затем в областную, а потом непременно перебираться в столицу, где есть серьёзные издания, радио и телевидение. Я знал, что для этого нужно как следует попотеть, но без этого ничего в жизни не добьёшься. Более того, я был уверен, что мои талантливые статьи рано или поздно заметят, и приглашения начнут сыпаться одно за другим. Однако этого не произошло. Что для этого нужно было сделать, и в чём я постоянно допускал ошибки? Что бы вы, друзья, посоветовали молодому амбициозному журналисту?.. У нас появился кто-нибудь на линии помимо Екатерины, которая сейчас поведает нам свою историю? Техник мне показывает, что кто-то есть. Слушаем вас, друзья, только не забывайте представляться… Екатерина, вы готовы начать?

Екатерина: Я лучше немного подожду, потому что тема не совсем моя…

Ведущий: Договорились! Кто у нас ещё на линии?

Виктор: Виктором меня зовут. Я вам вот что скажу. Если человек хочет продвинуться, то ему надо искать такое занятие, которое изначально приносит хороший доход. Только финансовая стабильность гарантирует успех по жизни. Не всегда это согласуется с тем, о чём мечтал, но тут уже надо выбирать: или призвание, или достаток… Простите, Фредди, но журналистика – кому она сегодня нужна, когда есть интернет? Кто сегодня читает газеты или книги? Одни пенсионеры, у которых нет компьютера! Даже радио сегодня слушают лишь такие, как мы, полуночники.

Ведущий: И какое бы дело вы предложили для молодого амбициозного человека, который ищет своё место в жизни?

Виктор: Ну, не знаю. Много существует дел разных. Кому в чём повезёт. Те же компьютеры, например, высокие технологии…

Ведущий: Вы-то сам кто по специальности?

Виктор: У меня три магазина. Сантехника, строительные материалы и оборудование. Адреса моих магазинов…

Ведущий: Стоп! В нашей передаче мы ничего не рекламируем. У нас на канале есть рекламные блоки, вот туда и обращайтесь с адресами своих магазинов…

Виктор: Но я совсем другое хотел сказать, вы меня перебили…

Ведущий: Простите, но у нас на очереди есть ещё радиослушатели. Та же Екатерина, которая ждёт, пока я ей дам слово. Екатерина, вы нас слышите? (некоторое время тишина) Пока Екатерина молчит, переходим к следующему радиослушателю. Кто у нас на линии?

Ларс: Раз-два-три… Это я. Меня хорошо слышно?

Ведущий: Да, прекрасно слышим. Представьтесь, пожалуйста.

Ларс: Ларсом меня зовут…

Ведущий: Имя у вас какое-то странное! (усмехается) Вы нам звоните случайно не из Швеции или из Дании?

Ларс: Нет, свой я, отечественного разлива. Это у меня кликуха такая, псевдоним сценический. Гитарист я, в рок-группе играю… Так вот, хотел я одну фишку просечь: передача у вас, как я понял, про «битлов», а про музыку никто пока и слова не сказал. Про каких-то мелких журналюг, про ларьки с унитазами… А музыка где? Ты, Фредди, обмолвился про «битлов», так запускай их побольше в эфир, пускай народ насладится. А то сейчас разговорчивые старушки набегут и снова, как прошлый раз, начнут завидовать всяким дурочкам, которые своим папикам рога наращивают на лысинах, а потом ещё эти папики и виноваты! Вам это ещё не надоело?

Ведущий: Простите, Ларс, но у нас передача не совсем о музыке, а о пути к успеху. «Битлс» – это, так сказать, только канва, посыл к размышлению… Вот вы бы и рассказали, уважаемый, как продвигаетесь к успеху со своей рок-группой. Ведь у вас, наверное, уже сложилась своя аудитория, свои зрители и фанаты. Вам наверняка есть, чем поделиться с нашими слушателями.

Ларс: Какие там фанаты! Ну, сочиняем мы с парнями песни. Но больше как бы для себя. Уже фонограмм наклепали на три альбома, да только никто их выпускать не собирается. За свои деньги, говорят, пожалуйста, без проблем. Но где эти деньги взять? На большую сцену нас не пускают, потому что мы, по их словам, не формат. Спрашиваем: а что нужно-то? Что-то совсем уже оригинальное, от его все начнут тащиться, отвечают, ну, или традиционный шансон, то есть блатняк, если по-простому. А мы – рок-музыканты, кабак не для нас! Хоть и приходится иногда в нём играть. Деньги-то всем нужны. Но кабак – не выход…

Ведущий: Но вас же, Ларс, что-то удерживает в профессии, не даёт отойти от задуманного и перейти на этот, как вы говорите, блатняк?

Ларс: Ничего не удерживает! Просто я, кроме гитары, ничего другого не умею, а шансон мне скучен! Не открывать же мне магазин с унитазами, в конце концов!.. Впрочем, об этом долго можно болтать, а какой толк от этих разговоров?.. Вы лучше прямо скажите: будет ещё приличный музон в эфире или дальше продолжаем слушать всякий бред? Тогда я просто выключу приёмник и пойду спать.

Ведущий: Успокойтесь, дорогой Ларс, всё у нас будет в программе – и музыка, и разговоры с нашими слушателями. Только, конечно, не в таком категоричном тоне…

Ларс: Ладно, подожду ещё немного. Да и спать мне пока не хочется…

Раздаются короткие телефонные гудки.

Ведущий: Возвращаемся, друзья, к нашей заявленной теме. Жёлтая подводная лодка готова к путешествию. Выбираем курс, вернее, следуем за нашими любимцами. Куда мы сегодня отправимся? Попробуем вместе с ними узнать, как достичь успеха, через какие шипы и тернии нужно пройти, чтобы достичь звёзд…

Начинается мелодия «Sea Of Time», и на её фоне Ведущий продолжает.

Ведущий: Терпение, терпение и ещё раз терпение – это, наверное, самое важное, что требуется на пути к успеху. Потому и наши замечательные битлы перед тем, как достичь Пепперленда, попали сперва в Море Времени. (даёт несколько секунд послушать музыку) Теперь высунем голову из люка нашей подводной лодки и послушаем ваши мнения, друзья, о том, сколько времени приходится добиваться успеха. Поделитесь своими секретами… Кто у нас на линии? Екатерина, вы с нами?

Екатерина: Да, с вами…

Ведущий: Вы собирались рассказать нам что-то о любви. Хоть это и немного не по теме, но мы обещали дать вам слово.

Екатерина: Очень даже по теме! Вы меня только не перебивайте и выслушайте. Хорошо?

Ведущий: Конечно. Только старайтесь всё излагать кратко, чтобы дать время выступить и тем, кто дожидается своей очереди.

Екатерина: Вот вы говорите, Фредди, что нужно терпение – я полностью согласна с вами. А сколько нужно выжидать, сколько следует терпеть? Нельзя же бесконечно!.. Расскажу всё-таки свою историю. Но в ней нет никакой морали, а только вопрос: правильно ли поступаю? Если неправильно, то как поступать правильно? Кто даст однозначный ответ? Хотя ответа, как я думаю, наверное, нет.

Ведущий: Напоминаю, у вас совсем немного времени…

Екатерина: Хорошо… Я сейчас во втором… ну, назовём это так… браке. Первый у меня случился по молодости. Ну, вы сами понимаете, что никаких особых чувств к своему первому мужу у меня не было. Скорее, это было желание вырваться из-под родительской опеки, ну, и, конечно, секс, который прежде приходилось скрывать от окружающих, а теперь всё становилось как бы законным. И мне поначалу было хорошо. Но хорошо только в постели – во всём остальном оставалась та же рутина, та же серость, что и раньше. Очень скоро я поняла, что мой муж оказался совсем не тем человеком, с которым хотелось бы состариться, вырастить детей и воспитать внуков. Никаких общих интересов у нас не было, ничего объединяющего, кроме проживания под одной крышей. А мне так хотелось простого женского счастья! Не яхт, не домов с прислугой, не чего-то сверхъестественного, а простого счастья! Не только засыпать с любимым, но и просыпаться вместе с ним в радости! Он же постепенно стал считать меня чуть ли не развратной и распущенной бабой, у которой на уме лишь одно… А ведь я ничего поначалу от него не скрывала, потому что думала: не должно быть у нас друг от друга никаких секретов и недоговорённостей!..

Ведущий: Извините, что перебиваю, но вы, Екатерина, обо всём этом говорите так откровенно, что даже не знаю, как это воспринимать…

Екатерина: А кого мне стесняться сейчас? Или вы думаете, что я назвалась вам своим настоящим именем?

Ведущий: Вот как… Впрочем, это не запрещено. Хорошо, продолжайте. Дам вам ещё немного времени, хоть вы и выбиваетесь из лимита.

Екатерина: Муж считал меня избалованной барыней, потому что у него был крепкий бизнес, он хорошо зарабатывал и считал, что этим искупает всё. Кольца, серьги, шубы – пожалуйста! Оплатить фитнес и дорогие курорты – да ради бога! Он отгораживался от меня деньгами и не хотел понять, что для обыкновенного семейного счастья этого недостаточно… Ну, скажите, разве я не права?! Муж хотел ребёнка, но тут уже воспротивилась я, потому что представить не могла, как заведу ребёнка от человека, от которого с каждым часом отдалялась всё больше и больше. Просто я повзрослела и, наверное, стала умней…

Ведущий: Простите, перебью вас ещё раз… Нет-нет, я не хочу прерывать ваш рассказ, который, вероятно, интересен кому-то из слушателей, просто хочу на мгновение отвлечься и вернуться к нашей Жёлтой подводной лодке, которая тем временем из Моря Времени перебирается в другое море – Море Науки. И это, как ни странно, попадает в тему вашего рассказа. Человек становится мудрее, но даже если он и не видит конкретных результатов, всё равно приобретает опыт, и следующие его шаги к успеху уже более взвешенные и разумные. Вы, Екатерина, просто подтверждаете мои слова… Простите меня, пожалуйста, продолжайте.

Звучит мелодия «Sea Of Holes», и некоторое время Екатерина молчит, потом продолжает.

Екатерина: Со временем дела у мужа пошли хуже. Он набрал банковских кредитов, не смог вовремя расплатиться, и, чтобы выкрутиться, перезанял денег у бандитов под грабительские проценты. И, конечно, тоже не смог вернуть деньги вовремя, а залез в долговую яму ещё глубже. Мы были вынуждены продать наш дом, машину и практически всё, что у нас было. Даже его бизнес почти полностью перешёл к бандитам. Но и это нас не спасло. Я уже сейчас понимаю, что его просто подставили.

Ведущий: В полицию обращаться не пробовали?

Екатерина: Шутите? Да его в тот же день убили бы! И меня с ним заодно. Об этом и разговора никакого не было.

Ведущий: Вы таким тоном это рассказываете, будто всё это происходило не с вами, или вам это уже совершенно безразлично…

Екатерина: Просто всё перегорело, и мне, если честно, в самом деле его дела стали настолько безразличны, что, если бы однажды нас пришли убивать, я бы нисколько не удивилась. А может, даже и обрадовалась бы, что всё, наконец, заканчивается…

Ведущий: Страшные вещи говорите!.. Простите, у нас кто-то настойчиво пробивается на линии. Не кладите трубку, потому что человек, вероятно, хочет задать вопрос или что-то сообщить.

Ларс: Это я, Ларс, который музыкант… Спросить хочу у Екатерины. Ты, подруга, никогда не задавала себе вопрос: не ты ли сама виновата в том, что у твоего мужа такой облом по бизнесу нарисовался? Может, поддержала бы его в нужное время, по головке погладила бы да в ушко что-нибудь хорошее помурлыкала бы – всё по-другому закрутилось бы? А то у чувака непруха по всем делам, и тут ты ещё масла в огонь подливаешь – одна койка на уме и трепотня про какое-то мультипликационное счастье. Что скажешь на это?

Екатерина: Ничего не скажу! Если бы он относился ко мне иначе, ведь я всё-таки живой человек, а не мебель для гостиной, чтобы ею любоваться и пользоваться по необходимости… И вообще, если вам не нравится то, что рассказываю, то не слушайте или сразу скажите, чтобы замолчала. Кстати, муж, чтобы от меня поскорее отвязаться, так и поступал, когда я пыталась поговорить с ним по душам…

Ведущий: Друзья мои, давайте не будем ссориться, тем более, в прямом эфире… У нас ещё кто-то ещё на линии. Слушаем вас.

Виктор: Это снова Виктор. Ну, тот, у которого три магазина с унитазами. Я вот что хочу сказать. Эта дамочка тут слёзы льёт и накатывает бочки на своего супруга, жалость у всех пытается вызвать, мол, супруг её какой-то чурбан бесчувственный, время ей не уделяет, серёжками да курортами отделывается, и остаётся ей, несчастной, только тосковать и кручиниться при полном достатке, ради которого она пальцем о палец не ударила. Это, скажите, нормально?.. Да ещё смеет обвинять его в том, что бизнес рухнул. Музыкант верно подметил: что она сделала для того, чтобы этого не случилось? Она хоть раз поинтересовалась у мужа, может, ему помощь какая-то нужна? Хотя бы просто морально поддержала.

Екатерина: Что вы такое, мужчина, говорите?! Конечно, я интересовалась! Да и помогла бы ему всем, что в моих силах, только он сразу мне сказал, как отрубил, чтобы не лезла в мужские дела. Мол, не твоего женского ума это дело, лучше домом занимайся, обеды вари, и всё такое. Я так и поступала до поры до времени. А что мне ещё оставалось?

Виктор: Наш уважаемый Фредди гонит какую-то пургу, уж, извините за прямоту, про подводные лодки, Море Времени, Море Науки… А всё куда проще. Какая тут наука, когда с утра до ночи крутишься, как белка в колесе, пытаешься свести концы с концами, экономишь каждую копейку, отбиваешься от всяких налоговых дармоедов, и что в итоге получается? Только начнёшь вставать на ноги да более или менее реальную денежку себе в карман откладывать, как тут же набегают семеро с ложкой – бандиты с пушками, государевы чиновники со своими бесконечными проверками. У кого из них аппетит больше – ещё неизвестно. Но все голодные. И на фоне этого узаконенного беспредела, собственная супруга вдруг начинает фишки откалывать, мол, не обращаешь на меня внимания, в койке себя не так страстно ведёшь! Как вам это понравится? Какое тут Море Науки?! Абсурд сплошной. Тут уже не до страстного секса – до туалета не каждый раз на полусогнутых удаётся доползти…

Ведущий: И что вы, Виктор, предлагаете? К кому обращена эта ваша пафосная речь?

Виктор: Не знаю! Ни к кому не обращена! Я просто ситуацию обрисовал, в которой все мы находимся. Я имею в виду тех, кто занимается бизнесом и их боевыми подругами. А выводы делайте сами. Я, например, для себя выводы сделал.

Ведущий: И какие же?

Виктор: Ну, у меня-то история другая, потому что я не женат, и упрекать меня некому. Девушки? Встречаюсь, когда выпадает свободное время. Но у меня золотое правило: никому ничего я не должен, и все это знают. Пускай меня считают сухарём и жмотом, зато и зла на меня никто не держит.

Ведущий: А бандиты с пушками и государевы чиновники – не наезжают, что ли?

Виктор: С ними тоже можно поладить и не доводить ситуацию до критической, если всё делать по уму.

Ведущий: И сколько же времени такое может продолжаться?

Виктор: Не знаю. Наверное, долго. Но пока меня всё устраивает. А дальше видно будет, иных-то вариантов нет.

Екатерина: Теперь вы видите, что за люди эти бизнесмены? Их ничто не интересует, кроме бизнеса! Да уже и сам бизнес их, наверное, не интересует – попали в какую-то наезженную колею, и выкарабкаться из неё не могут. Ни чувств человеческих в них не остаётся, ни интересов – только боязнь сбросить обороты и отстать. Честное слово, в зомби превращаются… Даже жён им не надо, потому что перед женой всегда есть какие-то обязательства, а им проще со шлюхой, которую можно вызвать по телефону, быстренько всё сделать, расплатиться и – до свидания. А потом (усмехается) – ползком до туалета…

Ведущий: Ого, сколько пафоса! Ещё больше, чем у Виктора! У вас, Екатерина, прямо-таки готовая речь для выступления на каком-нибудь феминистском мероприятии… Даже не знаю, что вам возразить.

Екатерина: А возражать ничего и не надо, потому что всё сказанное – чистая правда!

Ведущий: Может быть, вы правы, но… позвольте вернуться к теме нашего эфира – битловской «Жёлтой подводной лодке». Сами того не ожидая, мы с вами, друзья, потихоньку в такой тёплой, но неспокойной компании приплыли в Море Монстров, и в этом нам здорово помогает наша слушательница Екатерина. (страшным голосом) Вокруг нас с Екатериной сплошные монстры от бизнеса…

Начинается мелодия «Sea Of Monsters»

Екатерина: Я-то здесь причём? Какие монстры? Да эти ваши мультипликационные монстры и в подмётки не годятся современным бизнесменам, для которых нет ничего святого – ни семьи, ни добрых человеческих взаимоотношений. А уж про порядочность, честность, любовь вообще никакого разговора нет…

Ведущий: Ну, тут вы, милая, явно погорячились! Понятно, что вы в обиде на своего супруга и его окружение, но не нужно обобщать. Есть множество прекрасных семей, в которых сочетаются и успешный бизнес мужа, и семейная идиллия, поддерживаемая женой. Поверьте, есть!.. Кто-то из радиослушателей сейчас пробивается в эфир, дадим ему слово, понизим градус нашей дискуссии… Здравствуйте, представьтесь нам, пожалуйста.

Анастасия Романовна: Здравствуйте, меня зовут Анастасия Романовна, я пенсионер, тридцать лет проработала врачом скорой помощи и многого насмотрелась – и подлости человеческой, и благородства… Меня слышно?

Ведущий: Да, пожалуйста, мы с вами в прямом эфире.

Анастасия Романовна: Вот я слушаю вашу передачу и диву даюсь: какие люди странные сегодня пошли! Всё им не так, и всё им неправильно, а докапываться до причин никто не хочет. Мы говорим человеку «дай», будто это своим горбом заслужили или кто-то нам обязан, а взамен отдавать ничего не хотим. Разве так можно?.. Кстати, я смотрела этот ваш мультфильм «Жёлтая подводная лодка», внук мне его показывал, и фильм мне показался очень надуманным и искусственным, а если в чём-то правдоподобным, то в очень малом. Даже какую-то параллель провела между тем, что в нём происходит, и собственной жизнью. Помните, там показывают страну всеобщего счастья – как её? – Пепперленд, что ли? Музыка, веселье, танцы, каждый делает всё, что ему нравится… Потом, когда страну замораживают эти… как их зовут, не помню, но злые и неприятные, так с ними всё в этой стране становится серым и неподвижным, зато повсюду тихо и во всём воцаряется полный порядок. Никто из тамошней публики даже не возмутился этому! Словно какие-то оловянные солдатики, честное слово, у которых нет ни собственного мнения, ни желаний!.. А теперь хочу спросить вас, Фредди: как вы думаете, жителям Пепперленда лучше жилось до заморозки или после?

Ведущий: Конечно, до! Разве не понятно?

Анастасия Романовна: Не соглашусь с вами! А почему тогда они сами ничего не сделали для своего счастья, не попробовали защитить его, чтобы никто на него не покушался? Зачем им понадобилась помощь со стороны?.. А вот вам и маленькая параллель из моей жизни, про которую я говорила. Когда повсюду веселье и радость, а народ гуляет и празднует, то у нас в скорой помощи никогда не продохнуть. Кто-то упал и сломал ногу, кто-то, извините, выпил лишнего и подрался до крови. О чём это говорит? Люди себя не жалеют, идут в разнос, когда у них всё хорошо. Море по колено, и никто не думает о завтрашнем дне… А когда нет праздников, то есть приходят серые будни, вот тогда-то и наступает тишь да благодать, люди трудятся, зарабатывают деньги для семьи, детей воспитывают, и никто, извините, не ищет себе приключений на одно место. Тридцать три раза себя спросишь: что лучше – праздники или будни? Может, для нашего человека лучше, чтобы праздников было поменьше…

Ведущий: Извините, не понимаю, к чему этот разговор…

Анастасия Романовна: А вот к чему! Не задавались ли вы вопросом: почему такая ситуация происходит, и никого это не колышет?

Ведущий: Какая ситуация?! Так всегда было! Ничего нового. Будни буднями, но без праздников тоже нельзя. Природа человеческая требует…

Анастасия Романовна: Но люди-то сегодня изменились! Хоть жизнь в наше время и не легче, но нет уже такого дефицита, как раньше, и всем всего, по большому счёту, хватает. Чего ещё желать, и что делить? Только, как я уже сказала, работай и деньги зарабатывай. Не можешь заработать – умерь желания… А ведь всё равно сосед соседу завидует. Раньше у людей хоть какие-то идеалы были – не то, что сейчас. Бездуховное у нас общество сегодня!

Ларс: (перебивает) Ну, ты, бабка, даёшь! Идеалы… Какие, к чертям, идеалы?! Вот оно – мракобесие в полный рост нарисовалось! Царь Горох из глубины веков свои коммунистические щупальца тянет… Ты, значит, своей копеечной пенсией довольна и повторяешь заезженную песенку: лишь бы не было войны, так? Самое главное, по-твоему, тихо и спокойно сидеть в четырёх стенах, копить в кубышку и бояться собственной тени? Лучше ходить замороженным, лишь бы ногу не поломать? Ты это, тётка, всерьёз говоришь? Не прикалываешься над нами? Позавидовала тем, кто не пытается выкарабкиваться из серой биомассы, чтобы жить так, как должен жить нормальный современный человек? А если кто-то и тянется, так не давать ему и всеми силами втаптывать назад в болото?! Ну, ты меня просто урыла! Часто встречаюсь с таким, но чтобы так откровенно…

Анастасия Романовна: Молодой человек, не хамите, вы мне в сыновья годитесь…

Ларс: Не гожусь! И не протягивайте ко мне свои гороховые стручки-ручонки! Это же надо – добровольно пожелать вернуться в старые, замшелые времена, когда даже пикнуть нельзя было! Хорошо вам жилось тогда? Ишачили, небось, за гроши, шагали строем и пели патриотические гимны. Стучали на соседа и пуще смерти боялись, что он на вас первым настучит. Шаг в сторону – расстрел… С ума сойти!

Анастасия Романовна: Если уж на такую тему разговор зашёл, то ответьте: откуда вы про это знаете? На своей шкуре испытали? Что вы знаете про то, как мы жили хотя бы тридцать лет назад? Вам ваши родители рассказывали? Или глупых статеек из Интернета начитались?

Ларс: Мне это без надобности, потому что меня тогда ещё на свете не было. И с родителями на эту тему никогда не разговаривал. Не интересно мне это. Тем не менее, этими вашими мантрами «раньше лучше было» всё равно сыт по горло… Вы и ваши единомышленники – вот кто у нас самые настоящие монстры, а не эти невинные синенькие перчатки из мультика!

Ведущий: (с досадой) Хватит, господа! И здесь без ругани обойтись не можем! Жаль, что я вовремя этот разговор не прекратил! Эх, тяжела ты шапка радиоведущего, особенно, когда… прямой эфир струит зефир. Или вовсе не зефир… Впрочем, продолжаем, друзья! Невозможно всё время барахтаться среди монстров – придуманных мультипликационных и тех, о которых наши радиослушатели сейчас вспомнили, поэтому не будем на них зацикливаться, а поплыли дальше на нашей «Жёлтой подводной лодке»… Как бы ни было мрачно вокруг, и какие бы воспоминания нас ни терзали, рано или поздно должен выглянуть лучик солнца. Просто обязан выглянуть. Иначе всё потеряло бы смысл… (в сторону) Ух, какие фразы я могу выдавать!

Начинается мелодия «March Of The Meanies»

Ведущий: Кто у нас сейчас на линии? Слушаем вас.

Екатерина: Простите, можно мне снова? Я же не до конца рассказала свою историю… Это Екатерина с вами говорит.

Ведущий: (в некотором замешательстве) Собственно говоря, история про вашего первого супруга уже вызвала столько споров, что кое-кто даже успел поругаться. Что будет дальше?.. Впрочем, слушаем вас.

Виктор: Простите, а я ещё в эфире? Позвольте реплику…

Ведущий: У нас в эфире широкая дискуссия, и могут участвовать сразу несколько радиослушателей. Только я попрошу каждого представляться.

Виктор: Это Виктор говорит. Скажите, уважаемый Фредди, почему вы готовы выслушивать и дальше бредни этой избалованной дамочки?

Ведущий: Вы, Виктор, имеете в виду нашего уважаемого ветерана Анастасию Романовну?

Виктор: Нет! С ветеранами всё ясно – почёт им и уважение, они свою жизнь прожили достойно, но не нужно им ничего нам навязывать. Они создали свой мир – пускай в нём и живут… Я имею в виду эту, как её, Екатерину. Мне, например, совсем не нравится то, что она рассказывает. По её словам, все, кто занимается бизнесом, люди подлые и бессердечные. А если им ещё и не повезло, и они попали в долговую кабалу, то вообще они, значит, не люди после этого, так? Ей-то, небось, нравится раскатывать по испаниям да турциям, покупать модные шмотки в бутиках и гулять в дорогих ресторанах, а какими усилиями на всё это деньги зарабатываются, похоже, её ни капли не интересует… Если это норма, то дальше и беседовать не о чем. Давайте, про что-нибудь другое, как обещали. Про тех же «битлов», например. Или будем просто слушать хорошую музыку.

Екатерина: Почему вы мне рот затыкаете? Вы всегда так с женщинами разговариваете?

Ведущий: Не отвлекайтесь, уважаемая Екатерина! Если собрались рассказывать дальше свою историю, то рассказывайте. Думаю, что наш радиослушатель Виктор несколько погорячился и не станет больше перебивать вас. Ещё одно некорректное замечание, и мы лишим его микрофона. Хотя вставлять свои комментарии любой слушатель имеет полное право… Мы лишь тысячный раз предупреждаем тех, кто хочет сказать что-то резкое: у нас прямой эфир, и здесь категорически запрещено сквернословить и оскорблять кого бы то ни было. Нарушителей этого железного правила будем отлучать от эфира. Притом беспощадно и навсегда.

Екатерина: Спасибо, Фредди… Так вот, закончу историю про моего первого мужа. Финал наших с ним взаимоотношений был крайне неприятным и неожиданно быстрым. Однажды к нам домой явились бандиты, которым он должен был деньги. Что им нужно было, я сначала не поняла, потому что некоторое время назад к ним уже перешли наш дом, машина и почти всё производство, которое мой супруг создавал с нуля. С этими бандитами был их предводитель… я уж и не знаю, как его назвать на их языке: пахан, босс, мафиози…

Ведущий: Это не важно, мы вас поняли. Продолжайте, пожалуйста, это становится интересно…

Екатерина: Этот предводитель сказал мужу, что даёт ему последний шанс вернуть долг, а пока забирает в заложники меня, то есть последнее, что у него ещё оставалось. И дал срок – три дня.

Ларс: (смеётся) Прямо так и сказал: «забираю твою жену»? Ну, и романтик этот ваш бандит! Зорро какой-то новоявленный… Лично я бы ещё и приплатил, чтобы быть от вас подальше.

Екатерина: Потому у вас и нет ничего за душой… А он именно так и сказал. Потом бандиты посадили меня в машину и отвезли к нему домой…

Анастасия Романовна: Простите, что снова вмешиваюсь… Я совершенно не понимаю вашего мужа, милочка. Почему он в ту же минуту не обратился в полицию? Неужели никакой управы на бандитов нет? А сам он – какой он после этого мужик? Спокойно наблюдать, как забирают тою жену в заложники, и ничего при этом не сделать? Да я бы на его месте зубами горло перегрызла этому главному – как вы его назвали – пахану…

Екатерина: Более того скажу. Муж не только не протестовал, но, как мне показалось, даже испытал облегчение. Никаких денег он отдавать, конечно же, не собирался. Да ему и неоткуда было их взять. Без меня же он вольная птица. А чуть позже я узнала, что он вообще куда-то исчез, и его никто больше не видел…

Ведущий: (удивлённо) Вот это номер! Как вы обо всём спокойно рассказываете! Может, его уже и в живых нет, а эти бандиты его…

Екатерина: Не думаю, потому что… Короче, я это знаю, вернее, чувствую. А если даже и ошибаюсь, то, поверьте, ничего в этом ужасного для меня нет. Просто я видела его глаза в момент, когда меня забирали. Они были холодные и, как мне показалось, повторяю, его это даже обрадовало, словно он чувствовал, что после того, как от меня избавится, все неприятности закончатся…

Ларс: (усмехается) Ещё бы! Наверняка с такой подругой, как вы, он горя хлебнул по полной программе. Я бы после расставания с такой супругой пару вискаря от радости приговорил бы. Да ещё бандитам поляну накрыл бы за своё избавление!

Екатерина: (не обращая на него внимания) С тех пор о своём первом муже я ничего не знаю, и, если сказать честно, знать ничего не хочу. Разве вы не так поступили бы на моём месте?

Анастасия Романовна: В полицию, милочка, так и не обратились?

Екатерина: Нет.

Анастасия Романовна: Странно. И никто его больше не разыскивал? Друзья, знакомые, родственники? Так не бывает.

Екатерина: По крайней мере, ко мне никто с вопросами не обращался. А родных у него нет, мне он ничего о них никогда не рассказывал… Но я продолжу дальше, если не возражаете. Поначалу я решила, что вот и пришёл мне конец, потому что все мы насмотрелись бандитских фильмов, где заложников держат на цепи в подвале, не кормят, избивают, насилуют. Но в фильмах-то им всегда кто-то на помощь приходит и спасает, а тут… Однако ничего плохого не произошло. Меня поселили в одной из комнат на вилле предводителя. Ни в чём не ограничивали, дверей не запирали, лишь не разрешали выходить за пределы виллы. Там повсюду охранники, но я и не собиралась никуда убегать. Куда я побегу? Ни дома, ни денег, ни документов.

Анастасия Романовна: И телефона под рукой не было, чтобы вызвать наряд полиции? Ведь вас удерживали силой, но вы могли хоть как-то побороться! Вы себя уважаете, женщина?

Екатерина: Никто меня силой не удерживал! Наоборот, относились ко мне вежливо и с уважением. С мужем до этого у меня отношения были совсем другие… А полиция… Ну, вызову, предположим, полицию – они приедут, заберут меня, а что дальше? Куда я потом пойду? Меня даже в самое захудалое заводское общежитие на проживание не пустят, потому что я без документов и платить за него не смогу. Ни работы, ни денег, ни друзей. К родителям назад? Стыдно…

Ларс: (смеётся) Сказки Шахерезады продолжаются! «Yellow Submarine» плывёт дальше с новым персонажем на борту. Не жена, не вдова, не разведёнка. Балласт – так это называется. Битлы выпадают в осадок от такого пассажира на борту… Фредди, я не ошибаюсь?

Ведущий: Уважаемый Ларс, напоминаю: если будете мешать своими бестактными репликами, то, боюсь, нам придётся лишить вас участия в прямом эфире!

Ларс: Понял, умолкаю! Слушаю дальше уже с некоторым с интересом – клёво же!

Екатерина: Как ни странно, но ко мне хорошо относились в доме предводителя. Самое удивительное, что он оказался очень приятным и интеллигентным человеком, совсем не таким, как мой муж. И на своих подручных нисколько не похож.

Виктор: (обрывает её) Простите меня, но снова не могу удержаться. Как вы можете, друзья, слушать этакую ахинею? Девушка выдаёт желаемое за действительное и фантазирует на ходу, а вы уши развесили. Такие сказки о пропавших мужьях и благородных разбойниках, может, прокатывали лет триста назад, и то им не сильно верили, а теперь даже в бандитских сериалах такую откровенную пургу не снимают…

Ларс: Успокойся, братан! Пускай девушка гонит пургу – смешно же! Повеселимся. Одно слово – Шахерезада! На сон грядущий такое послушать – кайф! Сны будут до утра хорошие сниться.

Екатерина: Я могу вообще-то и обидеться! Почему эти два клоуна меня всё время перебивают, да ещё оскорбляют? Господин Фредди, вмешайтесь, пожалуйста, наведите порядок!

Ведущий: Господа комментаторы, последний раз предупреждаю, что в прямом эфире мы не допускаем неуважительного отношения к выступающим. Про себя вы можете думать всё, что угодно, но не нужно выносить это на большую аудиторию, ведь рейтинг нашей передачи довольно высок, и даже в это позднее время у приёмников, настроенных на нашу волну, много радиослушателей. Вы меня поняли? Больше замечаний не делаю – сразу выключаю вас… Продолжайте, пожалуйста, Екатерина, вам никто больше не помешает. Я за этим прослежу… А пока попрошу звукооператора включить нашу следующую композицию. Напоминаю нашим радиослушателям, что «Жёлтая подводная лодка» по-прежнему продолжает своё путешествие в замечательную страну Пепперленд, и сегодня на борту у нас неожиданная героиня, которая решила поделиться тем, что у неё наболело… Я могу так теперь сказать, Екатерина?

Начинается мелодия «Pepperland Laid Waste»

Екатерина: Наверное, можете… Короче говоря, спустя короткое время мы с этим человеком стали испытывать друг к другу некоторую симпатию. Всё меньше я вспоминала о пропавшем муже, а этот человек делал всё, чтобы мне было хорошо и комфортно, совсем не так, как я жила раньше… Да и никаким бандитом он, по сути дела, не был, а рассказал мне, что мой прежний супруг действительно занял у него некоторое время назад довольно приличную сумму, и когда не смог её вернуть, то моему новому избраннику – я уже не боюсь так его называть! – не оставалось ничего иного, как воспользоваться услугами частного коллекторского агентства. Другой вопрос, что коллекторы почти всегда пользуются не совсем законными средствами при выколачивании долгов из клиентов, но с этим пускай разбираются правоохранительные органы. В тот момент меня это нисколько не беспокоило.

Анастасия Романовна: А вот скажите, милая, вас и сегодня угрызения совести не мучат?

Екатерина: Почему меня должна мучить совесть?

Анастасия Романовна: Да потому что вы бросили в беде законного супруга, а перешли, словно эстафетная палочка, на содержание к другому, более удачливому мужчине. Такое поведение сегодня считается признаком хорошего тона? В наше время это называлось совсем иначе…

Екатерина: Бывшего мужа, говорите, стоило пожалеть?! (и вдруг срывается) А о том, что он мной распоряжался, как вещью, вы не подумали? Меня кто-нибудь тогда пожалел, когда мне требовалось совсем малого – поддержки, ласкового слова, доброго взгляда? А все вокруг только завидовали и говорили, мол, повезло бабе-дуре, ни в чём она себе не отказывает, и всё равно ей мало… Да моему мужу было глубоко безразлично, что со мной случится завтра! Неужели вы не понимаете, что я была для него просто игрушкой – говорящей куклой, которую можно спокойно бросить, когда надоест, и купить себе новую. Почему вы его защищаете?! Даже этот незнакомый человек, который забрал меня за долги, поступил более благородно, чем мой родной и ненаглядный супруг! Потому мне его судьба ни раньше, ни сейчас, ни капли не интересна…

Ведущий: Друзья, простите, что прерываю ваш диалог, но у нас время рекламной паузы, и на пару минут мы должны прервать прямой эфир, но сразу после рекламы снова ждём всех вас в нашей ночной студии.

Рекламная пауза – две-три минуты. Зрители и в самом деле могут отвлечься

и посмотреть по телевизору какую-нибудь чепуху, а потом вернуться…

Отделение 2

Ведущий: Итак, мы снова в прямом эфире. Я, Фредди Стардаст, бессменный ведущий музыкально-дискуссионной передачи «Ночной эфир», рад услышать вас, наши дорогие слушатели, и, конечно же, продолжить путешествие на «Жёлтой подводной лодке» вместе с легендарной ливерпульской четвёркой «Битлс». Пока вы будете снова дозваниваться в студию, послушаем песенку «All Together Now».

Звучит песня «All Together Now» с альбома «Yellow Submarine».

Ведущий: Какая замечательная песенка, я её очень люблю! А как вам, друзья?.. Однако продолжаем. «Ночной эфир струит зефир» или – как там сказано у классика?.. Впрочем, не важно. Кто у нас сейчас на линии?

Виктор: Снова Виктор. Я могу говорить?.. Вот я, как ни странно, сначала нападал на Екатерину, потому что мне казалось, что она предала своего мужа, горе-бизнесмена, и вместо того, чтобы помочь и поддержать хотя бы морально, всячески осложняла ему жизнь. Ну, уж если не осложняла, то и никак не помогала ему. Ситуация почти стандартная, и она вполне могла бы произойти с каждым из нас… За время рекламной паузы я подумал и решил, что, наверное, она не совсем уж неправа. Всё-таки слабая женщина, у которой масса комплексов и предрассудков, и ей всегда нужен рядом кто-то крепкий и уверенный, на кого можно положиться. Её муж, к сожалению, таким не стал.

Ведущий: Позвольте вставить несколько слов. Поступила очень интересная информация. Во время рекламной паузы, мне позвонили из полиции и сообщили, что некоторое время назад найден труп мужчины, которого они пока не могут опознать, и попросили номер телефона нашей радиослушательницы Екатерины. Они, оказывается, тоже слушают нашу передачу, и у них возникли предположения, что это, может быть, и есть её исчезнувший муж. Почему они решили это, мне не ведомо, а делиться своими предположениями они не стали. Я, конечно же, дал им номер радиослушательницы, и в настоящий момент они беседуют с ней. Надеюсь, что после окончания разговора Екатерина обязательно вернётся к нам в эфир. Нам интересно будет послушать её дальше… Простите, Виктор, что я вас перебил. Продолжайте, пожалуйста.

Виктор: Так вот, я подумал, и мне кажется, что в данной ситуации оба супруга вызывают сочувствие, но больше – всё-таки пропавший муж, хотя, конечно, и Екатерину стоит пожалеть. Но у неё, слава богу, сейчас вроде бы всё в порядке, жизни её ничто не угрожает, иначе бы она не позвонила. А вот что с этим несчастным горе-бизнесменом…

Ведущий: Давайте дождёмся возвращения в эфир Екатерины. Надеюсь, ситуация худо-бедно прояснится. Хотя мне очень не хотелось бы, чтобы этим неопознанным трупом оказался её бывший супруг, и мы занимали эфирное время всякими криминальными вещами. Во-первых, это совершенно не наша тема. А во-вторых, мне почему-то кажется, что при всех недобрых словах, что она говорила о муже, известие о его гибели её не сильно опечалит. Хотя, надеюсь, и не порадует…

Анастасия Романовна: Я вам об этом с самого начала говорила, а вы надо мной смеялись! Я даже не хочу говорить о всяких там музыкантишках, у которых нет никакого понятия о культуре общения, меня даже удивляете вы, ведущий этой передачи… как вас там – Фредди?

Ведущий: Да, я вас слушаю, уважаемая.

Анастасия Романовна: Вам, как руководителю, взять бы да одёрнуть эту женщину, для которой супружество – всего лишь способ хорошо и безбедно устроиться. Испокон веков семья была оплотом общества, и жена всегда была вместе с мужем, какие бы испытания им не предстояло пройти. А вот когда нет лада между супругами, тогда всё рушится безвозвратно… Вы меня, Фредди, хорошо слышите? Не молчите и не уходите от ответа.

Ведущий: Я вас прекрасно слышу, уважаемая, и мне ответить вам нечего. Самое лучшее в нашей ситуации, наверное, дождаться, когда Екатерина снова появится в эфире, и вы всё ей выскажите сами. Только тактично, без оскорблений. Сейчас она не может связаться с нами, потому что телефон её занят. Но наш звукооператор постоянно это проверяет, и если ничего из ряда вон выходящего не произойдёт, то мы сегодня услышим её мнение. Если она, конечно, пожелает вернуться… Кто-то у нас ещё на линии? Ага, мне показывают, что у нас появился новый участник дискуссии. Представьтесь, пожалуйста.

Инкогнито: Мне бы не хотелось называть своё имя, а врать или придумывать не в моих правилах. Можно мне остаться просто инкогнито?

Ведущий: (смеётся) Как хотите, будем вас звать господином Инкогнито. Вас устраивает?

Инкогнито: Без проблем.

Ведущий: Итак, ваша минута, господин Инкогнито, пошла. Что вы хотели сообщить нашим радиослушателям?

Инкогнито: В принципе, я никогда раньше не слушал вашу передачу, но сегодня, возвращаясь из деловой поездки, включил радио в машине и случайно наткнулся на ваш радиоканал. Сразу признаюсь, что меня редко интересует что-то не связанное с биржевыми сводками и курсами валют, но сегодня после тяжёлого и напряжённого дня я решил немного расслабиться и сразу же услышал свою любимую битловскую «Жёлтую подводную лодку». Разве мимо этого пройдёшь? Спасибо вам, Фредди, за песню…

Ведущий: Не стоит благодарностей! У нас постоянно в эфире звучит хорошая музыка и происходит что-то интересное. Если вы станете слушать нас регулярно, то я уверен, что захотите стать нашим постоянным слушателем и участником дискуссий.

Инкогнито: Я сейчас не о музыке хотел поговорить. Меня заинтересовал рассказ радиослушательницы Екатерины, и хотелось бы напрямую задать ей пару вопросов. В прямом эфире это допустимо? Ничего запретного или неприличного в моих вопросах нет…

Ведущий: Простите, уважаемый, но мне показывают, что её телефон пока занят, то есть она не с нами. Я уже сообщал, что с ней беседуют люди из полиции, и вот когда их беседа закончится…

Инкогнито: Кстати, почему вы уверены, что эти люди из полиции?

Ведущий: Они, повторяю, позвонили нам во время рекламной паузы и представились…

Инкогнито: И вы им поверили на слово?

Ведущий: Почему я не должен верить? Не могу же я по телефону проверить их удостоверения!

Инкогнито: Странно всё это! Чтобы работники полиции звонили в прямой эфир радиопередачи и интересовались телефоном какого-то радиослушателя? Неужели у них нет иного способа выйти на нужного человека?

Ведущий: Думаете, что это могли быть не полицейские? Тогда кто же?

Инкогнито: Понятия не имею. Но всё это очень странно… Если Екатерина вернётся в эфир, мне очень хотелось бы задать ей пару вопросов, как я уже говорил. А сейчас, наверное, я уйду со связи, потому что всё ещё за рулём. Потом, если будет не трудно, свяжитесь со мной. Хорошо?

Звучат короткие гудки

Ведущий: Хорошо, свяжемся, хотя, как правило, не мы звоним радиослушателям, а они нам… Чувствую, дорогие друзья, у нас назревает некая интрига: во-первых, дама, которая задала тему беседы и рассказала про свою невесёлую жизнь, затем люди, представившиеся полицейскими, а теперь таинственный незнакомец, который пытается что-то выяснить и, может быть, распутать этот клубок… Как вам, друзья, такая, почти детективная история? Пофантазируем вместе, что в ней такого загадочного может быть, или хотя бы просто последим за её развитием?.. Кто у нас на линии?

Ларс: Что-то, брат Фредди, давненько ты никакой музыки не заводил, аж, скучно становится! Давай, врежь что-нибудь потяжелей! Можно даже не «битлов». А потом пофантазируем на детективные темы!

Ведущий: Ну, что ж! Желание публики – закон. Хотя от наших любимцев «Битлс» отходить не станем. Есть у них и такая немного тревожная песенка в альбоме «Yellow Submarine», которая называется «Hey Bulldog». Послушаем вместе с музыкантом Ларсом? Не возражаете?

Ларс: Послушаем!

Звучит мелодия «Hey Bulldog»

Ведущий: (после первого куплета) Теперь у нас и в самом деле тучи сгустились, обстановка стала несколько мрачной, но это вовсе не наш с вами стиль поведения, попробуем всё-таки развеять тучи над головой… Кстати, мне только что сообщили, что телефон Екатерины не отвечает, хотя уже и не занят. Ещё больше тайны. Что будем делать?.. Но у нас кто-то есть сейчас на линии. Слушаем вас.

Виктор: Это снова Виктор. Хочу вернуться к тому, о чём уже говорил. Вот вы, уважаемый Фредди, пытаетесь представить всё происходящее как какой-то пошлый детектив, а ведь детектив хорош, когда он исключительно на бумаге или на экране телевизора, а сейчас перед нами реальная история, в которой кому-то вполне может угрожать опасность!

Ведущий: Почему вы так решили?

Виктор: Разве вы не понимаете? Уже появился труп какого-то неизвестного мужчины! Привязан он к событиям вокруг Екатерины или нет, неизвестно, но полиция зря разыскивать женщину не станет. Чуть раньше упоминались коллекторы или, если называть вещи своими именами, откровенные бандиты, которые сводят счёты с должниками. По-вашему, это простые совпадения?.. Вы, конечно, можете подумать, что позвонил, мол, бизнесмен по имени Виктор, который сам опасается попасть в подобную ситуацию, вот на нём шапка и горит. А мне, если говорить честно, и в самом деле страшновато, потому что у нас такой беспредел во всём. И ниоткуда помощи не дождёшься. А страшней всего то, что мы воспринимаем этот беспредел, как нечто само собой разумеющееся… Для вас же это просто игра, в которой чуть ли не ставки пора делать – чем всё закончится. Вам не стыдно? Пожаловалась женщина, которая находится в затруднительной ситуации, а вы её, как подопытную лягушку, препарируете…

Ведущий: Да бог с вами, Виктор, какая же у Екатерины затруднительная ситуация? В материальном плане, по её словам, у неё всё в порядке, вилла, любящий мужчина и прочее. Разве что её немного беспокоит неизвестность о судьбе прежнего мужа. Так она могла бы о нём и не вспоминать – тогда и темы нашей сегодняшней передачи не было. (усмехается) И плыла бы наша Жёлтая подводная лодка совсем по другому маршруту, и мы с вами фантазировали дальше…

Анастасия Романовна: Простите, это снова я… Ну, не могу сдержаться, хотя уже дала себе слово больше не участвовать в этом бессмысленном споре! Почему вы оправдываете эту порочную женщину, для которой семья – ничто, и она спокойно переходит, как дешёвая содержанка, от одного мужчины к другому, более удачливому и денежному? Хотите знать, как таких женщин называли раньше?.. И без меня знаете! Никакого уважения они не заслуживают, хоть и понятно, что всякие ситуации случаются в жизни…

Ларс: (смеётся) Ну, опять бабка свой домострой затянула! Выключите вы её, ради бога!

Анастасия Романовна: А вы, молодой человек, небось, оправдываете её полностью? Вы-то сами, простите, женаты?

Ларс: Зачем мне этот хомут на шею? На мой век девчонок и так хватит. Можете не сомневаться, по вечерам мне скучать некогда – в очередь дамочки выстраиваются…

Анастасия Романовна: Тьфу на вас, бесстыдник! Мне жаль ваших родителей…

Ведущий: Стоп, друзья! Мы здесь собрались не для подобных перебранок. Последний раз заявляю, что буду безжалостно лишать эфира тех, кто выходит за рамки нашей дискуссии. Вам, Ларс, самое последнее предупреждение!

Анастасия Романовна: Да не ругайте вы его, Фредди, что с него возьмёшь? Молодой ещё, глупый, жизни не видел и не знает, что такое быть одиноким, когда ты никому на свете не нужен…

Ларс: (смеётся) Ага, стакан воды подать перед смертью некому будет… Не волнуйтесь, бабуля, всему своё время! Не такие уж мы пропащие, рано или поздно всё утрясётся – и семью заведём, и детей настрогаем, и не будем с жёнами, как вы и ваше поколение, по-хамски обращаться, из-за чего первый попавшийся бандит становится милее самого близкого человека!.. Это я вам на полном серьёзе говорю, без шуток!

Ведущий: Вот это уже речь не мальчика, но мужа! Вы, Анастасия Романовна, хоть на этот раз с нами согласны?

Анастасия Романовна: А как с этим не согласиться! Я на этого вашего Ларса не в обиде… Даже на Екатерину не обижаюсь, просто мне жаль, что она пока не поняла, как страшно оставаться одной. Ей-то сегодня и без того не сладко, но страшится она, как я понимаю, того, что её новый избранник может поступить с ней так же, как она поступила с первым мужем: бросит и слова доброго вслед не скажет… Хотя я даже не знаю, легче ли жить однолюбам, которые никогда уже себе нового спутника не заводят, если остаются по какой-то причине в одиночестве…

Ведущий: Секундочку, я прерву вас. Что-то мы перескакиваем с одной темы на другую. Давайте сперва дождёмся звонка от Екатерины, а пока вместе пофантазируем, чем бы мы ей могли помочь, если она действительно нуждается в помощи, и что ей посоветовать…

Виктор: Что мы можем посоветовать, если ничего, по сути дела, не знаем? Может, она сюда больше не позвонит. Хотя… если её телефон не отвечает, что-то наверняка не так. Неспроста всё это. Попробуйте, Фредди, сам позвонить в полицию и узнать, чем разговор у них закончился. Никаких деталей там, конечно, не расскажут, но, по крайней мере, узнаете, её ли муж этот неопознанный покойник. Хотя и это вам вряд ли скажут….

Ведущий: (неуверенно) Считаете, что нужно звонить в полицию, чтобы прояснить ситуацию? Что ж, может, вы и правы… Сделаем это в прямом эфире. Всё ради интриги!

Слышно, как набирается телефонный номер, и некоторое время доносятся гудки.

Дежурный: Здравствуйте, вы попали в дежурное отделение городской полиции. С вами говорит старший сержант Коновалов. Чем могу помочь?

Ведущий: Меня зовут Фредди Стардаст, я ведущий популярного ночного музыкально-дискуссионного шоу «Ночной эфир». Мы с вами сейчас в прямом эфире. Я могу задать вам пару вопросов и услышать на них ответы?

Дежурный: (с некоторой заминкой) Вообще-то я даже не знаю, имею ли право разговаривать с вами… Мне нужно получить разрешение от начальства. Если оно позволит, тогда отвечу на любые вопросы. Но перед этим я должен с ним обязательно связаться…

Ведущий: В час ночи вы собираетесь беспокоить начальство такой пустяковой просьбой? Сержант, вам самому-то не смешно? Тем более, ничего криминального в моих вопросах не будет, и никаких секретов выведывать я не собираюсь, так что вы ничем не рискуете.

Дежурный: Между прочим, вы занимаете горячую линию, и кто-то, кому действительно необходима помощь в данную минуту, не сумеет до нас дозвониться…

Ведущий: Мы и так уже потратили много времени на препирательства, а надо нам всего пару минут, не больше.

Дежурный: (вздыхает) Ну, как вам откажешь? Давайте, задавайте свои вопросы, только быстро! Учтите лишь: всё, о чём мы с вами будем говорить, записывается.

Ведущий: Погнали… Некоторое время назад нам позвонила радиослушательница, которая представилась Екатериной. Притом она сразу дала понять, что это имя не настоящее, а вымышленное. Она сообщила, что её первый муж исчез, и где он сейчас, она не знает. Во время рекламной паузы нам позвонили из полиции с информацией, что найден труп непознанного мужчины, и попросили номер телефона этой женщины – вдруг она опознает в этом трупе своего бывшего супруга.

Дежурный: Что вы хотите узнать конкретно? Оперативную информацию по телефону мы не даём. Вы это прекрасно должны понимать.

Ведущий: Безусловно, понимаем, как и понимаем, что никакого опознания по телефону провести невозможно. И всё же хотелось бы узнать, каков результат разговора, и почему эта дама нам не перезванивает. А ведь обещала.

Дежурный: Простите, во сколько точно был звонок из полиции? Я попытаюсь проверить.

Ведущий: Приблизительно полчаса назад или около того.

Дежурный: (после некоторой паузы) Извините, но от нас никто к вам на радио не звонил. И вообще, после девяти вечера в управлении сегодня практически никого не было.

Ведущий: Может, кто-то из ваших сотрудников звонил со своего личного телефона? Вы не могли бы это проверить?

Дежурный: Как это проверить?.. Хотя всякое может быть. Но я не уверен, что какой-то работник полиции станет звонить на радио. Он всегда найдёт возможность связаться с вами или с кем-то из вашего технического персонала, не предавая разговор широкой огласке.

Ведущий: Кто же это тогда мог быть?

Дежурный: Не могу знать. От себя посоветую: поинтересуйтесь у своих технарей. У них наверняка должен быть телефонный определитель входящих номеров. Вот и узнаете звонившего. Простите, но мы больше не можем занимать линию. До свидания.

Короткие гудки телефона.

Ведущий: Да, уважаемые друзья, странная складывается ситуация! Я в некотором замешательстве. Теперь уже мне нужно созвониться с собственным начальством и посоветоваться. Пока буду дозваниваться, мы продолжим наше путешествие на Жёлтой подводной лодке… Итак, снова «Битлс» с композицией «It's All Too Much»…

Звучит песня «It's All Too Much», которая после второго куплета резко обрывается.

Ведущий: Простите, у нас на линии снова Екатерина. Ну, наконец-то вы снова с нами…

Екатерина: (возмущённо) Я ни о чём больше не хочу вам рассказывать, потому что вы меня сильно подвели. Так подвели, как никто ещё никогда не подводил! А позвонила я вам лишь затем, чтобы сказать об этом. И даже звоню теперь не с домашнего, а с сотового телефона. Дома я, благодаря вам, уже не могу находиться и звоню из машины. И всё это произошло, повторяю, только по вашей вине!

Ведущий: В чём же мы виноваты перед вами, уважаемая? Что случилось?

Екатерина: Кто вас просил давать мой телефон каждому, кто попросит? Это же частная информация, которую нельзя разглашать!

Ведущий: Вы имеете в виду полицию?

Екатерина: Какая полиция? О чём вы?!

Ведущий: Нам позвонили, представились, что звонят из полиции, и попросили ваш номер…

Екатерина: Почему вы решили, что вам позвонили именно из полиции?

Ведущий: Они так представились. Мы и подумать не могли, что это окажется кто-то иной!

Екатерина: Полиции мне опасаться нечего, потому что ничего противозаконного я не совершила. Но когда незнакомые люди перезвонили мне, а я сняла трубку, чтобы ответить, они промолчали. И тут я поняла, что они просто проверяют, дома ли я. Для чего это кому-то потребовалось? Вот тогда я и забеспокоилась.

Ведущий: И кто же это, по-вашему, мог быть? Они ведь сказали даже про какой-то неопознанный мужской труп…

Екатерина: (горько усмехается) Какой вы наивный! Кто из полиции станет рассказывать вам, да ещё в прямом эфире, про найденный труп? Вам – то самому это не смешно? Откуда такая уверенность, что труп вообще существует?

Ведущий: Теперь я уже и в самом деле ни в чём не уверен. Да и выяснять это совсем не хочется… Значит, вы хотите сказать, что звонили…

Екатерина: Да, теперь уже твёрдо могу сказать: вам позвонили люди, которые никакого отношения к полиции не имеют. И даже наоборот… Они меня разыскивают. Зачем, спрашивается? Я этих людей не знаю, но это наверняка очень нехорошие люди.

Ведущий: И вы от них теперь прячетесь?

Екатерина: Что мне остаётся? Ждать, пока за мной придут? Спасибо, уже проходили такое.

Ведущий: Что им от вас могло понадобиться? И почему вас не может защитить от них ваш муж, который, по вашим же словам, человек влиятельный в криминальных кругах?

Екатерина: Его сейчас нет рядом со мной. Он на несколько дней уехал по делам.

Ведущий: Вы так и не ответили, что этим людям от вас надо. Если они затеяли такую замысловатую комбинацию со звонком на радио, значит, вы им серьёзно насолили!.. Простите, что вторгаюсь в такие интимные сферы, но, если можно, то расскажите что-нибудь нашим радиослушателям…

Екатерина: (немного помолчав, неуверенно) Хуже уже не будет, могу и рассказать. Дело в том, что им нужен контрольный пакет акций на предприятие моего первого мужа, оставшийся у меня в секретной банковской ячейке. Это ни для кого не секрет. Партнёры моего второго мужа, а это и в самом деле бандиты, пытаются у меня его забрать. На предприятии они уже поставили номинально своих людей, а вот сам контрольный пакет, чтобы оформить это юридически…

Ларс: Простите, что опять вмешиваюсь… Это Ларс… Ну, тётка круто отжигает! Сперва какую-то пошлую мелодраму выдавала – хоть слёзы из носового платка выжимай, а теперь триллер сочиняет. Кинушек про мафию насмотрелась, небось?

Виктор: Тогда уж дайте и мне словечко вставить. Это бизнесмен Виктор… Простите, Екатерина, но в ваших словах и в самом деле нестыковка. Если после вашего первого мужа всё нажитое им добро перешло к человеку, с которым вы сегодня живёте, но каким образом контрольный пакет акций мог остаться у вас, а не попасть к нему в руки? Такого просто быть не может! Да он бы из вас его вытянули в самый первый день… Что-то в это совсем не верится.

Екатерина: Неужели вы не понимаете, что если бы этот злосчастный пакет попал к нему сразу, я бы сейчас не разговаривала с вами? Отправилась бы вслед за своим мужем…

Ведущий: Стоп! Теперь уже я чувствую нестыковку… Куда бы вы отправились? Вы же говорили, что ничего не знаете про своего первого мужа! К тому же, по вашим словам. с этим новым человеком у вас хорошие отношения? Можно даже сказать, любовь… Как такое может быть?

Екатерина: (горько усмехается) Любовь? Ну да, любовь, но до тех пор, пока этот злосчастный пакет не перешёл к нему в руки. Он же не дурак и сразу понял, что силой и угрозами ничего из меня не вытащить, теперь пытается лаской и добротой.

Ведущий: Вот оно что… Тогда задаю свой прежний вопрос: кто эти люди, которые разыскивают вас?

Екатерина: Точно не знаю, но предполагаю, что это партнёры моего нового мужа. Пару дней тому назад перед самым его отъездом в командировку между ними произошёл спор по поводу моего контрольного пакета. Я случайно подслушала, но не всё, а только самый конец, когда ему угрожали за то, что он медлит и всё никак не может забрать его у меня…

Ведущий: Вам тогда действительно нужно обратиться в полицию. Давайте мы с вами прямо сейчас и позвоним… (некоторое время стоит тишина, лишь какой-то неясный шум доносится из трубки) Екатерина, вы с нами?

Екатерина: Простите, я не могу больше говорить. За мной пристроилась машина и не отстаёт от меня. А я еду на очень приличной скорости. Это, наверное, они…

Ведущий: Где вы сейчас находитесь? Прямо сейчас я и позвоню в полицию! Они с вами свяжутся.

Екатерина: Поздно, эти люди уже рядом…

Слышен скрежет тормозов и удар автомобиля, потом сдавленный женский крик. Короткие гудки в трубке.

Ведущий: (взволнованным голосом) Ничего не понимаю, друзья. Мы сейчас стали свидетелями чего-то страшного – я это никак иначе назвать не могу… Человеку наверняка требовалась помощь, если она обратился к нам, а мы стали это многословно обсуждать, но палец о палец не ударили, чтобы помочь… Я на некоторое время сейчас оставлю вас, а вы пока послушайте мелодию, которая называется… Впрочем, мои помощники сейчас что-нибудь поставят, а я спустя некоторое время продолжу эфир. Ситуация нештатная.

Звучит мелодия «Only A Northern Song».

Анастасия Романовна: (через две минуты) Меня слышно?.. Странно, что Фредди сам исчез, а нас оставил в прямом эфире. Разве такое бывало раньше?!

Ларс: Вас? Конечно, слышно. (смеётся) Мы тут даже загрустили – где наша сердобольная и правильная Анастасия Романовна? Давай, мать, кроши правду-матку, а мы с тобой за компанию повеселимся! Или поругаемся…

Анастасия Романовна: Всё бы тебе смеяться над людьми! Молодой ты ещё, горюшка не хлебнул!.. Хотя мне лично с тобой не о чем разговаривать. Тут есть и без тебя серьёзные люди, с которыми интересно всякие вещи обсуждать. А ты бы лучше помолчал да послушал умных людей. Если ещё и на гитаре своей бренчишь так же, как со старыми людьми разговариваешь, то грош тебе цена!

Ларс: Ну, прямо-таки Арина Родионовна запричитала… Хватит уже, сколько можно?! Тут у нас такая интересная история разворачивается со стрельбой и погонями, притом в прямом эфире, что остаётся только поблагодарить уважаемого Фредди Стардаста за прекрасную инсценировку, в которую почти веришь. Не на радио бы ему, а на театральной сцене спектакли ставить!

Виктор: Это опять Виктор говорит… Так вы, Ларс, думаете, что всё это подстроено, и никакой госпожи Екатерины на самом деле не существует?

Ларс: Сто процентов! А как сами думаете? Если у этой дамочки и в самом деле какие-то крупные проблемы с бандитами, то неужели самое первое, что она захочет сделать в критической ситуации, это звонить на радио в ночную развлекательную программу и вести душеспасительные беседы? Вы бы так поступили?

Виктор: Не знаю. Я не попадал в подобные ситуации и не собираюсь попадать. Но уж звонить на радио за советами, конечно, не стал бы ни при каком раскладе. Скорее отправился бы в полицию или в какие-то иные структуры. Шум и дополнительная огласка тут совершенно не нужны.

Ларс: Согласен. Звонок на радио – это подстава. Так себя подставить может только не очень умный человек. Я сразу почувствовал, что Екатерина…

Анастасия Романовна: Некрасиво, молодой человек, говорить гадости о женщине! Тем более, за спиной. Никакой культуры общения. В каком хлеву вы воспитывались?

Ларс: А почему вы решили, что она нас не слышит?

Анастасия Романовна: Ну, она же того… разбилась в автомобиле. Мы и звуки слышали…

Ларс: Вы так спокойно об этом говорите? Вот не ожидал, милосердная вы наша!

Анастасия Романовна: А вы ожидали, что она разобьётся?

Ларс: Я до сих пор не уверен, что всё это происходило в реале. Хорошо записанная и вовремя поданная фонограмма – молодец Фредди Стардаст! Только где он сам? Почему молчит?

Анастасия Романовна: И ваш голос, значит, тоже фонограмма? И мой? И ответы на наши вопросы – тоже? А ведущий, значит, сидит где-нибудь в уголке у себя в редакции, попивает чаёк да посмеивается над нами, да?

Ларс: (неуверенно) Ну, не знаю… Но что-то здесь всё равно нечисто. Для чего эта мадам всё-таки затеяла разговор в прямом эфире? Какая ей выгода с этого?

Виктор: Ну, заладил ты, брат, одно и то же. Тебе-то не всё равно? Играешь на своей гитаре – и играй. Можешь даже травки курнуть, как у вас это принято, и плыви себе дальше на Жёлтой подводной лодке… А в такие серьёзные вещи не лезь, не твоего это ума дело!

Ларс: Это ещё кто такой нарисовался?! Откуда тебе, мелкому лавочнику, знать, куда мне нос совать или не совать?..

Инкогнито: Стоп! Прекратите свою базарную ругань! Вы оба ничего не знаете…

Ларс: А это ещё кто?

Инкогнито: Не важно! Я уже участвовал в передаче. Меня зовут… э-э, господин Инкогнито – так меня, кажется, представил ведущий… Так вот, я хочу сказать следующее, чтобы закрыть все ваши вопросы и прекратить бесполезное словоблудие. Первое. Эта женщина, которая представилась вам Екатериной, не выдуманная, а самая что ни на есть настоящая, и всё, что она рассказывала, правда. Более того, она мне не чужая, потому что, я – первый её муж, настоящий, а не тот человек, который сейчас с ней. Где я нахожусь сейчас, ни она, ни её нынешний кавалер не знают. И не узнают, пока сам этого не захочу. Это необходимо в целях моей безопасности… Почему она позвонила в прямой эфир? Да потому что ситуация для неё стала крайне критической, и никто её не выручил бы, кроме меня. Как вы этого сразу не поняли? Она знала, что я люблю эту передачу и всегда её слушаю, хоть и никогда в ней не участвую. Если я ещё жив, предположила она, то непременно её услышу и приду на помощь. Даже под вымышленным именем догадаюсь, что это она. Уж, интонацию её голоса я не спутаю…

Ларс: А если она знала, что услышите, то почему наговорила про вас столько гадостей?.. И ещё. (хмыкает) Так это не ваш хладный труп нашли? Вы и в самом деле звоните сюда не с того света?.. Эх, рушится такая классная интрига! Сюда бы ещё прибавить вампиров да зомби!

Инкогнито: (не обращает внимания) И второе. Раз уж зашёл разговор об этом, то расставлю точки. По крайней мере, в отношении себя. Я действительно сильно испугался, когда начались наезды на меня со стороны конкурентов, и скрылся, даже не предполагая, что у них хватит наглости третировать слабую женщину. Хотя ничего плохого они бы ей сделать всё равно не смогли, ведь им было известно, что контрольный пакет акций на мои предприятия находится в её секретной банковской ячейке…

Виктор: Однако отчаянный вы человек! Если эти люди и в самом деле отважились на такое, откуда такая уверенность, что они не порезали бы вашу жену на кусочки, лишь бы получить эти акции? Сегодня и за более мелкие вещи убивают. Как вы могли так спокойно отнестись к этому?

Инкогнито: У нас совместное владение контрольным пакетом акций, и во всех документах зафиксировано, что делить его на доли недопустимо. Так что в любом случае этим людям, помимо моей жены, нужен был бы ещё и я. Лишь тогда, при нашем обоюдном согласии, всё могло перейти в чью-то полную юридическую собственность. Они, безусловно, могли бы мучить её и истязать, но без моей подписи или свидетельства о моей смерти никакие документы не имели бы силы. Потому они и разыскивают сейчас меня, только безрезультатно. А я за ними как раз мог спокойно следить, была у меня такая возможность. Оставалось только придумать какой-то способ вызволить её из этого плена и поскорее с ней вместе исчезнуть. Ну, и, естественно, наказать своих обидчиков. Я не мать Тереза, чтобы прощать…

Анастасия Романовна: Что же вы теперь будете делать, когда ваша жена погибла? Стоило ли вообще затевать такие опасные игры, в которых гибнет близкий человек, а вам самому нужно скрываться, да ещё так, что имени своего назвать никому нельзя?.. Выбрали, понимаешь ли, себе собачью кличку – Инкогнито… Если управы найти невозможно, отдали бы этим бандитам свои заводы и пароходы, чтоб они ими подавились! А сами жили бы с любимым человеком спокойно, ни от кого не прячась. А новых богатств ещё нажили бы!

Инкогнито: (помолчав) Кто вам сказал, что она погибла?

Анастасия Романовна: Мы же слышали в самом что ни на есть прямом эфире, как за ней гнались бандиты, и она разбилась в машине. Страшно это было слушать… Вот наш ведущий Фредди скоро всё разузнает в полиции и вернётся к микрофону, чтобы рассказать, что в действительности произошло… Разве вы сами ничего не слышали?

Виктор: Простите, что перебиваю, но у меня к вам вопрос, уважаемый господин Инкогнито. Вы говорили о владении вашими предприятиями и контрольным пакетом акций, верно? Мол, за ним бандиты охотятся, и они якобы пленили вашу жену… Вы-то сами верите в то, что рассказываете? Что такое контрольный пакет акций? Мешочек с деньгами, который отобрали у владельца и – будь здоров? Это же юридический документ, который так просто не отнимешь, а передача его возможна только при участии адвоката, который заверяет это юридически… Затем ваше странное исчезновение и похищение жены… Сказки Шахерезады какие-то, честное слово!

Инкогнито: (смеётся) Согласен с вами, что это выглядит несколько неправдоподобно, но… давайте подождём несколько минут, и я вам открою все карты.

Виктор: Кого мы ждём? Ведущего Фредди, который вернётся в эфир с информацией из полиции?

Инкогнито: Пускай будет так – дождёмся возвращения Фредди…

Ведущий: А меня не надо дожидаться, я уже здесь! Как вы понимаете, никуда из студии я не исчезал, а разговаривал по телефону прямо отсюда и, конечно же, краем уха слушал, о чём вы беседуете, и всё было у меня под контролем.

Анастасия Романовна: И что вы нам скажете? Не томите, рассказывайте!

Ведущий: Никакой информации о дорожно-транспортных происшествиях на настоящий момент в полицию не поступало. Тем более, с жертвами. Всё в городе и области пока спокойно.

Виктор: Вот оно как… Тогда совсем ничего не понятно!.. Ну-ка, господин Инкогнито, как вы нам объясните это? Интересно послушать вас.

Инкогнито: (задумчиво) И в самом деле, наверное, уже пора обо всём рассказать. Что вы посоветуете, уважаемый Фредди?

Ведущий: Я тоже в недоумении! Конечно, рассказывайте, не томите наших радиослушателей! Время передачи подходит к концу. Пора раскрывать карты!

Инкогнито: Что ж, как хотите… Тем более, время и в самом деле уже вышло, и объявлена посадка в самолёт, на котором мы улетаем. Улетаем вместе с женой… Как она представилась вам? Екатериной? Хорошо, пусть она останется для вас Екатериной. Согласна, милая? (пауза) Не хочет отвечать… Ничего страшного – сам всё расскажу. Так вот, весь этот спектакль задуман и разыгран нами с одной единственной целью – спастись самим, спасти деньги от продажи бизнеса и спокойно отбыть туда, где нас не смогут достать люди, преследовавшие нас.

Виктор: А контрольный пакет акций?

Инкогнито: Он давно уже продан, но мы держали это в тайне, чтобы не переводить стрелки на настоящего владельца. Пускай бандиты думают, что пакет всё ещё у нас. Такая у нас договорённость с теперешним хозяином предприятий. Рано или поздно всё равно это выяснилось бы, но ему необходимо какое-то время, чтобы под готовиться и дать достойный отпор рейдерам, если те снова захотят присвоить чужую собственность. Поверьте, у него такие возможности есть. Он покрепче меня на ногах стоит.

Ларс: Хитро закручено! Но… как-то всё это, извините, сделано через одно место. Деньги деньгами, бизнес бизнесом, но как быть с женой, то есть с Екатериной? Она что у вас – разменная монета? Спокойно позволили бандитам забрать её и уложить в постель к самому главному из бандитов? Разве так настоящие мужики поступают?! Да я бы на вашем месте их зубами порвал, если бы хоть один из них прикоснулся к моей женщине мизинцем! Да и она хороша – этот новый бандит ей, видите ли, знаки внимания оказывал и был по всем статьям лучше вас… Как после таких признаний вы сможете снова находиться вместе? Как можно любить женщину, которую вы сперва предали, а потом и она вас? Вам это не противно? Лично мне – очень…

Инкогнито: Правильно заметили, господин музыкант, так настоящие мужчины не поступают. Но спешу вас успокоить – ни у каких бандитов Екатерина не находилась ни минуты. Она вообще всё время была со мной рядом, а история с похищением нами полностью придумана.

Ларс: А бандиты? Вы их тоже придумали? Для чего?

Инкогнито: К сожалению, бандиты самые взаправдашние. Но… тут-то и скрывается наш самый главный трюк. Вся эта история с похищениями придумана как раз для них! Мы решили опередить их буквально на шаг, потому что, когда они дали понять мне, что их интересуют мои предприятия, стало ясно, что они не остановятся ни перед чем – ни перед покушением на меня, ни перед угрозами моей жене. Ситуация была тупиковая, и, самое печальное, что искать защиту было не у кого.

Ларс: И что же вы сделали?

Инкогнито: Мы придумали ещё одну бандитскую группировку, якобы нацелившуюся на мои предприятия. Притом необходимо было разыграть всё настолько правдоподобно, чтобы в наш розыгрыш поверили. И стали готовиться к конфликту с этой мифической бандой.

Ларс: Неужели ваши реальные обидчики такие лохи и сразу не раскусили ваш розыгрыш? Вся эта криминальная шушера прекрасно знакома друг с другом, а тут, с ваших слов, появляются совершенно новые, ранее нигде не засветившиеся бандиты и сразу наводят на всех страх…

Инкогнито: Ну, это не совсем так. Кое-кого из иногородних я знаю и спокойно приплёл их, указав даже имена и клички, хоть они про это даже не ведают. Прикрылся, так сказать, их авторитетом. Конечно же, сильно рисковал, если начнутся разборки, и им станет известно про то, что кто их подставил. Но этого, слава богу, не произошло… А теперь уже и не страшно, даже если раскроется. Нас-то здесь не будет.

Ларс: Совсем-совсем не страшно? Почему?

Инкогнито: Я же сказал, что через час мы уже будем в самолёте, и нас им не достать.

Ведущий: Теперь уже у меня возникает к вам, уважаемый господин Инкогнито, пара вопросов. Если всё происходило так, как вы говорите, кто же мне тогда звонил, представившись полицейским, и просил номер вашей супруги, а вдобавок заявил о каком-то несуществующем неопознанном трупе? Неужели это были тоже вы, и это было вами продумано заранее? И главное, зачем?

Инкогнито: Представьте себе, это был я. Так было мной просчитано заранее, чтобы всё выглядело предельно достоверно. А изменить голос совсем несложно, вы это прекрасно знаете.

Ведущий: Ещё вопрос. Звуки разбивающегося автомобиля и крики жертвы тоже, как я уже догадываюсь, были вами запланированы и записаны заранее?

Инкогнито: Естественно. Разве сложно это записать на диктофон заранее? Накачать всевозможных звуковых эффектов из интернета сегодня никакого труда не составляет. Вот я этим и воспользовался… Согласитесь, эффектный ход, а вы приняли за чистую монету!

Ведущий: Да уж, ничего не скажешь… Кстати, уважаемые друзья, время нашей передачи почти не исходе, и у нас остаётся немного времени, чтобы дать слово ещё одному нашему слушателю. А потом аккуратно завершить наше сегодняшнее плавание в детективных морях на «Жёлтой подводной лодке». Кто у нас на линии?

Анастасия Романовна: Я, наверное… А сказать я хочу следующее. Всё я понимаю и всё с интересом выслушала, но неясным для меня осталась одна вещь. Вот я и хочу спросить этого таинственного безымянного господина: для чего ему нужен был весь этот спектакль, да ещё по радио? Неужели не проще было бы спокойно свернуть свои дела, забрать супругу, сесть в самолёт и улететь без всех этих радио-представлений? Для чего вы всё это нагородили? Каких-то новых бандитов придумали – мало вам уже существующих? А автомобильная авария и крики…

Инкогнито: (притворно вздыхает) Вы правы. Можно было всё сделать без шума и тихо, чтобы никто никаких концов не нашёл… Как вам объяснить, почему я всё это затеял? Надоело, понимаете ли, всё время жить с оглядкой, прятаться и скрываться. (усмехается) Захотелось в весёлых битловских морях поплавать на жёлтых субмаринах… А ведь эти бандиты, для которых нет никаких преград, только и могут, что стращать и запугивать. Они и понятия не имеют ни о производстве, ни о бизнесе, ни о маркетинге – и после всего этого им показать, что я прогнулся под ними, струсил и позорно бежал? Да никогда в жизни! Они спустя некоторое время обязательно поймут, как я обставил их, заставил струхнуть перед такими же мерзавцами, как они, и в результате ничего не получат. Да ради этого стоит не только спектакль сочинить, но и оперу поставить!.. Впрочем, друзья, наше время истекло. Объявили посадку на самолёт, и нам нужно идти… Как вы называли мою жену – Екатерина? Пускай так и останется. Екатерина, ты что-то хотела бы сказать напоследок радиослушателям? Опять нет? Ну, тогда всем до свидания… Сим-карты из телефонов мы уничтожаем, так что звонить нам теперь бесполезно…

Короткие гудки в трубке, потом и они прекращаются.

Ведущий: Да, дорогие наши радиослушатели, интересные вещи происходят иногда в прямом эфире. Как сказал некогда классик: «Ночной эфир струит зефир…» Я бы прибавил: и не только зефир… Нам осталось только поставить завершающую мелодию и попрощаться с вами на неделю… Хотя одну секундочку. Диктор из службы новостей, сводка которых последует сразу за нами, подсказывает мне одну горячую новость. Оказывается, что на шоссе, ведущем в сторону аэропорта, только-только назад разбилась легковая машина. Женщина, водитель транспортного средства, погибла на месте. По словам очевидцев, её на большой скорости догнал чёрный джип и подрезал. Водитель джипа вначале выскочил и хотел подойти к разбившейся машине, но, когда увидел, что останавливаются проезжающие мимо автомобили, и к месту аварии со всех сторон бегут люди, быстро сел в свой джип и укатил… Вам, друзья, это ничего не напоминает? Никаких предположений у вас не возникает?.. Впрочем, наше время почти истекло, поэтому скажу ещё несколько слов в завершение…

Начинается песня «All You Need Is Love»

Ведущий: Вот и подошло к концу наше путешествие на «Жёлтой подводной лодке». Как ни странно, но мы с вами неожиданно стали свидетелями удивительной истории, в которую никто из нас до последней минуты не верил, а в конце так и остался громадный вопросительный знак. Бизнес и любовь, бандиты и неожиданные повороты сюжета сплелись в ней настолько, что очень трудно разобраться, что здесь правда, а что вымысел. Даже мне, ведущему программы Фредди Стардасту, было сложно выяснить, когда человек говорит своим голосом, а когда вместо него звучит фонограмма… Может, мы и сами уже перестали быть собой, а вместо нас кто-то невидимый запускает фонограмму, под которую мы живём? Хорошо, если это фонограмма наших любимых «битлов»… Неправильно всё это как-то – вам не кажется? Впрочем, что-то я заговорил уже не то… Философия – не мой конёк… Спокойной вам ночи, дорогие радиослушатели! Жду через неделю в это самое время на нашем очередном выпуске ночного музыкально-дискуссионного шоу «Ночной эфир струит зефир…» всех, кто не спит, и всех, кому есть чем поделиться с такими же, как и он сам, полуночниками…

Музыка нарастает – и песня звучит до конца. А после песни – короткие сиротливые гудки нескольких телефонов.

«…И не спит страж Израиля»

…чересчур усиленное познание самого себя лишает человека способности действовать. Если бы не это, Тамлет сразу в первом же акте трагедии проткнул бы шпагой своего дядю и преспокойно унаследовал бы королевский престол.

Генрик Сенкевич «Без догмата»

Часть 1

1. МИШКА-МАШКАНТА

Сегодня пост 9 Ава – день, когда традиционно евреи грустят и не объедаются на каждой подходящей лужайке излюбленным израильским блюдом – жареным на огне мясом, не пьют пиво и прочие энергетические напитки, не следят по телевизору за баскетболом и бесконечными перебранками народных избранников в Кнессете, ещё более виртуозных и хамоватых, нежели чернокожие заокеанские баскетболисты. Правда, многие израильтяне все эти ограничения нарушают с первого до последнего пункта, но делают это тайком, а на людях – упаси Б-г. Хотя опасаться на самом деле нет причин, потому что никто никого за подобные нарушения не упрекает. Небось, живём в почти европейском цивилизованном государстве – не в каком-нибудь злобном арабском халифате, где вероотступников бьют по пяткам палками. Хотя порой возникают вполне законные сомнения…

В этот печальный день с евреями на протяжении последних тысячелетий обязательно случались какие-нибудь неприятности. То разрушат национальную святыню Храм – сначала Первый, потом Второй (кто знает, что будет с Третьим, когда его таки построят?!), то из какой-нибудь очередной антисемитской страны наших собратьев начнут поголовно выставлять, то ещё какая-нибудь бяка приключится. Честное слово, и года не проходит, чтобы всё спокойно было. На то и статистика имеется, только не хочется лишний раз её приводить, чтобы настроение не портить.

Даже сегодня неприятности происходят, далеко ходить не надо. Взять, например, моего коллегу по работе Мишку, который этой ночью охранял летний лагерь с туристами-американцами, расположенный среди необъятных бугров и впадин великой пустыни Негев. Так вот, всю ночь почти до самого рассвета он доблестно бдел, расхаживая вдоль лагерного забора с карабином наперевес, а под утро усталость сморила его, и он прикорнул на стуле, укрывшись за собственной машиной. Спать он собирался до первых рассветных лучей, а это совсем крохи. И надо же было такому случиться, что в это самое время подпёрло начальнику лагеря Ниру выскочить из своего домика по нужде, а заодно выглянуть за ворота, чтобы оценить Мишкино служебное рвение. Тут-то он беднягу и подловил, но будить не стал, а злорадно сфотографировал на мобилу и отправил снимок в нашу контору. Мол, полюбуйтесь, каких вы охранников посылаете туда, где требуется повышенная бдительность, ведь в отличие от ваших ленивых сторожей подлые арабские террористы из близлежащих деревень не дремлют, а только и ломают голову, как бы учинить очередную подлость евреям. Так ведь хрен с ними, с евреями – им не привыкать! – в лагере у нас сегодня американцы! Устроить им подлянку, а то и утащить в своё дремучее логово какого-нибудь зазевавшегося янки – да такое злодеяние для любого мало-мальски подкованного террориста слаще пения муэдзина с самого высокого минарета!

Короче, Мишке сразу перезвонили из конторы и велели по окончании работы, никуда не сворачивая, явиться на разбор полётов. Выгонять его, надеюсь, не станут, потому что работает он давно, крупных проколов за ним не числится, да и найти на его место другого человечка довольно непросто. И даже не потому, что нет желающих сунуть голову в хомут, просто не у каждого есть собственная машина, на которой он готов по первому требованию днём и ночью, в жару и холод лететь в самую дальнюю тьмутаракань охранять какой-нибудь объект, к тому же без особой уверенности, что спустя восемь обозначенных законодательством часов пришлют другого охранника на подмену. Телефон же в конторе будет традиционно всё время занят.

Утром, когда я приехал сменить на посту Мишку, вид у него был крайне удручённый, совсем как у человека, мужественно начавшего поститься и уже пережившего отсутствие завтрака. Он мрачно сидел на стуле у ворот в тени единственной на всю округу дохлой акации и безразлично грыз конец своего длинного хохлацкого уса.

– Теперь мне этот день не оплатят! – печально завершил он рассказ о своём грехопадении. – Ну, и хрен с ним! Зато хоть пару часов покемарил…

После того, как я подбодрил его рассказами о том, что не только ему одному достаётся в этот злополучный день, а неприятность, случившаяся с ним, наглядно подтверждает его неразрывную связь с еврейским народом, Мишка несколько отошёл от хандры и стал собираться домой. Злобно закинув карабин в багажник машины, он завёл мотор.

– Между прочим, оружие должно быть рядом с тобой, нельзя его прятать, как какую-нибудь лопату, – ехидно напомнил я ему. – Полиция остановит – проблем не оберёшься. Хорошо если только штраф выпишут…

– Да пошли все они к чёрту! – рявкнул Мишка из-за руля. – Сколько езжу, ни разу не останавливали. А положишь карабин рядом на сиденье, так он, зараза, будет болтаться из угла в угол. Того и гляди выстрелит. Пусть лучше не в салоне стреляет, а в багажнике…

На этой оптимистической ноте он врубил по газам и укатил в клубах пыли, а я остался один-одинёшенек. Если, конечно, не считать безмятежно дрыхнущей в своих палатках американской публики да нескольких сумасшедших любителей утреннего джоггинга, бесцельно наматывающих километры по близлежащим холмам и поджаривающих свои и без того обгорелые телеса на коварном утреннем солнышке.

Уж, я-то знаю, что представляет собой солнце в нашей израильской пустыне, когда температура зашкаливает за сорок, и даже видавшие виды бедуины не вылезают из своих чёрных палаток, передвигаясь в случае необходимости по незащищённой местности быстрыми перебежками.

Впрочем, американцам никто не указ, они всё знают и всё делают лучше других, а если начать им что-то подсказывать, смотрят на тебя с покровительственной усмешкой старшего брата, подловившего тебя за позорным занятием онанизмом и великодушно пообещавшего до поры до времени никому об этом не говорить. Посему я с ними почти не общаюсь. Не люблю без причины выглядеть дураком.

Лучше, честное слово, общаться с бедуинами, которые работают в лагере на подсобных работах – уборке, возведении новых палаток и экзотических восточных шатров, изредка приводят лошадей и верблюдов для ублажения жаждущих экстрима американов. Тут уже они выступают в роли сказочных джиннов, надевают расшитые рубашки и куфии – головные накидки из платков. Это, вероятно, служит для усиления восточного колорита, столь необходимого жаждущим экзотики заокеанским душам. Да и израильская обслуга – подрабатывающие студенты из университета, – те тоже по-пиратски оборачивают платки вокруг головы. Видно, этакая древняя униформа и в самом деле для пустыни гораздо актуальней европейских шляп и кепок с длинными козырьками. Арабы, на которых мы всегда поглядываем несколько свысока, как выясняется, вовсе не такие дремучие, какими их всегда выставляют. А если то, что мы называем нашей культурой, непременно оказывается полной противоположностью тому, что они называют своей культурой, это ни о чём не говорит. Просто, в отличие от нас, живут они в другом измерении, и точек пересечения у нас с ними совсем немного. Однако им от этого, опять же в отличие от нас, ни жарко, ни холодно…

Вот какие мысли рождаются у меня в голове во время длительных дежурств и редких, но вынужденных общений с окружающими.

Впрочем, каждый охранник так или иначе немного философ и созерцатель. Работа к этому подталкивает, потому что все иные виды интеллектуальной деятельности – чтение бульварной прессы, разгадывание кроссвордов и пользование ноутбуком, – мягко говоря, не приветствуются. Есть люди, которые могут часами сидеть неподвижно, глядеть в одну точку и ни о чём не размышлять, но такой йоговский способ убийства времени – скажу по собственному опыту – весьма труден и бесполезен. Тем более, для нашего русскоговорящего брата, испокон веков страдающего повышенным любопытством.

Если, предположим, работать ночью на разгрузке вагонов или жужжать железками на токарном станке, то время, конечно же, движется гораздо медленнее, чем днём, но – хоть как-то движется. Когда работаешь в охране, ход времени замедляется настолько, что волей-неволей начинаешь верить во всяческую мистику и чертовщину. А как это назвать иначе? Когда ночью спишь в кровати, то время пролетает мгновенно, но если бодрствуешь на посту, то каждая минута кажется вечностью, и проклятые стрелки на часах почти не движутся…

Но что это я о печальном? Сегодня я работаю днём, а ночью буду спать в своей постельке, которую ценить и любить по-настоящему научился, лишь вволю повкалывав ночным охранником…

Вернёмся к нашим любимым бедуинам, с которыми я общаюсь, сидя на стуле под дохлой акацией. С ними у меня происходит самое плодотворное общение, потому что кроме них, по большому счёту, общаться здесь больше не с кем. Местное начальство и подрабатывающие студенты смотрят на охранников свысока. Как на собак, сидящих возле будки. Максимум, заученно улыбнутся, выплюнут сквозь зубы стандартное «как дела?», нисколько при этом не интересуясь, как твои дела на самом деле. Наиболее продвинутые могут даже полюбопытствовать, не хочу ли я кофе или холодной водички, абсолютно не горя желанием угостить этим самым кофе или отстегнуть от щедрот своих бутылку воды из холодильника. Чаще проходят мимо, не удостоив взором и не отводя от уха мобилы. То есть ты вроде бы есть, и тебя одновременно нет. Когда ты есть, тебя не замечают, а вот когда отлучился на минутку, скажем, по физиологической надобности – караул…

Поначалу меня это сильно возмущало, потом я подумал: какая, в конце концов, разница? Мне от этого убудет? Тот, кто меня знает и уважает, меньше уважать не станет, а на прочих плевать. Вон их сколько мимо ходит. Я же не курс доллара, чтобы мной интересовался каждый встречный-поперечный. И не сам этот доллар, чтобы любили и холили…

Я даже догадался, почему египетский Сфинкс имеет такую кислую физиономию и уже столько тысячелетий смотрит вдаль, поверх голов суетящихся вокруг людишек. Он охраняет какие-то вверенные ему космические секреты, и всё остальное ему по барабану. Вот идеал настоящего охранника! Оттого ему, наверное, и отколотили часть носа вредные насекомые – людишки, не выносящие многовекового презрительного взгляда его каменных глаз…

Но я уклонился от разговора о бедуинах. А ведь они периодически выскакивают из ворот, чтобы несколько минут передохнуть от работы внутри лагеря, выкурить со мной сигаретку, переброситься парой-другой фраз. Как правило, они меня знают лучше, чем я их. Некоторые помнят моё имя, а я, к стыду своему, не могу даже вспомнить, где мы до того встречались. У них, видимо, так устроена память: если уж виделись где-то или вместе работали, то запоминают человека надолго. В пустыне, где вероятность каждодневного нормального общения катастрофически мала, даже крохотный контакт с ближним становится событием. В отличие от нас, бедуины эти события помнят и ценят.

Иногда я делюсь с ними своими планами. Мол, мне бы очень хотелось в будущем, аки граф Толстой, уединиться в какой-нибудь захолустной израильской Ясной Поляне, где смогу в первозданной тишине и покое предаваться чтению книг, слушанию музыки и созерцанию природы, а с внешним миром общаться не иначе, как по Интернету. Выслушав мои фантазии, они на меня смотрят, как на сумасшедшего. Как я сумел дойти до такого абсурда? Их-то всегда тянет в город, где шумно, многолюдно и есть возможность с кем-то переброситься словечком. А я с какого дуба рухнул? Видно, мы с ними движемся в разных направлениях. Как и наши миры…

Сегодня, после отъезда Мишки, пока тихо. Туристов сразу после завтрака рассадили по автобусам и увезли на экскурсию. Почти весь персонал лагеря отправился вместе с ними якобы для оказания помощи, а вероятней всего, на халяву. Бедуины же, воспользовавшись неожиданно свалившейся на них свободой, дружно завалились спать в одной из дальних палаток. Впрочем, это не моё дело. Пускай себе спят, а я блюду пост у ворот лагеря, обозреваю окрестности и отгоняю своим воинственным видом гипотетических злоумышленников.

Вот сейчас прикурю ещё одну сигарету и примусь за книжку. Почитаем, а там, глядишь, время быстрей пробежит. До восьми вечера, когда меня должны сменить, ещё ой как далеко. Но едва я удобно расправляю седалищные половинки на стуле, вытягиваю не натруженные ходьбой ноги и раскрываю книжку, в кармане тут же начинает названивать сотовый телефон.

Кто бы это мог быть? Для жены вроде бы рановато – всего два часа назад расстались. Из конторы тоже в такую рань не звонят, потому что там ещё нет никого. Шеф звонит из дома? Вряд ли. Он в это время ещё только поднимается с кровати, чистит зубы и пьёт первую чашечку кофе. Все разносы – после посещения туалета, не раньше. Тогда у него голос звонче.

Ладно, проверим. Лезу в карман, вытягиваю сотовик и подношу к уху.

– Аллё-у! – с израильским подвыванием вопрошаю трубку. – И кто это там спозаранку?..

2. РАДИО – ВИКТОРИЯ

– Приветик, Лёвушка! – слышу в трубке чуть хрипловатый, но певучий и с лёгким украинским акцентом женский голос. – Куда запропастился? Отстрелялся на прошлой неделе, и от тебя ни слуху ни духу. Обманываешь девушку…

Это Виктория с радиостанции «Новое русское радио». Последние несколько месяцев я довольно плотно сотрудничаю с радиостанцией и раз в неделю выхожу в эфир с часовой юмористически-музыкальной программой, идею которой сам же и подбросил радионачальству. Сотрудничаю почти безвозмездно, потому что деньги, получаемые от них за работу, и деньгами-то не назовёшь. Слёзы, а не деньги. Менее обременительная для интеллекта работа в охране куда прибыльней. Но дело как раз не в деньгах. Составлять программу и придумывать потешные тексты между музыкальными номерами доставляет мне неописуемое наслаждение. Хоть какая-то отдушина в этом сером и скучном мире, который окружает меня. Я всё никак не могу забыть, что до приезда в Израиль имел какое-то отношение к музыке и литературному творчеству. На радио, правда, не выступал, но тем не менее…

Жена поругивает меня за это бесперспективное в финансовом плане занятие, но я упорно держусь за него и не бросаю. В штат радиостанции, где почти половина таких же бессребреников, как я, меня наверняка никогда не возьмут. А те гаврики, что всё же получают там зарплату, едва ли могут похвастаться виллами и яхтами. При моём появлении стреляют сигареты – все без исключения… Потому я и сижу в своей охране спокойно, без попыток в корне изменить жизнь, обдумываю очередные приколы, пиратски скачиваю из Интернета музыку, которую на следующей неделе выдам в эфир, и чувствую себя крутым перцем. Как говорится, повышаю подручными средствами собственную самооценку. Сие занятие не обогащает, тем не менее, позволяет держаться на плаву и иронически относиться к публике, задирающей нос перед охранником на дверях. Каждому своё – кому апельсин, а кому свиной хрящик…

– Привет, Викуся! – бодрым тоном отвечаю в трубку. – Какова реакция трудового народа на мой последний эфир?

– Народ безмолвствует, – подхватывает мой игривый тон Виктория. – Пара звонков, правда, была, но это слабый бальзам для твоего гипертрофированного самолюбия. Одна дамочка даже заливалась от восторга и цитировала тебя, другой же пенсионер всячески хаял и тоже цитировал. И оба просили твой телефон – дамочка наверняка, чтобы продолжить знакомство в более интимной обстановке, а пенсионер, чтобы выдать тет-а-тет какую-нибудь гадость из непечатных…

– Ну, ты и язва, мать! Небось, тотчас сказала им, что с незнакомыми дамами я не общаюсь, ибо в сексе строг, как Папа Римский, а с пенсионерами ничего общего пока не имею – пускай подкатывает лет эдак через двадцать! Ведь сказала же?

– Сказала, но не парься! – хохочет Вика. – Это нормальная рабочая ситуация. Когда на тебя хоть как-то реагируют, значит, ты ещё не до конца вышел в тираж. Хуже, если не замечают. А так – к тебе пока не зарастает народная тропа. Правда, очень тоненькая…

Я с Викторией полностью согласен. Она баба умная, конъектуру просекает и в своё время положила немало сил, чтобы пробить мою передачу. Это наше совместное детище, и, хоть идея была сугубо моей, на первых порах, пока детище ещё не встало на ноги, осуществляла полный контроль за мной и за моими телодвижениями в эфире. Потом несколько успокоилась и стала мне доверять. Да и я поначалу робел, не зная, как распорядиться вседозволенностью, со временем пообтесался и стал чувствовать себя заправским радиоведущим. Даже пару раз съездил к ним в студию, чтобы провести прямой эфир, но потом это оказалось для меня неподъёмным занятием. Трудно, знаете ли, совмещать две работы. За одну зарплату и почти в одно и то же время.

Теперь я при каждом удобном случае вытаскиваю ноутбук, потихоньку компоную и записываю очередную программу. Потом прослушиваю на трезвую голову в машине по дороге домой или назавтра на работе и отправляю Виктории. Казусов и больших проколов пока что не было.

Вдохновлённое моей передачей радионачальство предлагало поначалу проводить её в прямом эфире постоянно, чтобы те же самые возбуждённые дамочки и рассерженные пенсионеры могли изливать свои чувства мне в лицо, вернее, в ухо. Но Виктория резко воспротивилась – до конца она мне всё-таки не доверяла и боялась, что рано или поздно я сорвусь и наговорю нелицеприятных эпитетов какому-нибудь зарвавшемуся эфирному хаму, каковых немало, чем подведу её под монастырь. Тем более, на каждую передачу приезжать возможности у меня всё равно нет. Поначалу я даже продумывал, как бы выкрутиться, но так ничего и не придумал. А теперь уже решил, что пускай всё остаётся так, как есть. Буду вести ток-шоу в прямом эфире в следующей жизни.

– Что новенького? – вопрошает Виктория. – Генератор новых гениальных идей не заржавел?

– Типун тебе на язык! – неподдельно ужасаюсь я. – К следующей передаче у меня почти всё готово, осталось записать и отправить тебе. Могу загодя поделиться тайнами.

– Делись, – соглашается Виктория, и голос её становится деловитым, отчего пропадает приятная хрипотца и ласковый украинский акцент. – Только не вываливай всё кучей, а по порядку. Идея, план и, так сказать, раскадровка. И без длинных любовных прелюдий…

– У нас, мать, на носу Новый год…

– Чего?! Август месяц на дворе! До декабря добрых полтора десятка передач…

– Не тот Новый год! Забыла, где живёшь? – ехидно поправляю я. – Я про наш любимый еврейский праздник – Рош-Хашана. Это конец сентября.

– Бес попутал! – честно признаётся Виктория. – Прошу пардону!

– Так вот, новый мой цикл, посвящённый Новому году, будет состоять из трёх передач, которые как раз улягутся в эфир до праздника. А смысл их будет состоять в том, что мы посвятим новогодние песенки всяческой известной публике – членам Кнессета, партиям и общественным организациям. Ну, и, конечно, людям, чьё имя на слуху…

– Ну, это, Лёвушка, не оригинально – отработанный приём, – разочарованно хмыкает Виктория. – Такое сто раз было. Кого ты хотел удивить? Это у тебя спрашиваю не я – «Машина времени».

– Это уж как сказать! – посмеиваюсь я. – А песенку ты вовремя вспомнила. Дело-то как раз не в идее передачи, которая банальна и проста, как всё гениальное, суть в самих песенках. Например, упомянутую тобой песню «Кого ты хотел удивить?» мы можем с полным правом посвятить нашему Высшему суду справедливости БАГАЦу, который то и дело отчебучивает такие мудрые решения, от которых у неподготовленной публики волосы дыбом встают. Усекла посыл?

– Ну-ка, ну-ка, – голос Виктории становится мягче, а это признак того, что она проявляет к какой-то вещи неподдельный интерес.

Хоть нам и категорически запрещено лезть в политику, ибо это не наша епархия, а журналистов, ведущих новостные блоки, мы иногда вставляем в нашу развлекаловку какие-нибудь иголки.

– Да кого ни возьми, – продолжаю заливаться соловьём, – каждому что-нибудь отыщется. Взять, к примеру, партию каких-нибудь зелёных или защитников природы. Какая песенка для них? Точно – «В траве сидел кузнечик». Незамысловато, но сердито. А взять нашу русскоязычную партию, которая шумела-шумела и пробилась-таки в Кнессет, нахватала министерских портфелей и потихоньку сбавила обороты. Что для неё подходит? «На поле танки грохотали…» Или «Из-за острова на стержень…»

– «На стрежень…» – поправляет Виктория.

– Какая разница – на что?! Главный прикол не в песне, а в адресате!

– Вообще-то, в этом что-то есть, – после короткой паузы неуверенно бормочет Виктория. – Правда, с танками не совсем в кассу, мог бы придумать что-то остроумней. А то наших солдафонов обидишь. И поумерь немного ехидство…

– Мести сильных мира сего опасаешься? – пробую подкузьмить её.

– Вовсе нет. Просто шутки не должны быть злыми. Тем более под Новый год. А ты этим иногда грешишь… Ну, что у тебя ещё?

– Битловская «Ты не даёшь мне своих денег…» – Министерство финансов. «Не кочегары мы, не плотники…» – Министерство строительства…

– Высоко замахиваешься, хотя… Можно «Шоколадного зайца» посвятить Министерству абсорбции, – подхватывает Виктория. Игра в подбор прикольных посвящений увлекает и её, но она вовремя останавливается. – Вообще-то, с подобными штучками можно и подзалететь. Найдётся дурак, который обидится.

– Неужели? – притворно удивляюсь я, хотя отлично знаю, что она мне сейчас ответит.

– То, что всё это смешно, и ежу ясно, но ты же знаешь, как у нашей руководящей публики с чувством юмора. Пока ходят в простых смертных, во всё врубаются и даже сами пошутить в состоянии, а как вылезают в начальнички… Операцию им, что ли, по удалению юмора делают? Кто-то не просечёт, до кого-то просто не дойдёт, а кто-то начнёт искать потаённый вредительский смысл – и пошло-поехало. Ты же не маленький мальчик, наверняка обжигался. Пора выводы делать, что дураков лучше не дразнить, а дать им самостоятельно дойти до крайней точки абсурда… Может, пока не поздно, сделал бы что-то обычное – стандартные анекдоты из Интернета, свежая попса, ну, и умеренные, якобы спонтанные импровизации на вольные темы…

– Такие вещи, матушка, катят по будням, когда праздников нет, – пытаюсь спасти свой тонущий «Титаник». – Хочется, понимаешь ли, свеженького, чего ещё до тебя никто не делал. По крайней мере, на вашей радиостанции. Чтобы в памяти народной осталось…

– Оно, конечно, так, но… подумай хорошенько. – Виктория снова делает паузу и вздыхает. – Ой, заболталась я с тобой, побегу по делам. Ты, Лёвушка, не пропадай, а то я себя неуютно чувствую, когда у меня в загашнике материалов на одну-две передачи вперёд нет… Ба-ай!

Пытаюсь что-нибудь соврать о тотальной загруженности, но в трубке уже короткие гудки. Видимо, Виктория сочла беседу законченной, и – напрасно. Я бы ей на закуску выдал ещё пару перлов, пришедших в голову не ранее, как сегодня утром, пока ехал на работу.

Например, нашим религиозным ребятам из Кнессета, которые постоянно с кем-то конфликтуют по разным протокольным пустякам, можно было бы запросто посвятить песенку старика Армстронга «Когда святые маршируют». И, как апофеоз, впарить народу великую «Отель Калифорния» с посвящением тем членам Кнессета, которые ни в чём себе не отказывают и оттягиваются по полной программе за счёт государства, будучи в заграничных командировках. И своих родственников при этом не обижают…

Впрочем, торопиться некуда. Время пока терпит, и когда идеи во мне дозреют, я усядусь за компьютер лепить обещанные фонограммы. Выдай я все заготовки сразу, как просила Виктория, тотчас начнётся критика, фырканье, а то и прямые запреты. Когда же она получит готовый материал впритык к передаче, то есть будет поставлена пред свершившимся фактом, то, как всегда, махнёт рукой и всё пропустит в эфир. Благо, у наших конкурентов с другой русскоязычной радиостанции ничего похожего, насколько знаю, не предвидится, и это весомый аргумент в последующих за передачами разборах полётов у начальства.

Итак, на чём я остановился? Ах, да, на бедуинах. Что о них ещё добавить? По большому счёту, много общаться мне с ними не приходилось по причине всё того же непересечения наших миров. На первых порах, когда я только приехал в Израиль, бедуины и арабы казались мне чем-то слитным и неразделимым. Общая религия, общий язык – какие тут различия? Вместе с большинством моих соотечественников я видел в них только угрозу и опасность нашему мирному существованию. Ничего другого видеть в них не хотел. Спустя некоторое время, когда мне по работе пришлось сталкиваться и с теми, и с другими, чувство опасности несколько уменьшилось. Нет, не исчезло до конца, а приобрело какие-то более ясные формы. Да и не только по отношению к арабам – ко всем окружающим. Здешние реалии, знаете ли, не дают расслабляться и заставляют предельно настороженно относиться к незнакомцу: кто он – друг или враг? Постоянные теракты говорят сами за себя.

Как и каждому, кто приехал из страны, где всевозможные межнациональные конфликты решались быстро, без долгих раздумий и с морем крови, мне поначалу наивно казалось, что затянувшийся спор между евреями и арабами за землю Израиля можно и нужно решать быстро, как это делают во всём мире. Кто сильней, тот и диктует условия. И нечего обращать внимание на русских, американцев, европейцев и забугорных арабов, тянущих наше исконное еврейское одеяло на себя. У нас же пушки, танки, ракеты и самое передовое оружие против тех, кто лезет в драку. Ведь сказано же было некогда усатым советским людоедом: нет человека – нет проблемы. Что нам, спрашивается, мешает пойти по пути, проторенному братскими народами? Вся история человечества состоит из примеров подавления сильным слабого. Про дружбу и братскую помощь – это из другой оперы. Ну, и давайте, ребята, засучивайте рукава, хватит жаловаться, что вас кто-то обижает… В новаторстве по этой части нас трудно будет обвинить. Хотя умудряются – есть печальный международный опыт.

Большинство наших соотечественников, приезжая сюда, сразу начинают исповедовать эдакие воинственные имперские воззрения: сильный должен демонстрировать силу, если хочет быть хозяином положения. А сильные здесь – мы. Если арабы не согласны, пускай попробуют доказать обратное. Всё должно быть раскрашено в чёрно-белый цвет, полутона не допускаются. Хозяин в доме должен быть только один. Тапочки – того, кто первый встал. И прочие повторы одной и той же популярной мысли.

Вот тут-то как раз и возникают вопросы. Кто хозяин на самом деле, и кто здесь гость? Мы сюда приехали недавно, и корни наши в других странах. Многовековая история изгнания евреев со своей земли для арабов всего лишь еврейское мифотворчество. Библейские легендарные первоисточники им не указ. У них же здесь собственные кладбища с вполне реальными могилами многих поколений предков. Что может быть красноречивей этого факта? Куда их прогонишь от этих могил? И едва ли послужит аргументом наличие почти полусотни арабских государств в мире, которые вовсе не жаждут потесниться, чтобы принять репатриантов-единоверцев. Мир всё-таки тесен, ох, как тесен. А для арабов – тем более…

Всегда, когда заходят разговоры на подобные темы, – с нашей ли публикой или с арабами, – я с некоторых пор стараюсь больше помалкивать. Все по-своему правы и неправы. И никто ещё не придумал решение, которое бы всех устроило. Хочется жить в мире, без злобы и обид, не делясь на своих и чужих, друзей и врагов, но это уже полная утопия. А утопии никогда не сбываются. Гораздо реальней и привычней – войны или, в лучшем случае, холодное противостояние…

Вот какие мысли периодически рождаются в моей беспокойной голове, когда я часами просиживаю у себя в охране. А о чём ещё, братцы, размышлять, когда очередная музыкальная программа готова, фонограмма записана и отправлена Виктории? Все указания из конторы получены, кроссворды решены, сплетни с коллегами по служебному переговорному устройству закончены и сидят глубоко в печёнках – как тут не пофилософствовать?

Я отлично понимаю, что в политики при таких мудрствованиях не гожусь ни при каком раскладе. Нет у меня для этого необходимых качеств, за исключением неудержимого стремления фантазировать. А посему лучше досидеть свой век в охране человеком порядочным и безгрешным. Может, я и смог бы в чём-то схитрить или покривить душой, но на любительском уровне. В профессионалы не гожусь…

…Эх, засиделся я на своём стуле. Мысли какие-то нехорошие в голову лезут. Начал с бедуинов, потом запутался и кончил политикой. А о бедуинах так ничего и не рассказал. Лучше схожу, разомнусь, прогуляюсь вдоль ограды лагеря, пока ещё есть немного тени, и солнце не встало в зенит. А потом слетаем на кухню, сварганим кофе и будем тянуть резиновое время до окончания смены. А размышлять лучше о чём-то более приятном.

Только о чём, если этого приятного на свете совсем немного?..

3. БРИГАДИР ЭДИК

Из-за дальнего бугра, за которым пролегает трасса, тянущаяся до южной оконечности нашего безразмерного государства – города Эйлата, слышу надрывный рёв автомобильного мотора. Если по самой трассе, ухоженной и гладкой, как скатерть, можно гнать без напряга на любой скорости, то по извилистой грунтовой тропке, ведущей к нашему лагерю, нужно ползти предельно осторожно. Повсюду в песке и толстом слое пыли прячутся острые камни, которые неприятно скрежещут по днищу машины. Если не сбросить скорость, то возможны любые неожиданности вроде бы на ровном месте.

Вглядываюсь за бугор и различаю летящий в плотных клубах пыли белый пикап «рено». Метров за пятьдесят до лагеря он, наконец, сбрасывает скорость, и я читаю на его запылённом боку до боли знакомую надпись. Это машина нашей охранной конторы, на которой раскатывает бригадир Эдик.

Те из нас, у кого собственный автомобиль, ездят на работу своим ходом, и хозяин, скрепя сердце, оплачивает бензин. В любом случае это выгодней, чем оплачивать развозку. У Эдика же, как у лица, приближённого к трону, особая привилегия – ездить на казённой тачке и понятия не иметь, почём нынче овёс на заправке. Других привилегий у него априори нет, поэтому работает он так же, как все, получает такую же зарплату, однако должен вдобавок утрясать график работ, развозить безлошадных, сглаживать возникающие то и дело конфликты и, как апофеоз своей деятельности, получать в конторе регулярные нагоняи за чужие грехи.

За это ему почёт и уважение от хозяина, хотя быть в его шкуре никто из наших старожилов не согласился бы. Больно много хлопот, и никакой за это настоящей благодарности. Коли уж запродал душу дьяволу, решило наше маленькое, стихийно сложившееся сообщество, то тяни лямку и не жалуйся. В отличие от нас, которые по окончании работы имеют право спокойно расслабляться дома и не реагировать ни на какие внешние раздражители, Эдик обязан сутки напролёт быть начеку, лететь по первому свистку туда, куда прикажут. Короче, выполнять обязанности опричника, которого никто не боится, но связываться с которым – себе дороже. Мы даже посмеиваемся над ним, и он это знает, но делает вид, что ему на всё наплевать, хотя не всегда ему это удаётся.

Добровольно взвалив на себя дополнительные обязанности, Эдик наивно уверен, что в будущем ему за это воздастся сторицей, и хоть живёт он в Израиле не первый год, до сих пор почему-то не прояснил, что подобным подвигами не только денег не стяжаешь, но и элементарной благодарности не удостоишься. Более того, наш хозяин свято уверовал, что так оно и должно быть, и никакого обратного хода у Эдика нет. Парень прочно и навсегда опутан его ласковыми сетями. И это, по всей видимости, действительно так… Но на эту тему с Эдиком лучше не дискутировать – это единственное, чем его можно серьёзно обидеть. Кому ж приятно, когда на твои больные мозоли не только наступают, но ещё и кровожадно по ним топчутся?!

Белый «рено» подъезжает к воротам почти вплотную, и я привычно фыркаю, верчу пальцем у виска, намекая на то, что можно было бы сбросить скорость и раньше, чтобы не пылить. Это повторяется каждый раз. Эдик счастливо хохочет от того, что может позволить себе такое дурацкое развлечение, неторопливо вылезает из машины, отряхивается от песка и протягивает мне пятерню.

– Ну, здорово! Как дела? – По его бритому затылку сквозь осевшую минуту назад пыль стекают капельки пота.

– Какие у нас дела? – шучу в ответ. – Это у вас, высокого начальства, жизнь кипит и бурлит, а мы, сирые да убогие, коротаем время в дремотном состоянии.

Эдик не улавливает иронии и грозит пальцем:

– Ты это… про дремотное состояние поосторожней! Вон, Мишка уже залетел… Щёлкнули его на мобилу в дремотном состоянии и отправили фотку в контору… Слышал уже, небось?

– Ну, и каков приговор инквизиции? – пугаюсь притворно.

Эдик выдерживает театральную паузу и торжественно сообщает:

– Шуму, конечно, много. Шеф мечет икру, как тот осётр. Но гнать Мишку не собирается, потому что людей не хватает… Тем не менее, на заметку взял.

– Но рабочий день Мишутке теперь не оплатят… Выходит, дремал бедолага за свой счёт?

Эдик неожиданно хмыкает и снова грозит пальцем:

– А вот это у них хрен получится! Оплатят, никуда не денутся!.. Просто такого блатного местечка, как это, больше ему не видать. Отправят куда-нибудь в пампасы трактора пасти на солнышке. Оттуда всё живое в тень бежит, а там нет ни одного навеса, чтобы укрыться. И он уже не сможет отказаться. Не посмеет рот раскрыть…

В извечном негласном противостоянии начальства и подчинённых Эдик, естественно, не на стороне начальства, хоть и приближен к барскому столу. Прав у него, по сути дела, никаких, и окажись он в ситуации, подобной Мишкиной, ему тоже вдули бы по полной программе, не помиловали бы.

– Чего в наши палестины пожаловал? – интересуюсь у него.

– Шеф послал тебя проверить, – усмехается Эдик, – но, по большому счёту, я сам напросился – ему все эти проверки до одного места. Лишь бы нарушений не было и фоток никто не присылал.

– Даже так?

– Дело у меня к тебе на семь миллионов. – Эдик сразу сбрасывает маску начальника и превращается в компанейского парня. – Посмотрел бы мой комп, а то снова с ним какая-то хрень получается. В Интернете зависает, игрушки не загружаются, тянет еле-еле, и вообще говно, а не компьютер… Поторопился я с его покупкой!

Я не самый крутой на свете спец по компьютерам, просто немного поднатаскался, просиживая ежедневно у экрана по два-три часа. Но по сравнению с Эдиком, я Билл Гейтс. Купив компьютер, он стал чуть ли не каждые пять минут что-то выспрашивать у меня, и я неожиданно для самого себя выяснил, что тоже чего-то стою и могу дать ценный совет такому дилетанту, как он.

Вообще-то, я в последнее время уловил странную закономерность: стоит покопаться в чьём-то компьютере, и сразу же с почти стопроцентной вероятностью можно судить о характере его владельца – аккуратный он или неряха, круг его интересов, способен ли он изучать что-то новое, общий уровень грамотности и культуры. Короче, полное негласное досье на человека. Только без отпечатков пальцев. Хотя и их на компьютере предостаточно.

Эдик купил компьютер совсем недавно, и уровень его компьютерной подкованности был, естественно, нулевой. У всех есть нынче компьютеры – что же, он лысый? Помогая осваивать азы, я наблюдал за ним и подмечал такие черты характера, на которые при ином раскладе просто не обратил бы внимания, пока не столкнулся бы с ними в более экстремальной ситуации. А сейчас они вылезали наглядно, словно начертанные на экране большими печатными буквами. Нетерпение, желание не разбираться в деталях, а лезть напролом, бычье упрямство и целеустремлённость, доведённая до абсурда, и в то же время неуверенность в себе плюс дикий страх проколоться на чём-то примитивном или показать свою некомпетентность… В этом весь Эдик.

Вот какую характеристику выдал своему владельцу новенький ноутбук после двухнедельного пользования им! Интересно, что расскажет обо мне мой компьютер, попади он в чужие руки? Мурашки по копчику…

– Что у тебя конкретно не фурычит? – Пытаюсь изобразить на челе вселенскую усталость, в которой пребывают великие мэтры, когда туповатые ученики отрывают их своими муравьиными проблемами от решения задач вселенского масштаба. – Я же неделю назад всё привёл в порядок, подчистил хвосты, и твой комп работал, как часы.

– Ничего подобного! – бурно протестует Эдик. – Игры глючат, фильмы из сети скачиваются так долго, что плакать хочется. Раньше всё работало лучше. Это ты мне что-то нахимичил!

– Я?! Сам виноват! Экспериментируешь, небось.

– Ну да! – искренне удивляется Эдик. – А для чего ещё компьютер? Чтобы на него любоваться? А так скачаешь какую-нибудь бяку из Интернета – интересно же поглядеть, что это такое… Ну, и залетаешь, естественно. Да ещё вирусы, чёрт бы их побрал!..

Он отлично знает, что как бы я ни упирался, всё равно помогу, что-нибудь придумаю для того, чтобы его любимые фильмы из Интернета скачивались быстрее, игры запускались, и хотя бы ближайшую неделю компьютер работал без перебоев. На всякий случай он прибавляет:

– Ведь мы же друзья? А друзей в беде не бросают!

– Тоже себе друзья! – ворчу я, но перекладываю ноутбук из его машины в свою.

Эдик удовлетворённо потирает ладони и деловито распоряжается:

– Ты должен работать до восьми часов вечера, но я позвоню сменщику, чтобы приехал пораньше. А ты снимайся часов в семь и дуй домой. Вечерком к тебе подскачу.

– Думаешь, у меня других дел нет, как только возиться с твоим металлоломом?! – очередной раз поражаюсь его нахальству.

– Но ведь мы же друзья? – повторно выстреливает Эдик из тяжёлой артиллерии. – Я тебе за это на следующей недельке такую работёнку подброшу, что закачаешься! Недалеко от города, часов вволю, будочка с кондиционером, а главное, никаких проверяющих. Себе бы заграбастал, но ради тебя оторву от сердца…

Посмеиваясь, он незамедлительно уезжает, хотя отлично понимает, что я не откажусь, к тому же просто люблю возиться с компьютерами.

– Негодяй! – ворчу ему вслед, но белый «рено» уже пропал в клубах пыли. – Ладно, хрен с тобой, золотая рыбка!

Эдик работает в нашей конторе чуть больше года. Обычно между охранниками не возникает ни большой дружбы, ни большой вражды. Причина одна: как правило, каждый работает на своём месте, а с коллегами если и общается, то только по телефону. Как, впрочем, и с начальством.

Текучка у нас неимоверная, потому что не каждый выдерживает такой график – помногу часов находиться летом на солнце, а зимой в холоде и под дождём. Про зарплату лучше не вспоминать… Местная публика – коренные израильтяне – редко задерживается у нас дольше месяца. Охрана – удел репатриантов, которым деваться некуда, или тех из аборигенов, которые ни на что иное уже не годятся. Чаще всего, многочисленные родственники или знакомые пристраивают их на более хлебные места. Работать у нас – это уже финал, нижний круг ада, дальше опускаться некуда.

Те же из нас, кто работает здесь достаточно продолжительное время, тоже не спешат раскрывать свою душу перед коллегами. Ни к чему это. Чем меньше информации о тебе у окружающих, тем без опасней и спокойней. Правда, шила в мешке не утаишь, и рано или поздно всё тайное становится явным, но лучше, чтобы это произошло всё-таки попозже. Как один из старожилов нашей конторы, я мог бы многое рассказать о каждом из своих коллег, но лучше этого не делать. Себе дороже. Никаких досье ни на кого не веду, но ведь уши не закроешь, когда кто-то в порыве откровенности выдаёт свои секреты. Это не недостаток, а вполне естественная человеческая потребность.

С Эдиком произошло иначе. Так получилось, что едва он устроился к нам на работу, мы тут же вместе попали на неделю в один из кибуцев, а там он, как бывалый морской волк среди салаг в кубрике, принялся рассказывать о своих плаваниях по бурным житейским морям-океанам.

Родился он на Украине, потом отбыл в Хабаровский край, но чем там занимался, так и не сказал. Намекнул лишь, что вовремя успел улизнуть в Израиль, иначе попал бы в крупную передрягу. Родители его со временем перебрались в Германию, куда зовут и его. Однако Эдик уже успел чем-то нагрешить и здесь, на новой родине, даже угодил под суд и теперь ежемесячно выплачивает довольно крупную сумму, погашает какой-то долг. По его словам, основную часть он уже выплатил, а впереди ещё полтора года платежей. О местных мафиозных ребятах он тоже наслышан, но всем своим видом даёт понять, что видал, мол, и покруче. Короче говоря, ему очень хочется выглядеть братком в его классической разновидности, прошедшим огонь, воду и медные трубы, хотя ничем, кроме внешности, такового не напоминает.

Периодически мы с Эдиком то дружим, то ссоримся. Но дружим всё-таки чаще. А ссоримся как-то беззлобно, по-соседски. И общаюсь с ним я чаще, чем с другими нашими работниками. Но не потому, что он формально мой начальник, с которым нужно поддерживать хорошие отношения, просто с ним интересней. Темы, волнующие большинство окружающей нас публики, не простираются дальше круга стандартных репатриантских проблем – зарплаты, ссуд на квартиру и машину, общей неустроенности и ностальгического нытья о прежнем своём упакованном существовании. У Эдика никаких сожалений о прошлом нет – только новые идеи, планы, авантюры…

Впрочем, надоело мне сейчас раздумывать обо всём и даже об Эдике. Солнце припекает вовсю, а свежего утреннего ветерка из пустыни уже нет. Воздух вязкий и тяжёлый, но дышать им пока можно. Был бы такой солнцепёк где-нибудь на побережье, где высокая влажность, тамошнему изнеженному морскими бризами населению совсем была бы труба.

Поищу какую-нибудь тень, потому что прятаться под хилой акацией у ворот уже не в кайф. Сидеть в машине ещё хуже – это всё равно что доходить до полной готовности в микроволновке.

– Охо-хо-ханьки! – вздыхаю, аки дед Щукарь, вставая со стула и поправляя свой карабин, и отправляюсь в лагерь, куда, в принципе, совать нос нашему брату-охраннику не положено. Постою немного в тени палаток. Надеюсь, за это время кровожадные террористы не успеют захватить в заложники кого-нибудь зазевавшегося янки. Тем более, сегодня их в лагере нет – все на экскурсии.

4. АМЕРИКАНЦЫ

Наконец мой рабочий день подходит к концу. Можно и на часы не глядеть. Сразу после полудня солнце не то чтобы начинает сбрасывать обороты, но из пустыни уже дует с завидным постоянством ветер, и хоть воздух по-прежнему сух и горяч, в нём всё-таки уже попадаются прохладные потоки.

Снова можно вернуться под любимую акацию, и, если бы не песок, который непрерывно несёт из пустыни ветром, можно было бы досидеть свой рабочий день в относительном комфорте. Остаётся лишь удивляться паре сладко похрапывающих бедуинов, привольно расположившихся в ближайшей тени на тонких циновках-подстилках. И плевать им на проникающий в каждую щелку песок, а уж его-то я ненавижу лютой ненавистью, потому что вынужден каждый раз по приезду домой тщательно вытряхивать одежду, прежде чем бросать её в стирку. В нашем климате больше одного раза без стирки рубашку не наденешь. Брюки и тем более ботинки каждый раз необходимо тщательно выколачивать…

Хоть я ничего сегодня из своей стандартной программы так и не сделал – не дочитал книгу, не добил кроссворд из свежей газеты, даже не прослушал новости по радио, – всё равно устал, как собака. Одно лишь сидение при такой жаре на открытом воздухе уже выматывает человека до предела. Многие из тех, кто работает на заводах или в закрытых помещениях под кондиционером, завидуют нашему вроде бы показному безделью, – сиди себе на стульчике да покуривай сигаретку, ведь никто не заставляет тебя бегать взад-вперёд, носить тяжести, пучить глазки в компьютерные экраны, ссориться с коллегами, сидящими, как и ты, безвылазно весь день под одной крышей. На самом же деле, ни одна получаемая нами копейка не даётся без пота и усилий. В конце дня, даже после длительного стояния под живительным холодным душем, ты всё равно похож на выжатый лимон. Или на скукоженную банановую шкурку, если такое сравнение кому-то ближе.

Поглядываю на часы и начинаю потихоньку собираться. Некоторое время меня занимает риторический вопрос: дожидаться сменщика или уезжать на час раньше, который щедрой барской рукой даровал мне Эдик? И он, словно догадываясь о моих вялых сомнениях, тут же сам звонит на мою мобилу, мол, езжай, как мы договаривались, и никого не жди. Если возникнут проблемы, прикрою.

Вот и славненько. Медленные мои сборы тут же набирают темп, и я уже стремительно забрасываю в машину свои манатки и вытряхиваю оставшийся после меня мусор в бак у ворот.

Но уехать сразу не получается. Из-за бугра снова доносится рёв моторов, и из облака песка друг за другом выплывают автобусы с возвращающимися после экскурсии американцами. Никуда не денешься, придётся подождать, пока они выгрузятся, пройдут в лагерь, а потом переброситься, на всякий пожарный, парой фраз с сопровождающим их местным начальством. Таков ритуал. И это займёт ещё максимум десять-пятнадцать минут.

Я уже говорил, что не очень жалую американцев, хотя, по большому счёту, ничего плохого они мне не сделали. У каждого народа есть какие-то характерные лишь для него одного прибамбасы. Я и сам со своими дорогими соплеменниками наверняка для кого-то далеко не сахар, но ведь это сугубо личное мнение. И даже не личное, а как бы групповое, клановое. К тому же, крайне субъективное. Отличительные качества американцев, сразу бросающиеся в глаза, это некоторое высокомерие, частенько ничем не подкреплённое, снисходительность старшего, более опытного брата по отношению к младшему, глуповатому. Понятное дело, что они жители метрополии, которая решает проблемы мировые, глобальные, и недосуг ей отвлекаться на всякую мелюзгу, вроде нас. То, что носит название арабо-израильского конфликта, для нас болезненно и всегда тревожно, для них же мелко и несерьёзно. И хоть американцы то и дело твердят, что улаживание наших проблем для них очень важное и первостепенное дело, для них это всё-таки бизнес с хитроумными расчётами: выгодно ли поддерживать какой-то наш шаг или нет. Если говорить по существу и отбросить стандартные песнопения дипломатов, то резонно задать типично еврейский вопрос: оно им сильно надо? Какое, спрашивается, дело какому-то банковскому клерку из Аризоны до свары из-за пустяшного клочка земли между евреями и арабами, да ещё у чёрта на куличках за тысячи километров от его аккуратного и ухоженного домика на берегу живописного озера? Ровным счётом никакого. Пускай боссы и политики ломают головы, деля между собой сферы влияния на арабские нефтяные скважины и признанные христианские святыни. Если тому же клерку захочется пощупать пальчиком камешки Голгофы или погреть псориазные болячки в Мёртвом море, он запросто купит тур на Святую землю и прилетит сюда. А здесь его будут охранять и лелеять такие бедолаги, как я. О том, что существует Израиль, ему будут напоминать лишь привезённые отсюда сувениры да фотографии с его сытой физиономией на фоне Стены Плача и мечети Омара. Что касается нефти, то тут ещё проще. Ему достаточно знать, что бензин на местной автозаправке никогда не иссякнет, даже если арабские террористы взорвут все нефтяные скважины на Ближнем Востоке. Если же наш американец случайно окажется евреем, то ему вполне хватит и синагог, которых в той самой Аризоне тоже наверняка предостаточно. Нужно ли парню ломать голову из-за чужого геморроя?

Автобусы медленно выруливают к воротам в лагерь, останавливаются, и из них гуськом выходят довольные и сытые американы. Почти все они в широкополых ковбойских шляпах, тёмных очках и коротких шортах, из которых трогательно выглядывают белые с рыжим пушком и уже основательно прихваченные здешним злым солнцем ноги. За спиной у каждого рюкзак с путеводителями и бутылкой с водой. Стандартная, одним словом, экипировка для тропических стран. Этакие гражданские однояйцовые рэмбо.

Почти каждый, проходя мимо меня, скалит белоснежные фарфоровые зубы, вежливо улыбается и по-голубиному курлычет:

– Shalom! Do you speak English?

– No, I don't talk, – заученно отвечаю, нисколько не кривя душой.

Проблема как раз не в том, что мне не хочется поболтать с новым человеком или попробовать разобраться в загадочной американской душе. Проблема в том, что, к сожалению, английского языка я никогда не учил, а тот немецкий, что проходил (не учил – проходил!) в школе и институте, благополучно и навсегда выбит недоученным ивритом. Хорошо, что русский язык не забыл, а то общался бы жестами, как обезьяна в зоопарке. Впрочем, есть среди наших и такая публика, которой подобного общения вполне хватает.

Цепочка американцев довольно длинна и тянется внутрь лагеря медленно и по-верблюжьи размеренно. Чтобы она не притормаживала возле меня со своими стандартными любезностями, я деловито отворачиваюсь и даже залезаю в машину, где включаю приёмник и запускаю музыку погромче.

– Эй, охранник! – доносится до меня сквозь грохот тяжёлого рока чей-то голос. – Это ты так выполняешь свои обязанности? Ты даже не увидишь террориста, когда он появится!

Передо мной начальник лагеря Нир, не выпускающий из рук мобилу, своё главное оружие против нерадивых охранников, которым утром фотографировал спящего Мишку. Я начинаю путано объяснять, что сел в машину минуту назад, а террористам появиться просто неоткуда, кроме как на дороге, по которой он сам же ехал с туристами две минуты назад. Но Нир не слушает: свою функцию он уже выполнил, постращал сторожа-разгильдяя, и теперь бодрой походкой топает внутрь лагеря отлавливать новых нарушителей – бедуинов, дрыхнущих в отсутствие начальства в гостевых палатках. Вопреки уговору, предупреждать я их не собираюсь, пускай попадаются и получают свою порцию пирога. Небось, те несколько часов, что никто их не беспокоил, они провели куда комфортней, чем я, – в горизонтальном положении и в тени. Правда, если бы мне предложили составить им компанию и спать таким богатырским сном, как они, я не смог бы, но провел бы время всё равно лучше, чем сидя на солнцепёке. Каждому, знаете ли, своё.

Постепенно американцев у ворот не остаётся, одни только водители автобусов. Они неспешно глушат двигатели своих мустангов, закрывают на ночь окна и двери и тоже проходят мимо меня внутрь. Каждый из них строго грозит мне пальцем и начальственным голосом напоминает, чтобы я глаз не спускал с его машины, потому что именно её пытались похитить не далее, как неделю назад. И вообще, лучше бы я пересел от ворот поближе к автобусам, так оно безопасней.

Ага, дождётесь! Ни с кем из шоферюг не спорю и всем послушно киваю головой. Они, бедняги, даже не подозревают, что едва закроется калитка за последним из них, я тотчас прыгну в свою старенькую «мицубиси» и понесусь домой отмываться от песка и копаться в Эдиковом компьютере. Час до приезда моего сменщика их драгоценные автобусы будут находиться вообще без присмотра!

В лагере сейчас намечается ужин, а это дело святое, отвлекаться от которого никак нельзя. Даже на гипотетических террористов. Ни Нир, ни его приближённые, ни тем более водители моего отсутствия не заметят. Кстати, пригласить охранника отужинать вместе со всеми или вообще вспомнить о том, что он живой человек, у которого есть какие-никакие потребности, не в правилах местной публики. Кому, спрашивается, интересно знать, что я за весь день съел только два бутерброда, сунутых мне в сумку женой утром, а если и пил здесь кофе, то тайком, чтобы, не дай Б-г, начальство не застукало. Не говорю уж про отсутствие туалета с белым унитазом, без которого наш бледнолицый брат чувствует себя некомфортно даже здесь, в пустыне.

Каков приём, таково и расставание. Исчезнем тихо, по-английски. К моменту, когда минутная стрелка часов подползёт к заветной цифре окончания дежурства, я буду уже на полдороги в дому.

А добираться мне почти час. Последний раз оглядываюсь на ворота, обозреваю намётанным взглядом окрестности и прыгаю за руль. За спиной в лагере уже врубили динамики, из которых разносится что-то невероятно разухабистое. Но это мне даже на руку. Хотя шума отъезжающей машины никто не услышит – все в прямом и переносном смысле поглощены ужином и предстоящей ежевечерней дискотекой. Ну, и славненько. У них своя гулянка, у нас своя.

Незамедлительно врубаю приёмник, и сразу превращаюсь из строгого охранника с пистолетом на боку, карабином за спиной и переговорным устройством на плече в нормального светского человека, который мирно катит себе по дороге домой, где ждёт его живительный холодный душ, сытный обед и… выключенная мобила, чтобы никто не смог потревожить в часы законного и заслуженного отдыха. Хотя нет, телефон я выключать не стану. Не то, чтобы это не положено, просто мало ли что. Всякие ЧП могут приключиться с моими собратьями-охранниками, и может возникнуть подлая ситуация, когда потребуется срочно подхватиться и лететь куда-то за тридевять земель прикрывать образовавшуюся прореху. Даже не взирая на снег и дождь. Хотя со снегом я всё-таки немного переборщил…

Я вполне могу никуда не лететь и заявить потом на разборах полётов, что находился в своё свободное время, скажем, в гостях или вообще в другом городе. И никто меня ни в чём не упрекнёт. Только я уже уяснил: если требуется моя помощь после стольких часов работы, значит, дело швах, и без меня не обойтись. Тогда я, поскрипывая и поливая всех за глаза, снова облачусь в свои надоевшие доспехи, повешу на бок пистолет, за спину автомат или карабин, на плечо переговорное устройство, и полезу в свою ещё не остывшую после дальней дороги машину. На вопрос жены, когда вернусь, традиционно чертыхнусь:

– Чёрт его знает! Может, через час-два, а может, и завтра утром…

По ухабистой дорожке до шоссе ползу медленно и осторожно. Стёкла задраены, как иллюминаторы на подводной лодке, потому что песок лезет во все щели, и всё равно это не спасает от тонкой жёлтой пыли, которую потом приходится щёткой выметать отовсюду. Пыль и песок неистребимы, как долг по банковской ссуде…

Но едва выкатываю на шоссе, то сразу набираю скорость и приоткрываю окна. Это, конечно, не помогает выветрить песок изнутри, но исчезает, по крайней мере, его терпкий запах. Такой этот песок мелкий и не оседающий, что постоянно висит в воздухе, и им всё время дышишь. Ничего не поделаешь – вот он настоящий аромат пустыни! Дома же, стоя под душем, я долго потом отплёвываюсь и сморкаюсь противной песочной жижей… Впрочем, это уже физиологические подробности, о которых лишний раз лучше не вспоминать. Раз уж выбрал себе такую работу, то нечего лишь крокодиловы слёзы…

Жена не раз говорила, что после работы от меня пахнет солнцем. Она натура поэтическая, и во всём старается видеть только прекрасное. Её бы слова да Б-гу в ушки!.. Но не солнцем от меня пахнет – песком пустынным…

5. ШЕФ МЕИР

Настроение после рабочего дня у меня каждый раз радостное и одновременно грустное. Радостное оттого что ещё один день прошёл без происшествий, и я вернусь домой и займусь любимыми делами, которые доставляют мне истинное удовольствие: посижу за компьютером, послушаю музыку, может быть, краем глаза посмотрю что-то по телевизору, пообщаюсь с женой и сыном. Грустное, потому что самое лучшее время дня, когда есть силы сделать что-нибудь действительно нужное и полезное, я простоял или просидел, бессмысленно пуча глаза в одну точку, и, в конце концов, устал от этого бесполезного убийства времени ещё больше, чем от любого полезного занятия. Хотя нет, без дела я никогда не сижу – всегда умудряюсь чем-то заниматься, но это, согласитесь, слабое утешение. Когда опасаешься постороннего взгляда, самое любимое занятие не в кайф.

С другой стороны, – и эта не сильно оригинальная мысль рождается в моей голове всё чаще, – каждый человек должен, вернее, просто обязан заниматься тем, для чего предназначен, чему обучался. Это не что-то несбыточное и фантастическое, это должно стать нормой. Мы ехали в эту страну с искренним желанием не почивать на лаврах, а реализовать себя – воплотить мечты, сделать что-то стоящее и полезное. Инженеры, врачи, учителя – мало ли среди нас настоящих специалистов? – но многие ли из нас добились того, о чём мечтали? Кто-то скажет, что мы сами виноваты в своих неудачах – не выучили язык до необходимого уровня, не смогли вписаться в местные реалии, не были достаточно целеустремлёнными и настойчивыми. Всё это правда и неправда. Каким бы ты ни был сильным и самодостаточным, тебе всегда нужна помощь, чьё-то дружеское участие. А с этим-то как раз не очень. Что ни говори, человек существо стадное и в одиночку жить не может.

Никто не сомневался, что по приезду сюда его вряд ли встретят хлебом-солью, с распростёртыми объятиями. Никто не хочет потесниться, чтобы уступить чужаку местечко под солнцем. Сам добивайся, сам завоёвывай. Но ведь и живём-то мы не в вакууме – придёт время, когда кому-то понадобится помощь от тебя, как и тебе сегодня. Не нужно забывать об этом. А мы забываем… Между прочим, по части взаимопомощи и поддержки слабого арабские соседи, как ни странно, преуспели больше нас, а мы, даже при своём не очень благовидном положении, не упускаем возможности высокомерно посмеяться над ними и над своими собратьями…

Взять меня. Разве я при всех своих дипломах о высшем образовании мог раньше подумать, что в расцвете лет стану работать простым охранником? Мне скажут, что любая работа почётна, если к ней относиться добросовестно и с соответствующим пиететом, и нет работ плохих или хороших… Чепуха это – попытка оправдать собственную лень и нежелание пробивать стены. Нежелание перебороть себя.

Мог бы я заниматься здесь чем-то другим? Чем, например? С наскоку и не придумаешь, потому что сразу возникают какие-то очередные «но». Мы даже сами не представляем, сколько искусственных барьеров возвели собственными руками между нами и нашими мечтами.

Останься я в России, изменило бы это что-нибудь в моей судьбе? Поначалу мне казалось, что да. А теперь уже сомневаюсь. Просто более трезво научился смотреть на жизнь. Причины, оказывается, не столько внешние, сколько внутренние. Сказал же кто-то из древних китайцев: если встретишь плохого человека, загляни, прежде всего, в самого себя… А мы считаем себя идеальными и совершенными, вот только недооценёнными, а подлые недоброжелатели постоянно чинят препятствия и мешают развернуться нашей широкой душе во всю ивановскую…

Ох, что-то я не на шутку разошёлся во время езды. Как бы подобные абстрактные и сумбурные рассуждения не вышли боком… Кстати, когда я занимался со здешним инструктором по вождению, чтобы подтвердить свои российские водительские права, он сказал прелюбопытную вещь: знаешь, братец, кто хуже всего обучается вождению? Женщины, наивно предположил я. Нет, рассмеялся он, самые плохие водители – журналисты, компьютерщики и всякие творческие личности. Они всегда погружены в себя, голова у них занята решением творческих проблем, и им некогда отвлекаться на дорогу. Отсюда все беды. И не только тогда, когда эти ребята за рулём. А всегда… Простенько сказал, но ой как верно!

Вот и у меня сейчас в голове… мысли. Если их можно назвать мыслями.

Лучше и в самом деле повнимательней следить за дорогой, ибо вокруг при внешнем безлюдье полно всяких неожиданностей. То откуда-нибудь из-за скалы выскочит на своём пропылённом тендере отмороженный бедуин, признающий на дороге лишь право того, кто передвигается быстрей. То выплывет из-за поворота величавый корабль пустыни – верблюд, отбившийся от стада. Уступать кому-то дорогу, как и его хозяин, он не намерен. Результат физического контакта как с первым, так и со вторым, всегда плачевен. Хорошо, если успеешь притормозить или увернуться…

Я уже видел однажды, как на перекрёстке, мешая движению, лежал сбитый машиной и бьющийся в предсмертной агонии верблюд, а в десятке метров от него – перевёрнутая легковушка-тендер с рассыпавшимися по всей дороге дровами. Хозяин машины – бедуин в белой куфие и с загорелой до черноты кирзовой физиономией размахивал руками и громко разъяснял подъехавшей полиции, что понёс жуткий ущерб, и хозяин верблюда должен заплатить по полной программе за разбитую машину и дрова. А тот стоял в стороне и, протягивая руки к проезжающим легковушкам, орал ещё громче о том, что сбитый верблюд стоит дороже машины и дров, и платить должны как раз ему, а не он. Омерзительное зрелище, ничего не скажешь. Подрагивающий в агонии верблюд и, главное, его огромные, полные бессмысленного ужаса глаза снились мне потом несколько ночей подряд…

Отвлекает меня от этого не совсем весёлого воспоминания тоненький зуммер переговорного устройства. Поглядываю на табло: ага, шеф нарисовался, давненько с ним не общались. Без повода он не позвонит, и даже если ты не совершил никакого неблаговидного проступка, ничего хорошего от разговора с ним ждать не приходится. Следом за обязательными приветствиями, по-восточному витиеватыми и бессодержательными, непременно последует какая-нибудь пакость.

– Ну, брат мой, как дела? – Голос шефа бодр и весел, а это всегда предвещает особенно гадостную просьбу. – Как здоровье? Как семья?

Отвечать на эту пулемётную серию вопросов не обязательно, поэтому ограничиваюсь стандартным, как компьютерный «enter», словечком:

– Беседер!

В зависимости от интонации, с которой это слово произносится, оно может означать всё, что угодно – от полного согласия до полного неприятия.

– Знаешь, ты для меня почти как член семьи! – Свои приветствия шеф заканчивать не спешит, и это настораживает ещё больше. – Ты у меня в сердце…

– Извини, Меир, – прерываю словесный водопад, – я за рулём и не могу много говорить. Может, созвонимся позднее?

– Нет, я быстро. – Шеф тут же переходит на деловой тон. – Когда будешь дома? Ты сегодня ещё где-нибудь работаешь?

– Дома буду примерно через час. А работал я сегодня…

– Вау, у тебя масса времени! – Шефу абсолютно плевать, где я сегодня был, и он только делает вид, что этого не знает, поэтому сразу переходит к центральной мысли: – Сделай для меня доброе дело. Приедешь домой, отдохнёшь немного и к девяти часам вечера подъедешь в… – Он называет большой приморский город в пятидесяти километрах от нас и в ста километрах от того места, где я сегодня работал. – Посидишь в тишине и покое на одной вилле, пока её хозяева будут в отъезде, и в час-полвторого ночи с миром поедешь домой. Беседер? Место там спокойное, а хозяева – богатые и влиятельные люди…

– Мне же завтра вставать в пять утра, – начинаю канючить, но уже чувствую, что отказаться не удастся. – Если закончу полвторого, то ещё час займёт дорога. Пока лягу спать, пройдёт полчаса. Сколько времени останется на сон? Я же не робот!

– Ты перед поездкой отдохни! – Этот аргумент для шефа решающий, ибо далее этой фразы его забота не простирается. Поэтому он притворно вздыхает: – Нет выбора. Некого отправить, все заняты, один лишь ты… вечером свободен.

Не знаю, в самом ли деле заняты все наши работники, просто они могут более решительно отказаться и на ходу придумывают совершенно убийственные аргументы, мешающие отдать службе часть своего законного отдыха. С ними шеф всегда говорит в первую очередь – может кто-то и поведётся на дополнительный заработок. Меня он придерживает про запас, как тяжёлую артиллерию. В безвыходных ситуациях, как факир из рукава, он всегда выпускает меня с моей красной, изрядно потрёпанной «мицубиси». Коллеги посмеиваются над моей безотказностью и за глаза дразнят тормозом, но… воз и поныне там. Ну, никак не могу устоять против его напора!

– Беседер, мотек? – Шеф напоследок хохочет и выключает связь. Теперь он спокойно отправится отдыхать, а завтра утром позвонит мне, чтобы узнать, как прошло дежурство. Беспокоиться ему, естественно, нечего, потому что каким бы разгильдяем я ни был, проколов с моей стороны не будет. Он в этом уже не раз убеждался.

«Мотек» на иврите «сладкий». Не надо думать ничего плохого, потому что в русскоязычной среде за такое обращение можно схлопотать и по бакенбардам. Здесь же это слово никакого двусмысленного оттенка не несёт, какого бы вкуса ты ни был. Это как признак наивысшего расположения к тебе. «Мотеком» тебя назовут, когда от тебя что-то надо, и это отсекает, по логике аборигенов, все пути к отступлению. Разве ты, сладенький, откажешься, если тебя так красиво уговаривают зарыться в шахту или нырнуть в дерьмо по уши?

Настроение портится окончательно. Опять сегодня ночью не высплюсь и завтра весь день буду в состоянии лёгкого слабоумия. При нашей изматывающей жаре, когда и без того клонит в сон, это совсем труба. Но ничего, мне не впервой, вытерплю.

Как всегда, в такие минуты вспоминаю розовое детство. Часов в девять-десять вечера, как бы я ни упирался, родители меня отправляли спать. Я одиноко лежал в тёмной комнате в своей кроватке и тоскливо всматривался в зашторенное окно, скупо освещаемое фарами проезжающих где-то далеко машин. И так мне хотелось к родителям, в освещённую комнату, где бормочет телевизор, и никто не спит… Эх, сейчас бы так! СПАТЬ – какое слово… прекрасное! Кто бы меня сегодня погнал в кровать и потребовал закрыть глаза! Несбыточные мечтания… Представляете, шеф звонит по переговорному устройству и требует, чтобы я лёг спать в девять часов вечера и как следует выспался к завтрашнему утру!..

Постепенно приближаюсь к городу. Холмы уже закончились, дорога стала шире и ухоженней, справа и слева мелькают корпуса промышленной зоны, вдали замаячили белые приземистые стены тюрьмы, окружённые башенками наблюдательных вышек. Тамошним сторожам наверняка легче, чем нашему брату – простому охраннику: окошки застеклены, внутри кондиционеры… Правда, объекты охраны разные – у них реальные преступники, которых уже посадили в клетку, а наши клиенты до поры до времени ещё ходят на свободе… Нет, нам всё равно лучше, даже не смотря на разбитые стёкла в наших будках и изнуряющую жару. Даже не знаю почему, но – лучше…

Интересно получается: я, как тот якут на олене, несусь на своей развалюхе по раскалённой израильской тундре и пою обо всём, что вижу по дороге. А попадается на глаза не так уж много. Я уже замечал не раз: если захочешь почувствовать в полной мере красоту чего-то, притормози, выйди из машины и внимательно вглядись. Тогда тебе откроется что-то необычное и новое. Даже сам удивишься, как это получается, ведь тысячу раз ты проходил мимо, проскакивал, пролетал, а этакая мелочь – зряшная и внешне неприметная, оказывается, таит в себе нечто такое, что способно вызвать в тебе неописуемый восторг и тёплую ностальгическую грусть…

Правда, тюрьма и её созерцание вряд ли вписываются в мои построения. Лучше о природе…

Ну, вот я и в городе. Быстро проскакиваю по улицам, всё ещё разгорячённый после быстрой загородной езды, и подкатываю к своему дому. Как всегда, дети у подъезда будут провожать меня взглядами, пристально разглядывая карабин за спиной. И не только они – пенсионеры, прогуливающиеся вдоль дома, румяные крепыши-кавказцы, проигрывающие в вечный, как мир, шеш-беш, или, по-нашему, «нарды», свои «инвалидные» пособия, юноши полуарабского типа, покуривающие в тени подъездов кальяны, – все они глядят мне вслед.

А я иду домой усталой и неторопливой походкой человека, честно исполнившего свою миссию на сегодня… Хотя нет, мне ещё предстоит охранять виллу «очень богатых и влиятельных людей». Чтоб им пусто было с их богатствами…

Но сейчас важней всего отдыхать, отдыхать, отдыхать, чтобы не так клонило в сон на завтрашнем солнце после предстоящей бессонной ночи. А там как-нибудь выкрутимся – как всегда…

6. ЦВИ-БОЛИВИЕЦ

Каждому человеку хочется иметь работу нетяжёлую и комфортную, приносящую в итоге не только материальное вознаграждение, но и некоторое минимальное моральное удовлетворение. Каждому человеку – это сказано, конечно, чересчур смело, потому что существует довольно обширная популяция тех, кто вообще не любит никакой работы, искренне считая, что общество обязано содержать их только за то, что они хитрей и изворотливей тех, кому об этом некогда раздумывать, а нужно вкалывать в поте лица, чтобы обеспечивать себя и кучу стоящих за спиной захребетников с ложками.

Мне и самому хотелось бы каждое утро просыпаться не в пять утра, чтобы, наскоро и без аппетита заглотив надоевшую яичницу, прыгать в машину и нестись к чёрту на кулички за тридевять земель зарабатывать свой чёрствый кусок хлеба, а часиков в восемь-девять, сладко потянуться в кроватке и ещё подремать минут пятнадцать, чтобы до конца развеять остатки сна. Потом неторопливо принять душ и сесть с чашечкой кофе за компьютер, чтобы спокойно и обстоятельно просмотреть утреннюю ленту новостей и строчить свой очередной шедевр. Такая работа подходила бы мне полностью, и разрази меня гром, если бы я хоть раз поморщил от неё нос. Пользы от меня, надеюсь, было бы больше, а вредных выделений в атмосферу в виде скрипов на несправедливость мироустройства – наверняка меньше.

Хотя это ещё вопрос. За мою нынешнюю работу охранника мне платят какую-никакую зарплату, литературные же потуги не принесли пока ни гроша. Не говорю уже о моральном удовлетворении, которого пока тоже не слишком много.

Но мечты о том виде деятельности, который больше всего подходил бы по складу характера, это всего лишь мечты – мои и большинства человечества. Чаще жизнь вынуждает нас работать тяжело и скучно, и удовлетворение приносит лишь каждодневное окончание работы, когда возвращаешься домой, в свою обжитую ракушку, и только там ощущаешь себя тем, кем хотел побывать в мечтах.

Набившая оскомину фраза: счастье – это когда на работу идёшь с удовольствием, а с работы без оного, – в моём случае не играет. Всё как раз наоборот. Хотя несчастным человеком я себя не ощущаю. Если скажу, что испытываю огромную радость по дороге на работу и печалюсь по дороге домой, это будет неправдой. Другое дело, что ничего лучшего в данной ситуации мне пока не светит, потому что в рабочее время я успеваю сделать кучу собственных делишек, которые не вредят основной охранной функции. И одно это уже хорошо, потому что при ином раскладе я и этого был бы лишён.

Как ни странно, но какие-то посторонние вещи, по большому счёту никак не связанные с тем, за что тебе платят деньги, иногда поощряются местным начальством. Один из кабатов – так называют офицеров безопасности объекта – как-то даже обронил вещую фразу, которую я с удовольствием растиражировал среди коллег-охранников: когда на твоём столе ноутбук, то есть уверенность, что ты не дремлешь, если же на столе ничего нет, то рано или поздно ты опустишь на него голову. Этот кабат – несомненно философ, отлично понимающий нашу тягучую и однообразную работу, от которой всегда клонит в сон. Компьютер, книги, кроссворды – у любого, даже самого праведного охранника можно найти в рюкзачке что-то из этого джентльменского набора, и не всегда, вопреки инструкциям, это так вредно, как кажется с первого взгляда.

Посему перед поездкой на виллу «очень богатых людей» набиваю сумку всеми необходимыми атрибутами бессонного стража чужих сокровищ и за пять минут перед выездом выслушиваю очередную инструкцию шефа по телефону.

– Мотек, ты ещё дома? – Голос шефа сладок и тягуч, как патока. – Смотри не опоздай. Сейчас я продиктую ещё раз адрес виллы и телефон хозяев, чтобы ты не ошибся… Только разговаривай с ними по телефону уважительно, потому что эти люди очень-очень… – Шеф немного запинается и выдаёт с театральной слезой в голосе: – Потому я и отдал эту работу именно тебе, а не кому-то другому. Ты меня понимаешь?

– Если ко мне относятся по-людски, а не как к собаке на цепи, то с чего, спрашивается, грубить? – отвечаю заученно. – Да и воспитан я иначе…

– Это я прекрасно знаю, мотек! – хохочет шеф. – Когда останешься один на вилле, веди себя достойно. Там у них везде видеокамеры установлены. Всё снимается.

– Так уж и всё?!

– Короче, я тебя предупредил. Если возникнут проблемы, сразу звони мне. Но я уверен, что у тебя всё будет… беседер. – Напоследок шеф выдаёт очередной шедевр восточного пустословия: – Езжай, брат мой, с миром!

Солнце уже начало спускаться, когда я выехал из города. Оно не печёт, а только большим остывающим золотым шаром висит над сероватой дымкой, скрывающей далёкий морской берег. Краем шар уже погрузился в дымку, и чем глубже он погружается, тем более прохладным становится ветерок, залетающий в полуоткрытое окно. Ехать сейчас приятней, чем днём, и я с удовольствием разглядываю машины, проносящиеся мимо меня. Чтобы не думать о предстоящей бессонной ночи, ставлю в проигрыватель сидишку своих любимых «Битлс», от которых всегда впадаю в состояние девичьей восторженности. Ни о каких вещах, даже о записи программ для Виктории в эти моменты думать не хочется – впереди уйма времени, и я ещё успею насочинять новых перлов – злых и не очень, – это уже как карта попрёт.

А вот и развилка на дороге. Направо начинается приморское шоссе, тянущееся до самой северной точки нашего неласкового отечества, и по нему мне добираться до виллы «очень богатых людей» примерно час. Налево, мимо кибуца, в котором производят мёд, дорога, уже не такая ухоженная и гладкая, петляет до северного въезда во враждебную арабскую Газу. Контрольно-пропускной пункт Эрез – конечный пункт этой дороги, но мне сегодня нужно не туда.

В своё время мне довелось работать на этом КПП. Пару лет назад, перед тем, как окончательно испортились отношения с нашими арабскими братьями, для окончательной констатации этого неприятного факта пришлось размолотить половину Газы в ходе непрекращающейся войны. Так вот, здесь зачем-то стали строить новый терминал – эдакий прообраз пограничного пункта для досмотра въезжающих и выезжающих машин, а также курсирующего туда-сюда арабского населения. Не знаю, какова была цель строительства, ведь израильтянам делать в Газе не только нечего, но и находиться опасно, а лишний раз дразнить и без того озлоблённых в своей искусственно создаваемой нищете арабов поистине дворцовой роскошью терминала – нужно ли это кому-то? Но строить этот бессмысленный дворец начали.

Нас, охранников, использовали, естественно, не для досмотра машин и публики, пересекающих КПП. Для этого существуют армия и полиция. Мы охраняли стройку и стройматериалы, которые, безусловно, очень нравились арабам. Но, даже стащив что-то, в Газу это никак не переправишь, а вот в бедуинские посёлки поблизости… Потому мы и стерегли, больше поглядывая не в сторону, откуда то и дело прилетали «касамы», а в противоположном направлении – откуда вроде бы по ошибке, но с завидным постоянством подъезжали мирные бедуинские машинки с парочкой плечистых парнишек, хватающих всё, что плохо лежит.

На стройке терминала работало три бригады – бедуинов из близлежащих деревень, затем арабов, каждое утро приезжающих из Газы, и сборная солянка из украинских, молдавских и таиландских гастарбайтеров. Эта пёстрая публика тоже тащила всё подряд. Самыми порядочными оказались рабочие из Газы по вполне понятной причине – через КПП ничего к себе не протащишь. Менее порядочными были гастарбайтеры, которым для переправки на родину украденное приходилось запаковывать в ящики, да ещё каким-то образом доставлять до почтовых отделений в городах, куда попасть в рабочее время затруднительно. Самыми отвязными и нечистыми на руку оказались бедуины, которым почему-то разрешали на собственных машинах въезжать на стройку, и там они могли раскатывать, куда душа пожелает. Досматривать выезжающие в конце дня машины нам не разрешалось, только записывать их номера.

Помню, однажды произошёл курьёзный случай. Работал со мной в напарниках пожилой боливиец по имени Цви, личность достаточно любопытная, дурацкую историю жизни которого при случае расскажу. По утрам мы по очереди сидели на въезде на стройку, держа в руках верёвку, заменявшую шлагбаум. Записав номер подъехавшей машины, мы у каждого шофёра обязаны были выпытать цель визита, хотя всех уже знали наперечёт. Тем не менее, ритуал допроса следовало выполнять неукоснительно. Периодически нас отлавливало на халтуре строительное начальство и каждый раз напоминало, что в своё время по халатности охраны каким-то злоумышленником было украдено тридцать тонн солярки, и похитителей так и не нашли. Правда, это было задолго до нас, но мы ничем не лучше прежних охранников, изгнанных с позором… Я бурно протестовал против незаслуженных обвинений, а Цви каждый раз при виде руководства впадал в ступор, замирал, как статуя, лишь дымящаяся в зубах сигарета выдавала, что он всё ещё дышит. Он вообще боялся любого начальника, даже самого микроскопического.

Бригада бедуинов всегда приезжала на белом тендере «субару» и перед нашим импровизированным шлагбаумом не притормаживала, а наоборот прибавляла ходу. Выбить верёвку из рук охранника, да ещё так, чтобы того ею стегануло, считалось у них признаком геройства и безнаказанности. Цви относился к этому с философским безразличием, мол, что с бедуинов возьмёшь? А меня это безумно злило. И злило даже не выбивание верёвки, а то, с каким нескрываемым презрением бедуины поглядывали из машины на нас, бесправных охранников, не имеющих возможности дать хамству достойный отпор.

Однажды моему терпению пришёл конец. При виде выныривающего из-за поворота и набирающего скорость тендера я вышел на середину дороги и раскинул руки. Машина резко притормозила, почти коснувшись меня бампером, и водитель, смуглый небритый парень в пёстрой палестинской куфие, выскочил из кабины и принялся поливать меня на всех известных языках – арабском, иврите и даже на русском. Нашу матерщину знают и уважают повсюду, даже в самых отдалённых арабских деревнях.

Пока он только ругался, я молча стоял и не двигался, но только он попробовал отпихнуть меня в сторону, я взорвался – выхватил пистолет и передёрнул затвор.

Сумел бы я выстрелить в запале? Вероятней всего, нет, но вид у меня был, наверное, настолько грозный и решительный, что бедуин мгновенно смолк, неожиданно повалился на колени и, молитвенно сложив ладони, затараторил на иврите:

– Прости меня, брат, не убивай! Пожалей мою семью, не бери грех на душу!

Весь мой пыл тотчас куда-то испарился, я плюнул, спрятал пистолет в кобуру и крикнул Цви:

– Запиши их номер, и пускай проезжают!

Но Цви рядом не оказалось. Минуту назад был, а сейчас уже нет. Он спрятался в будке, присел там на корточки и опасливо наблюдал из окна за баталией на дороге. После того, как я самолично сходил за журналом, записал номер тендера и пропустил его внутрь, Цви испуганно заохал:

– Что ты наделал! Тебе этого не простят!

– Бедуины мстить будут? – усмехнулся я, уже несколько успокоившись.

– Плевать на бедуинов! Тебя теперь полиция затаскает за то, что вытащил пистолет прилюдно!

– А если бы они на меня наехали своим тендером?

– Если бы наехали, тогда… наверное, можно было бы доставать пистолет. Тебя же столько народу видело! Обязательно кто-нибудь заложит.

– Не думаю, – задумчиво ответил я, а на душе почему-то уже кошки заскреблись.

В конце концов, всё обошлось без последствий. Никто потом об этом эпизоде не вспомнил, лишь однажды, примерно через пару недель, на одной из улиц уже в городе рядом со мной притормозил знакомый белый тендер-«субару», и шофёр, всё тот же смуглый и небритый парень в куфие, выскочил наружу и неожиданно протянул руку. В ответ на мой удивлённый взгляд он по-прежнему невнятной скороговоркой выпалил:

– Ты, брат мой, хороший человек, а вот твой напарник – очень плохой!

– Что-то ты путаешь, – улыбнулся я, – пистолет-то доставал я, а он наоборот пытался меня успокоить.

– Ничего не путаю! – замахал руками бедуин. – Ты поступил как мужчина – хотел ответить за унижение. А твой напарник побежал к начальству, как паршивая собака, жаловаться на нас…

О походе Цви к начальству я и в самом деле ничего не знал. Сам бы я ни за что этого не сделал.

– Ну, и что в итоге?

– В итоге нас уволили, и мы остались без заработка… Вот его бы я сбил машиной. И с большим удовольствием…

Больше ни его, ни его машины я не видел. Хоть после этого разговора уважение к нашим бедуинским братьям во мне не возросло, но к представителям экзотической Боливии я стал относиться гораздо хуже, чем прежде. Есть хлеб и пить вино с ними за одним столом уже поостерёгся бы…

Ох, что-то я, повествуя о нашей нелёгкой охранной службе, опять уклоняюсь в сторону. Притом сам себя загоняю в тупик извечным израильским выяснением: кто из нас лучше? И хоть давно уже всем известна прописная истина о том, что нет плохих народов, а есть лишь плохие представители этих народов, которые портят впечатление о своих земляках, собственный куцый опыт не раз подсказывал мне, что это не совсем так. Может быть, оттого что опыт куцый? А может быть, мне просто пока не повезло, и я плаваю рыбкой в тех водах, где группируются не самые лучшие их экземпляры?

Впрочем, не хочу сейчас об этом раздумывать. Поразмыслим позже, когда будет возможность, будет желание, и, главное, мысли не будут так хаотически цепляться одна за другую. На очереди у меня сейчас, повторяю, охрана виллы «очень богатых и влиятельных людей». Кто же они такие, если даже шеф благоговеет перед ними и велит держать ушки на макушке?..

7. СТРАННАЯ ВИЛЛА

Начинающего охранника от бывалого при стандартной экипировке всегда можно отличить уже по одной только манере держаться. Новичок всегда скован и напряжён. Заступив на пост, сразу принимает стойку пограничного Мухтара, его подрагивающий пальчик беспричинно теребит спусковой крючок поставленного на предохранитель пистолета, переговорное устройство на плече постоянно щебечет что-то невнятное, а сам он напряжённо вслушивается в звуки эфира, наполненного чаще всего пустой болтовнёй между его старшими, более искушёнными в охранном ремесле товарищами. Взгляд же, как у бывалого рейнджера, постоянно рубит на сектора всё, что попадает в зону видимости, и каждая пролетевшая птаха представляется мишенью.

Бывалый же охранник – типичный шолоховский дед Щукарь, для которого берданка – не оружие устрашения потенциального нарушителя, а только лишь посох, опора для вертикальной дремоты и ещё Б-г знает для чего, что может прийти в напечённую солнцем голову. Но тот же самый Щукарь при необходимости мгновенно превратится в грозного цепного пса, который решительно и без дополнительных указаний перегрызёт горло врагу, а потом опять благополучно задремлет на посту, не ожидая ни похвалы, ни награды. И его убогая берданка сослужит службу не хуже самого навороченного спецназовского автомата с хитрым лазерным прицелом.

Всё это я, конечно, немного утрирую, но факт остаётся фактом. Первоначальное восхищение атрибутами мужественности – полувоенной амуницией с фирменными бирками и настоящим боевым оружием – быстро сменяется бесконечной усталостью от недосыпа и однообразия работы, невозможностью пообщаться с нормальными людьми и постоянного ожидания каверзы со стороны проверяющих. Именно проверяющих, а не потенциальных нарушителей. Алмазная романтическая пыль с ушей стряхивается на нашей работе очень быстро, и на смену «празднику» приходят серые будни. Я уж не говорю о вечном синяке на боку от надоевшего пистолета…

При появлении на новом месте я не спешу сразу же лезть на глаза начальству, мол, глядите, какой я бравый и исполнительный служака. И сегодня я пока оттягиваю трогательный момент встречи с владельцами виллы. Ещё успею выслушать их ценные указания, а сейчас неспешно обхожу будущий объект охраны и оглядываю высокую стену, опоясывающую виллу по периметру. Хозяева, конечно же, всё покажут и расскажут, но я предварительно стараюсь поставить себя на место перспективного грабителя и прикинуть, как бы сам попытался проникнуть внутрь. Если уж тут такие грозные стены, то внутри наверняка есть чем поживиться.

На девяносто девять процентов я уверен, что никаких эксцессов за время моего дежурства не случится, но лучше прибавить сюда и недостающий процентик, чтобы быть до конца защищённым – ничто не нарушит моих спокойных и безмятежных ночных часов, которые я намерен посвятить ноутбуку или, в крайнем случае, книжке из рюкзака. Уверенность в нашем деле много значит.

Высокая, почти в два человеческих роста стена вокруг виллы настраивает меня на лирический лад. Перебраться через неё без подручных средств невозможно, к тому же, в большой капитальной будке рядом с входом сидит здоровенный сенбернар.

Подводим первые итоги: простому воришке с улицы сюда не попасть, но если такое случится, я с полным правом могу вытаскивать табельное оружие… Если говорить проще, то, по моим расчётам, работа здесь окажется несложной и приятной. Было бы куда хуже, если бы вместо двухметровой стены виллу огораживал хлипкий заборчик и не было бы такого надёжного партнёра, как этот бобик, каждый «гав» которого многократным эхом уже сейчас раскатывается по улице…

Прихорашиваюсь у закрытых ворот виллы, как жених перед сватовством. Или как Наташа Ростова перед первым балом. Но предварительно звоню по мобильнику хозяевам. Отыскал-то я их адрес не без помощи местных таксистов, а вот проникнуть внутрь пока не получается. Сезам, откройся!

Высокий ломкий тенорок вместо ответа на моё приветствие предлагает встать ближе к воротам, чтобы меня разглядели в камеру наблюдения. Как это я забыл про неё? Ведь шеф предупреждал.

Мой вид, вероятно, устраивает хозяев, и спустя минуту дверца в воротах распахивается. В образовавшуюся щель высовывается наголо бритый и до боли знакомый по бандитским сериалам качок в белой майке, молча суёт мне пластиковое кресло и тотчас пытается юркнуть назад.

– Э-э, – кричу ему, – извиняюсь, конечно, но где я должен находиться? Снаружи, что ли?

– Да, – удивлённо отвечает качок, – а где ещё?

Пока соображаю, как мне повежливей отреагировать на такое хамство, он успевает захлопнуть дверь, и я остаюсь в гордом одиночестве, если не считать развалившегося с философским видом у своей кормушки сенбернара.

– Ни фига себе заявочки! – печально сообщаю псу. – Ну, у тебя и хозяева – жлобы законченные! Ты-то хоть под крышей, и плошка у тебя с водой… А я? Вдруг дождь пойдёт или снег!

Сенбернар поглядывает на меня свысока и, кажется, даже посмеивается в усы, мол, шутишь, парнишка, какие тут дождь или снег? Сиди там, куда тебя посадили, и не вякай, а вода и жратва у тебя наверняка есть в рюкзачке. Так что не прибедняйся…

Вздохнув, начинаю звонить шефу, и тот сразу откликается, будто ждёт моего звонка:

– У тебя всё в порядке, мотек? Рад за тебя…

– Какое там в порядке! Сижу, как собака на улице, даже в дом не пускают!

– Что ты говоришь?! – притворно удивляется Меир. – Сейчас я им позвоню. Только ты стой и никуда не уходи.

А куда мне идти, если уж приехал? Переминаюсь с ноги на ногу и почему-то никак не могу присесть на стул, выданный мне с такой неимоверной щедростью. Мне кажется, что если на него сяду, то уже до самого конца работы мне не дадут с него сдвинуться.

Я уже не смотрю на часы, потому что время моё пошло, владельцы виллы в курсе, что я появился, значит, и волноваться нечего. Но минут через десять дверь в воротах снова распахивается, и тот же качок жестом манит меня войти. Подхватив стул, с облегчением проскальзываю внутрь.

Шеф не обманывал, когда говорил об очень богатых людях. Если снаружи вилла поражает мощью своих стен, то внутри поражает уже роскошью. Причём такой роскошью, которую вряд ли наживёшь обыкновенной, даже очень крупной зарплатой. Английские лорды строили и обживали свои замки веками, и всё равно наряду с историческими чудесами архитектуры всегда видны убогие современные заплатки. Им, беднягам, тоже приходилось пахать для преумножения своих сокровищ. А как, интересно, удалось этим новоявленным нуворишам воздвигнуть такие роскошные хоромы в нашем молодом государстве, едва перешагнувшем даже человеческий пенсионный возраст?

Откуда вообще берутся в Израиле не просто богатые, а очень богатые люди? Нефти и полезных ископаемых у нас отродясь не водилось. Торговля и производство? Едва ли. Медиа-магнаты и политики? Может быть. Банкиры и владельцы крупных корпораций? Тоже может быть. Кто ещё? Список наверняка невелик. Но все эти люди, как правило, на виду, о них пишут газеты, их снимают папарацци… А эти ребята? Они-то как озолотились?

Правда, я ещё никого из хозяев по-настоящему не видел за исключением качка в белой майке, который молча поставил мой стул у дверей и удалился внутрь дома. Может, он тоже работает здесь в качестве какого-нибудь телохранителя или садовника, и ему не положено лезть в дела именитых хозяев?

Ну, и ладно. Не хотят со мной общаться – я не гордый. Я сюда ехал сторожить их манатки, а не вести задушевные беседы.

Теперь уже спокойно устраиваюсь на стуле и подыскиваю местечко, куда бы сунуть рюкзачок. Раньше времени компьютер лучше не демонстрировать. А ещё лучше, если бы о нём вообще никто не узнал. Второго стула мне пока не предложили, но это не страшно. Примостим вещички пока на земле, тем более, это вовсе не земля, а дощатый настил между зданием и стеной, окружающей, вероятно, весь участок.

Неплохо, отмечаю про себя, деревянный пол – это тебе не стандартная плитка из банальной мраморной крошки. Такое, да ещё не дома, а во дворе может позволить себе и в самом деле только по-настоящему богатый человек. По крайней мере, ни у кого из своих знакомых я деревянных полов не видел. Не по карману им такая роскошь.

Не мешало бы, между прочим, сделать первый показательный обход вверенной мне территории. Так положено по роду деятельности. Но в одном я не очень уверен – дома ли хозяева? Если дома, то какого хрена курсировать у них на глазах с пушкой на боку? Тем более, качок пока здесь и никуда не делся. С другой стороны, время пошло, и я должен отрабатывать свою чёрствую горбушку, намазанную трудовой красной икрой из «русского» магазина. Задачка…

Ничего страшного, решаю про себя, богачи – люди прижимистые, и понапрасну приглашать в свой дом охранника не станут. А значит, рано или поздно удалятся туда, куда им положено. Ситуация разрулится, и я получу виллу в полное своё распоряжение. Побуду хотя бы несколько часов в роли миллионера, обитающего в роскоши и достатке, да ещё в собственном дворце!

Поудобней устраиваюсь на стуле и принимаюсь ждать. Весь мой вид – покорность плюс неукротимое желание не жалеть живота своего за чужие сокровища. Ни больше, ни меньше. Демонстрировать свой интеллект здесь противопоказано. Если охранник туповат и агрессивен – это самый лучший вариант, который нравится работодателям. Такой и сам не проколется, и другим не даст. Подобному типу людей доверяют больше, чем прочим. Если же лицо охранника обезображено следами интеллекта, то у хозяина сразу возникает ощущение беспокойства – глядишь, чего удумает… Я такое уже проходил неоднократно. И всё равно пока не научился изображать из себя именно то, что требуется.

Широкая двухстворчатая дверь дома распахивается, и появляется уже знакомый качок с двумя пакетами в руках. Жестом манит меня и вручает пакеты. В первом две бутылки с соком, во втором фрукты.

– Это тебе, – отрывисто говорит он. – Через пятнадцать минут мы уезжаем, ты остаёшься один.

И в самом деле, через пятнадцать минут из дома выходят трое молодых людей и юная женщина с двумя детьми. Качок среди них чуть ли не за главного. Шорты он так и не сменил, зато на майку натянул белую рубаху с вышитой блёстками на спине надписью «PARIS». Один из его напарников, тощий длинноволосый тип одет во всё чёрное и не выпускает из рук банку с пивом. На губе у него криво висит дымящаяся сигарета. Чувствуется, парень уже подшофе. Третий – какой-то совсем безликий, в потёртых джинсах и мятой рубахе навыпуск. Впечатление такое, будто мужчины собрались не на свадьбу – или какое там у них торжество? – а на рыбалку. Правда, их спутница с детишками разодета, как ёлочная игрушка: блестит и переливается чешуйчатой тканью короткого открытого платья, а на лице у неё столько косметики, что и лица не разобрать – какая-то застывшая маскарадная маска. Лишь дети всегда дети: разодеты в пышные бело-розовые платьица, а на ногах блестящие неразношенные туфельки.

Пытаюсь прикинуть, кто из них всё-таки хозяин виллы. Если судить по внешнему виду, никто из них на крутого богача не тянет, разве что дама с детишками. Но и это вряд ли – больно молода, чтобы владеть такими богатствами. Хотя нынешние демократические богатеи, по бытующему мнению и по последнему писку моды, одеваются наподобие помойных бичей – этакий гламур нынче в цене…

Не обращая на меня внимания, вся эта публика высокомерно проходит мимо, захлопывает за собой дверцу в воротах, и спустя минуту я слышу рёв отъезжающей машины. А ещё спустя минуту на всех окнах и дверях автоматически опускаются металлические жалюзи. Дом начинает напоминать глухо задраенную подводную лодку, войти в которую снаружи уже никому не удастся.

А вот это для меня совсем классно, потому что мне внутрь и не требуется, а потенциальным ворам вообще не остаётся никаких шансов разбогатеть за время моего дежурства. Значит, вечер отдыха мне сегодня обеспечен – иначе мою теперешнюю работу не назовёшь. Шеф не врал.

Выждав ещё некоторое время после отъезда хозяев, отправляюсь в путешествие – пора, наконец, познакомиться с бытом нуворишей из местной глубинки. Самому пожить такой жизнью вряд ли удастся, так хоть одним глазком глянуть… Голливудских киношек, где частенько показывают подобную роскошь, ясное дело, маловато для полноты впечатлений.

Пройдя вдоль фасада и повернув за угол дома, я чуть ли не сваливаюсь при полной амуниции в большой бассейн с голубой прозрачной водой и пологим мозаичным спуском, перед которым стоят пляжные топчаны и лежаки. А городишко-то приморский, между прочим, вспоминаю я, зачем тут филиал пляжа прямо около дома? Хотя… психологию богачей не понять, у них свои причуды. Но и я бы не отказался от бассейна рядом со своим домом, потому что от нас до моря хоть и час на машине, но когда я последний раз плескался в ласковых средиземноморских волнах? То-то и оно.

Оглядываюсь вокруг, и крамольная мысль приходит мне в голову: вот бы сейчас разоблачиться от своей амуниции и нырнуть дельфинчиком в спокойную голубую гладь. Ведь даже, несмотря на вечер и отсутствие солнца, пока ещё жарко, влажность высокая, и рубашечка моя пропотела до неприличия, а в водичке было бы ой как задушевно… И так меня манит эта хрустально-чистая влага, что даже слюна потекла, как у бешеной собаки! Но… руки прочь от источника наслаждения! Даже не потому, что здесь повсюду камеры слежения, просто не хочется делать это тайком, по-воровски. Есть и у нас, голозадых, своя особенная гордость! Пошли они со своими домашними купаниями…

Осторожно обхожу бассейн и попадаю в другой райский уголок с громадным электрическим мангалом, широким обеденным столом, вокруг которого удобные кресла и диваны. Следы недавнего пиршества видны повсюду. Чувствуется, пировавшая публика оттягивалась здесь по полной программе, не утруждая себя наведением порядка. Придёт утром уборщица и всё зачистит. Разовые стаканчики с недопитым вином, размазанные по столу и деревянному полу салаты, обгорелое мясо на шампуре, забытом на выключенном мангале… Пир сюрреализма после строгой классики чистенького бассейна.

В завершении обзора – открытый гараж под навесом, в котором скромно ютится парочка «мерсов» – белый и тёмно-вишнёвый, а за ними пара мотоциклов и прогулочный новенький тракторон. Полный ассортимент транспорта – не хватает только самолёта и яхты. Но и эти необходимые в хозяйстве транспортные средства наверняка имеются – самолёт на каком-нибудь частном аэродроме, а яхта в близлежащем порту.

Возвращаюсь на свой стул и достаю из пакета яблоко, щедро пожертвованное с барского стола. Пытаюсь привести в порядок ощущения: возникла ли во мне сегодня классовая ненависть к зажравшимся буржуинам или не возникла? Ведь того, что я здесь увидел и даже смог пощупать своими руками, мне никогда не заиметь. Даже если буду работать двадцать пять часов в сутки и не тратить ни на что ни копейки. Только копить, копить и копить… И сам же себе с радостью отвечаю: никакой ненависти во мне нет, просто я к таким вещам не привык, и нужды в них не испытываю. Конечно, я не отказался бы от подобной роскоши, но раз уж не по Сеньке шапка, то и нечего причёсываться перед примеркой…

Один вопрос остался неразрешённым: чем всё-таки занимаются хозяева виллы? Судя по качку и его спутникам, мозг у них не сильно отягощён высоким образованием и глубоким погружением в хайтек и прочие сферы научно-технического прогресса. В освещённом подвальном окошке я приметил большой тренажёрный зал со спортивным оборудованием… Мафия, что ли, местные бандиты? У шефа бы поинтересоваться, только тот наверняка не скажет – не того я полёта птица, чтобы мне раскрывать чужие секреты.

Впрочем, и это меня нисколько не колышет. Бандиты или не бандиты – какая разница? Я не полицейский, а простой охранник, которого наняли стеречь чужое добро. Пускай ребята развлекаются на своей свадьбе или рыбалке, оттягиваются по полной программе, может быть, даже строят свои бандитские планы – меня это нисколько не волнует. Главное, чтобы они получили по возвращению свою виллу в полной сохранности, расплатились с шефом за работу и отпустили меня с миром. А я уж распоряжусь заработанными деньгами, как захочу. Но одно знаю твёрдо – бассейн рядом со своей квартирой строить не стану, да и деревянный настил мне совершенно ни к чему… Есть у нас, голозадых, свои насущные проблемы…

8. ДОРОГА ДОМОЙ

Приятно ехать по ночному шоссе. Дорога освещена равномерно мелькающими фонарями, а если хочется дополнительной иллюминации, можно включить к тому, что есть, и дальний свет фар. Машин мало, поэтому можно нестись с ветерком и никому не мешая. К тому же, становится ощутимо прохладней, и это совсем замечательно.

Дымок от сигареты неспешно вытягивается в приоткрытое окно, но перед тем, как исчезнуть, некоторое время стоит у лица плотным полупрозрачным облачком. Музыку я приглушаю, чтобы не мешала слушать дорогу. Звуков на дороге в этот поздний час немного, но они есть. Шуршания колёс по асфальту в дневное время почти не слышно, всё заглушается рёвом автомобилей и шумом с обочин от пролетающих мимо городов и весей. К тому же, внимание всё время на что-то отвлекается, и невозможно ни на чём сосредоточиться.

А ночью раздолье. Можно помечтать о приятном. Если, конечно, тебе предварительно не испортили настроение. Или ехать просто, ни о чём не думая, и никто тебе не будет наступать на пятки, требуя короткими нервными гудками уступить дорогу.

Мельком поглядываю на часы. Немного поспать ещё успею, а вот отдохнуть – вряд ли. Вместо предполагаемых часа-полвторого, моя работа закончилась в три. Да и то я уехал не сразу после появления со свадьбы хозяев.

Рёв их машины я услышал в тишине спящей улицы издалека. Притормозив у ворот, они долго возились у машины, и отворить двери я им не мог, потому что все замки открывались не обыкновенными ключами, а электронным пультом, какового мне, естественно, никто не доверил.

Наконец, дверь распахивается, и я приготовился было по-лакейски, как это, наверное, необходимо при общении с сильными мира сего, доложить о полном порядке на вверенном мне объекте, но этого не потребовалось. В дверях стоит хозяйка виллы в слегка помятом после бурного веселья блестящем платье с потёкшей всеми цветами радуги косметикой на лице, и младшая из девочек сладко посапывает у неё на плече. Старшая же стоит рядом в своём ангельском бело-розовом платьице, тоже изрядно помятом и перемазанном, и непрерывно зевает.

– Чего смотришь? – вместо приветствия ворчит дама. – Помоги!

Я подхватываю спящую девочку на руки и следом за дамой отправляюсь внутрь апартаментов. С мягким шуршанием повсюду послушно поднимаются жалюзи, и в окнах загорается свет. Вилла снова наполняется жизнью.

– Постой здесь, – немного оттаивает дама и, оставив меня в дверях с ребёнком на руках, тащит вторую девочку наверх по широкой винтовой лестнице.

Пока её нет, немного осматриваюсь. Почти пустой громадный зал с телевизором посередине и разбросанными повсюду детскими игрушками. В углу на крохотном неудобном столике компьютер, наверняка более для антуража, нежели для каких-то надобностей. Несколько дешёвых абстрактных картинок на стенах и, для достойного завершения пейзажа, необъятных размеров белый обеденный стол, посреди которого забыт или намеренно оставлен томик Торы в красивом тиснёном переплёте. Видно, здешние братки традиционно религиозны или хотя бы внешне стараются выглядеть таковыми. Что ж, в этом есть некая корпоративная логика…

Тем временем дама уже спустилась со своих высот, слегка спотыкаясь на ступеньках лестницы, и принимает у меня девочку.

– А где он? – спрашивает она, и в её глазах с потёкшей краской удивление.

– Кто?

– Мой муж. Ты помог ему выйти из машины?

Выглядываю за дверь и вижу, что дверцы машины, на которой они приехали, распахнуты, фары горят, а внутри никого нет.

– В машине пусто, – докладываю даме.

– Всё понятно, – вздыхает она и показывает пальцем в тёмный угол между дверями и электрическим шкафом. – Когда он немного… того, то всегда доползает сюда и спит, пока не проспится.

Парень во всём чёрном, который ещё до отъезда на торжество был подшофе, сейчас сладко похрапывает на коврике, заранее подстеленном, вероятно, для этих скорбных нужд, и под головой у него раздавленная пачка сигарет. Качка в «парижской» рубахе с ним нет.

– Перетащить туловище внутрь? – проявляю я ненужную инициативу.

– Не надо, – голос дамы совсем потеплел. – Я же сказала, что он сам переберётся, когда проспится.

– Я свободен?

– Да, конечно. Давай свои бумаги, подпишу…

Ещё пять минут она задерживает меня, пока закрывает машину и двери виллы, и напоследок, уже из-за дверей, говорит:

– Спасибо, ты хорошо поработал… Спокойной ночи!

Теперь я и в самом деле свободен, могу ехать домой. Вдыхаю свежий ночной воздух и чувствую, как спадает напряжение. Какой бы легкой ни была работа, это всё-таки работа.

Так я и не узнал, чем занимаются мои нынешние работодатели, и как им удалось стать такими богатыми. Поделились бы рецептом…

Но и это меня сейчас не особенно волнует. Думай не думай – что тут придумаешь? Ведь я, чего греха таить, уже не раз размышлял над подобными вещами, но ни разу не нашёл более или менее приемлемого пути к вожделенному пусть даже не богатству – хотя бы к среднему достатку. Я даже представить себя не мог в роли крупного денежного туза, живущего в собственном роскошном доме с прислугой, раскатывающего на крутой тачке и, главное, не упахивающегося на тяжёлой однообразной работе. И ещё – каждую ночь почивающего в собственной постельке… А если и представлял, то мне почему-то каждый раз становилось неуютно и тоскливо, будто я нацепил на себя чужие одежды, и мне в них совершенно некомфортно.

Странные мысли иногда роятся у меня в голове. Попробуйте представить хотя бы на мгновенье: у вас есть всё, чего вам хотелось, а если появится какое-то новое желание, то вы спокойно тотчас его реализуете. Шикарный дом в самом престижном районе столицы? Без проблем, оформляем документики… Супермощный компьютер размером со спичечную коробку, какого нет даже у Билла Гейтса? Подайте сюда, чек уже выписан… Яхты с самыми красивыми девочками? О-о… Ску-у-ка! Даже о чём-то несбыточном не помечтаешь, потому что даже слова «несбыточное» для тебя больше не существует! Но всё это из области материальной. Что же касается духовной… О чём вы? Какой, извините, полёт воображения на сытый желудок? Как чего-то может не хватать, когда тошнит от изобилия… Тот же самый шикарный дом или суперкомпьютер со спичечную коробку не дадут сосредоточиться на мечтах. А если и позволят чуток пошевелить извилинами, то где в этих мечтаньях лёгкая, но такая необходимая зависть к более удачливому собрату, подталкивающая каждую минуту к поиску новых нестандартных ходов? Где бурная мозговая деятельность, без которой мы в нашем привычном состоянии не можем и дня прожить? Что же это за жизнь, чёрт побери, когда тебе ничего не надо?!

Посему я и отказался от мечтаний о богатстве. Хватит мне того, что есть. Можно, конечно, прибавить чуточку, чтобы чувствовать себя комфортней и уверенней на этом свете, но… совсем немного. Чтобы не зарываться и не превращаться в банального жлоба-накопителя, которого интересует только это. Жена, естественно, со мной не согласна, ведь, в основном, на её плечах лежат все заботы о благополучии нашей семьи, но не такая уж она и законченная материалистка, чтобы в глубине души не понимать меня и не быть на моей стороне.

Короче, о собственных мифических богатствах, как и о вполне реальных богатствах тех, кому они каким-то непонятным образом достались, больше не задумываюсь. Бесперспективное это занятие. По крайней мере, для меня. Я вообще стараюсь в последнее время жить по принципу: всех красавиц не перецелуешь и всех денег не заработаешь, а нервную систему бесплодными попытками можно испортить и не восстановить. Лучше искать более или менее бескровные способы выходить из реальных жизненных коллизий с наименьшими потерями, и если уж таковых не миновать, то принимать их философски, не сильно заморачиваясь.

Кусок хлеба, необходимый для поддержания духовной стойкости, лучше всего, конечно, зарабатывать каким-нибудь приятным способом. Скажем, тем же литературным трудом. Сочинять книжки, издавать их и получать гонорары, принимать цветы от поклонниц и раздавать автографы, давать интервью журналам и заключать договора с издателями… Это, конечно, сверхзадача, почти как тот же самый поиск священного Грааля, которого никогда не найти, но стремиться к этому надо… Впрочем, даже самый крохотный литературный заработок – это, пожалуй, нечто ещё более несбыточное, чем яхты с девочками…

Езда по ночной дороге способствует размышлению на подобные приятные темы. О плохом думать не хочется, как и о надоевшей бытовухе, которая с ласковой бульдозерной настойчивостью постоянно утюжит нашу жизнь, перемалывает в песок планы и заставляет плясать под свою визгливую дудку. Без оглядки на твои светлые помыслы и чистые устремления.

Едва я сделал сей не особо оригинальный вывод, тотчас зазвонил телефон в кармане. Кому это я понадобился глухою ночью? Шеф вряд ли сейчас станет себя беспокоить, он в это время уже видит пятый сон, а к разборам полётов, если таковые предстоят, приступит не ранее восьми часов утра, когда попьёт кофе и совершит первый визит в туалет. Впрочем, повторяюсь.

Подношу трубку к уху и слышу голос Эдика. Естественно, это может быть только он – кого ещё потянет на телефонные подвиги в столь поздний час?

– Ты где? – хрипит он в трубку полусонно. – Ещё в дороге?

– Если бы я сейчас спал в своей постельке, думаешь, ответил бы? – усмехаюсь я. – Конечно, в дороге. Я всегда в дороге…

– Я к тебе вечером заехал за компьютером, гляжу – тебя нет. Шеф ведь не сказал, что отправляет тебя на работу. Сука он после этого и интриган…

За глаза Эдик любит поругать шефа, но при нём – слаще сахарного петушка. Однако поливает шефа только при мне, так как знает, что не заложу. В присутствии же других наших охранников он сух и официален, хотя ему это и не всегда удаётся.

– Когда же мы встретимся? – Эдик сладко зевает и вряд ли ожидает от меня конкретного ответа.

– Слушай, давай сделаем так, – нахожу соломоново решение, – я притащу твой компьютер на работу и там займусь им, а ты прикрой меня от начальства. Вот и все проблемы.

– Шутишь? Да у любого проверяющего при виде компьютера зубы, как у вампира, вырастают. Или тебе не известно, что за каждую нашу провинность шефу штраф выставляют? А компьютер – это такая беда…

– И сколько стоят, интересно, невинные компьютерные шалости?

– Пятьсот шекелей, которые шеф, между прочим, потом вычтет из твоей зарплаты.

– Никто ничего у меня пока не вычитал, – удивляюсь я, – хотя, насколько помню, меня уже пару раз ловили с компьютером.

– Значит, он проявил по отношению к тебе гуманность, – усмехается Эдик, – нечеловеческую…

– Хочешь сказать, что всё на свете имеет пределы, в том числе, и гуманность Меира?

– Ну да.

– Тогда живи с неисправным компьютером. Приезжай и забирай. Нет у меня свободного времени дома.

– Ладно, что-нибудь придумаем, – вздыхает Эдик. – Пойду спать, а то заболтался с тобой, полуночником…

– Чего звонил-то? Только из-за компьютера?

– Не только. На самом деле, я знал, что ты сегодня вечером работаешь, и шеф попросил тебя проконтролировать… Кстати, как всё прошло?

– Не бойся, штрафа не выпишут.

– Вот и славненько… Спокойной ночи!

После разговора с Эдиком думать уже ни о чём не хочется. Сбил он меня с размышлений о вечном и высоком. Каждый раз так происходит: только раскатаешь губу, чтобы воспарить в небеса, тотчас вырисовывается какой-нибудь Эдик со своим компьютером…

Поистязаем немного приёмник, вдруг попадётся что-то интересное. Хотя, если говорить правду, по-настоящему интересное, что меня зацепило бы за сердечко, попадается всё реже и реже. Дело не в том, что я почти наизусть знаю своих любимых Моцарта и «Битлс». Их-то я как раз могу слушать в любое время, в любом количестве и при этом всегда находить в них что-то новое и ранее незамеченное не в ущерб вечному и хорошо знакомому. Дело в том, что всегда хочется отыскать что-то созвучное моему сегодняшнему настроению. Пусть оно и не приносило бы стопроцентного душевного комфорта, но хотя бы не давало погрузиться во вселенскую тоску. Это тоже немало, хотя многие мои коллеги могут прекрасно обходиться без подобных иллюзорных вещей до скончания веков.

Прежде, когда я не знал иврита, то, включая радио и вслушиваясь в незнакомые слова, люто завидовал тем, кто понимает и может на этом языке бегло общаться. Эти люди становились для меня как бы обладателями каких-то запредельных тайн, постичь которые мне пока не удаётся, как я ни стараюсь. Со временем, когда я стал понимать больше, расширил словарный запас и научился худо-бедно излагать свою мысль на иврите, передо мной неожиданно открылась странная и не очень приятная картина: нет под луной ничего нового – везде одно и то же. На каком бы языке человек ни общался, мыслит он стандартно, одинаковыми образами и категориями. Пресловутая «ментальность» работает только в каких-то внешних проявлениях, не затрагивая сути. И если человек восточный, в большинстве своём, не шибко горячий поклонник Моцарта и «Битлс», как, впрочем, и я не фанат музыкальных экзерсисов в стиле «мизрахи», то это вовсе не значит, что мы с ним реагируем по-разному на те или иные жизненные раздражители, мешающие существовать и ему, и мне. Но музыка – в ней, наверное, есть всё же что-то объединяющее, способное зацепить твою душу, несмотря ни на что. Как бы только отыскать её, свою музыку, в том неимоверном количестве звуков, что существуют вокруг?

И тотчас приёмник выдаёт мне «Пинк Флойд». Я давно знаю и люблю эту группу, но только в последнее время она, как ни странно, стала отвечать моему внутреннему состоянию. Музыка тягучая, но не приторная, от неё постоянно ждёшь взрыва, который ослепит и оглушит, но не уничтожит, а только забросит помимо желания на новый уровень постижения самого себя, где станешь наверняка мудрее, опытней, терпимей. А следом новое ожидание взрыва… Так я, по крайней мере, сегодня понимаю музыку «Пинк Флойд». Ей уже много лет, но она, как тот же Моцарт или те же «Битлс», с годами не стареет, а приобретает всё новые и новые оттенки…

Ну, вот я и дома. Мелькающие пятна дорожных фонарей постепенно выводят меня на ярко освещённый сплошными потоками света центральный проспект, и от него уже рукой подать до любимой подушки, на которой моей бедной головушке совсем недолго предстоит возлежать этой ночью.

Повсюду безлюдно, лишь кое-где одиноко мелькают желтые фонарики такси, но и для таксистов работы почти нет. Все нормальные законопослушные граждане сейчас спят. Есть, конечно, и такие, что не спят, но… не будем на них показывать пальцем.

Выруливаю на стоянку и останавливаюсь. Наступает тишина, лишь в разгорячённом моторе что-то всё ещё потрескивает и шелестит. И лишь когда я пытаюсь выбраться из-за баранки, чувствую, как смертельно устал. И в сон так жестоко потянуло, что хоть прямо здесь, в машине, вырубайся.

Ох, и тяжёлый был день у меня сегодня. Ох, и тяжё…

9. ЙОСИ И ОПЯТЬ ЭДИК

С утра у меня настроение хуже некуда. И вовсе не потому, что я не выспался. То, что за пару часов не только не отдохнёшь мало-мальски, но и приобретёшь стойкую головную боль, когда качаешься, как пьяный, а в глазах мелькают чёрные мушки, это и ежу понятно. Накачавшись крепкого кофе и разругавшись в профилактических целях с кем-нибудь спозаранку, можно кое-как наскрести в себе адреналина и заставить его работать в нужном направлении. Тяжело, но можно. Хуже, когда даже это не помогает, а причины твоего гнусного настроения находятся совсем в другом. И даже не в пресловутой бытовой неустроенности, размышлять о которой всегда в лом, но ни о чём другом размышлять не получается…

Очередной раз тебя начинают одолевать противные и вечные, как мир, мысли о том, что сидишь ты в этой несчастной охране, и не просто сидишь, а просиживаешь лучшие годы жизни, которая как бы уже перестаёт быть твоей, а проносится, бурля и кипя, где-то в стороне. Именно там, в стороне, происходит что-то интересное и важное, а ты замер глиняным истуканом и не можешь даже пошевелиться.

Наивно уверять себя подобно древним китайцам, что самое лучшее занятие для человека – это сидеть возле ручья, слушать журчание воды и любоваться цветущей вишней. Или это не китайцы придумали, а японцы, что в нашем случае не важно… Но ведь у этих мудрых восточных людей не было ни телевизора, ни Интернета! У них не было стольких соблазнов, им было куда легче. Потому они и не распылялись на массу совершенно ненужных вещей, которыми мы обставляем себя сегодня. А ведь за этими вещами мы уже и себя разглядеть не можем. Или – не пытаемся? А может, просто не хотим?.. Нет, они, эти древние, наверняка были мудрее нас и быстрее постигали своё предназначение на земле, а вот мы… Мы чувствуем несовершенство своего существования, но изменить ничего не пытаемся. Оттого и терзает нас постоянный душевный дискомфорт. Сами себя мы загоняем в беспросветную депрессию…

Кроме всего, ещё и Эдик подлил масла в огонь. Сегодня мы вместе с ним работаем в одном из религиозных поселений, находящихся в самой гуще враждебных арабских деревень неподалеку от Хеврона. Он охраняет школу, я – детский сад. Едва мы привычно отзвонились на центральный пункт и раскланялись с местным начальством, он тотчас прикатил ко мне пить кофе. То, что в школе случится какое-нибудь ЧП в его отсутствие, маловероятно. Чтобы перспективному террористу проникнуть внутрь, ему нужно для начала преодолеть забор вокруг поселения, охраняемый армией, затем забор вокруг школы, уже не охраняемый, но тоже служащий вполне реальной преградой, и напоследок не попасться никому на глаза, что совсем невероятно. Почти у каждого мужчины в поселении, как минимум, пистолет на боку и обострённый интерес, как у всех деревенских жителей, к незнакомцу. А уж про арабов, которых здесь различают с первого взгляда, и говорить нечего. Им в поселениях находиться просто небезопасно.

– Не знаю, в чём причина, – начинает Эдик издалека, – но мне так почему-то хреново сегодня, как никогда раньше. Хоть в петлю лезь…

Невольно гляжу на довольно плотный загривок своего друга и прикидываю: нелегко ему будет в петле удержаться, если захочет претворить желаемое в действительное, может и выскользнуть. Лучше придумать способ понадёжней, раз уж возникли суицидальные устремления.

– С чего бы это? – Нужно как-то поддержать разговор. – Не выспался, что ли, как и я?

– Не в этом дело. – Эдик разминает сигарету, но прикуривать не спешит. – По жизни я невезучий…

– Ну да! Шеф тебя любит, как внебрачного сына! Придерживает для тебя самые блатные места, сколько влезет, столько и хватаешь рабочих смен, и никто тебе в рот не заглядывает. Казённая машина под задницей, бензина хоть залейся… Радуйся тому, что смог выкачать из своей рабской доли! Другие наши бедолаги и половины тех радостей не имеют.

– Ты бы сам радовался этому? Согласился бы на такую жизнь?

– Я? Нет. Мне хватает и того, что у меня есть.

– Верно. Потому что у тебя есть личная жизнь – дом, семья, к тому же книжки сочиняешь. А у меня ничего этого нет.

– В чём проблема? Заведи себе то же самое. Женись для начала. Книжку напиши. Сейчас все писателями стали. Их развелось больше, чем читателей.

– Не знаю про книжки, а жениться, думаешь, легко?

– Конечно, не легко. Но если поставить цель, то всегда можно найти хорошую девушку.

– Была у меня одна недавно! – Эдик горестно отмахивается от меня, словно от надоедливой мухи. – Замечательная была женщина, и мне с ней хорошо было. Да только работа наша дурацкая…

– Сам виноват! Хватаешь всё подряд, хочешь побольше бабок наколотить, потому и времени ни на что не остаётся.

– А куда денешься, если шеф каждое утро командует: расставь людей по местам, а если некого ставить, сам на его место становись. Выбора нет…

– Выбор всегда есть. Всегда можно от чего-то отказаться. Шефу удобно всё перекладывать на тебя и потом с тебя же спрашивать. А ты хоть раз скажи ему «нет», не будь тряпкой!

– Ну, ты сказанул! – Эдик даже хмурится от моей непонятливости. – Попробуй откажись! Меир заводится с пол оборота и сразу впадает в истерику, мол, я тебя обеспечил всем, чем мог, так чего тебе не хватает? Я у него, понимаешь ли, незаменимый, ценный экземпляр. Без меня он не может обойтись, как без туалетной бумаги при поносе. Не иначе…

Собственная неожиданная самооценка несколько веселит его, но через мгновенье он снова погружается в мутные воды меланхолии:

– Вот я и говорю, была у меня недавно хорошая дама, да только она посмотрела, какой я жизнью живу, и решила, видимо, что толку от меня нет. Каким я буду для семьи, если даже своему времени не хозяин? Свистнули среди ночи – и побежал, как собачка…

– Сам виноват! – повторяю упрямо. – Не хватай всё подряд, и график работ строй так, чтобы другим побольше доставалось. Тебе за это люди только спасибо скажут. А шеф – да пошёл он…

– А зарплата?

– Всех денег не заработаешь!

– Ну, ты даёшь! Знаешь, сколько у меня долгов?

В принципе, Эдик вполне созрел для семейной жизни. Много зарабатывает, но много и тратит. Однако деньги на ветер не выбрасывает, а покупает нужные для будущего хозяйства вещи. И хоть он пока не в состоянии приобрести собственную квартиру, но съёмную обставил по первому разряду – всё у него новенькое, дорогое и качественное. Только хозяйки пока нет – ни хорошей, ни плохой. И это его, естественно, удручает.

– Долги долгами, брат, – наставительно вещаю, раз уж выбрали меня сегодня в душеприказчики, – но и о вечном пора подумать. С долгами рано или поздно разберёшься, а жизнь устраивать нужно уже сейчас, без промедления. Постарайся для начала с подругой помириться. Наверняка не всё так беспросветно.

– Куда там! Она себе уже хмыря нашла из местных. Он в компьютерной фирме работает, и притом всего по восемь часов в день. Вечерами свободен и денег получает в два раза больше меня. Вот она и решила, что он ей подходит больше по всем параметрам…

– В чём-то она права! – жёстко обрываю его. – Ей живой человек нужен, а не робот, заколачивающий деньги двадцать четыре часа в сутки… А с другой стороны, не права, потому что спутника жизни надо выбирать не по каким-то внешним параметрам, вроде внешности, работы и достатка, а по душевной близости… Или как это ещё назвать? Плохо, если она в тебе не разглядела, какой ты на самом деле. Или всё-таки разглядела? Потому и бросила?

– Не разглядела! – отрицательно мотает головой Эдик. – Ей, оказывается, лишь деньги нужны, я это сразу понял. Попадётся кто-то, у кого их окажется больше, чем у нынешнего хмыря, она к нему переметнётся…

– Тогда грош ей цена. Хорошо, что между вами всё закончилось. И печалиться тебе не о чем.

– Ты так думаешь? – Эдик внимательно смотрит на меня, но подвоха в моих словах нет. – Я и сам думал об этом… Только всё равно мне плохо. И сердце ноет не по-детски…

Вот это да, удивляюсь про себя, наш крутой заместитель шефа заговорил о сердце! Не такой уж он железный. Что-то меняется в этом мире. На мгновение мелькает даже подлая мысль: хорошо, что не мне одному так тошно сегодняшним утром, Эдику ещё хуже. Но радоваться этому глупо.

– Всё образуется, – дружелюбно хлопаю его по плечу и пытаюсь перевести всё в шутку, – ты ещё молодой, тебя полюбят… Давай новый кофе сделаю?

Пока я ходил заваривать кофе, Эдик исчез. Видимо, ему что-то сообщили по переговорному устройству, и он укатил разбираться. Сердце сердцем, а работу никто не отменял.

Карьеру в таких небольших бизнесах, как охранная контора нашего шефа, сделать невозможно. Кроме простого охранника, других должностей здесь нет, разве что дорасти до погонялы вроде Эдика, то есть запродать себя на двадцать четыре часа в рабство, безропотно сносить все грубости и придирки, стискивать зубами собственную песню и всеми способами стараться сгладить хозяйское самодурство, чтобы окончательно не перессориться с коллегами. Но для этого нужно пожертвовать собственным самолюбием, а на такое способен далеко не каждый.

Нормальное состояние человека – быть в какие-то моменты полным хозяином самому себе. Если у тебя нет крохотного уголка, куда доступ кому бы то ни было – даже самому близкому человеку! – закрыт, ты просто не сможешь уважать себя, а значит, и рассчитывать на чьё-то уважение. Эдик же, на мой взгляд, наивно решил, что с этим можно повременить, а работа на хозяина, который относится к нему более доверительно, чем к остальным, заменит всё. Так с виду проще: незачем задумываться о жизни и о будущем, ведь и сегодня есть масса безотлагательных дел. Однако стоило ему столкнуться с чем-то, что не связано с работой, тут же выплыли на поверхность искусственность и противоестественность его положения. И это его неприятно поразило – наверняка не в первый раз, и уж точно не в последний…

После отъезда Эдика наступило некоторое затишье. У него в школе всегда что-то происходит, жизнь бурлит и пенится, а у меня в садике тишь да благодать. Родители утром привели детей и поскорее разбежались по своим делам, предоставив воспитательницам почётное право вытирать сопли и успокаивать ревущих в полный голос клиентов. Моя утренняя миссия – не столько охранять садик от опасности, сколько не позволять выбегать детишкам за ворота вслед за улепётывающими родителями. Но сейчас уже спокойно – детишек развели по помещениям, двери заперты, и я сижу на своём стуле у входа и усугубляю паршивое настроение рассуждениями о печальной судьбе нашего бригадира.

Самый момент подремать в тишине, потому что ещё час-полтора до меня никому не будет дела, разве что проверяющий может нагрянуть с плановой проверкой. Но и его особо опасаться не стоит, потому что мы с ним знакомы уже два года. Дружить, правда, не дружим – это ни ему, ни мне не нужно, но находимся на таком уровне общения, когда кое-какие грешки друг друга прикрываем. Без этой взаимовыручки не обойтись, если хочешь работать спокойно и без проблем. Правда, у меня грешков на порядок больше, да и кто из нас не без греха?

Кстати, а вот и он – лёгок на помине. Стоит подумать о нём, тут же он выскакивает, как чёртик из табакерки. Тёмно-зелёная казённая машина с постоянно работающей мигалкой лениво выруливает на площадку перед садиком, притормаживает и некоторое время стоит с работающим мотором. Йоси, так зовут проверяющего, с кем-то бурно общается по мобильнику, размахивает руками, а так как места в машине не много, то горестно воздевает их вверх через открытые стекла. Это будет продолжаться минут десять, потом он, кряхтя и чертыхаясь, вылезет наружу и подойдёт ко мне. За несколько минут нашего общения ему позвонят ещё минимум раза четыре. С кем он каждый раз общается на повышенных тонах, для меня тайна за семью печатями, но то, что это никак не связано с работой, очевидно.

И это не единственная тайна, которой окружён Йоси. В принципе, объехать все наши посты в поселениях, расположенных в радиусе двадцати-тридцати километров друг от друга, можно часа за два. Даже если с каждым из охранников выпить по чашке кофе, выкурить по сигарете и поболтать о жизни. Чем он занимается остальное время, никому не известно, но уже с утра он выглядит замотанным и усталым.

Поначалу при знакомстве он пытался строить из себя эдакого израильского Рэмбо, бескомпромиссного и неутомимого борца с террористами, соблюдающего все правила и инструкции вплоть до последней буковки. Он и сейчас то и дело забывается, и начинает качать права. Особенно после нагоняя от вышестоящего начальства. Но запала у него никогда надолго не хватает, и уже после двух-трёх бомбометаний, как правило, мимо цели, он из Рэмбо превращается в компанейского парня, которого интересует всё, что угодно, только не работа. Хотя и о работе он не забывает – если подчинённый проштрафился, то ни пощады, ни защиты от него не жди.

– Лев, как дела? – кричит он издали, вылезая из машины и потирая поясницу. – У тебя всё в порядке?

Отвечать на эти ритуальные вопросы не требуется. Если бы у меня возникли какие-то проблемы, он узнал бы о них ещё до приезда сюда. Поэтому Йоси продолжает без перерыва:

– Как у тебя с оружием? Патроны на месте? Переговорное устройство?

Тут отвечать тоже не требуется, достаточно сделать балетное па вокруг собственной оси, чтобы он убедился: всё у тебя прицеплено и навешано в нужных местах, как того требует устав нашей нелёгкой караульной службы.

– Ну, а… – Йоси на мгновение задумывается, хитро подмигивает и задаёт самый коварный из вопросов, – срох?

«Срох» – так называется на иврите длинная пружинка из пластика, которой пистолет дополнительно фиксируется на поясном ремне. Это необходимо, когда есть опасность потери или отъёма оружия внезапно напавшими грабителями. Кроме полиции, их носят ещё, пожалуй, только охранники на территориях. От охранников, которые работают в городе, такого, насколько знаю, не требуют, хотя в людных местах опасность лишиться своего оружия намного выше. И вот эту, казалось бы, самую незначительную деталь амуниции наш брат всегда забывает прицепить к пистолету. Наказывать за такой мелкий проступок, конечно, не станут, но для Йоси это лишний повод проявить начальственную бдительность и ткнуть оплошавшего охранника носом в дерьмо.

Моим внешним видом он удовлетворён вполне, но необходимые ритуальные игрища ещё не закончены – необходимо проверить и расписаться в книге обходов, которую я сразу же ему и сую.

– Торопишься от меня избавиться? – криво усмехается Йоси, но расписывается, не глядя, и суёт книгу обратно. – Знаю, у тебя всё в порядке. На три дня вперёд заполнено…

На этом официальная часть его планового визита заканчивается, пора предложить парню кофе. Сигарету он стрельнёт сам.

Но настроение у Йоси, видно, сегодня такое же гнусное, как и у Эдика, поэтому от кофе он отказывается и смотрит на часы.

– Поеду, пожалуй. Времени нет, чтобы поболтать с тобой. Хотя не мешало бы… – сообщает он деловито и неожиданно вспоминает: – Кстати, километрах в трёх отсюда по трассе, сразу за бедуинским кладбищем, сегодня закидали камнями две машины. Женщину из первой машины увезли в больницу, а мужчина из второй открыл огонь. Наш человек оказался, из поселенцев…

– Застрелил кого-нибудь?

– Что ты! Он стрелял в воздух, чтобы просто напугать камнеметателей. Это местные пацаны-бедуины. В такого попадёшь, по судам затаскают. Скажут, превышение необходимой обороны… Будешь возвращаться домой, проезжай осторожней.

– Кого мне бояться? – легкомысленно заявляю я. – Буду ехать, положу пистолет рядом на сиденье.

– Стрелять собираешься?

– Конечно. Не хочется попадать в больницу с разбитой мордой… В любом случае пистолет рядом не помешает.

– Нельзя этого делать! – машет руками Йоси. – Остановит полиция – сразу наручники без разговоров и в обезьянник до выяснения обстоятельств.

– Какая на территориях полиция? Их в наших ямах да косогорах днём с огнём не отыщешь.

– Какая-никакая, а есть. Иногда наезжает. Попадёшься – не говори потом, что тебя не предупреждали.

И хоть формально Йоси не отвечает за порядок на дорогах, особенно вблизи бедуинских поселений, его, как местного жителя, такое положение дел не волновать не может. Я ни капли не сомневаюсь, что, если бы кинули камень в его машину, он в ту же секунду открыл бы огонь. На поражение или нет, ещё вопрос, но стреляет он неплохо. Я уже видел, как он делает это в тире. Да и репутацию местного Рэмбо поддерживать надо. При всём этом он законопослушный гражданин, и о полицейских наручниках никогда не забывает.

– Помнишь, кстати, как сказано в Торе: «… и не спит страж Израиля»?

– К чему ты это вспомнил? – очередной раз удивляюсь библейской эрудиции нашего проверяющего.

– Ни к чему. Просто так. Смысл состоит в том, что какой бы ты крутой охранник ни был, всегда есть Тот, кто стоит за твоей спиной, и ни один волосок с твоей головы не упадёт без Его ведома. Помни об этом, не забывай. Но и не расслабляйся. Это нас всех касается…

После отъезда Йоси некоторое время раздумываю о швырянии камней на дорогах. И хоть радоваться тут особо нечему, настроение, как ни странно, улучшается. Не хочется больше хандрить, а воображение уже рисует яркими красками, как я несусь по пустынному шоссе, напряжённо гляжу по сторонам и в самом опасном месте снижаю скорость. Вот только представить пока не могу, как бы поступил, если бы и в самом деле увидел пацанов, бросающих камни по машинам. Стрелял бы? Наверное, да. Стремился бы попасть в самого наглого из них? Ох, не знаю…

Надеюсь, такого не произойдёт. И хоть камни на этом шоссе летят постоянно, меня пока Б-г миловал. Как и моих коллег-охранников. Нас хранят высшие силы, наверное, для каких-то других нужд. Прав Йоси по части падающих с наших голов волосков…

Остаток дня проходит без приключений. Я обзвонил всех наших охранников, даже тех, кто возвращается домой другими дорогами, но все, оказывается, уже знают о камнеметателях. Йоси сработал оперативно, всех предупредил. И на том ему спасибо – хоть какая-то реальная помощь от парня, кроме нудных проверок амуниции. А то уже бедняга наверняка с ума сходит от наших танцевальных па и разглядывания пластмассовых пружинок на чьих-то задницах…

10. БУДУЩИЙ ПРАЗДНИК

Ах, как замечательно дома, когда ты вернулся с работы, с облегчением вылез из ещё не остывшей и пропахшей песком машины, постоял под благословенным холодным душем до появления на коже гусиных пупырышек, перекусил горячим домашним супчиком и блаженно растянулся в кресле перед телевизором! И плевать тебе на то, какая там передача – скучная или интересная, – потому что сладкий полусон тёплыми волнами накатывается на тебя, а тягучая истома ознобом пробегает по телу – от потрескавшихся пяток до кончиков выгоревших на солнце волос.

Ничто сейчас не способно вывести меня из этого благостного состояния. Я его заслужил потом и… хотел сказать, кровью, но крови не было, хотя оружие на боку подразумевало в экстремальных ситуациях кровь, а значит – и кровью. Полчасика буду бороться с желанием вырубиться прямо тут в кресле, потом всё-таки найду в себе сил переползти на кровать, где погружусь в крепкий младенческий сон.

Для полной идиллии мне не хватает только кошки на коленях и собаки на половике, стерегущей хозяйские шлёпанцы. Хотя этих домашних питомцев у меня как раз комплект, только с точностью до наоборот. Моя любимая собака забирается в кровати мне под мышку и спит там сном праведника, а кошка, которую не устраивает такая разношёрстая компания, чутко дремлет напротив в кресле. Кошка, в отличие от нас с собакой, член семьи независимый и самостоятельный. Так сказать, хранитель и охранник домашнего уюта…

Последний раз безразлично глянув на экран телевизора, где в очередном сериале то ли менты мочат бандюков, то ли бандюки мочат ментов, тяжело сползаю с кресла и выстраиваю курс по направлению к спальне. Бандюки с ментами прекрасно разрулят свои непонятки и без меня, а мне пора в объятья Морфея, где уже пребывает жена, еле доковылявшая до постели после работы на своей дурацкой фабрике.

В этой нарисованной мной картинке нет ничего необычного. Таков стандарт, такова жизнь многих собратьев-репатриантов, которым повезло или не повезло в этой жизни – уж и не знаю, как это расценить! – но на кусок хлеба большинство из нас зарабатывает именно так. Те, кому подфартило больше, и им удалось найти работу более хлебную и менее пыльную, тоже упахиваются за день не меньше нашего. У меня даже создаётся впечатление, что в ресторанах и ночных клубах развлекаются ночами напролёт какие-то инопланетяне, которые не живут нашей реальной жизнью, а всё получают из других миров. Или это всё же местная публика, но несколько иная – та, которая устаёт лишь в одном случае: при выколачивании пособий из всевозможных социальных служб. Только на эти пособия, как я знаю, сильно не разгуляешься…

Перед сном подведём краткие итоги. Хоть и гнусное сегодня было у меня настроение, но день прошёл нормально, без приключений. А если ещё и отосплюсь за прошлую ночь да прихвачу толику сна для последующих ночей, в которые всякое может случиться, то совсем замечательно.

Однако… надежды вьюношей питают. Не успеваю об этом помечтать и добрести до дверей спальни, как раздаётся звонок переговорного устройства. Для полной реалистичности повествования, конечно, можно передать все спонтанно выданные мной выражения, но… лучше воздержаться. Бумага не выдержит. Честное слово, если хочешь выяснить степень своей интеллигентности и границы собственной раздражительности, то запиши на диктофон поток словоизлияний, извергаемых в ответ на ночной звонок переговорного устройства. После утреннего прослушивания записи больше уважать себя, естественно, не станешь, зато выяснишь объём своего словарного запаса и даже узнаешь словечки, изобретённые тобой в пылу ночного вдохновения. Весьма любопытная, знаете ли, картина.

– Небось, спать уже лёг? – доносится до меня тоскливый голос Эдика.

– Если сейчас начнёшь распевать песни про свою депрессию, – бурчу как можно грубей, – то стреляю без предупреждения. Сяду в тюрьму за убийство, но там хоть выспаться дадут!

– Нет, я о другом… Я тебе забыл сообщить днём, что у меня завтра день рождения.

Уж и не знаю, злиться на него или нет. Когда тебе говорят о работе в неурочный час, можно без зазрения совести послать собеседника куда-нибудь подальше, но день рождения… Можно было бы, конечно, подождать с такой эксклюзивной информацией и до утра, но когда у человека горит… Послушаем, что Эдик сообщит ещё.

– Так вот, – продолжает он, – хочу устроить завтра небольшой пикничок на обочине…

– Ну, и сказал бы об этом завтра, неужели это не потерпело бы до утра? Вернёмся с работы, погладим шнурки от ботинок, купим торт и поздравим юбиляра. Если юбиляр, конечно, не поскупится и накроет ответную поляну.

– Вот я и говорю про то. Предлагаю накрыть поляну где-нибудь в лесу недалеко от работы. Или в живописных скалах. Сам понимаешь, что если публику отвезти в город, то она под всякими предлогами разбежится по домам. Получится никакой не пикник с элементами местной экзотики, а банальная пьянка в кругу нескольких избранных.

– Массовости захотел? – очередной раз удивляюсь широте интересов Эдика. – И для этого нужно взять всех в заложники?

– Мне массовость по барабану, но я всё-таки не последний человек в конторе. Наверное, имею право на праздник!

– А какой ты по номеру в нашей конторе? – не взирая на лютое желание спать, не хочу упускать возможности немного повеселиться.

Вообще-то Эдик и в самом деле довольно странный тип. Для своей собачьей должности погонялы он чересчур развит, но иногда не чувствует границ и перебирает, не в силах разобрать, где реальное, а где воображаемое. С другой стороны, он быстро смекает, как найти подход к начальнику-самодуру или обиженному подчинённому, хотя и периодически попадает впросак с совершенно простыми вещами. Тратит много времени на зализывание ран, которых мог избежать, но при этом не унывает. Старается найти со всеми общий язык, и когда это не получается, начинает комплексовать и метаться из стороны в сторону. Иногда даже пытается натянуть на себя непроницаемую скорлупу циника, в которой сам же чувствует себя крайне неуютно, отчего психует ещё больше. На должность туповатого и исполнительного прапора не очень подходит, но вцепился в неё железной хваткой и пока не видит себя в другой ипостаси…

– Короче, – зеваю помимо желания, – растолкуй в двух словах, что ты затеваешь завтра. Но не растекайся мыслями, а то я уже засыпаю. Основной твой посыл понятен…

– Значит, так, – чувствую, как Эдик начинает загибать пальцы. – Водку, вино и пиво я уже закупил. Мясо на шашлыки мариновать поставил. А что ещё надо?

– Больше ничего, – вздыхаю, – только бы хорошо выспаться…

– Ну да, – соглашается Эдик и, наконец, догадывается, – ладно, отдыхай. Спокойной ночи!

Об остатке ночи и работе на следующий день рассказывать особо нечего. Обычная рутина. Эдику пришлось обзвонить всех без исключения наших сотрудников – и тех, с кем у него дружеские отношения, и тех, кого он не хотел бы видеть даже на расстоянии пушечного выстрела. Но никуда не денешься – развозить на казённой машине нужно всех, а проводить селекцию по дороге – кого приглашать на свой праздник, а кого нет, – как-то не в кассу. Факт насильственного пребывания на дополнительном мероприятии после работы, конечно же, понравился не всем, но куда денешься… с Эдиковой подводной лодки? В разговорах с каждым он почему-то ссылался на меня, как на главного зачинщика торжества, и это, по его мнению, должно было послужить дополнительным козырем в необходимости проведения пикника именно на обочине, а не в городе. К концу дня он даже впал в какое-то грустно-сентиментальное состояние и принялся философствовать опять же по телефону:

– Ты только посмотри, какие у нас люди! Ничего светлого в душах, одни меркантильные интересы – как бы с работы пораньше улизнуть, как бы урвать побольше. Никакой теплоты и сердечности! Я им про день рождения, а они мне: во сколько закончится? И ведь с кем ни поговори по душам, сразу начинают плакаться, мол, тяжело без нормального человеческого общения, не с кем словом переброситься, и живём тут, ей-богу, как в волчьей стае. А от кого это зависит? Какой вам начальник нужен, чтобы приказал быть более добродушным и отзывчивым? Нашего Меира, что ли, попросить?

– Ну, брат, с Меиром ты через край хватил! – усмехаюсь невесело. – Шеф как раз заинтересован в том, чтобы мы грызлись друг с другом, как собаки. Если чувствует, что между кем-то устанавливаются дружеские отношения, то это его беспокоит: как бы против него какую-нибудь каверзу ни затеяли. Будто по одиночке нельзя делать гадости! Он уверен, что когда мы ссоримся и жалуемся друг на друга, то так для дела лучше. В результате, владеет ситуацией, не выходя из конторы, и знает, кто чем дышит. Так на белом свете испокон веков заведено – разделяй и властвуй.

– Ну, это прописные истины! – охотно соглашается Эдик. – Ментальность местная крепка, как сталь. Ничего с ней не поделаешь. Плохо лишь, что наш брат-репатриант с удовольствием её перенимает и оскотинивается гораздо быстрей и качественней, чем аборигены…

Возразить ему нечего, хотя и не хочется огульно навешивать на всех ярлыки. Что говорить о ком-то, когда и сам чувствую, как меняюсь не по дням, а по часам: меньше доверяю окружающим, высматриваю в собеседнике не то, чему можно порадоваться и даже позавидовать, а то, чего, в первую очередь, нужно опасаться. Я и представить себя таким раньше не смог бы, а сегодня живу и всё меньше испытываю дискомфорт от подобного существования.

Эдик, как человек более импульсивный, острее меня чувствует подобные вещи, но, как и я, ничего противопоставить им не может. Да и что тут сделаешь? Не уподобляться же лягушке, которая своей грудью пытается остановить бульдозер.

– Короче, – подвожу итог нашим философствованиям, – приговор обжалованию не подлежит, так? Каков общий настрой эксплуатируемых масс? Воодушевлением не попахивает? Революции и свержения твоего самозваного самодержавия тоже пока не намечается?

– Не попахивает и не намечается, – ухмыляется Эдик. – Маленькой скромной вечеринки на природе никто не избежит, разве что отправится пешком за многие вёрсты через горы и пустыни самостоятельно. Но таких безумцев среди нашей публики я не заприметил.

– Знаешь, брат, ты великий грешник, потому что покусился на святая святых человека – свободу и право выбора. Если кто-то откажется участвовать в твоём насильственном празднике, то всё равно будет вынужден стоять в стороне, глотать голодные слюни и лицезреть нетрезвую оргию.

– А нечего отказываться! У нас все равны, и каждому с удовольствием нальют пластиковый стакан пенящейся влаги, а потом дадут кусок прожаренного на огне мяса!

– Ты и в самом деле уверен, что этого будет достаточно для всеобщего счастья?

– А как же! – Эдик явно наслаждается своим тщательно продуманным планом. – Шашлыки будут – объеденье! Фирма веников не вяжет. Я, между прочим, ночью ухо не давил, как некоторые, а за процессом маринования следил, как за собственным здоровьем, и всё необходимое заблаговременно в багажник машины забросил. Не дай бог что-то забыть – меня народ живьём проглотит… Кстати, про шашлыки я никому пока не говорил, пускай это будет сюрпризом. И недовольных будет меньше!

Вообще-то, он прав. Как некогда скитавшиеся по пустыне евреи, изголодавшись и разуверившись в начальстве, повелись на Золотого Тельца и плюнули на святые идеалы свободы, равенства и братства, так и наш брат-охранник, ворчливый и вечно недовольный порядками, вкусит огнедышащего мяса, запьёт хмельным напитком и непременно размякнет снаружи и изнутри. Слаба человеческая натура, особенно если её подмаслить какой-нибудь неожиданно свалившейся с небес манной. Тут уже впору затянуть от избытка чувств что-то протяжно-фольклорное. Тогда из человека можно хоть верёвки вить…

И тут же ледяная мыслишка холодными коготками заскреблась у меня в маковке: уж, не с подачи ли начальства затеял Эдик свой праздник? А что – такое вполне может быть. Прощупать настроения, оценить обстановку внутри нашей маленькой и едва ли сплочённой команды. А Эдик, как доблестный опричник, исполнит любой приказ всё беспрекословно…

Нет, на такое он не способен. Не настолько он гад, чтобы участвовать в подобных заказных мероприятиях. Да и шеф, если ему понадобится, наверняка станет действовать менее изощрёнными, но более грубыми приёмами для подавления растущего инакомыслия. Что касается Эдика, то его порыв отпраздновать день рождения – обыкновенный порыв к нормальному человеческому общению, по которому все мы давно истосковались, попытка хоть на какое-то время выйти из мрачной личины угрюмого сторожа с пистолетом. У других есть семья, где тебя ждут с работы, и тебе рады. А что есть у него? Съёмная квартира хоть и обставлена дорогими вещами, но какой от всего этого прок, если тебя никто в ней не ждёт?

Ох, почему-то мне кажется, что не очень весело будет на этом празднике. Я, может, и догадываюсь, для чего он нужен Эдику, а вот другие поймут ли?

Часть 2

1. ПИКНИЧОК НА ОБОЧИНЕ

Самое, пожалуй, скучное и изрядно надоевшее в литературном сочинительстве – это начинать повествование с описания природы. Хотя и не так уж это плохо, если автор умеет такое живописать… Эдакая замшелая классическая рутина в толстом томе с золотым тиснением на обложке и неспешным чтением в удобном кресле с чашкой остывающего чая при уютном свете настольной лампы. Хорошее настроение и полное отсутствие каких бы то ни было проблем – как о таком не мечтать?.. Наша нынешняя жизнь ни по одному из параметров не подчиняется законам классики, потому нам ближе что-то экспрессивное, хаотическое. Какой-нибудь, прости Г-ди, поток сознания. Без смысла и без содержания. Как оно, в общем-то, в жизни чаще всего и случается.

Но не начать вторую часть моего «экспрессивного» повествования с описания природы я просто не могу. Когда выбираешься на пикник с друзьями, и не в оборудованный для подобных увеселений парк с удобными столами и местами для мангалов, а на дикую природу, где нужно ещё поискать тень и заслониться от пронзительного ветра, волей-неволей начинаешь посматривать по сторонам с повышенным интересом. Тут-то и обращаешь внимание на окружающий пейзаж, а это, как ни странно, весьма любопытно. Если ежедневно проносишься по шоссе на большой скорости, и над твоей бедной головушкой висят дамокловым мечом тысячи неразрешимых проблем при стандартной нехватке времени, не остаётся ни времени, ни желания смотреть по сторонам и чем-то любоваться…

Когда мы собрали всю нашу публику и кавалькадой из трёх машин отъехали от последнего из поселений километра на два, то основной нашей задачей стало не отыскание живописного местечка, годного для предполагаемого разгула, а места прежде всего безопасного – вдали от чёрных бедуинских палаток и отдельно стоящих арабских домов, и, главное, с хорошим обзором. Дело не в том, что компании из тринадцати хорошо вооружённых и периодически тренирующихся в тире охранников есть чего опасаться со стороны не особо дружелюбных местных жителей, кидающих камни ничем не хуже собственных отпрысков. Просто в этих местах изначально не следует расслабляться, полагаясь на защиту небес и всемогущей полиции. Можно, конечно, поехать куда-нибудь, где спокойней, и уж там кутить по полной программе, когда главная опасность состоит в том, чтобы не подгорело на огне мясо, а в салат не нагадили пролетающие над головой птички небесные. Можно было бы, но… жажда острых ощущений, господа! Охота, как говорится, пуще неволи.

Выбранное Эдиком место оказалось и в самом деле, не взирая ни на что, замечательным. Не уверен, что он не присмотрел его заранее, но оно удовлетворяло всех полностью. Широкая лощина между пологих холмов, усеянная плоскими камнями, на которых можно сидеть не хуже, чем на лавках, длинная узкая полоса оливковых деревьев с одной стороны и какие-то мохнатые местные ёлки с другой, притом лощина плавно переходит в широкую долину с совершенно чудесным степным пейзажем. Неплохо сюда вписалось бы и хрестоматийное озерцо с уточками да берёзовая рощица, но чего, извините, нет, того нет. Сия европейская экзотика никак не вписывается в местную азиатскую панораму.

Ко всем доступным прелестям на солнышко набежали плотные серые облака, а ветерок, на удивление, стал прохладен и свеж. Даже погода пошла сегодня навстречу Эдику, а это лишний плюсик в его карму.

Из первой машины вылезает, естественно, сам именинник с улыбающейся физиономией, а за ним весь женский контингент в количестве трёх девиц. Последним вылезает самый несчастный и неудачливый человек не только среди нас, но и, наверное, на всё белом свете, грузинскую фамилию которого никто выговаривать так и не научился, потому и зовут его просто – Ицик Швили. Ицику не везёт даже в самых беспроигрышных делах, как, видимо, и положено хроническому лузеру. О девушках, две из которых грубоватые и мужеподобные лесбиянки, расскажу позднее, потому что сейчас на это времени нет – внимание приковано к предстоящему пиру в экстремальных условиях.

Из второй машины вылезает Мишка-Машканта, уже оправившийся от шока, нанесённого фотографированием в сонном состоянии. С ним часть мужского персонала – заклятый его враг аргентинец Хорхе, которого мы за глаза дразним Говядиной, потом смуглый до черноты индиец Рахамим и «хитрый молдаванин» Соломон, прихрамывающий на одну ногу и очень любящий хвастаться своими эротическими похождениями как минимум тридцатилетней давности.

И, наконец, я со своими попутчиками: непризнанным компьютерным гением Володей по кличке Энтер, которому никто не рискует доверять ремонт своего компьютера, потому что он также невезуч, как и Швили; следом за ним вылезает мрачный, редко улыбающийся Дима, исповедующий дикую смесь изо всех мировых религий; и последним – бывший кавказский джигит с подбитым сто лет назад в кулачном бою глазом по имени Мишка, который настоятельно требует, чтобы его звали Мишелем, и не иначе. Мишель знаменит тем, что никак не может побороть в себе непреодолимую тягу к краже всевозможных съестных припасов. Ни здесь, ни на прежней родине он не голодал, но ничего с собой поделать не может. Самым последним из машины вылезает рыжий здоровенный детина по имени Ашер, единственный в нашей компании, за исключением Эдиковых лесбиянок, уроженец страны. Большей частью местная публика в наших стройных рядах не задерживается – не подходит им график работы с вечными авралами, а больше всего – невысокая зарплата. Плюс отсутствие кофе на рабочем месте и неотвратимый ежедневный нагоняй от начальства неизвестно за что. Но Ашер пока работает, видимо, ещё не до конца осознав глубину своего падения…

– Ну, как местечко? – тоном усталого диск-жокея, специалиста по массовым гуляниям, спрашивает у народа Эдик и потирает руки, наверняка рассчитывая на восторженные охи и ахи.

– Пси! – морщится вечно недовольный Хорхе-Говядина и толкает меня в бок локтем, так как почему-то именно меня считает своим единственным настоящим другом. – Скажи ему, что лучше было бы посидели где-нибудь в городе. Знаю один ресторанчик с хорошей латиноамериканской кухней…

– Ничего не могу поделать, – пожимаю плечами, – желание именинника – закон…

Раньше у Хорхе в закадычных друзьях ходил не я, а индиец Рахамим, с которым они, к тому же, живут по соседству. Но потом между ними пробежала чёрная кошка из-за того, что работали они в одном поселении и в одном и том же учебном заведении. Только Рахамим днём, а Хорхе ночью. С некоторых пор латиноамериканцу надоели ночные бдения, и для вытеснения друга с насиженного места он принялся собирать на того компромат. А, собрав, выложил на стол шефу. Шеф доносу не внял, но принял соломоново решение: Рахамима перевёл в ночную смену, а Хорхе, дабы у того не возникло нового соблазна кого-то подсиживать, перевёл в детский сад, где вообще нет ночных смен. В зарплате Рахамим не проиграл, но лишился дармовых обедов, которые ему приносили из школьной столовой, когда он работал днём. В итоге дружба распалась, и на смену ей пришла лютая вражда.

Однако Хорхе не мог жить без закадычного друга, потому выбрал в качестве жертвенного агнца меня. И это только потому, что я оказался единственным, кто не вмешался в их свару и не встал на ни на чью сторону. Просто мне стало известно об этой битве титанов позже остальных, когда фаза активного противостояния с выяснением кто есть кто закончилась, и на смену ей пришло холодное и презрительное отворачивание друг от друга…

Печально помахивая хворостинкой, Хорхе отходит от меня и садится на камень, наблюдая за тем, как Эдик и Швили вытаскивают из багажника машины коробки с провизией и бутылки.

– А где тут туалет? – вкрадчиво интересуется у меня Володя-Энтер.

Как истинный вегетарианец, он питается только овощами и молочными продуктами, и для насыщения его почти двухметрового тела их требуется неимоверное количество. От них у Володи регулярный понос, ставший среди нас притчей во языцех. На работу он всегда ездит с большой сумкой, набитой помидорами, йогуртами и кефиром, а также рулончиками туалетной бумаги. Назад возвращается пустой.

– Вон там, за камнями, – мрачно бурчит религиозный Дима, и уже мне: – Достал он своими делами! Ничего святого на душе нет – одни лишь мысли пожрать и опорожниться… Как можно так жить?!

– Б-г ему судья! – подыгрываю Диме, а Швили, уже изрядно запыхавшись, стонет:

– Ну, чего вы стоите?! Помогли бы, а то мы тут таскаем и таскаем…

– Давай, – охотно соглашаюсь я, – сейчас организую народ собирать дрова для мангала.

– Какие дрова?! – У Швили от негодования даже начинает подёргиваться голова. – Где ты их тут найдёшь? Мы уголь будем жечь, никаких дров не нужно. Вон, два пакета в машине…

– Что же мне тогда делать?

– Стой рядом и не мешай…

На этом наш содержательный диалог заканчивается. Перевожу взгляд на остальную публику, которая, не дожидаясь приглашения, уже расположилась на камнях вокруг будущего стола.

Одна из наших очаровательных лесбиянок по имени Ямит традиционно громко ругается по мобильнику с собственной мамашей. Причина столь бурного регулярного выяснения семейных отношений всем давно известна: с матерью живут двое сыновей Ямит, сооружённые ею до того, как она поменяла ориентацию и пребывала в законном браке с нормальным мужиком. Потом у неё перемкнуло в голове – она выгнала мужа, отправила детишек к матери и нашла себе в подруги здоровенную кобылообразную девицу соответствующей ориентации с удивительно детским невинным личиком. Пару раз я наблюдал, как они, мило обнявшись и воркуя голубками, дефилируют по улицам, и таким счастьем лучились их лица… Аж, завидки берут!

Ямит привычно упрекает мать за то, что та не следит за мальчишками, а те опять кому-то начистили физиономию, и ей уже доложили об этом из школы. О том, чтобы самой заняться воспитанием детей, Ямит не помышляет – ей некогда, она занята более актуальными вещами…

Её товарка по работе и по сексуальным пристрастиям по имени Натали, низкая и расплывшаяся, раньше времени состарившаяся девица, привольно расположилась на соседнем камне и с любопытством вслушивается в истерические крики Ямит. Хоть у них и одинаковые увлечения, но по многочисленным их заверениям в любовной связи они не состоят, так как обе в лесбийской любви выполняют одинаковые мужские партии. И вообще, в отличие от нас, традиционных, они всегда верны своим партнёршам и даже в мыслях не допускают измены. Странная мораль, ничего не скажешь. Видно, что-то в мире перевернулось с ног на голову, и хоть этот вид спорта такой же древний, как человечество, ясности от того больше не становится. Иногда в голову даже закрадывается шальная мысль: может, не так уж они и не правы, если среди нас всё время бучи и скандалы, а у них – мир и согласие?

Пока Эдик и Швили разводят огонь, мы с Энтером и Димой занимаемся сервировкой поляны. Страдалец Мишка-Машканта грустно копается в двигателе своего автомобиля, не выпуская из рук карабина. Сдавленная матерщина разносится из-под капота, но её не разобрать, пока капот, наконец, не захлопывается, и тогда уже цветистые фразы эхом разносятся среди скал (наиболее яркие выражения опять же опустим из уважения к читателю):

– Ёханый бабай! Я же этому козлу говорил…

– Какому козлу? – спрашивает кто-то ехидно.

– Ясно – какому! У меня машина старая, жрёт бензин, как будто перед смертью насытиться не может, а он… Он, сука, ещё издевается! Пора, говорит, тебе менять эту тачку на новую. Я себе, вон, чёрный «мерседес» последней модели взял – хорошая машинка, не жалуюсь…

Наш шеф Меир и в самом деле каждый год, а то и чаще меняет автомобили на новые. Откровенное издевательство над теми, у кого нет такой возможности, ясное дело, Мишку бесит, но любой его монолог непременно заканчивается одним и тем же:

– У этого чёрта мохнорылого денег куры не клюют! Если бы он платил нам, как положено по закону, так раскатывал бы на «мерседесах», как же! А тут у людей копеек не хватает, чтобы даже машканту вовремя заплатить…

Машканта – это банковская ссуда, которую дают репатриантам для приобретения квартиры. Эта ссуда привязана к доллару, а возвращать её нужно в шекелях, поэтому высший пилотаж – умудриться взять её, когда курс доллара самый низкий. Мишке в своё время крупно не повезло, и он взял машканту при очень высоком курсе. В результате за свою в общем-то ничем не выдающуюся жилплощадь он ежемесячно платит раза в полтора больше, чем те, кому такое счастье не выпало. И если кому-то удаётся рассчитаться с банком лет за двадцать, то Мишка наверняка ещё не перевалил даже половину погашенного долга. А она, эта машканта со временем ещё и обрастает процентами, как паршивая собака блохами…

Подобная ситуация оптимизма не прибавляет, а когда ещё и нет возможности нормально заработать, вкалывая сутки напролёт, то любой человек – не только страдалец Мишка – запросто превращается в кровожадного монстра.

– Так вот, – всё больше заводится он, размахивая, как индейский вождь, карабином, – я этому козлу говорю: мне машканту нечем платить! А он ещё больше издевается: зачем, мол, дворец покупал?.. Ну, не мерзавец?! Самому, небось, его вилла по наследству досталась… Плюс к тому, мы на него горбимся…

– Миша, успокойся, – хлопает его по плечу молдавский дон жуан Соломон, – что мы этими разговорами сейчас изменим? Давай лучше присядем, выпьем по рюмке, поболтаем за жизнь…

– Я за рулём! – всё ещё кипятится Мишка, но уже не так бурно. – И потом, я про что сейчас говорю – не про жизнь, что ли?

– В жизни есть не только машканта, – расплывается в хитрой улыбке Соломон, который с банком уже рассчитался, – есть более приятные вещи. Можно поговорить, например, о красивых бабах…

– Оп-па! – подаёт голос от мангала Эдик. – Ну-ка, Соломончик, иди к нам и расскажи, как ты медсестёр окучивал, когда лежал в больнице…

– Это я уже рассказывал, – хохочет Соломон. – Лучше расскажу, как по молодости приехал в Кишинёв поступать в техникум и поселился в общежитие, а там…

– Погоди! – Эдик оглядывает публику и всем хитро подмигивает. – Для начала всех собираем к столу, уже всё готово… Миша, где ты?

– Я просил меня Мишей не называть, – неожиданно подаёт голос кавказский Мишель, молча куривший всё это время в уголке. – Я – Мишель!

– Пардон, мсье! – в полный голос хохочет Эдик. – Силь ву пле, бояре, к столу… Жрать подано!

2. ДРУЗЬЯ

Все мы давным-давно изучили друг друга, знаем, кто чем дышит, но совершенно новые качества открываются в человеке, когда попадаешь с ним за один стол. Даже если ты всю жизнь столовался в Букингемском дворце и пил на брудершафт с английской королевой, твоё поведение за столом выдаёт всю твою подноготную с головой. Как и твой компьютер с его содержимым.

Как ни странно, но чисто русского застолья при подавляющем количестве русскоязычной публики у нас не получается. Бутылка водки, торжественно выставленная Эдиком на клеёнку, вокруг которой разворачивается основное пиршество, остаётся почти нетронутой. Единственные, кто периодически наполняют из неё свои пластиковые стаканчики, это оба Мишки, вернее, один из них – Мишка, а другой – Мишель. Пробовал было по простоте душевной присоединиться к ним и абориген Ашер, но после первого стаканчика раскашлялся и заявил, что напиток ему не понравился, вкус у него неприятный, и вообще ему хотелось просто попробовать водку, а не пить стаканами, как мы.

Мишка всё ещё зол на всех и вся, но уже молчит, потому что его рот занят закуской. Мишель же наоборот почти ничего не ест, но отпивает водку мелкими глотками и беспрерывно что-то бормочет. Понять его сложно, потому что он и в трезвом состоянии говорит не очень внятно, а тут его совсем понесло по кочкам. Но он уже привык к тому, что его никто не понимает.

Володя-Энтер и религиозный фанатик Дима – двое из ларца – сидят рядом, но каждый ест своё: Володя тоскливо жуёт кусок брынзы, запивая кефиром из квадратной картонной коробки, а Дима с отвращением грызёт кусок мяса с шампура, убеждая при этом Володю, что он прав, если не ест убоину, потому что это великий грех, ибо не ты дал жизнь всему живому, чтобы убивать даже самого крохотного червячка. Володя согласно кивает ему, так как червяками питаться тоже не собирается, однако глаза его горят плотоядным огнём, и кадык судорожно дёргается вверх-вниз по горлу, проталкивая опостылевшие куски брынзы.

Вечный лузер Швили скромно притулился сбоку и всё никак не может добраться до пластиковой тарелки, на которой его дожидается порция шашлыка, лишь грустно поглядывает по сторонам и покачивает головой, размышляя, вероятно, о чём-то своём наболевшем.

Доблестные лесбиянки Ямит и Натали уже начинили мясом питы и бодро пережёвывают всухомятку свои гигантские бутерброды, хотя вполне могли бы есть с тарелок. От спиртных напитков они отказались категорически.

Натали недобро поглядывает на окружающих, напряжённо вслушиваясь в непонятную русскую речь, и наверняка пытается выяснить, не обижает ли кто-нибудь в её присутствии сексуальные меньшинства, за права которых она совсем недавно сражалась на баррикадах «парада гордости», где получила от какого-то «пейсатого» большой фингал под глазом.

Ямит же без остановки кричит по мобильнику, то ругаясь и проклиная, то мурлыкая и сюсюская, но не забывая при этом кусать бутерброд и отпивать из стаканчика «кока-колу». В отличие от Натали, проблема ущемления прав сексуальных меньшинств её не интересует, как и не интересует никто из окружающих, включая именинника. По количеству децибел, издаваемый ею, можно со стопроцентной вероятностью определить, с кем она в настоящий момент общается: если крик – то с матерью, если мурлыканье – то со своей кобылообразной пассией.

Третья дама из нашей компании, о которой я ещё не рассказал, это неизвестно как затесавшаяся в наши стройные ряды довольно смазливая и стыдливо опускающая глаза при каждом к ней обращении бакинка по имени Наркис. Как она попала в охрану, и в самом деле непонятно – хрупкая и нежная, с тонкой девичьей фигуркой, страшно краснеющая от крепких мужских выражений, без которых наша работа ну никак не клеится.

Эдик незамедлительно положил на неё свой холостяцкий глаз и сразу заявил нам с Мишкой-Машкантой, так же работающим на развозках, что забирать её утром из дома и привозить назад после работы будет именно он и никто другой, даже если и придётся тратить на это лишних полчаса. Нам с Мишкой это оказалось на руку, потому что ни на кого класть глаз мы не собираемся, а сэкономленные полчаса, сами знаете, на дороге не валяются.

Короче говоря, Наркис оказалась белой вороной среди нас, хотя белой её никак не назовёшь – эдакая смуглая и черноволосая хрестоматийная восточная красавица из гарема персидского султана. Типичная кавказская девушка, только без кувшина на плече. Полумесяцем бровь.

Ухажёр из Эдика оказался никудышный, ибо искусством ухаживания он не владел, а самое большое, что мог позволить себе в её присутствии, это материться не в полную силу, а вполголоса. Она тотчас поняла женским чутьём, что наш предводитель на неё запал, и стала по мере возможности этим пользоваться. В итоге выкачала из Эдика всё, что тот мог ей дать: место спокойное и непыльное, куда проверяющие почти не заглядывают, притом утром Эдик забирал её из дома самой последней, давая тем самым возможность поспать дома лишние полчаса, а после работы завозил первой, чтобы не кружить по городу с остальной публикой.

Сегодня Наркис, пожалуй, единственная из нашей братии, скромно сидит в сторонке, постелив на камень салфетку, и вкушает яства с пластиковой тарелки с помощью вилки и ножа, притом, как положено по этикету, держит в правой руке нож, а в левой вилку. Швили, мельком глянувший на неё, сперва обмер, потом сплюнул, покачал головой и, рывком дотянувшись до своего мяса, схватил его двумя пальцами и принялся, обжигаясь, глотать.

Хорхе-Говядина, в лучших традициях уроженца страны-производителя низкосортной мороженой говядины, в мгновение ока проглотил первый шашлык, без остановки принялся за второй, сжимая в кулаке шампур с третьим, и умудряясь при этом покуривать трубку с вонючим капитанским табаком. При этом он успевает зорко поглядывать по сторонам, наслаждаясь тем, что никто не может его опередить по скорости – не поедания! – заглатывания горячего мяса.

Скромный индиец Рахамим с йоговским терпением мучительно пережёвывает салат, который сам себе нарезал и намешал в тарелке. Все знают, что он придерживается традиций далёкой страны исхода и не ест мяса священной коровы. Кроме того, его страшно донимает дым из трубки Хорхе, который летит почему-то именно туда, куда он пересаживается. Кому бы он ни пытался поведать об этом вопиющем факте, никто ему не сочувствует и даже не хочет слушать. Сам же он, ясное дело, напрямую к своему бывшему другу обращаться не собирается.

Мы с Эдиком сидим рядом, и Эдик на правах виновника торжества хлебосольно потчует публику угощениями и разливает по стаканчикам напитки. Соломон сидит неподалеку и всё время пытается рассказать амурную историю своего проживания в общежитии кишинёвского техникума, но взять слово никак не получается. Все заняты своими делами.

И тут его осеняет. Он, наконец, понял, как привлечь к себе внимание.

– Как вам нравятся, – зычно вопрошает он, – действия нашей полиции на территориях?

Все на мгновенье замирают, но кто-то сведущий подаёт голос:

– Какая полиция? На территориях её почти нет. Здесь только армия и пограничники…

– Вот и я про то! – искренне радуется Соломон. – Армия есть, пограничники есть, а полиция – где она? Где её черти носят? Случись, не дай бог, непредвиденная ситуация…

С трудом заглатывая горячее мясо, Хорхе-Говядина ворчливо выдаёт:

– В Израиле прошу не говорить по-русски! Здесь все должны говорить на иврите!

– Могу и на иврите, – быстро находится Соломон. – Где, спрашивается, наша полиция на территориях?

Мгновение Хорхе раздумывает, что выгоднее – вступать в бесполезные дебаты или молча есть, потом машет рукой и тянется за следующим шашлыком. Болтать о политике и особенно сплетничать о ком-то он очень любит, но жареное на огне мясо любит больше.

А Соломон тем временем продолжает заливаться соловьём:

– В городе полиция всюду нос суёт – куда надо и куда не надо. Расскажу историю, которая приключилась с моим соседом. Однажды залили его квартиру сверху, и он, естественно, пошёл разбираться. А там ему, ни слова не говоря, ба-бах – и в пятак. Он шум поднял, давай звонить в полицию…

– Ой, Соломончик, – стонет, как от зубной боли, Эдик, – не надо про драки. Уж лучше про баб, это у тебя лучше получается…

– Какие бабы? О чём вы?! – неожиданно фыркает из своего уголка Наркис, отпивая из стаканчика апельсиновый сок и смешно при этом оттопыривая мизинчик. – Как вам не стыдно говорить такое в присутствии женщин?

Эдик опасливо косится на неё и разводит руками, мол, ничего не поделаешь – сама смотри, с каким контингентом приходится работать.

– Так ведь женщин среди нас негусто, – зачем-то вставляю свои глупые пять копеек, – одни… эти самые…

Видно, алкоголь начал действовать, но мне расслабляться никак нельзя. Нужно ещё публику развозить по домам. Как, впрочем, и Мишке с Эдиком.

А Мишка тем временем одиноко сидит на камне, отвернувшись ото всех и устремив страдальческий взор на долину, расстилающуюся за холмами, молча жуёт своё мясо и закусывает помидором, грызя его, как яблоко. Наверняка в его мозгу всё ещё вертятся мысли о негодяе-шефе, предложившем купить «мерседес» взамен старенького «рено», о нерадостной перспективе выплаты очередного взноса и грабительского процента, от чего долг банку почему-то не уменьшается, а только растёт.

– Слушай, дорогой, – раздаётся у меня над ухом хрипловатый голос изрядно подпившего Мишеля, – у тебя, говорят, записей полно, и ты даже на радио их крутишь?

– Кто говорит?

– Ребята сказали. – Мишель хитро хихикает и хлопает меня по плечу. – Ты бы записал что-нибудь старому другу…

Интересно получается, прикидываю я, никогда мы с ним близко не общались, а он меня уже в друзья записал. Впрочем, у кавказской публики всё быстро делается – и в друзья запишут, и во враги определят, и похвалят пять раз на дню, и проклянут столько же раз. Короче, полный контакт, от которого частенько бывает не по себе.

– Раз уж мы старые друзья, – криво усмехаюсь, – то, так и быть, запишу. Что бы ты хотел?

– Ну, не знаю, – мнётся Мишель, – что-нибудь на свой вкус.

– Я, например, «Битлс» люблю…

– Да ну их, этих битлов! – машет он руками. – Не люблю я этот трамтарарам!

– Тогда что-нибудь из кавказской музыки? Есть у меня пара подборок…

– Не надо! У меня всё есть без твоих подборок!

– Так уж и всё?

– Естественно! – Мишель разводит руками и тянется за новой рюмкой. – Запиши-ка ты мне что-нибудь блатное, из этого, как его, шансона…

– Что, например?

– Откуда я знаю? Ты же специалист, ты и выбери! – Он на мгновенье задумывается, потом сообщает: – Вот я тебе сейчас напою песню, которая мне нравится. Таких запиши побольше…

– Ой, только здесь петь не надо! – не на шутку беспокоюсь я. – А то тебя публика неправильно поймёт. Давай сделаем так. Я тебе запишу чего-нибудь новенького, чего ты ещё не слышал…

– Я слышал всё!

– Ну, тогда я пас…

– Ладно. Пиши что-нибудь новое. Только учти, если мне не понравится, я на тебя обижусь.

– Начинай обижаться уже сейчас, авансом!

До Мишеля доходит, что он ляпнул что-то не то, и сразу же лезет обниматься:

– Брось, мы же друзья! А между друзьями всё может быть, да? – Он лезет в карман за сигаретами и суёт мне пачку. – На, закуривай! Ты же видишь, мне для друга ничего не жалко. Даже две сигареты можешь взять…

Продолжать беседу с Мишелем не хочется, и я начинаю с надеждой озираться – может, кто-нибудь вклинится в наш разговор, и я смогу перевести на него стрелки, а сам исчезну.

И вдруг я обращаю внимание на странную вещь. Все мы вроде бы сидим вокруг клеёнки – нашего импровизированного стола, друг с другом знакомы не первый день, не раз ругались и мирились, и… всё равно кажется, что мы не вместе, а каждый сидит по отдельности, поодиночке, не вписываясь в компанию. Да и компании-то никакой нет, когда каждый сам по себе…

Отчего так? Не понимаю. Ясное дело, что все устали, у каждого заботы и обязанности не только по работе, но и дома, и жизнь не позволяет расслабляться ни на минуту. Но чтобы не уметь и даже не стремиться отвлечься хотя бы на короткое время от надоевшей бытовухи и побыть таким, каким хотелось бы побывать в мечтах… Вряд ли кто-то сумеет это внятно объяснить не только мне, но и самому себе.

А я чем не лучше других? Возомнил себя сторонним наблюдателем, а сам-то? Каким бы я хотел себя видеть? Сильным, смелым, мужественно режущим правду-матку… Фу, какой штамп! Рэмбо лакированный, эдакий хрестоматийный идеал настоящего мужика… Нет, таким мне никогда не стать и, по правде говоря, скучновато было бы существовать в эдакой целлулоидной оболочке. Не моего размера пиджачок… Да и друзей это не прибавило бы, так что толку от этого имиджа…

С наступлением темноты отправляемся домой. Фары машин выхватывают из мрака петляющую разделительную полосу на дороге и мелькающие среди холмов огоньки спящих еврейских поселений и арабских деревень. На мгновение мелькает рыжеватый бок косули или какого-то другого крупного животного, перебегающего дорогу. Но это видим только мы – Эдик, Мишка и я, все же остальные устало вырубились, едва расселись по машинам. А мы лениво крутим баранки, обмениваемся по переговорным устройствам бородатыми остротами и надоевшими анекдотами, но не с целью рассмешить друг друга, а чтобы не задремать самим…

Вот и закончился праздник. Закончилось веселье. Завтра снова наступят осточертевшие серые будни. А сегодняшний день – сильно ли он отличался от них?

Напоследок неожиданно вспоминаю: а ведь никто из нас сегодня так и не удосужился спросить у Эдика, сколько лет ему стукнуло?

3. СЫН

Сегодня не работаю, потому что взял отгул, и мы с сыном едем в Тель-Авив на экзамен по музыке. Сыну почти восемнадцать, и вместе с аттестатом о среднем образовании он получит аттестат об окончании консерватории по классу классической гитары. Если, конечно, сдаст сегодняшний экзамен.

Мы едем по приморскому шоссе, и настроение у него отчего-то на редкость сумрачное. Гитара в чехле и пакет с бутербродами, заботливо приготовленными женой, лежат на заднем сидении, и сын непроизвольно косится назад, будто от плохого или хорошего сегодняшнего отношения к нам этих предметов зависит его успешное будущее.

Музыкой он занимается с пяти лет, но сперва осваивал фортепиано, потом заявил, что хочет стать гитаристом и разбираться в рок-музыке не хуже своего родителя. Мне это, естественно, понравилось: всё-таки я увидел, что являюсь для него каким-никаким авторитетом. Какому же отцу не льстит, если сын хочет стать похожим на него? Правда, гитара навсегда осталась для меня тайной за семью печатями, и более или менее сносно играть на ней я так и не научился, но сын, сам того не подозревая, пошёл дальше меня в музыке, и это здорово. Преемственность, так сказать, поколений. Аж, невольная слеза накатывалась на родительские глаза…

Сразу после того, как мы с женой перевели его на гитару, он принялся с недетским упорством слушать записи из моей фонотеки, а уж их-то у меня скопилось видимо-невидимо. Сперва я подсовывал ему то, что считал необходимым для осваивания азов рока, и он всё с интересом проглатывал, частенько обсуждал со мной, спорил и иногда не соглашался с моим мнением. Мне это льстило ещё больше, ведь здорово, когда твоя кровинушка имеет благодаря тебе то, о чём ты в своё время и мечтать не мог, а главное, у меня теперь появлялся единомышленник, которому можно доверять и который тебя поддерживает.

Однако прошло какое-то время, и я стал замечать, что диски, выложенные стопкой на его столе, остаются непрослушанными, а из его комнаты всё чаще доносится музыка, которой я не знаю, а он её разыскал и скачал из Интернета. Когда же я попросил познакомить меня с тем, что он слушает, то с великим изумлением услышал, что такую музыку воспринять не смогу, потому что она совсем не похожа на то старьё, из которого состоит моя коллекция.

Это было неожиданно. Выходило, что сын за короткое время освоил то, что я собирал по крупицам и любовно пестовал всю свою жизнь, а затем пошёл дальше, без сожаления оставив меня на моём, с его точки зрения, допотопном уровне.

О, времена, о, нравы… Классический случай, когда яйцо курицу учит, но в глубине души я чувствовал, что здесь что-то не срабатывает, хотя и не лишено здравого смысла. Сын, как я уже успел заметить, был вовсе не таким простачком, который со своей невысокой колокольни стал бы судить о том, чего не понимает. Если он что-то утверждает так уверенно и категорично, значит, в этом есть какое-то зерно. Не такой уж он восторженный и увлекающийся юнец, каковым был я в его годы, а его прозорливости и точности оценок можно просто позавидовать.

Наверняка и мне стоит обязательно прослушать эти записи, решил я, и во мраке ночи, аки вор, принялся в наушниках их прослушивать. Честно признаться, ничего сверхъестественного я не обнаружил, хотя, конечно, было в этой музыке и много любопытного.

Отчего же всё-таки такая резкая реакция сына на мою просьбу?

И вдруг мне открылась простая истина, для кого-то ясная и очевидная, а для меня до последнего времени непонятая. Дело даже не в музыке – старой или новой, дело в другом. Я-то наивно полагал, что в нашем тандеме отец-сын я буду всегда лидером, который задаёт тон и является бесспорным законодателем музыкальных вкусов. А выходило, что сына такое положение дел больше не устраивает. Это не открытый протест с выяснением отношений, руганью и битьём посуды. Это нечто иное, более действенное и неотвратимое. Если при открытом противоборстве возможно как-то примириться и отыскать компромисс, то здесь уже нет – всё однозначно и бесповоротно. Я, как отцепленный вагон, оставался на заброшенном полустанке, он же стремительно набирал ход по рельсам, которые я когда-то старательно прокладывал для него. Печально поглядываю ему вслед и чувствую, что, наверное, ещё мог бы какое-то время двигаться с ним вместе, только нет уже больше того юношеского задора и сил, чтобы не отставать. Да и нужно ли это? Наверняка у моего сына с его юношеским максимализмом нет ни желания, ни интереса тащить за собой такую замшелую и неповоротливую рухлядь, как меня…

Я его понимаю. Разве сам не был таким в его возрасте?

…Сейчас по дороге в Тель-Авив пытаюсь разговорить его и вывести из мрачного состояния. На экзамен нужно являться бодрым, в хорошем настроении, всем своим видом показывая, что преодолеть этот рубеж для тебя пара пустяков. Только такая уверенность заставит экзаменаторов понять, что тебе по плечу рубежи и повыше этого испытания. Ведь всё, даже эти экзамены, необходимы лишь для того, чтобы самому себе – не кому-то, а себе! – доказать: предстоящий успех неминуем, и это лишь начало.

Только как это объяснить? Бубнить прописные истины, которые сын будет слушать и не слышать? Какие отыскать слова, чтобы дошли до него? А он сидит мрачный рядом со мной, без интереса глядит в окно и отделывается краткими «да» или «нет». На лице у него ни кровинки, а потные ладони постоянно трёт о штанины и только морщится, когда я переключаю каналы приёмника, чтобы найти какую-нибудь приятную музыку. Ничто ему сейчас не нравится, даже классика, которую он открыл для себя без всякого моего нажима и слушает теперь постоянно.

– Выключи, папа, – просит он, – лучше ехать в тишине.

– Ты себя плохо чувствуешь? – хватаюсь за соломинку.

– Нет, – вздыхает он и честно признаётся, – просто волнуюсь.

Может, снова начать твердить о том, что на экзамен нужно приходить бодрым и жизнерадостным? Нет, это уже перебор. От подобных уговоров самого скоро начнёт тошнить.

Въезжаем в шумный и беспокойный Тель-Авив в полной тишине. Когда со мной в машине коллеги по работе, всегда кто-то о чём-то рассказывает. Можно слушать или не слушать, но такой гробовой тишины никогда не бывает. Даже непривычно.

Ещё полчаса раскатываем по городу, разыскивая улицу, на которой находится консерватория, и сын немного оживает – помогает расспрашивать прохожих, высовывается из окна и жестом указывает направление. Я с облегчением вздыхаю: наконец хандра закончилась, если он принимает такое деятельное участие в наших блужданиях по незнакомым улицам.

Но едва подъезжаем к стоянке, он неожиданно говорит мне:

– Ты, папа, не ходи со мной, посиди в машине. Я уж один дальше… Ладно?

– Родного отца стесняешься? – усмехаюсь невесело. – Думаешь, моего иврита не хватит, чтобы объяснить, кто я такой и что мне нужно, если спросят?

– Дело не в иврите. Просто не хочу. – Он выходит из машины и расправляет затекшие плечи. – Так ты не пойдёшь?..

Смотрю, как он, бережно придерживая чёрный гитарный футляр, идёт по дорожке к зданию консерватории и перед тем, как скрыться в дверях, мельком оглядывается в мою сторону. Конечно, я сделаю так, как он просил. Разве я могу его обмануть?

Включаю приёмник и отыскиваю радиостанцию с классической музыкой, потом прикуриваю сигарету и тупо разглядываю угол здания. На душе тоскливо и гадко, будто я попал в дурацкую ситуацию на работе, когда по твоей вине кому-то намылят шею. Хоть волком от тоски вой.

В чём причина? Ведь раньше такого никогда не было. Я умел управлять своим настроением и даже в самых неприятных ситуациях мог сказать себе: хватит кукситься, плюнь и разотри, а лучше всего радуйся, что не произошло хуже. И получалось. А вот сегодня не получается.

Сын? Может, и сын… Возраст? Неужели пора подводить итоги и прикидывать, сколько ещё неиспользованных возможностей осталось у тебя в запасе?

Чепуха! Человеку всегда столько лет, на сколько он себя ощущает. И это не расхожая мантра для молодящихся старичков, уверенных, что им ещё хватит спермы для заключительных кавалерийских атак. Я часто встречаю людей, выглядящих старше меня, а на самом деле они почти всегда моложе. Дело не в какой-то генетической предрасположенности к старению. Сравнивая их пессимизм и отношение к жизни, преждевременную, а чаще всего выдуманную усталость, недоверие и подозрительность к окружающим – и свой восторженный инфантилизм, неиссякаемым потоком бьющий из меня, всегда вспоминаю грубоватый, но, наверное, единственно правильный диагноз, поставленный женой: детство у тебя, муженёк, до сих пор в заднице играет! И хоть я каждый раз бурно протестую, в душе-то знаю: она права – кому как не ей известна вся моя подноготная?

А сын? Он совсем другой. Сравниваю себя с ним и всё ясней вижу, что мы расходимся всё дальше и дальше. Пока он был в младенческом возрасте, мне удавалось находить в нём очень много собственных чёрточек, а сейчас этого объединяющего остаётся всё меньше, и всё больше я вижу различий. Его основательность и скрупулёзность, въедливость и аккуратность – это то, чего у меня не было ни раньше, ни сейчас. Наверное, это сегодня особенно важно, жизнь заставляет быть таким и никаким другим. Этому можно только позавидовать. Но это не моё. Остаётся утешаться тем, что имеющееся у меня, может, и не заменит всех этих необходимых качеств, но позволит хотя бы держаться на плаву в нынешних непростых условиях.

Старею, наверное, если стал задумываться о подобных вещах…

Защитный панцирь, который мы надеваем на себя в попытке уберечься от агрессивного внешнего мира, у каждого свой. У одного – это ответная агрессия, у другого – едкая ирония и нигилизм, у третьего – броня неприступности и полная закрытость. Каждый находит свой способ существования. Плохо тому, кто продолжает жить с открытой душой и не перестаёт видеть вокруг себя только светлое и положительное. Эта защита больше не срабатывает…

Вот и мой сын строит свой панцирь, всё реже открывая себя настоящего даже нам, своим самым близким людям. Мы для него в какой-то степени испытательный полигон. Но ведь я отлично знаю, какой он в душе! Иначе что же я тогда отец ему?..

Но только ли панцирь необходим для существования в этом мире? Стены строить несложно, гораздо больней и невыносимей потом остаться внутри них в одиночестве. Поначалу к тебе не смогут найти дорогу друзья, а потом к тебе пропадает интерес вообще у всех. Это страшней всего. Ты, такой хороший и талантливый, добрый и готовый открыть своё сердце любому, кто к тебе потянется, – и вдруг совершенно никому не нужен!

Вспоминаю вчерашний пикник и чувствую, как какая-то мутная пелена спадает с глаз. Теперь мне становится более понятным то, что происходило с каждым из нас, его участников. Как бы мы ни шутили друг над другом, панибратски похлопывая по плечу и переплетая руки в брудершафте, всё равно каждый из нас до конца не осознавал своего одиночества. Этакое мнимое единство, когда сидишь плечом к плечу, ничего не меняет. Отвлекись на миг от застолья – и тут же начинаешь ощущать затылком, как за спиной замерла вечность. Ты в ней всегда одинок и беззащитен, как бы ни цеплялся за чьи-то руки. В какую бы личину записного остряка и компанейского парня ни рядился и какой бы водкой ни заливал своё отчаяние, ты слаб и ничего не можешь противопоставить этому суровому закону природы…

Ужасное изобретение человека – песочные часы. Каждый раз, когда я смотрю, как песчинки сыплются непрерывным потоком, чтобы мелькнуть на мгновенье и потом исчезнуть среди миллионов себе подобных, меня пронзает дрожь. Мы бьёмся, страдаем, пытаемся создать искусственный мир вокруг себя – а для чего? Чтобы оставить след потомкам? И что в результате? Песчинки прессуются в камни, из камней складываются горы, а горы… постепенно перетекают в вечность. Жизни наши – те же песчинки, из которых складывается вечность! Всё, что мы делаем, ничтожно перед ней. Песчинка остаётся песчинкой, даже сверкнув на миг. И следа от неё не останется…

Рано или поздно мы это осознаём, но не опускаем руки, упорно считая, что именно нам удастся что-то изменить, поменять естественный ход вещей. А ведь ничего по-прежнему не меняется. Поколения до нас и поколения после нас делали, делают и будут делать это. С рабской покорностью и обречённостью, но – с надеждой. Нет выхода, но нет и безысходности, пока мы живы…

Чтобы окончательно не впасть в жестокую меланхолию от своих домотканых философствований, вылезаю из машины и иду разыскивать ларёк, чтобы купить пачку сигарет взамен закончившейся, а заодно развеяться. Хоть бы кто-то сейчас позвонил мне, пусть тот же Эдик со своими дурацкими компьютерными проблемами! Лучше уж трепаться о всяких глупостях, как мы это делаем на работе, когда в одиночку сидеть невмоготу, лишь бы не оставаться один на один со своими мрачными мыслями. А я сейчас – разве не один?!

Но никто не звонит. Каждый, небось, сидит сейчас в своей ракушке и так же, как я, раздумывает о смысле жизни. Или о вечности и своём одиночестве. Или даже о песчинках в песочных часах. А может, заливает отчаяние водкой, чтобы ни о чём не думать…

Ах, как горек почему-то дым от сигареты из новой пачки. И к тому же глаза разъедает. Тру их пальцами, тру, а пальцы – мокрые…

4. ПРОБЛЕМЫ

Стоит человеку прицепить на пояс кобуру с пистолетом или повесить на плечо автомат, как у него сразу возникает обманчивое впечатление защищённости и мнимой безопасности. Я даже не говорю о том, что каждому хочется побыть хоть какое-то время крутым ковбоем из американского вестерна. Кажется, возникнет прямая угроза твоей жизни, и ты в считанные секунды сможешь передёрнуть затвор и выстрелить в того, кто тебе угрожает. Никто, конечно, не принимает всерьёз киношные боевики, где стрелок показывает чудеса меткости, и каждая выпущенная пуля непременно находит свою цель. Каждый знает, что обыкновенному нормальному человеку стрельба по живой мишени едва ли доставляет истинное удовольствие. Маньяки и сумасшедшие не в счёт. Таких, хвала аллаху, немного, и оружие в их руки почти не попадает. В наших же руках оно чаще всего служит бутафорией, этаким символом стража, который, согласно Торе, «не дремлет и не спит». Потому и опасаться оружия не стоит.

Если говорить честно, нам, приехавшим сюда не так давно, коренные израильтяне всегда кажутся несколько трусоватыми и склонными к панике. Попробуйте, например, с автоматом через плечо, да ещё с невынутым из него рожком зайти в любой супермаркет. Сразу поднимется крик, и все начнут показывать на вас пальцем. И это после того, как вас уже проверил охранник на входе, имевший возможность убедиться, что если вы и имеете к арабским террористам какое-то отношение, то только тем, что у вас наличествует две руки, две ноги и голова. Правда, мысли в головах различаются резко. В государственное учреждение вас не пустят вовсе – мало ли что у вас в мыслях, даже не смотря на декларируемое нормальное содержимое черепной коробки.

Коренные израильтяне смотрят на нас, репатриантов, несколько свысока, мол, ни черта вы, понаехавшие, не смыслите в наших ближневосточных реалиях, пороха не нюхали, а об арабах вообще не имеете никакого представления. Для них мы прямолинейные и не склонные к компромиссу, каковыми, наверное, и в самом деле являемся. Аборигены уже имели возможность не единожды убедиться, что за чужие спины мы не прячемся, а наши прямолинейность и бескомпромиссность играют всем только на руку – при случае нас удобно использовать в качестве стены, за которую можно укрыться. «Русским», им не привыкать, они выносливые.

Достаточно нейтральное слово «фраер», почерпнутое из лексикона вымерших почти век назад одесских уркаганов, в современном иврите приобрело совершенно иное значение. Фраерами здесь называют тех, кто позволяет себя обманывать и не даёт наглецу должного отпора. То есть, чаще так зовут нашего брата-репатрианта. В то же время здешняя публика отлично понимает, что быть фраерами нас до поры до времени вынуждает ситуация, в которую мы попадаем, не зная языка, местных клановых устоев и не обладая чисто левантийскими качествами – крикливостью, умением вырывать из зубов своё и чужое, выставлять ближнего в невыгодном свете, уважать человека только за наличие денег, но никак не за порядочность. Но мы – к счастью или несчастью – быстро обучаемся, приобретаем навыки общения и изворотливости, ибо в Израиле, как нигде, наверное, актуальна русская поговорка: с волками жить, по-волчьи выть. Учимся выть и так выучиваемся – настоящие волки завидуют…

Но не всё так печально и беспросветно. На низовом уровне, куда попадаешь сразу после приезда в страну, это верно. Каждый проходит азы, ломающие его прежние представления о миропорядке. Упрямую и тупую восточную природу, дипломатично называемую ментальностью, не переиначишь, как ни старайся. Да и не нужно ничего ломать – пускай она остаётся тем, кто с ней родился, сроднился и не может существовать в иных координатах. Впитанное с молоком матери искореняется только с кровью.

Проходит время, – период адаптации и привыкания, – и каждый из нас поднимается на свой реальный уровень. Высокий или нет – не важно, но на свой. Порой и сам не знаешь, на что ты способен в этой жизни и какие скелеты скрываются в твоём шкафу. Местная публика это чувствует, и ей это, естественно, не нравится. Начинается бряцанье копьями раздутых амбиций и дубинками застарелых обид, но ничего сделать уже невозможно. Джинна в бутылке не удержать.

Не то, чтобы наши новые уровни для них недосягаемы, просто для этого нужно прикладывать усилия, а это многим не по силам и… лень. Левантийская, как здесь любят говорить, ментальность. Никуда от неё не денешься. Одно дело, когда она генетическом уровне, совсем другое, когда приобретается и становится второй натурой. Мы и здесь многим даём фору.

Некоторым из наших это не по нраву. Просто не хочется людям, за чьими плечами иная культура и иное мировоззрение, вливаться в общую массу, среди которой существовать проще и комфортней. Масса не отвергает его, потому что уверена в своей мощи и непоколебимости. Она просто перестаёт его замечать. В итоге человек остаётся белой вороной. Ему до конца жизни суждено всему удивляться, наступать на одни и те же грабли, тосковать о покинутой прежней родине и с горечью понимать, что от этой – новой и такой неласковой – никуда не деться. Ты уже сроднился с ней, и назад пути нет…

Это я твёрдо знаю, потому что сам из того же отряда пернатых. Хоть и трудно порой мириться с окружающим миром, но я не стремлюсь что-то в себе изменить. Втайне даже горжусь этим…

Сегодняшний день у меня начался с конфликта с начальством. Подобные баталии происходят регулярно и, как правило, ни к каким печальным последствиям не приводят. Но всё равно неприятно. Кого разделывают под орех в подобных спорах, и кто виноват, уточнять не стоит – и так ясно, даже если никакой моей вины нет. Просто произошла нестыковка, когда мне загодя позвонили из конторы и отправили в одно место, потом перезвонил шеф и отправил в другое, где в настоящее время образовался прорыв. Пропустив мимо ушей мои слова о том, что я, в общем-то, уже ангажирован на сегодня и одновременно в двух местах быть не могу, Меир рявкнул, чтобы я делал то, что он велит, и тут же бросил трубку.

Приказы начальства не обсуждаются, по-солдатски рассудил я, и спокойно завалился спать. Тем более, я сильно устал после вчерашней поездки с сыном на экзамен. Кстати, экзамен он сдал, но результат будет известен позднее.

Утро началось с новых телефонных звонков. Предполагаемый скандал начал набирать обороты. Сперва мне позвонили из конторы и вкрадчиво поинтересовались, почему я не там, куда меня послали, следом позвонил шеф, с пол-оборота взявший верхнюю ноту, дескать, почему я вчера утаил от него информацию. Робких оправданий в том, что слушать меня он вчера не захотел, шеф опять же не воспринял и разразился совсем уже площадной бранью. Мол, я уже не первый раз поступаю так, как выгодно одному лишь мне, а его, моего кормильца, постоянно выставляю дураком.

Я молча слушал его по-восточному цветастую ругань и тоскливо раздумывал о том, что при таком раскладе и такой дремучей организации работы, когда постоянно приходится затыкать очередные бреши, а вся вина перекладывается на простых исполнителей, и дураком никого выставлять не надо. Всё и без того ясно. Тут ты хоть пропеллером вертись, но пока не наведёшь порядка в собственной берлоге, ничего путного не выйдет. Постоянно будут авралы.

Меир, судя по всему, порядка навести не мог и не хотел. Для начала необходимо измениться самому, а это претит его натуре. Наорать, поскандалить, оскорбить попавшую под раздачу жертву, а через минуту великодушно простить, ласково похлопать по плечу и назвать «мотеком» – таков стиль его работы. Так работали его деды и отцы, так будут работать его дети и внуки. Эдакий отходчивый помещик-самодур двадцать первого века. Кнут и пряник в самых экстремальных своих проявлениях. Скотовладелец, одновременно секущий хворостиной и подкармливающий травкой бедных бурёнок, дающих молоко. И это не диагноз временного заболевания, это образ существования.

Исчерпав поток брани и, видимо, решив, что цель достигнута, а я очередной раз унижен и уничтожен, Меир более спокойным тоном сообщает, и раздражения в его голосе больше нет:

– Ладно, езжай туда, куда я тебя отправил…

Инцидент исчерпан. Я не оправдываюсь и не пытаюсь объяснить, что никакой моей вины в чужой накладке нет. Это лишне. Никогда он не признается в неправоте, а только будет орать ещё три дополнительные минуты. Лучше дать ему выговориться до конца, не вслушиваясь в смысл. Через час же, если ему что-то понадобится, я снова превращусь в «сладкого» и «члена его семьи», короче, наступит вселенская тишь да благодать. Никаких воспоминаний о недавней буре.

Но я уже заметил одну странную закономерность: если день начинается с неприятности, то потом до самого вечера всё будет идти наперекосяк. И это наблюдение, увы, оправдывается почти на сто процентов.

Где-то на середине пути, уже на территориях, дорога перегорожена, и с обеих сторон в пробке томятся десятки машин – наших и арабских. Дело в том, что кто-то обнаружил на проезжей части брошенную сумку – «хефец хашуд» – предмет, который может представлять опасность. Прикасаться к нему нельзя, поэтому тотчас вызвали полицию и сапёров, а те всё перегородили и теперь ждут, пока привезут робота, который обезвредит опасную находку. И хоть машина с роботом подъехала почти сразу, и робот, управляемый дистанционно, подхватил сумку своими клешнями, сунул её под бронированный колпак, где тотчас взорвал, не выясняя, что внутри, время стремительно уходит, и попасть на работу к нужному часу я, конечно же, не успеваю.

– Где тебя черти носят? – раздражённо интересуется по переговорному устройству Эдик. Видно, он уже в курсе моего конфликта с начальством, поэтому особо со мной не церемонится. Хоть мы и друзья, но его любовь к начальству превыше дружбы. Приобретённый израильский менталитет…

Пробую объяснить ситуацию на дороге, но недаром он лицо, приближенное к кормушке, посему никаких объяснений слушать не желает. Впереди паровоза, то есть шефа, конечно, не бежит, но и отставать не желает.

– Все люди как люди, – заводится он, и в его голосе слышны знакомые интонации Меира, – успели проскочить до этой пакости, а тебе вечно везёт. Раньше из дома выезжать надо и ехать быстрее, не глазеть на ворон по сторонам!

И тут моему терпению приходит конец.

– Да пошёл ты! – взрываюсь. – Ещё он меня будет отчитывать! Хватит мне Меира на сегодня! Иди докладывай своему хозяину, какой я негодяй, он пускай и доругивает, а ты на меня голос не повышай!

– Между прочим, – идёт на попятную Эдик, – он не только мой хозяин, но и твой – сам ему и докладывай. А меня местное начальство задолбило вопросами: где охранник, почему его на месте нет? Я, между прочим, работаю в другой деревне и никак не могу твою задницу даже на время прикрыть!

– Куда тебе! – всё ещё не успокаиваюсь. – Ты озабочен прикрытием только собственной!.. И учти, у нас уже есть один отец народов, кормилец и благодетель, второго не надо…

– Чего ты на меня взъелся?! – удивляется Эдик. – Я тебе по-дружески, а ты…

– Ладно, замяли! Вон, дорогу уже освободили, можно ехать. На ходу не разговариваю…

С Эдиком мы ругаемся постоянно, не брезгуя обширным арсеналом виртуозных русских выражений, но до глобальных взаимных обид пока не доходит. Как талантливый ученик, он быстро усвоил манеру шефа мгновенно переходить от нормального тона к истошным крикам, а потом опять к ласковому сюсюканью. В некоторых случаях это срабатывает, но только не со мной.

Хоть на перепалку с Эдиком обращать внимание не стоит, но настроение, испорченное утром, портится ещё больше. Закон бутерброда, падающего маслом вниз, неизменен, как каждый фундаментальный закон мироздания: если уж конфликты начались с утра, то не прекратятся до самого вечера. Что-то неприятное ещё случиться просто обязано.

И оно случается. Едва въезжаю в своё поселение, на всех парах подкатываю к садику, в котором сегодня работаю, меня подзывает к себе старшая воспитательница и менторским тоном, каковым, наверное, общается со своими бессловесными нянечками, сообщает неприятную новость. На её бескровных устах ехидная улыбочка, а глаза из-под толстых стёкол очков мечут тихие молнии:

– Между прочим, уважаемый охранник, одна из наших родительниц сегодня пришла с жалобой на вас. Говорит, что её ребёнок боится идти в сад, потому что вы его щекотали!

Более абсурдного обвинения в мой адрес даже шеф выдумать не в состоянии. Не знаю, смеяться от такого сообщения или плакать.

– Я кого-то щекотал? – удивляюсь я. – Когда?

– Когда – не знаю, но щекотал! – На лице воспитательницы торжество поруганной добродетели. – Если родительница говорит, значит, так и было. Ребёнок матери врать не станет!

– Ничего не понимаю, – развожу руками. – Мне и сказать-то нечего… А что за ребёнок? Я могу поговорить с его матерью?

– В этом нет необходимости.

– Это вам кажется, что нет, а мне необходимо! – Начинаю приходить в себя и вспоминаю, что лучший способ защиты – нападение. – Этак меня скоро в педофилы запишете!

– Не говорите глупостей! – При слове «педофил» воспитательница вздрагивает и краснеет, как красна девица, потом бормочет, словно оправдывается. – На самом деле претензий лично у меня к вам нет, но… ведите себя сдержанней. Не приближайтесь к детям. Даже если кто-то из них упадёт и расшибёт себе нос в вашем присутствии, не трогайте его. Мой вам совет, лучше позовите воспитательницу…

Ничего себе совет! Я уже знаю, что к местным детишкам лучше не приближаться. Гипертрофированная любовь израильтян к своим отпрыскам доводит общение с ними до абсурда. Прикоснулся пальчиком – значит, ударил, улыбнулся девочке – сексуально домогался (экие словечки!), отряхнул запачканные при падении ребёнка штанишки – пытался его раздеть… Зато можешь на расстоянии оскорблять ребёнка и поливать его родителей на чём свет стоит. Только не угрожай. В этом случае сердобольные граждане видят криминал и тотчас вызывают полицию, а та без долгих церемоний заковывает тебя в наручники и отправляет в каталажку. Выяснения – завтра…

В полной прострации сажусь на свой стул у входа в сад и долго сижу, не в силах собраться с мыслями. Шеф, Эдик, воспитательница – каков букет? А ведь так хорошо всё складывалось поутру – я выспался, успел позавтракать и выпить кофе, машина завелась с пол оборота, солнце светит не особенно ярко, из города выехал спокойно… И на ж тебе – один подарок за другим.

Твержу себе, как заведённый: сиди спокойно, не лезь больше никуда, пускай они все поразбивают себе носы в твоём присутствии, а ты даже пальцем не пошевелишь! И по телефону ни с кем не связывайся. А там, глядишь, этот дурацкий день закончится без новых приключений.

Да только куда там! День только начался, и конец ему не скоро. Ох, как не скоро…

5. РЕЛИГИОЗНЫЙ ФАНАТИК ДИМА

Детишек не трогаю, демонстративно отворачиваюсь в сторону даже тогда, когда кто-то из них по привычке начинает со мной заигрывать. Признаюсь, был грешен несколько дней назад – в шутку боролся с трёх-четырёхлетними карапузами, которым очень понравилось, что взрослый дядька берёт их на руки, строя при этом страшную козью морду. Наверняка им необходимо немного повозиться, сбросить энергию, а прокисать под бдительным присмотром воспитательниц в закрытой комнате и распевать песенки под гнусавый магнитофон – это тоже, наверное, нужно, но не всё же время. Трудно сказать, прав я или нет, но, как выяснилось, инициатива наказуема.

Одно я понял после сегодняшнего инцидента: педофил во мне, так и не родившись, завял на корню. Нужно сообщить радостную новость воспиталке и обиженной мамаше, мол, к их деткам я теперь не подойду даже под страхом смертной казни. Пусть не опасаются за своих драгоценных чад. Абсурд должен иметь своё логическое завершение.

Периодически поглядываю на часы и печально вздыхаю. Хоть до конца работы осталось и не так уж много времени, но и день пока не закончился – какие ещё гадости меня дожидаются?

К концу работы снова напоминает о себе Эдик.

– Значит, так, – деловито командует он в трубку, – с работы заберёшь троих: Ицика Швили, религиозного фаната Диму и Наркис. Хотя нет, Наркис заберу сам. Двоих повезёшь.

– Опасаешься, что уведу ненаглядную зазнобу? – усмехаюсь невесело. – Она же заканчивает одновременно со мной, а тебе ещё два часа полировать задницу на своём месте. Пожалей девушку, не томи лишних два часа, да ещё без оплаты!

– Ничего страшного, я с ней договорюсь. Она умная девочка.

– Как хочешь. Баба с возу… – снова смеюсь. – Ну, какие сплетни доносятся с горних вершин?

– Никаких! – обрубает Эдик и выключает телефон, чтобы я и дальше не раскручивал его на какие-нибудь опасные откровения.

Закончив работу, я не тороплюсь сразу запрыгнуть в машину и поскорее отбыть восвояси. Уж, больно любопытно вычислить мамашу, обвинившую меня в страшных злодеяниях по отношению к её невинному младенцу. Воспитательницы, видимо, догадываясь о моём желании, порхают туда-сюда, искоса поглядывают на меня и хихикают. Ситуация двусмысленная, но мне сейчас на всё наплевать. Моя незапятнанная кристальная репутация дороже.

Однако вычислить подлую клеветницу так и не удалось. Все мамаши, явившиеся за своими чадами, как на подбор одинаково скучны, заученно здороваются со мной и прощаются, и ни одна из них не сверкнула гневными очами и не прыгнула на меня разъярённой тигрицей, дабы я наконец понял: щекотка – не менее опасный способ растления малолетних, чем другие…

Первым подбираю Ицика Швили, который в гордой позе ожидает меня на обочине дороги. Не смотря на свой невысокий рост, он высокомерно поглядывает на проезжающие мимо машины, а больше всего его взор устремлён в небо, где высоко, почти под облаками, кружат какие-то стервятники. Этакое зрительное общение с ними весьма льстит его неукротимой грузинской натуре, и хоть он вынужден жить в нашем болоте и общаться с нами, приземлёнными, в мыслях и мечтах он наверняка там, среди гордых собратьев-хищников.

Пока едем до следующего поселения, в котором нас дожидается религиозный фанатик Дима, он очередной раз пытается рассказать мне про то, как все подряд пользуются его бескорыстием, платят за это чёрной неблагодарностью, а он по широте души не может позволить себе отплатить обидчикам той же монетой. Однако сегодня посмеиваться над простодушным Ициком мне не хочется, и я лишь изредка поглядываю на его желтоватое лягушачье лицо, подслеповатые глазки и лысый череп с зачёсанными от уха к уху остатками былой буйной растительности.

– Понимаешь, дорогой, – сам себя заводит он, – они думают, что если я грузин, то арифметику не знаю. Денег у меня куры не клюют, да? То в одном месте два часа не доплатят, то в другом… А мне, может, уже давно пора подойти к этому Меиру и сказать прямо в глаза, что он последний шакал, и мама его родила от шакала! Какую я зарплату получил в прошлом месяце, хочешь скажу?

– Не хочу, – отмахиваюсь я.

– Нет, скажу! Жалкие копейки! Я всем вокруг должен, и если подхожу к человеку сразу после зарплаты и говорю, что в этом месяце долг вернуть не смогу, то что он обо мне подумает?! – Ицик печально взмахивает худыми руками и трясёт головой. – Не говори, я знаю, что он подумает!

– Между прочим, – замечаю я, – ты и мне должен. И уже два месяца. Но пока с извинениями ни разу не подходил.

– Вот и я про то! – почти радуется Ицик моему напоминанию. – Я тебе отдам, обязательно отдам… Но только как? Хлеба я себе купить должен? Должен. Больной маме на расходы дать что-нибудь должен? Должен. А цветы любимой женщине?!

Несмотря на свои сорок лет, Ицик холост и никогда женат не был. Но он ухаживает за цветочницей из магазина по соседству с его домом. В любви он настоящий романтик и Дон-Кихот, потому что не обращает никакого внимания на то, что женщина давно замужем, имеет детей и на вздыхания бедного рыцаря никак не реагирует. Причина, по которой она его не отшивает, проста и банальна. Цветы, которые Ицик регулярно дарит возлюбленной, заказываются в её же магазине, но заказ не забирается, потому что изготовитель и получатель – в одном флаконе. Цветочнице от этого чистая выгода, и в день заказа она приветлива и доброжелательна к своему рыцарю. В остальные дни холодна и неприступна, а несчастный воздыхатель, вопреки сложившемуся стереотипу прилипчивого и напористого грузина, предельно застенчив, скромен и постоянно краснеет, как невинная девушка.

– Мамой клянусь, – горячится он, – ещё пару раз мне заплатят такую зарплату, я подойду к шефу и скажу ему прямо в глаза: я тебе не таиландский рабочий, ищи другого ишака! Брошу пистолет на стол – забирай, скажу, свою пукалку, а я тебя больше знать не знаю!..

Ну, вот, наконец, и поселение, в котором нас дожидается фанатик Дима. Честно признаться, причитания Швили мне уже изрядно надоели. Заберу Диму, пускай беседуют друг с другом, а меня оставят в покое. Хотя в присутствии Димы Ицик всегда тушуется, ведь Дима и сам большой охотник поговорить, стоит только затронуть его больную тему – религию. Швили, как человеку абсолютно светскому, участвовать в клерикальных диспутах не с руки, да и… боязно.

Дима ждёт нас у ворот рядом с будкой, в которой сидит юная девочка-солдатка с автоматом. Но к ней он не подходит – «сан» не позволяет. Даже если бы я и не был знаком с ним, сразу выделил бы его из толпы. Классический тип средневекового фанатика-инквизитора. Этакий непреклонный Торквемада. Лысый череп, заострённые черты лица, хищный клюв вместо носа, презрительно опущенные уголки рта и глаза, скрытые тёмными стёклами очков в металлической оправе. На абсолютно безволосой впалой груди тонкая золотая цепочка с медным православным крестиком.

Слегка поддеть его никогда не упускаю случая, даже когда нет настроения. Может быть, из-за того, что он всегда предельно серьёзен, а чувство юмора у него, кажется, отсутствует напрочь.

– Слава спасителю, – говорю ему, – теперь все в сборе.

– Не надо бросаться такими словами, – принимает он мой вызов. – Со спасителем лучше общаться осторожно и не поминать его всуе.

– Насколько помню, всуе не поминают лишь чёрта, – не унимаюсь я. – А спаситель – как на него выйти, если хочешь пообщаться с ним напрямую? Просвятил бы нас, тёмных.

– Никаких особых правил общения нет, – охотно откликается Дима. – Нужно только верить в него всей душой и быть искренним. И тогда он откликнется…

Краем глаза замечаю, как у Швили голова начинает непроизвольно клониться, очи слипаются, и весь он обмякает. Если к нему некоторое время не обращаться, он сразу вырубается. Ничего не скажешь, профессиональный охранник, который может находиться только в одном из двух агрегатных состояний – или он зоркий сокол, или сонный филин. Промежуточного состояния нет.

– Димыч, – продолжаю миролюбиво, – объясни одну вещь, а то я всё никак не могу понять. Хоть это и не моего ума дело, но скажи: ведь ты еврей?

– В стопятидесятом поколении.

– Ну, и как ты, еврей, стал христианином? По-моему, уж лучше быть атеистом, только не изменять вере отцов.

– Это дело сугубо индивидуальное, личное. – Дима откидывается на спинку кресла и сверлит меня оттуда подозрительным взглядом. – Каждый приходит к вере самостоятельно, и не нужно ему никаких указчиков. Человек сам определяется в том, что ему ближе.

– И как ты пришёл к своей вере?

– Длинная история. Как-нибудь расскажу, но не сегодня.

– Почему?

– Настроения нет.

– Значит, не хочешь нас на путь истинный наставлять? Гореть нашим душам в геенне огненной… А что, интересно, по этому поводу в Библии написано?

– Сам почитай! Там есть ответы на все вопросы… Но пока в сердце у тебя не будет веры в спасителя, никакое чтение тебе не поможет.

– Вот тебе и раз! – хохочу уже откровенно. – Значит, читать нельзя, пока веры нет, а где же её взять, если ничего не читать? Замкнутый круг!

– Напрасно иронизируешь, – слегка надувается Дима. – Думаешь, подловил меня? Глупости!.. Если помнишь, были когда-то фарисеи, которые только и делали, что читали и читали священное писание, а толку от их чтения никакого не было. Лишь вред, потому что народу мозги пудрили своей учёностью. Но пришёл спаситель и выгнал их из Храма…

– …чтобы не отвлекали своей учёностью от истинной веры? – подхватываю сразу же. – А какая она, истинная вера? Кто за столько веков сумел в этом разобраться?.. И потом, чтобы верить, нужно всё-таки знать, во что веришь. А если всё отрицать и прогонять от себя тех, кто преуспел лишь в книжных премудростях, как тогда быть? Куда податься бедному самаритянину?

Минуту Дима раздумывает, видимо, решая, стоит ли продолжать со мной эти бесполезные словопрения, потом христианское всепрощение всё-таки уступает раздражению, и он, стиснув зубы, говорит:

– Останемся каждый при своём мнении. Не хочешь поверить в спасителя, не верь, но знай, что он всегда открыт для тебя. Будь ты самый большой грешник на земле, он всё равно придёт к тебе в трудную минуту на помощь. И тогда ты по-настоящему поверишь в него… Всё, закрыли тему.

И в самом деле, разговор с Димой наскучил мне не меньше, чем разговор с Швили всего десять минут назад. Что это за черта у меня такая дурацкая? Человеконенавистником становлюсь, что ли? Стоит мне совсем немного пообщаться с собеседником, как он мне наскучивает до ломоты в скулах. Неужели так угнетающе влияет на меня осознание старой библейской истины о том, что нет ничего нового под луной? Или я в самом деле превращаюсь в пресловутого фарисея, с радостью меняющего живое человеческое общение на общение с книгой?

Если разобраться по существу: много ли мы на самом деле общаемся друг с другом? Газеты, телевизор, Интернет – это только иллюзия общения. Суррогат, дающий обманчивое впечатление твоей причастности к внешним событиям, а эти события тебя не касаются, ты вне их. Изредка попадаешь на какое-то многолюдное мероприятие, торжество или концерт, и вдруг ловишь себя на мысли, что тебе не о чем с присутствующими поговорить, одни лишь приветствия и ничего не значащие фразы. Ни тебе, ни твоим знакомым не интересно такое банальное общение. Мы отвыкаем находиться вместе, хочется поскорее юркнуть в свою ракушку, запереться на засовы и по-прежнему жить в маленьком уютном мирке, куда нет доступа никому из посторонних. Лишь там нам интересно и комфортно.

Раньше, наверное, было иначе, и человек просто не мог выживать в одиночку. Ему требовалось находиться в стае, где всегда окажут помощь и не дадут умереть с голоду. А сегодня у человека хватает возможностей выжить и не сойти с ума от одиночества. Дружба, привязанность и даже любовь – это теперь атавизмы каких-то прежних, прожитых предками жизней. Рушатся тысячелетние традиции общения. А мы – разве мы остаёмся прежними?..

Не оттого ли мне так удобно в охране? Сам себе хозяин, сам себе собеседник и оппонент – что может быть лучше?.. Лучше-то оно лучше, но всё равно… плохо… Очень плохо…

Стоп, не будем лишний раз вгонять себя в депрессию. Был бы толк от этих рассуждений, так ведь нет же. Копаться в самом себе, чтобы докопаться до каких-то совсем уже жутких и мрачных глубин, – это ли мне нужно? Лучше, честное слово, как прежде прозябать в сладком неведении, жить сиюминутным, радоваться мелочам, восторгаться чепухой – как многие, кто живёт не хуже меня… Да здравствует Интернет и ракушка!..

На солнце то и дело наплывают лёгкие облака, и сразу окружающие камни, среди которых извилистой лентой тянется дорога, приближаются, меняют цвет с выжженного белого на розово-зелёный, приобретают объём. Только сейчас начинаю обращать внимание на то, как всё вокруг красиво. Туристам бы эти места показывать, чтобы они щёлкали фотоаппаратами и указывали пальцами на белые домики, струящиеся причудливыми геометрическими потоками с вершин холмов… Красота! Да только куда там – здесь и нам, израильтянам с оружием на боку, ездить не всегда безопасно, а уж туристам…

На здешних извилистых дорогах даже при хорошем, недавно уложенном асфальте сильно не разгонишься. Да я и не гоню, потому что моя старенькая, видавшая виды машинка не позволяет такой роскоши. Заглохнет – придётся куковать, ожидая помощи. А помощь сюда не очень дозовёшься. К тому же, я порядком устал сегодня. Выговоры да неприятности, ясное дело, бодрости не прибавляют.

С шумом на опасном повороте обгоняет меня жёлтое палестинское такси, из которого сквозь заднее стекло выглядывает чьё-то злое усатое лицо. Впрочем, трудно ожидать от местных арабов приветливых улыбок в нашу сторону. В нашем с ними противостоянии наверняка наделано с обеих сторон больше глупостей, чем шагов к примирению. Впрочем, что об этом сейчас рассуждать…

Прохожу опасный поворот и резко сбрасываю скорость, но машина всё ещё летит, хотя её уже немного заносит. Под стареньким рулём, что-то поскрипывает, однако колёса его пока слушаются. И вдруг по встречной полосе из-за поворота выскакивает старая белая «субару» с помятым капотом и полуоторванным бампером.

Что этот дурак делает? Разве можно на такой скорости вписаться в поворот? И сам разобьётся, и меня… С правой стороны пологий скат усеян крупными камнями и острыми обломками, влево, конечно, можно попытаться вырулить, но скорость, скорость… Машина уже не послушается.

Руль натужно подрагивает в ладонях, покрышки шипят с противным свистом. Ничего не могу поделать с машиной… А «субару», не снижая скорости, несётся лоб в лоб. Самоубийца долбанный! Успеваю даже разглядеть в грязном ветровом стекле лицо водителя…

Один вариант – попытаться съехать вправо на обочину. Была б скорость поменьше, совсем не было б проблем…

Неожиданно мою машину резко подбрасывает, и она медленно начинает крениться вправо. Боковым зрением замечаю, как мятая белая крыша проскакивает под самыми моими вздыбившимися колёсами, и сразу резко улетаю в сторону. Тело становится лёгким и невесомым, я бросаю руль и пытаюсь схватиться за воздух, который почему-то сразу густеет и напоминает вязкий кисель…

И ещё я вижу, как за поворотом притормозило жёлтое такси. Трое мужчин, выскочив из него, указывают на нас пальцами и… радостно улыбаются.

6. БОЛЬНИЦА

…Ох, как голова гудит! Словно с перепоя в розовой студенческой молодости… Давненько у меня такого не было. С кем это меня вчера угораздило?

И вдруг вспоминаю, как вчера навернулся на машине… Интересно, жив я или нет? Может, уже в окружении ангелов пребываю в раю? Вроде серным духом не пахнет, значит, пока не в аду. А может, выпив на собственных поминках, пребываю в чистилище с благородным посталкогольным синдромом? Где я на самом деле?..

Впрочем, шутки в сторону, надо открывать глаза и определяться, на каком я свете. Но прежде пытаюсь потихоньку ощупать себя, всё ли у меня на месте. Вроде бы, всё в порядке, даже руки шевелятся, правда, с трудом… Откуда такая слабость? И ещё тяжело дышать…

Чуть приподнимаю тяжёлые веки и повожу глазами из стороны в сторону. Так я и думал: больничная палата, счастье пребывать в которой меня до поры миновало, но я уже приходил в сии скорбные покои кого-то давным-давно проведывать. Теперь будут приходить ко мне…

Я тут наверняка не один, потому что за серыми матерчатыми ширмами, огораживающими мою кровать, слышны приглушённые голоса.

Теперь можно приподнять голову и посмотреть по сторонам. Почему-то осматривать себя хочется в последнюю очередь. Оно и в самом деле пока, наверное, ни к чему: резкой боли нет, руки худо-бедно шевелятся, голова приподнимается с подушки, только эта странная усталость… И дышится всё ещё с трудом. Хорошо, что из прозрачной пластиковой трубки бьёт в нос свежая струйка кислорода…

– Ну, как ты? – доносится знакомый голос, и на мой лоб ложится влажная прохладная ладонь.

Это жена. Она сидит на краешке кровати и неотрывно смотрит на меня.

– Нормально, – пытаюсь сказать, а горло моё издаёт какие-то сиплые незнакомые звуки. – Кажется, я малость того…

– Что же ты так неосторожно? – Жена всхлипывает, но руку со лба не убирает. – Сколько раз тебе говорила: не гони на трассе. Всё делаешь по-своему…

– Я не виноват. Это какой-то ублюдок на дороге…

– Да уже знаем! – отмахивается жена. – Полиция его разыскивает. Правда, пока не нашла.

Некоторое время лежу молча, переваривая услышанное, и чувствую, что шарики в голове прокручиваются гораздо медленней, чем обычно.

– Что со мной? Почему дышать не могу?

– Сотрясение мозга, перелом ноги и рёбер. Но это не окончательный диагноз. Будет ещё рентген, и врачи тебя ещё раз осмотрят. – В голосе жены появляются металлические нотки. – Пока с ними не переругаешься в пух и прах, они и пальцем не пошевелят!

– А как ребята, что были со мной в машине? – припоминаю я.

– Все здесь. Станет тебе полегче через несколько дней, сумеешь с ними пообщаться.

– Я вообще-то не собираюсь здесь надолго задерживаться. Мне уже надоело.

– Это как врачи решат.

– Ты не могла бы на них снова надавить?

– Вот ещё! – фыркает жена. – Пускай тебя лечат до конца. Мне муж-калека не нужен. Заодно попрошу, чтобы твою язву посмотрели.

– А вот это, матушка, уже совсем ни к чему! – искренне возмущаюсь. – Ты ещё врачей попроси маникюр мне сделать на поломанной ноге!

– И попрошу, если потребуется! – Жена убирает руку с моего лба и встаёт. – Сейчас позову медсестру. Она просила сообщить, когда придёшь в себя.

Пока жены нет, пытаюсь встать с кровати. Это почти удаётся, вот только нога, закованная в гипсовую колоду, сильно мешает двигаться. Ну, да ничего, привыкну к гипсу, потом будет легче.

– Эй, есть тут кто-нибудь живой? – подаю голос, так и не дотянувшись до ширмы, и голос мой скрипит, как несмазанная дверь. Уже потом мне расскажут, что когда я был без сознания и эскулапы накладывали на мою ногу гипс, то в горло засовывали пластиковую трубку. Наверное, чтобы не задохнулся от восторга по поводу внимания к моей скромной персоне. При этом голосовые связки повредили, но жизнерадостно пообещали, что скоро это пройдёт. А пока и так походишь. Чай, не Паваротти. Кому надо, тебя и так услышит.

– Что ты хочешь, дорогой? – доносится из-за ширмы скрипучий, но такой родной голос Швили.

– Один точно жив! – радостно констатирую сей факт. – А как Дима? Помог ему спаситель?

Швили ворчливо бормочет про своего любимого шакала, но я не слушаю. Видимо, если Дима при упоминании о спасителе не откликается, значит, что-то не так. Естественно, не со спасителем – с Димой. Не мешало бы проверить. Хоть я в принципе ни для кого здесь не начальник, но кувыркнулись всё-таки на моей машине, и я имею кое-какое отношение к болячкам своих коллег.

Эх, хорошо бы сейчас костыли, но таковых в пределах досягаемости не наблюдается. Что ж, попробуем обойтись и без них. Повторим подвиг легендарного лётчика Маресьева. Или, ещё лучше, вспомним, как в безусом детстве прыгали на одной ножке, играя в великую дворовую игру «классики». Хоть с тех времён у меня несколько увеличился животик, а мозг загрузился тоннами никому не нужной информации, надеюсь этот лишний вес не помешает мне продемонстрировать мастерство передвижения по квадратным плиткам больничного пола.

Спускаю ноги с кровати и пытаюсь встать, только не очень-то это получается. К тому же, сильно кружится голова и задыхаюсь по полной программе. Точь-в-точь стойкий похмельный синдром в лучшем своём проявлении…

И тут шторка уползает в сторону, и появляется жена в сопровождении бодрой востроносой дамы в белом накрахмаленном халате. Это, вероятно, и есть медсестра – главная вершительница больничных судеб. Насколько знаю, настоящие врачи появляются в палатах лишь в исключительных случаях. Если тебе приспичит с ними пообщаться, то их можно достать только в собственных кабинетах. И то если повезёт…

– Уже встал?! – охает жена. – Ложись и не смей даже думать о прогулках!

– А если на горшок понадобилось? – недовольно ворчу.

– Есть утка под кроватью. Окрепнешь – тогда топай куда хочешь. Дай косточкам срастись!

– Мне бы подельников проведать. А то умру без покаяния и буду потом в аду мучиться, мол, загубил их души невинные, сбросил в пропасть…

Последние мои слова почему-то выводят из себя медсестру, и она громко выдаёт:

– Перестаньте, больной, паясничать! Думаете, я по-русски не понимаю? Дома будете свои шуточки шутить, а здесь вам больница, а не цирк! Людям и так несладко, а тут ещё вы со своим кладбищенским юмором…

В чём-то она права. В больнице, юдоли скорби и страдания, шутить и в самом деле как-то не к месту. Хотя я абсолютно уверен, что любые невзгоды и даже боль гораздо легче переносить с юмором. Он продлевает жизнь, а вот отсутствие его – как раз укорачивает… Однако вступать в идеологические споры с этой строгой дамочкой я пока не собираюсь. Она тут на своей территории и, наверное, имеет право диктовать порядки. Пускай закончит необходимые экзекуции со мной и катится на все четыре стороны. Дальше самостоятельно разберусь, чем заниматься.

Послушно укладываюсь на простыни, с трудом затягивая гипсовое бревно поломанной ноги на кровать, и без интереса наблюдаю, как медсестра подкатывает стойку с медицинскими приборами, измеряет мой пульс, давление и ещё что-то. Движения её точны, отработаны, и можно было бы пошутить по этому поводу, только не хочется.

– Слушай, – прошу жену, – если уж мне тут париться несколько дней, то принеси хотя бы мой компьютер. А то я тут со скуки помру!

Жена вопросительно смотрит на медсестру, но та отрицательно мотает головой.

– Тогда дайте яду, – требую желчно, – чем медленно загибаться от безделья, лучше сразу…

– Долго загибаться не дадим, – впервые криво усмехается медсестра, – домой отправим. С вашим здоровьем вам ещё лет пятьдесят загибаться. И, судя по вашему поведению, столько же времени другим будете головы морочить.

– Вот спасибо, благодетельница вы наша! – Снова пытаюсь приподняться, но медсестра грозит мне пальцем, как непослушному ребёнку:

– А вот этого вам и в самом деле пока нельзя! А то кости неправильно срастутся, хромота на всю жизнь останется.

Аргумент, конечно, веский, не поспоришь. Укатив свои волшебные аппараты в угол, медсестра меняет капельницу и величаво удаляется, а жена снова усаживается на край кровати и пытается положить руку на мой лоб.

– Ой, не надо, а то заплачу от жалости к самому себе! – прошу я. – Ты же слышала, что сказала эта грымза: всё не так плохо, пациент будет жить. Лучше иди домой, отдохни. Я уж тут сам…

Жена некоторое время раздумывает, потом соглашается:

– Хорошо. Я к тебе вечером приду, поесть принесу. Я видела, чем здесь кормят.

– И ноутбук захвати, а то я без него и в самом деле помру со скуки.

После ухода жены некоторое время в палате стоит тишина. Я раздумываю, где бы мне достать костыли, чтобы навестить Диму и Швили. Но тишина в палате длится недолго, потому что спустя минуту штора, отгораживающая меня от внешнего мира, снова отъезжает в сторону, и ко мне вместе с мыльной лужей вплывает жёлтое пластиковое ведро с водой, а следом за ним пожилая тётка с шваброй. Молча и не глядя на меня, она начинает широко по-матросски драить пол, постукивая шваброй о стены и ножки кровати.

– Уважаемая, – окликаю её, – я где-то забыл костыли, не могли бы вы принести ещё одни?

Тётка исподлобья глядит на меня, потом неохотно выдаёт на ломаном иврите:

– Русский нет, иврит нет, только испанский…

– Угораздило же! – бормочу вполголоса. – Как сказать «костыли» по-испански? А заодно и по-таиландски?

Закончив мыть, тётка молча удаляется, но штору за собой не задёргивает. И на том спасибо. Попрошу кого-нибудь, кто будет мимо проходить.

И вдруг жуткая мысль пронзает меня. Если жена не оставила мой телефон, то мне полная труба. Я уже привык, что он всё время под рукой, и невозможно обойтись без него даже короткое время. Наша жизнь так или иначе сконцентрирована вокруг этого дурацкого и благословенного изобретения двадцатого века. Автомобили, ракеты, компьютеры атомная бомба – всё это чепуха на постном масле. Мобила – вот главное изобретение человечества! Даже когда я, извиняюсь, сижу на горшке, она всегда со мной, без неё и там неуютно! Человеческое общение, без которого мы не в состоянии прожить на этом свете, сегодня сузилось и ограничилось до бесед по этому аппарату. Отбери у современного человека сотовый телефон, и всё – он умрёт от одиночества…

Лезу в тумбочку, и – слава тебе, Г-ди! – в пакете с яблоками и апельсинами обнаруживаю свой маленький и ненавистный, но такой любимый и необходимый мобильник. Теперь я на коне, сломанная нога не помеха, ведь у меня осталась возможность общаться со всеми, с кем захочу! И телефон тоже радуется встрече со своим хозяином – разражается бурным ржанием моцартовского «Турецкого марша» – такой звонок вызова я установил на нём. Но кому я понадобился спозаранку?

– Аллё-у, – раздаётся вкрадчивый бархатный голос. – Лев? Ты меня узнаёшь?

– Нет, – признаюсь честно.

– Это Мусса тебя беспокоит. Не ожидал?

Мусса – один из наших работников. Но не простой охранник, а старший над целой группой бедуинов, работающих в нашей конторе. На ответственные места, где необходимо находиться с оружием или есть вероятность прямого контакта с арабами, их, естественно, не ставят. И в религиозных поселениях их на дух не переносят, потому что поселенцы достаточно натерпелись от мусульман, изучая историю арабо-израильского конфликта не по книгам, а на собственной шкуре. Оттого и не идут даже на самый невинный компромисс с ними. Это понятно и объяснимо.

Шеф иногда ставит бедуинов на объекты в городе – магазины, учреждения, увеселительные мероприятия. В городе к бедуинам относятся лояльней, чем на территориях, да и не везде требуется оружие. И хоть Меир прекрасно общается с ними на арабском и берёт на работу только тех, кто отслужил в израильской армии, он тоже доверяет им не до конца. При кажущейся простоте и открытости, эти ребята всё равно сами себе на уме. И тут ничего не поделаешь – свои суровые шейхи значат для них куда больше, чем самый разлюбезный Меир со своими щедротами.

Поначалу я относился к коллегам-бедуинам с настороженностью и старался их избегать. Что между нами, спрашивается, общего? Пресловутое братство народов, вдалбливаемое советскому человеку с детства, здесь не прокатывало никак. Если уж нашему шефу, привезённому ребёнком из Марокко и впитавшему арабский язык и арабскую ментальность с молоком матери, общаться с ними не всегда комфортно, то что говорить о нас? Мы и между собой с завидным постоянством принимаемся выяснять, кто из нас «русский», кто «украинец», кто «кавказский», кто «бухарский», – и выяснять вовсе не из дружеских побуждений, то что говорить о бедуинах?!

Но коли мы вынуждены сосуществовать вместе, рано или поздно всё-таки приходится определять место бедуинов в собственной шкале приоритетов. Что касается меня, то я успел не раз убедиться, что они не самые плохие экземпляры среди человеческих особей, встретившихся на моём пути. К сожалению, попадались похуже и среди соотечественников…

– Как дела, Мусса? – интересуюсь вежливо стандартным набором приветствий. – Давно с тобой не общался. Как живёшь, как здоровье? Как жена? Как дети?

– Всё нормально, – отвечает Мусса. – У тебя, я слышал, проблемы? Сам в больнице, машину разбил… Как себя чувствуешь?

– Скоро, надеюсь, выпустят, – распространяться о собственных болячках мне не хочется, тем более, перед ним. – Как дела у Швили и Димы, пока не знаю, но, надеюсь, ничего серьёзного.

Мусса некоторое время молчит, только сопит в трубку, потом говорит:

– Слушай, у меня к тебе небольшое дельце. Надо бы встретиться…

– Нет проблем! – беззаботно отвечаю, а сам уже настораживаюсь: какие у нас могут быть общие дела, если мы за всё время общались максимум два-три раза, не больше? – Вот меня выпишут, тогда созвонимся и встретимся.

– Нет, это поздно. – Голос Муссы всё ещё мягок, но в этой мягкости не стремление к компромиссу, а всего лишь стандартная вежливость. – Ты не возражаешь, если я к тебе в больницу сегодня приеду?

– Такая срочность?

– Да, лучше не откладывать. В твоих же интересах. Договорились?

– Ну, если так, то приезжай. Друзьям я всегда рад.

– Вот и замечательно. Через час буду у тебя. До свиданья!

Что ему всё-таки от меня понадобилось? Странно. Никаких общих дел, повторяю, у меня с ним никогда не было, да и по работе мы почти не пересекались. Но… чего голову ломать: может, человек искренне сочувствует чужой беде или вообще по натуре добрый самаритянин! Бывает, наверное, такое в нашем жёстком и до предела рациональном мире! Даже среди посторонних людей…

А сам я? Смог бы, например, посочувствовать постороннему человеку, попавшему в автомобильную аварию? Тому же самому бедуину?.. Ох, лучше не задавать себе таких вопросов. И так я о себе не очень высокого мнения…

7. БЕДУИН МУССА

Мусса грозился прийти через час, и пока у меня есть время совершить вояж от своей кровати до кроватей Швили и Димы. Да и в туалет, кстати, не мешало бы по дороге заглянуть. Это только герои классических романов никогда нужду не оправляют или оправляют тайком, пока автор книжки не видит, чтобы подцепить их в неприглядном виде на своё золотое перо… А я никакой не герой, скорее наоборот, и писать обо мне можно всё. Привлекательности мне это, безусловно, не прибавит, но что есть, то есть.

– Эй, кто-нибудь! – кричу в проём раздвинутой шторы. – Не дайте человеку умереть от жажды!

– Чего орёшь? – доносится недовольное ворчание Швили. – У меня и так голова раскалывается, а тут ещё ты со своими криками… Сейчас подойду.

Раздаётся какое-то шуршанье, видно, Швили сползает со своего скорбного ложа, и тут же удар, сопровождаемый стоном «у-у, шакалы!». Наверняка бедняга обо что-то приложился. Этого и следовало ожидать, ибо патентованному лузеру не везёт, даже там, где никаких проколов не предусмотрено.

А вот и он собственной персоной, но вид у него такой, что даже самое мужественное сердце при его созерцании исторгнет потоки горьких слёз. На тощее тело надета фланелевая больничная рубаха с неожиданно весёлыми диснеевскими мультяшными зайчиками. Если сказать, что рубаха просто велика Ицику, то это не так – она непомерно гигантских размеров, притом настолько, что воротник, застёгнутый на верхнюю пуговицу, всё равно свисает вульгарным декольте, обнажая тощие ключицы. Но не это привлекает внимание. Голова Швили представляет собой нечто похожее на лунную поверхность, сфотографированную с близкого расстояния. Кратер на кратере, бугры шишек вперемежку с ссадинами, залепленными пластырем, горбина на носу ободрана и посинела, а тонкие лягушачьи губы уже не улыбаются, как всегда, а лишь подёргиваются, изрыгая горестные проклятья этому жестокому миру и какому-то пресловутому шакалу.

– И кто тебя так разукрасил? – неожиданно выдаю, сразу же забыв о желании срочно отправиться в туалет. – С местными санитарами подрался?

– Издеваешься, да? – Ицик смотрит на меня исподлобья, но, видимо, оценив масштабы моего ущерба как более впечатляющие, миролюбиво указывает пальцем на мой гипс. – Болит?

– Нет слов! – признаюсь я. – А тут ещё в туалет подпёрло. Притащи мне костыли откуда-нибудь, а то я тут всемирный потом устрою.

– У тебя есть пластиковый флакон для этого дела и утка под кроватью…

– И журавль в небесах, – прибавляю я, но Ицик в такие шутки не врубается. – Давай, тащи костыли! Заодно Димыча проведаем.

Пока Ицик отсутствует, раздумываю о том, что будет чудо, если его не поймают на краже чужих костылей. Какая-нибудь бяка просто обязана приключиться с ним, иначе быть не может. Но он, как ни странно, через некоторое время притаскивает пенсионерскую трость с резной деревянной ручкой, и погони за ним нет.

– В соседней палате какой-то дед спит, – победным тоном докладывает он, – и палочка ему пока не нужна. Потом вернём.

Во всём, что не связано с возвратом занятых в долг денег, Швили патологически честен. Видно, жизнь научила, что не с его удачей лезть в космонавты. Вот и не лезет. Правда, деньги по-прежнему никому не возвращает, а обеспокоенных кредиторов успокаивает рассказами о том, что у него некогда были несметные богатства, которые вам, братцы, и не снились, так что о таких ничтожных суммах и говорить неприлично. Но он отдаст. Непременно отдаст, едва снова разбогатеет.

Он помогает мне подняться с кровати, и я, опираясь одной рукой о стариковскую трость, другой о тощую ключицу, выглядывающую из декольте, выбираюсь из своего зашторенного закутка. Голова кружится уже меньше, зато начинает побаливать нога в гипсе. Мельком поглядываю на Ициковы ссадины и прикидываю: хоть они и выглядят пострашней моей поломанной ноги, но на них по крайней мере хоть не нужно опираться при ходьбе…

А вот, наконец, и Дима. Даже издали заметно, что ему повезло куда меньше нашего. Оно и понятно – мы с Ициком сидели на передних сидениях, а он сзади, и наверняка не пристегнулся ремнями. До хрестоматийной мумии ему, пожалуй, далековато, но верхняя, видимая из-под одеяла часть его тела упакована достаточно плотно – гипс от шеи до живота плюс правая рука в гипсе и на распорке. Одна из ног тоже в гипсе и на растяжке. Но самое жуткое зрелище – тонкие трубки, подведённые к носу. Глаза Димы закрыты, а свободная рука уложена на грудь. Не хочется сравнивать его с христианским угодником, почившим в бозе, но кладбищенский юмор, на который мне сегодня намекали, видно, стал моей второй натурой.

– Вот как ему не повезло, – грустно качает головой Швили, – а ты тут смеёшься над людьми и кричишь, как дикая обезьяна! Человек, может, сказать слова не в состоянии, а ему что-то надо…

– Необходимо позвать кого-нибудь из его родных, – замечаю я, – пускай навестят…

– Да у него нет тут никого! – отмахивается Швили. – Он в страну один приехал. Все его родственники остались на Украине.

– Как же быть?

Швили печально вздыхает и говорит:

– Ничего не остаётся, будем ему мы помогать. Не бросать же товарища в беде.

– Естественно, – подхватываю я, – хозяину позвоним, расскажем о нём…

– Бесполезно. Меир для виду покудахтает, как бешенная курица, но даже копейки не даст, чтобы помочь.

– При чём тут деньги?! – удивляюсь я. – Пусть хотя бы посочувствует, придёт проведать, сетку мандаринов притаранит.

– А уж этого не будет тем более! – Ицик вздыхает ещё печальней и вдруг вспоминает. – Тебе, кажется, в туалет надо? Давай отведу. А то ещё палку деду возвращать. Шума потом не оберёшься…

После туалета возвращаюсь на свою койку, а Швили уносит экспроприированную собственность спящему владельцу. Слышу, как он встретил в коридоре кого-то из земляков, и тотчас гортанно-напевная грузинская речь успокаивающе полилась по тихим больничным покоям.

Некоторое время раздумываю о несчастном Диме, которому некому помочь, кроме нас, и скряге Меире, раскатывающем на чёрном джипе или «мерсе» – что там у него сегодня? – и не способном на элементарное человеческое сочувствие. Беда не в том, что нам попался такой чёрствый начальник, или все мы такие забитые и бессловесные, что даже не возмущаемся, когда нам плюют в лицо. Беда в том, что подобная ситуация типична, и такое здесь сплошь и рядом. Да и только ли здесь? Рыцарские времена, когда существовало понятие чести, и даже косой взгляд расценивался как оскорбление, безвозвратно канули в лету. Мы убеждаем себя в том, что так существовать практичней и безопасней, твердим глупейшую мантру «связываться с негодяем себе дороже» и уже не замечаем, что опускаемся всё ниже и ниже по дарвиновской лесенке до примитивной бактерии или амёбы, которых не трогают – и слава Б-гу…

А зависит ли что-нибудь от того же самого Меира? Может ли он быть другим? И кто виноват в том, что мы позволяем так поступать с собой? Или такая система человеческих взаимоотношений более жизнестойка в мире? А может, добро и зло из идеальных понятий с чёткими библейскими определениями того и другого незаметно приобрели новые формы, определяемые уже не вечными истинами, а вполне конкретными утилитарными потребностями человека? Уже не раз я имел неосторожность убедиться в том, насколько переменчиво и неоднозначно наше отношение к тем или иным вещам! Жестокий шлепок по заднице – жуткое оскорбление, смертельная обида, абсолютное зло! – иногда способен отрезвить нас, заставит задуматься о первопричине шлепка и в следующий раз поступать более разумно и осмотрительно. И нет уже после этого ни в чём ни ясности, ни однозначности…

Впрочем, опять лезу в непроходимые дебри. Добро и зло – это вовсе не то же самое, что доброта и злость. Не нужно усложнять очевидные вещи. Люди пытались измениться и приспособиться к внешним условиям, но не могли и гибли из-за собственных искусственных ограничений; амёбы же и бактерии жили и не тужили, ни о чём не задумываясь, и – существуют помаленьку веками. И всегда будут существовать…

Наверное, я немного прикорнул, потому что невольно вздрагиваю, когда у меня над головой раздаётся вкрадчивый голос Муссы:

– Я уже пять минут смотрю на тебя. Ты меня не заметил? О чём, брат, задумался?

– Ой, Мусса, привет! – Пытаюсь приподняться, но он меня жестом останавливает. – Я и в самом деле, наверное, задремал и не слышал, как ты пришёл.

– Ничего страшного. Тебе сейчас надо много спать, чтобы поскорее выздороветь.

– Всё у меня почти в порядке, – машу рукой, – вот только с ногой не повезло и дышать трудновато…

– Всё будет хорошо! – Мусса легонько покачивается на стуле, неизвестно откуда взявшемся в палате. – Расскажи, брат, как всё произошло. Как ты попал в аварию?

– Ты сюда раньше дорожной полиции явился, – улыбаюсь, – следствие ведёшь. Только зачем тебе это?

Мусса ухмыляется в ответ, и его смуглое широкое лицо даже светлеет. Но отвечает не сразу:

– Напрасно смеёшься. Если ты надеешься, что дорожная полиция тебе поможет, то ошибаешься. Максимум, что они сделают, это подготовят документы для получения страховки. А потом закроют дело.

– Почему ты так думаешь?

– Так делается всегда. И никого они не разыскивать не станут. Бумажки – да, это они сделают.

– Ну, хотя бы это…

– Думаешь, за твою старую машину тебе что-то заплатят? Копейки! Ты даже не сможешь купить такую же, как разбил!

Самоуверенность Муссы начинает меня раздражать.

– Такую, естественно, не куплю, – запальчиво сообщаю я, – но ведь что-то всё-таки заплатят? Заплатят! Добавлю и куплю машину поновее. В крайнем случае, возьму ссуду в банке… Но тебе-то какое дело до всего этого?!

Мусса снова улыбается и не отводит от моего лица взгляда. Его чёрные с коричневатыми белками глаза глядят в упор, и уже непонятно, сочувствует он мне или, наоборот, за что-то осуждает.

– Сейчас полиция пытается найти машину, из-за которой ты пострадал. Тебе это сказали?

– Сказали.

– И ты всерьёз думаешь, они кого-то найдут?

– Мне-то какая разница? Я ничьей крови не жажду. Мне б своё вернуть. Есть порядок, пускай его выполняют.

– Это точно! Если найдут хозяина той машины, можешь подать на него в суд, и тогда сумеешь получить от него деньги не только за машину, но и за ущерб здоровью. А это деньги немалые.

– Догадываюсь. Значит, пускай ищут.

Мусса торжественно выпрямляется на своём стуле и поднимает указательный палец кверху:

– Так вот знай: они его не найдут!

– Почему ты так решил?

– Знаю! – Мусса снова ласково улыбается и почти нараспев произносит: – У нас своих не выдают. А как его полиция иначе сможет найти?

– Даже так! – Теперь я разглядываю Муссу почти враждебно. – И что же ты предлагаешь? Ведь ты пришёл сюда вовсе не за тем, чтобы меня этим порадовать?

– Конечно, нет! – Мусса оглядывается по сторонам и почти вплотную наклоняется ко мне. – Давай выйдем в коридор. Там покурим и заодно поговорим…

В отличие от Ицика, он тотчас раздобыл уже нормальные костыли, на которых я довольно резво ковыляю до выхода из отделения, а там мы устраиваемся на подоконниках широких окон напротив лифтов, и Мусса принимается неспешно излагать свой план:

– Мне не трудно было выяснить, кто этот шофёр, я даже знаю его семью и из какой он деревни. И могу назвать его имя в полиции. Как я это узнал? Я многое могу сделать, если понадобится… Главное в другом: если я его попрошу, он сам придёт и всё расскажет в полиции. Напишет чистосердечное признание.

– Ну, и сделай так! – почти радуюсь. – Буду тебе по гроб жизни благодарен.

– Благодарен? – хитро щурится Мусса. – Вот это другой разговор! На какой сумме сговоримся?

Я даже вздрагиваю от его слов:

– Не понял… Я тебе что-то должен заплатить?

– А кто же выдаёт своих людей бесплатно? – Мусса жмурится, как сытый кот, и выпускает изо рта круглое колечко табачного дыма. – Всё имеет цену. И потом, мне же нужно будет как-то уладить с его родственниками.

– Слушай, Мусса, – я еле сдерживаюсь от захлёстывающего меня гнева, – тебе не противно говорить такие вещи? И своих сдавать – не омерзительно?

– А что тут такого? Обычный бизнес! – пожимает он плечами. – Что в этом странного? Ну, арестуют этого парня, два дня в каталажке продержат – что с него взять? Он бедный, у него ничего нет. Даже машина, на которой он тебя подсёк, чужая. Так что он ничем не рискует. Обычная безалаберность на дороге… А тебе в любом случае за разбитую машину страховая компания деньги выплатит. И за поломанную ногу – Институт национального страхования… Но, чтобы эта процедура не растянулось на долгие годы и тебе не пришлось тратиться на суды, нужно, чтобы этот шофёр-бедуин, во-первых, сам явился в полицию, во-вторых, дал необходимые показания. Ясно теперь? Так вот, ты мне выписываешь чек на сумму, скажем, десять процентов от того, что получишь в итоге, – это немного, – а я иду в полицию и сообщаю, что знаю этого парня… Есть даже свидетели – пассажиры такси, которые видели, как ты перевернулся. Они подтвердят.

Минуту размышляю над его словами, но ничего, кроме изумления, во мне сейчас нет. Даже злость куда-то испарилась.

– Всё у тебя просто и гладко, – только и бормочу осипшим голосом, – продумано и разложено по полочкам. Обычный, как говоришь, бизнес…

Мусса улыбается ещё шире:

– Если откажешься, те же пассажиры из такси сами придут и скажут в полиции, что этот парень не виноват, а подсекал его на дороге именно ты. Тогда вообще ничего не получишь. Я понятно изложил?

Неуверенно поднимаюсь с подоконника на своих костылях, и вдруг глаза мне застилает чёрная пелена гнева. Горло моё, исцарапанное трубками, когда я был без сознания, хрипит ещё больше, но я изо всех сил кричу, и люди в коридоре начинают оборачиваться:

– Пошёл вон отсюда! Уходи, а то я за себя не ручаюсь! Видишь эти костыли – сейчас я тебя ими…

Кажется, даже замахиваюсь костылями, но тут же теряю равновесие и падаю. И больше ничего вокруг меня нет, лишь какая-то удушливая вязкая слизь и воздух, которого не хватает…

8. ЛУЗЕР ШВИЛИ

Вечером компьютер я так и не получил, хотя жена приносила его в больницу. Просто я лежал в полуобморочном состоянии на своей кровати, и у меня повысилась температура. К тому же разболелась нога в гипсе, жутко ломило в висках и всё время не хватало воздуха.

Ни с кем разговаривать мне не хотелось, а когда пришли двое полицейских, чтобы допросить меня, я молча отвернулся от них, и медсестра грудью встала на мою защиту. Пообещав вернуться, когда мне станет лучше, полицейские ушли. Жена, видно, вознамерилась героически сидеть всю ночь у постели тяжело больного супруга, но я неожиданно нахамил ей, после чего она обиделась и ушла, не забыв прихватить с собой так и не извлечённый из пакета ноутбук.

На душе сейчас пусто и тоскливо. Нет, я вовсе не переживаю из-за расколоченной вдребезги машины, которую, наверное, можно было бы попытаться восстановить, но… не с моими капиталами. Дешевле купить новую. О предстоящих тратах не думаю – они при любом раскладе превзойдут все ожидания. Я уже не раз убеждался, что чем меньше раздумываешь о деньгах и свободней их тратишь, тем легче они откуда-то появляются. Откуда – не знаю, просто подворачиваются какие-то халтуры или тебе неожиданно возвращают давно забытые долги. Логическому объяснению сей круговорот денег в моём бюджете не поддаётся.

Меня сейчас даже не особенно волнует, останусь ли я после этого приключения работать в охране. Шеф, конечно, понимает, что никакой моей вины в случившемся нет, но я виноват уже тем, что создал ему некоторые неудобства – на время вывел из строя трёх охранников и лишил такой дешёвой развозки, как я со своей машиной. Чтобы всё вернулось на круги своя, нужно приложить усилия – найти новых людей и, главное, чтобы среди них оказался такой лох с машиной, как я. Шеф, естественно, справится с этой задачей, но неизвестно, останется ли после этих поисков и находок местечко для меня, а заодно и для Швили с Димой.

Свет в палате выключен. Когда медсестра приходит менять капельницу и мерить давление, я отворачиваюсь, чтобы с ней не общаться. Она молча и понимающе треплет мои потные вихры, поправляет мятые простыни и, не включая свет, величаво удаляется.

– Лев, ты спишь? – спустя минуту раздаётся сдавленный шёпот Швили.

– Нет, думаю.

– О чём? – Ицик не очень любит раздумывать о чём-то, так как считает себя человеком действия. Почесав неизраненный участок головы, он присаживается на оставленный Муссой стул.

– О жизни.

– О ней, дорогой, сколько ни раздумывай, всё равно ничего не придумаешь. Так уж она хреново устроена.

– А ты чего не спишь? – Кошу глаз на друга, но его лицо непроницаемо.

– Не спится. Тоже о жизни думаю…

Усмехаюсь про себя, потому что кого-то другого ещё можно заподозрить в подобных поступках, только не Ицика. Над чем он действительно регулярно ломает голову, так это над тем, у кого бы перехватить очередную сотню-другую. Размышления о превратностях жизни – не его епархия.

– Тебя что-то в этой жизни не устраивает? – Поворачиваю к нему лицо и даже включаю лампу рядом с кроватью.

– А что меня может в ней устраивать? Живу, как шакал последний, и просвета никакого. Ни семьи, ни денег. И мама болеет… Хорошо, хоть сразу по приезду сюда квартиру успел купить – и то банк платежами замучил. Каждый месяц бегаю к ним и уговариваю, чтобы с очередным платежом подождали и сильно большой процент на него не накручивали. Да ещё надо минимум раз в неделю идти к кому-нибудь на свадьбу или на день рождения. А как пойдёшь без конверта, в котором наличными не меньше трёх сотен лежит? У нас с этим строго. Вот и приходится выкручиваться. Не успеешь зарплату получить, а её уже нет…

– Да ещё расходы на букеты любимой женщине! – ядовито напоминаю я.

– А что ты думаешь? – Ицик вызывающе шевелит тощими ключицами, выглядывающими из декольте. – Я что – не мужчина?! Каждый мужчина должен делать подарки своей женщине!

– Разве эта женщина твоя? У неё есть муж и семья. А ты всё это пытаешься разрушить. Может, отсюда и твои неприятности.

– Сердцу не прикажешь. А неприятности мои, поверь, начались не вчера. Я тебе никогда свою историю не рассказывал?

– Давай, рассказывай. Всё равно сейчас делать нечего. – Удобнее устраиваюсь на подушке и чувствую, как боль в ноге постепенно слабеет, а в голове становится светлей. Кислород тихонько шипит в трубке, воткнутой мне в нос. Всё-таки общение с Ициком приносит какую-то пользу.

– Я не всегда был таким бедным, как сейчас. Ведь у себя в Кутаиси я работал таксистом – понимаешь, что это такое? Кое-какие деньги привёз оттуда. А приехал, осмотрелся и думаю: зачем мне искать другое занятие? Таксисты везде нужны. Тут же устроился в одну компанию, поработал в ней несколько месяцев и понял, что это не Кутаиси. Можно вообще без штанов остаться. Сам посуди – ездишь на хозяйской машине, за смену устаёшь, как последний шакал, а в конце дня больше половины выручки обязан отдать хозяину за аренду машины, да ещё сам оплачиваешь бензин, ремонт, мойку… Нет, думаю, надо, пока не поздно, своё дело раскручивать. К тому времени я уже растратил почти все деньги, что привёз с собой. Квартиру купил, да и мама разболелась – знаешь, сколько денег на лекарства для неё каждый месяц трачу?.. Но для раскрутки собственного дела совсем другие деньги нужны, а где их взять? Не подумал я своей головой о том, что завтра будет, зато решил, что руки у меня есть, баранку вертеть могу – что ещё надо? Как-нибудь выкручусь. Другие же выкручиваются… Пошёл в банк и взял ссуду на покупку, аж, трёх «мерседесов» для такси!

– Как тебе дали такую большую ссуду? – удивляюсь я.

– Дали… – Ицик горестно машет рукой. – Смеяться будешь, но начальник отделения банка земляком оказался – грузин из Кутаиси. Лучше бы был каким-нибудь аргентинцем или индусом, у которого зимой снега не выпросишь!

– Что было дальше, догадываюсь. Бывшие кореша по баранке из друзей превратились во врагов, так? Конкуренция… А ещё ссуду выплачивать надо и за квартиру отстёгивать. Ситуация знакомая, не ты первый в неё попал… Сам себя развёл на хорошие бабки!

– Всё точно так, дорогой, как говоришь! А в дополнение ещё и со всеми родственниками перессорился, у кого денег в долг на бизнес занимал. У нас же принято своим помогать, не то что у ваших «русских». Не поможешь – обида на всю жизнь. Но… лучше бы уж, как ваши, не помогали…

– И как собираешься выкручиваться?

– Откуда я знаю? – Ицик печально разводит руками, и его тонкие лягушачьи губы растягиваются, будто он собирается заплакать. – Машины в итоге банк конфисковал, счёт до сих пор арестован… Как ещё сам до сих пор хожу по земле?

Спустя некоторое время он встаёт и тихо бормочет:

– Ладно, хватит печальных историй. Пойду к себе, спать лягу. Поздно уже. А то поговорил с тобой и сам расстроился…

После его ухода некоторое время лежу и бессмысленно разглядываю штору, отгораживающую мой закуток. Потом мне неожиданно вспоминается ещё один человек с историей, очень похожей на ту, что сейчас излагал Швили. Я уже рассказывал о нём в самом начале своего опуса, вернее, о том, как мы работали вместе на КПП Эрез. А сейчас пришло время рассказать о нём подробнее.

Звали его Цви, и приехал он из Боливии. Предки его были родом из Польши, но никакого языка, кроме испанского, он не знал. А так как жил он в Израиле с юных лет, то худо-бедно натаскался и в иврите. Однако читать и писать не научился, заявляя повсюду, что обладает слабым зрением и ничего из написанного разобрать не может. Впрочем, это не мешало ему иметь на всё своё радикальное мнение, видно, телевизор и радио с избытком компенсировали ему недостаток образования и заодно культуры. Наличие громадных пробелов во всех без исключения областях он объяснял чисто по-израильски – я, дескать, столько войн прошёл, что не было времени книжки читать. Когда Родина в опасности, нужно быть на переднем крае, а не на школьной скамье… В доказательство своих подвигов задирал рубаху и демонстрировал старые шрамы на груди и на животе.

В периоды между войнами, когда кусок хлеба следовало зарабатывать не ратным, а мирным трудом, Цви решил заняться бизнесом и открыл мастерскую по изготовлению штор. Жену посадил за швейную машинку, а себе оборудовал офис со столом, креслом и кофеваркой. Жена, как пчёлка, строчила шторы, а он распивал кофе с потенциальными клиентами и решал вопросы внутренней и внешней политики. Сколько времени в действительности проработала его фирма, он не уточнял, но, ясное дело, всё закончилось полным банкротством. Однако долги ему не списали. Семьдесят тысяч шекелей и по сегодняшним меркам сумма впечатляющая, а в те достославные семидесятые и вовсе запредельная. Другой бы от такого в петлю полез, но Цви не унывал. Погасить долг или хотя бы уменьшить его даже не пытался. Устроиться куда-то на работу и получать зарплату, которая мигом исчезала бы в бездонной пропасти арестованного банковского счёта? Ну, уж нет, не на того напали! Чтобы прокормиться самому и прокормить семью, Цви вынужден был скрываться от судебных исполнителей, которым у него и так уже конфисковать было нечего, и подрабатывать по-чёрному, получая деньги наличными. Плюс промышлять сбором стеклотары и банок из-под пива, приносящим хоть и небольшой, но стабильный доход.

К нам в охрану Цви попал вовсе не из-за сострадания шефа к падшим. Скорее, из-за жадности, ведь за ту же работу, что и нам, он платил боливийцу половинную зарплату, но наличными в конверте. Всех это устраивало. Даже судебных исполнителей, которые, конечно, могли уличить шефа в чёрной бухгалтерии, но… надо ли оно было кому-то?

Когда я поинтересовался у Цви, как он собирается жить дальше, тот только усмехнулся и легкомысленно махнул рукой, мол, чем моя жизнь хуже твоей? В отличие от тебя я ничего никому не плачу, а ты прикинь: сколько денег у тебя остаётся после всех выплат? Прикинул? То-то и оно, пшик! К тому же, и на этом Цви делал особое ударение, мой пенсионный возраст не за горами, и пенсию будут платить вовремя и без задержек, при этом никакие судебные исполнители не в праве наложить на неё свою загребущую лапу… Кстати, долг Цви за тридцать лет возрос в десять с лишним раз и составлял почти миллион. Если бы меня порадовали такой цифрой, я бы без раздумий через пять минут застрелился из казённого пистолета…

Ах, бедный-бедный Йорик – Ицик Швили! Я даже представляю, как, подобно Гамлету, держу в ладонях твой израненный и залепленный пластырем череп и не хочу, но вынужден примерять на твои худые ключицы пиджачок боливийца Цви. Не знаю, какие ещё долги висят дамокловым мечом на твоём банковском счету, но, если ты пока не собираешь пустые бутылки и банки из-под пива, то только потому, что этому противится твоя гордая грузинская натура. К сожалению, суровая израильская действительность обламывает и не таких крутых перцев, как ты. Я искренне желаю тебе выбраться из долговой ямы, завести нормальную подругу, вылечить маму и раскатывать на собственном «мерсе», за который никому ничего не должен… Но разве с нашей работой такое реально? Максимум, она не позволит погрузиться на самое дно, а шевелить плавниками где-то поблизости, питаясь диетическим планктоном…

Бессмысленно кручу в руках сотовик. На удивление он сегодня помалкивает. Я-то думал поначалу, что друзья и знакомые, которых у меня здесь, конечно, не столько, сколько было раньше, но всё равно достаточно, начнут звонить наперебой и интересоваться моим самочувствием, ан, нет – тишина. Не может быть, чтобы слухи о моей беде не разнеслись среди них…

А может, это вовсе никакие не друзья, а так – прохожие?

Но и это сейчас не беспокоит меня. Мне это почему-то безразлично. И сам не знаю, почему.

Неужели что-то изменилось для меня в этом мире после разговора с Муссой? То же вряд ли. Не настолько он знаменателен, этот разговор, чтобы мне открылись какие-то новые, ранее неизвестные гнусные горизонты. Дело в чём-то другом.

Может, я и в самом деле дошёл до какого-то предела, за которым начинается переоценка ценностей, и человек, наконец, открывает себя настоящего, без наносной шелухи и стыдливого приукрашивания собственных достоинств и пороков? Начинаешь вдруг понимать, что врать самому себе – это совсем уже никуда не годится.

Какие причины подтолкнули меня к этому? Нет никаких внешних причин…

Опять начинает болеть голова. Видно, необходимо хотя бы разок в жизни как следует приложиться ею о что-то твёрдое, чтобы начать задумываться о подобных вещах.

Доползти, что ли, до нашего фанатика Димы и послушать, что он вещает по этому поводу? Может, уже пришёл в себя? Наверняка особо оригинальных идей он не выдаст, но – мало ли что. Он ведь тоже ударился головой… Эх, опять шуточки мои кладбищенские…

На часах уже далеко за полночь, и шум за шторами стих. Из-за полуприкрытой двери в нашу палату слышно, как кто-то переговаривается вполголоса, но всё равно всё живое постепенно погружается в сон. Хорошо, что поблизости нет тяжёлых больных, которые стонами мешали бы спать.

Будем спать и мы. Я же мечтал о том, что вот бы мне когда-нибудь хоть разок повезло забыть обо всех проблемах, выключить опостылевший будильник, завалиться на подушку и выспаться всласть. И чтобы ни одна живая душа не мешала… Вот, пожалуйста, всё сейчас в твоей власти – больничная тишина, удобная койка, медсёстры и нянечки, которые порвут любого, кто осмелится нарушить покой… Они, кстати, мои коллеги – своеобразные охранники, берегущие чужой сон, а это ещё та нелёгкая работка. Утром надо поблагодарить их. Кто-нибудь, кроме меня, догадался это сделать?..

Кручусь на подушках, пытаясь поудобней устроить своё гипсовое полено – ногу. Всё вроде бы хорошо и комфортно – и кровать замечательная, и кондиционер разгоняет прохладу по палате, и тишина… Только не спится. И дышать по-прежнему тяжело…

Позвать медсестру, что ли, чтобы дала снотворного? Нет, не буду её беспокоить, пускай отдохнёт. Ей от нашего брата за смену тоже достаётся, будь здоров…

До первых рассветных лучей кручусь на своих измятых простынях, а под утро, когда больница начинает потихоньку просыпаться, проваливаюсь в глубокий сон. Проваливаюсь отчаянно и безоглядно – как будто прыгаю с высокой скалы в чёрный бездонный и стонущий от боли омут…

9. СОЛДАТЫ И МЫ

– Димыч, – зову негромко, – очнись, Христос воскрес! Открой глазки, погляди на нас, нехристей!

Дима послушно открывает глаза и рассматривает нас с Ициком, будто видит впервые.

– Как ты? – А сам стараюсь выглядеть бодрячком, да и Ицик за моей спиной стыдливо прячет ссадины и пластыри на голове в тень шторы.

– Нормально, – отвечает Дима, и голос у него такой же хриплый, как был у меня в первый день после пробуждения. Он неловко тянет незагипсованную руку поздороваться. – Как сами-то?

– Как видишь.

– Кто-нибудь с работы приходил?

– Обещали прийти, – зачем-то начинаю врать, а про себя думаю, что обязательно позвоню Эдику и выдам всё, что думаю про него и про Меира, про их доброту и отзывчивость.

Мы здесь лежим уже третий день, а хоть бы одна сука с работы пришла проведать! Хозяин, правда, звонил мне, но именно тогда, когда я разговаривать не мог, и с ним общалась моя жена. Помимо банальных вопросов и пожеланий скорейшего выздоровления она от него ничего не услышала. Швили и Диме вообще никто не звонил, хотя их телефоны тоже функционируют без перебоев. Если бы от них что-то потребовалось по работе, то не постеснялись бы беспокоить и среди ночи.

– Может, покушать принести? – участвует в нашем разговоре Швили. – Это я мигом организую. Здесь на кухне один грузин работает, которого я знаю, – он мигом сделает всё, что попрошу. Даже шашлык! Только скажи.

– Не надо, – отвечает Дима, – я не голоден.

– Там, в соседний блок солдат привезли, которые накануне получили ранения на территориях, – делюсь последними больничными сплетнями. – Мужики из нашего отделения уже ходили на них смотреть. Я бы и сам пошёл, да нога не даёт… Хотя к ним никого пока не пускают.

– С ними всё будет хорошо, – уверенно заявляет Дима.

– Откуда ты знаешь? – удивляется Швили.

– Знаю. Они пострадали за правое дело, и спаситель не допустит, чтобы они не выздоровели.

Уклоняться в клерикальные аспекты исцеления пострадавших солдат мне не хочется. Более того, это кощунственно. Лучше перевести разговор на нейтральные темы, хоть на те же воспоминания из личной жизни. Больничная обстановка располагает к этакому слезливому самоедству.

– Вот, помню, был со мной эпизод ещё до приезда в Израиль… – начинаю мучительно вспоминать что-нибудь достопримечательное, однако в голову ничего не лезет. Всякие забавные истории, как правило, вспоминаются вовсе не тогда, когда их следовало бы рассказывать, а гораздо позже, когда они уже не к месту. Оттого частенько и попадаю впросак.

– Оставь, – мотает забинтованной головой Дима, – то, что я сказал, то сказал. И не надо ничего прибавлять. Солдаты будут живы и здоровы – что ещё? А с работы, значит, никто так и не приходил…

– Этих шакалов интересует лишь одно, – недовольно ворчит Швили, – чтобы мы поскорее выходили на службу ишачить на них! На всё остальное им плевать – есть ли у тебя в холодильнике жратва или нет, как ты себя чувствуешь… Главное для них – чтобы ты вкалывал!

– Не заводись, – обрываю его, – всё будет хорошо. Это тебе и Дима скажет.

– Ну да, будет жратва! – не успокаивается Швили. – Мамой клянусь, пока последняя царапина на моей лысине не зарастёт, я даже пальцем не пошевелю… Пускай сами работают!

– Только свистнут, сразу побежишь, – смеюсь невесело, – даже в этой весёлой распашонке с зайчиками!

– Хватит грызться, – говорит Дима и строго глядит на нас взглядом мудрого баптистского проповедника-американца с экрана телевизора. – С нами всё будет хорошо. Вылечимся, отдохнём и продолжим работать на прежних своих местах.

– Ты уверен? – всё ещё обиженно бурчит Швили.

– Уверен, – твёрдо отвечает Дима. – А почему уверен, не спрашивай.

В своих постоянных чёрных очках он раньше выглядел грозным и неприступным, как инквизитор Савонарола, но сегодня очков на нём нет, и глаза его на удивление бесцветные и по-стариковски прозрачные, хотя ему едва перевалило за тридцать.

– Странная штука получается, – неожиданно приходит мне в голову, – взять, к примеру, нас и тех же самых солдат, что привезли сегодня. И мы, и они пострадали на службе, по сути дела, из-за одних и тех же ублюдков. Правда, нас подло сбросили в кювет, а в них открыто стреляли. Но что это меняет? Могло быть наоборот. Однако к солдатам полное уважение – о них и в газетах напишут, их телевидение снимать приедет, народ к ним рвётся проведать. А мы? Кому мы нафиг нужны?!

– Славы захотел? – наконец, начинает улыбаться Швили. – Захотел увидеть себя по телевизору? Могу уверить, дорогой, что, если бы наше дело получило огласку, шеф всеми силами постарался бы её замять. Это не в его интересах. Шакалом последним буду, если это не так!

– Это ещё почему?! – в один голос спрашиваем мы с Димой.

Ицик нетерпеливо бодает воздух головой и разъясняет:

– Если рассказывать о нас по ящику и писать в газетах, то так или иначе всплывёт название фирмы, да? Пару-тройку раз повторят, и это тотчас западёт в уши какому-нибудь шакалу из налоговой инспекции или проверяющему пострашней. А у тех только одна мысль: что это за фирма охранная, в которой работники невинно страдают? Наверняка в ней есть и какие-то другие грешки. Давайте проверим её по полной программе, непременно что-нибудь всплывёт противозаконное…

– Шефа и так проверяют регулярно, – перебиваю его, – сто пудов, что проверяют!

– Проверять-то проверяют, – умудрённым жизнью сатиром усмехается Швили, – но, скорее всего, формально. Много ли шума наделает отлов какой-то неизвестной охранной конторы, которых по стране десятки? А тут название фирмы прогремит, и все про неё будут знать. Вывести её на чистую воду – да это дело чести каждого налогового шакала. На таких вещах и делают карьеры! Как вам не понятно?!

– Теперь понятно, – снова в один голос соглашаемся мы с Димой.

Некоторое время сидим молча и перевариваем безрадостные перспективы, нарисованные бывшим разорившимся владельцем таксистского бизнеса, а ныне весьма преуспевающим лузером, так хорошо прочувствовавшим психологию налоговых инспекторов. Потом я, дабы подвести итог разговору, задумчиво изрекаю:

– Выходит, нам ничего при любом раскладе не светит, братцы. Как ни упирайся и сколько врагов ни перестреляй из своего казённого маузера, конец один – безымянный холмик на погосте, единственными посетителями которого будут окрестные собаки, прибегающие помочиться на наши могильные плиты…

– Не богохульствуй! – обрывает меня Дима. – Если хочешь выдать какую-нибудь глупую остроту, то прежде задумайся, во что она тебе может вылиться!

– И в самом деле, – тотчас переходит на его сторону матёрый атеист Ицик, – не надо о могилах… И без них не по себе!

Тут в Димин отсек грозным броненосцем вплывает востроносая медсестра, с которой у меня с самого начала не сложились отношения, и разгоняет нас по своим закуткам. Диме необходимо принимать таблетки и менять капельницу, а это дело интимное, не терпящее посторонних.

Ну, и фиг с вами! Пойду к себе, займусь излюбленным занятием – убийством времени. Только в охране хотя бы знаешь, когда всё закончится, чтобы ты мог вернуться к более привычному для себя активному образу жизни, а тут в больнице, если тебе и озвучат какой-то срок, то только перед самой выпиской. Никакой определённости.

Впору и в самом деле задуматься о бесцельном прожигании своей драгоценной жизни, когда отсиживаешь время в охране или лежишь на больничной койке. Хотя это прожигание и не такое уж бесцельное – от того и от другого наверняка есть немалая польза. Положительный результат – это когда твой день в охране прошёл без происшествий, а больничный день хоть на какую-то йоту уменьшил твои или чьи-то страдания. А значит, не всё так безнадёжно.

Но… не хочу об этом размышлять, а то чего доброго стану совсем положительным и до тошноты правильным, как сахарный петушок на палочке. Чутьё мне подсказывает, что подобному типу людей нельзя доверять до конца. Что-то в их поведении противоестественное. В каждом из нас живёт чертовщинка, и мы её скрываем ото всех и даже порой от себя до поры до времени. Насколько хватает умения и хитрости. Воспитание, культура – это одно, это наша кожа и панцирь, а чертовщинка – она где-то глубоко под ними, и чем сильнее стараешься её скрыть, тем сильнее она рвётся наружу, дикая и необузданная. Лишь дав ей вырваться, мы становимся настоящими, такими, какими можем быть в самые экстремальные м моменты жизни. В ней наша суть.

Моё стремление хохмить и ёрничать по поводу и без повода – это не поза, не желание показать кому-то свою эрудицию или заткнуть собеседника за пояс. Иногда это происходит помимо желания. Вероятно, в юношеском возрасте, когда необходимо самоутверждаться, это имело какое-то значение, а сейчас я более или менее уже понимаю, на что способен и выше чего мне не прыгнуть, то есть необходимость в доказательствах отпала. Когда мне становится совсем плохо, терзаю себя вопросами: кто ты на самом деле? На что способен? И маленький, слабый и застенчивый человечек внутри меня смущённо просит: оставь, не отнимай у себя последнюю защиту от окружающего, не лишай возможности смеяться, потому что нет у нас с тобой сил на что-то иное… Я и не собираюсь ничего менять в жизни: кожа моя и панцирь – этот не очень весёлый юмор, ведь и в самом деле нет у меня ничего иного, чем я могу хоть как-то прикрыться, кроме этой горькой чертовщинки…

В тумбочке у кровати неожиданно взрывается истошным звонком молчавший всё это время мобильник. Вздрагиваю, но быстро протягиваю к нему руку. Неужели лёд тронулся?

– Здорово! – слышу в трубке голос Эдика. – Ну, как ты?

– Вспомнили, наконец-то! Вот радость-то! – обиженно отвечаю ему. – Всего лишь на третий день – скорости у вас космические…

– Ничего подобного, – огрызается Эдик. – Когда вас привезли сюда, наших человек пять после работы сразу к вам отправились. Прямо с оружием через центральный вход больницы попёрли, местную охрану переполошили в пух и прах. Они тут, бедняги, решили, что пьяная матросня снова идёт брать Зимний да случайно направление перепутала… К вам никого тогда не пустили, потому что все вы в реанимации находились. Кроме Швили, которому реанимация ни в каком состоянии не поможет. Он нам про вас и рассказал… Неужели ты об этом не знаешь?

– Нет. Да я его и не расспрашивал. А сам он, как партизан, лишней информации никогда не выдаст… Неужели вы всё-таки приходили? Не врёшь?

– Ну, вот ещё! Я тебе врал когда-нибудь?

– А шеф?

– Чего не было, того не было, шеф не приезжал. – Эдик притворно вздыхает, будто ему страшно неловко за Меира, и тут же бодрым тоном продолжает: – Меня ребята задолбили вопросами, был ли я у вас…

– Могли бы и сами позвонить. Да и ты мог бы.

– А что, у вас телефоны всё время под рукой?

– Нет, – честно признаюсь, – мой чаще отдыхает в тумбочке. Да и соседи по палате просят, чтобы не беспокоил их звонками.

– То-то и оно! – успокаивается Эдик и продолжает допрос: – Ну, и как ты себя чувствуешь?

– Нормально. Нога в гипсе – куда она оттуда денется? Голова поначалу побаливала, но теперь уже ничего не чувствую…

– Ты и раньше головой многого не чувствовал, – со знанием дела продолжает язвить Эдик, но в ученики по этой части я бы его не взял, – судя по некоторым твоим высказываниям.

– Значит, я почти в полной боевой готовности! – Мне не хочется долго беседовать о своих болячках, и я переключаюсь: – У Швили тоже всё в порядке. Он меньше всех пострадал, только вот по голове получил сильнее меня.

– Ну, это у него не самый жизненно важный орган! – продолжает острить Эдик. – Он и без него раньше прекрасно обходился. А что с Димой?

– Диму поломало покрепче. Думаю, мы с Ициком скоро на волю выйдем, а Дима ещё попарится на здешних нарах.

– Надо к нему действительно подойти, томик Библии подогнать, а то в больнице такую книгу вряд ли найдёшь.

– И то верно… Что в конторе нового?

– Всё по-прежнему. Сперва тяжеловато было без вас, но шеф быстро организовал трёх временных бойцов на ваши места.

– А подвозка?

– Приходится мне стараться в два раза больше. За себя и за того парня, то есть тебя. За одну зарплату. Шеф и слушать не хочет ни о каких доплатах. А тот парень, то есть ты, закопался в казённые простыни – спит, сколько влезет, лопает больничные котлетки строго по расписанию и в ус не дует, что его друзья истекают солёным потом на работе…

– Хочешь, местами поменяемся?

– Ну уж нет, оставь эти маленькие удовольствия себе, а мы потерпим неудобства… Кстати, шеф интересовался, когда вас ждать?

– Как только, так сразу… Только как мне быть с машиной, безлошадному?

Эдик раскатисто хохочет, понимая мои опасения, и великодушно раскрывает карты генерального штаба:

– Шеф высочайшим указом повелел, что, когда ты вернёшься, на время возьмёт для тебя машину из проката, и ты будешь, как прежде, продолжать развозить народ по точкам. А потом ты всё равно себе что-нибудь купишь. Шеф тебе даже ссуду даст под очень выгодный процент… Ещё вопросы?

Сообщение Эдика удовлетворяет меня на двести процентов, потому что моя бедная и несчастная машинка, кормившая своего хозяина последние годы, наверняка пылится сейчас где-нибудь на свалке, и некому её, бесхозную, пожалеть, напоить бензином, протереть стёкла тряпкой, погладить измятый капот… Ну, да ничего, свой срок она отходила уже давно, пора и на вечный покой. У всех нас конец почти одинаковый – что у машин, что у людей. Никто не бессмертен, только места, куда нас относят, называются по-разному, однако суть от этого не меняется.

Напоследок хочется сказать Эдику что-то приятное:

– Как твой компьютер? Извини, брат, не смог тебе помочь, сам знаешь, по какой причине. Хотя… если хочешь, подгребай с ним сюда, здесь спокойно, никто над душой не стоит, времени сколько угодно. Сядем где-нибудь в уголке, покумекаем над ним…

– Какой компьютер, о чём ты?! – ворчит Эдик беззлобно. – Я уже и забыл, как он выглядит! Отпахал свои часы, да ещё людей развёз в две смены, а потом только и остаётся в койку трупом рухнуть. И так каждый день. Даже в выходной отоспаться не удаётся…

– Крепись, брат, скоро приду тебе на помощь, – искренне заверяю его.

– Только не обмани, ладно? – смеётся Эдик. – Ну, хорошо, я побежал по делам… Передавай привет Ицику и Димычу.

После разговора с Эдиком настроение повышается. Не хочется хандрить и думать о нехорошем. В принципе, ничего нового от нашего бригадира я не узнал, но сам факт того, что я не позабыт и не позаброшен, подбодрил мою исстрадавшуюся в одиночестве душу. И хоть поначалу я зарекался даже не вспоминать о работе, лёжа на больничной койке, но разве такое возможно?

Ковыляю в коридор, где наверняка курит с мужиками Швили, однако там его нет. Покрутившись немного и высмолив сигарету про запас, возвращаюсь к своей до чёртиков опостылевшей кровати и заваливаюсь на боковую.

Первый раз за всё время, что нахожусь в больнице, засыпаю мгновенно и сплю до самого утра крепко, без сновидений. Немного же, оказывается, нужно человеку, чтобы почувствовать себя чуть уверенней в этой дурацкой неустроенной жизни – всего лишь чьё-то доброе слово…

10. ДУРАК НА ХОЛМЕ

Я не раз убеждался на собственном опыте, что чаще всего человеку вспоминается из прошлого не самое хорошее и не самое плохое, а то, что произвело на него самое яркое впечатление. Иногда это эпохальное событие, а иногда совсем незначительный эпизод, не замеченный никем, кроме него самого, но всколыхнувший что-то сокровенное и кольнувший в сердце, запомнившийся в крохотных деталях и занявший самый интимный уголок души. Трудно это объяснить не то что постороннему, а иногда даже самому себе…

Я живу в этой стране уже четверть века, но большую часть жизни прожил всё-таки в России. Однако мне совершенно не хочется превращаться в Ивана, не помнящего родства. Много раз я встречал людей, клянущих свою прежнюю родину за неустроенность и невнимание к их крохотной персоне, вспоминающих какие-то мелкие бытовые неурядицы и обиды, поливающих всё, что было там, удивительно одинаковыми газетными штампами. Положение вечно обиженных устраивает этих людей настолько, что ничего, по большому счёту, менять им уже не хочется. В итоге новой родины они не обретают нигде, куда бы ни подались. Этой публике везде плохо… Я не из их числа.

А кстати, что же всё-таки такое Родина? Долгие дни, которые я просиживал в своей охране на окраине какого-нибудь поселения и глядел на расстилающиеся вокруг дикие холмы и долины, я задавал себе вопрос: это ли моя Родина? Что меня с ней связывает? Есть ли между нами кровная связь или это что-то надуманное? Почему я до сих пор не перестаю ежедневно вспоминать Россию с болью и… любовью? И почему там, в России, я никогда не задавал себе подобного вопроса, а здесь – всё чаще и чаще?

И вдруг мне пришла в голову одна странная мысль. Когда ты живёшь на какой-то земле, и она была, есть и будет с тобой, но ты не волнуешься, что можешь лишиться её однажды, это – как бы сказать точнее? – не совсем твоя Родина. У тебя не возникло чувство хозяина этой земли. И лишь тогда, когда тебя беспокоит её судьба, ты опасаешься, что ей, как твоему ребёнку, может стать плохо и больно, а ты не сумеешь вовремя помочь и защитить её, тогда-то и начинаешь понимать, что никакого другого уголка земли тебе больше не надо – именно это твоя настоящая и единственная Родина, без которой ты уже не проживёшь и никуда от неё не денешься.

Всю жизнь мы что-то ищем и что-то выбираем. Не ошибочен ли наш сегодняшний выбор? Когда я уезжал в Израиль, уже не было препятствий для отъезда. Отправляйся куда хочешь, лишь бы тебя приняли. А если бы… из Израиля погнали куда-то дальше? Что бы было тогда? Превратился бы в пресловутого Ивана, не помнящего родства, которому везде плохо и везде хорошо, путешествующего в поисках пристанища из страны в страну? До сих пор не могу ответить…

Этот высокий холм вдали от поселений и деревень я заприметил давно. Сколько раз проезжал по дороге и с интересом разглядывал его. Как похож он на гриб-боровик с плоской каменистой вершиной и едва намечающейся ножкой, напрочь лишённый зелени и кустарников, сплошь обступивших его у беловатого основания. Мне казалось, что если я заберусь на него, то сумею увидеть нечто такое, что приоткроет для меня покров мучающей меня тайны. Чем-то непонятным этот холм манил меня. На его вершине я смог бы, наверное, понять, почему эта страна, в которой мы не родились и не воспитывались, но которая, даже не став мачехой, милостиво, хоть и не совсем гостеприимно приняла нас, всё же оказалась ближе всех остальных стран, с которыми мы так и не можем до конца порвать связи. Лишь тут я получу ответы на мучающие меня вопросы…

Впервые после моего выхода из больницы мы едем с Эдиком на работу. Машины у меня ещё нет, но в этом пока нет прямой необходимости. Недельки полторы, сказал шеф, ты, мотек, поработай, как все, а потом будет тебе машина из проката – не супер, конечно, но и не такая развалюха, как та, что была у тебя прежде.

Я уже передвигаюсь довольно бодро. Первое время, пока нога была в гипсе, я выписывал кренделя на костылях, но гипс, наконец, сняли, и я сразу перешёл на палочку. Теперь она у меня с собой, но я на неё почти не опираюсь. Она нужна скорее для уверенности.

Кроме меня и Эдика, в машине ещё три человека: Ицик Швили, Хорхе-Говядина и рыжий абориген Ашер. Остальных везёт бедняга Мишка, обложенный банковскими долгами, как серый волк флажками.

В дороге мы почти не разговариваем. Основная тема, интересующая народ, – наша авария – уже неоднократно изложена в разных вариациях Ициком, который вышел на работу раньше меня на неделю. Религиозный фанатик Дима всё ещё лечится, хоть уже и дома. Так что вопросами меня почти не терзают, максимум, я принимаю чьи-то притворные соболезнования по поводу утраченного автомобиля.

Привычно что-то бубнит Хорхе-Говядина, перемалывая косточки отсутствующему Рахамиму, но его никто не слушает. Сидящий по правую руку от него Ицик Швили тоскливо смотрит в окно, прикидывая, наверное, что, получив сегодня ото всех стандартный отказ в займе ста шекелей, вынужден будет идти к цветочнице вечером без букета. Абориген Ашер слева от Хорхе слегка покачивается, закатив глаза в дрёме, но сидит строго вертикально, как солдат на посту, каковым и должен быть настоящий охранник. Неизвестно, снится ли ему что-то во время кратковременной спячки, но вывести его из этого благословенного состояния может только внезапный визит начальства. Даже по приезду на место он вскинет на плечо свой тощий рюкзак, переберётся сомнамбулой в будку и приступит к работе, но всё это будет происходить на автопилоте.

Я сижу рядом с Эдиком спереди, и мне немного не по себе. Необычная пустота каким-то тяжёлым чугунным шаром перекатывается в груди, и я почти чувствую, как она подбирается к горлу. Мне сразу становится трудно дышать, как некогда в больнице, а на лбу и шее выступают крупные капли пота. Когда шар перекатывается вниз, могу вздохнуть и даже промокнуть бумажной салфеткой лоб. Но через минуту всё повторяется.

– Тебе плохо? – косится Эдик. – От чистого горного воздуха отвык?

– Нет… – Не знаю, что ответить, и только виновато улыбаюсь.

Наконец, в утреннем тумане из-за гряды холмов показывается мой холм, похожий на боровик.

– Видишь холм? – и сам не знаю, почему принимаюсь объяснять Эдику, указывая вперёд пальцем. – Что-то в нём необычное. Он и на другие не очень-то похож.

– Такой же, как все, – пожимает плечами Эдик, – только немного повыше. Ветром его обтесало.

– Не знаю, не знаю… И всё равно он какой-то особенный.

Эдик минуту молчит, потом лукаво улыбается:

– Нет, братан, всё-таки ты ещё не до конца вылечился. Удары головой бесследно не проходят!

К его удивлению, вызов обменяться остротами я не принимаю.

– Слушай, – неожиданно рождается у меня бредовое желание, – давай остановимся на пять минут, и я сбегаю, попробую подняться на его вершину?

– С больной-то ногой?

– Ничего, я попробую.

– А что наша публика на это скажет? Они твоих порывов не поймут.

– Растолкуй им, что мне поплохело, и я хочу подышать свежим воздухом.

– А ты, как горный баран, у них на глазах поскачешь на вершину? Спасай тебя потом! Оно тебе надо?!

Замолкаю и отворачиваюсь. Некоторое время мы едем в полной тишине, и даже Хорхе-Говядина замолкает, но вдруг Эдик резко тормозит.

– Была-не была! Плевал я на них! – Он толкает меня кулаком в бок и тихо прибавляет: – Вместе на холм полезем. Мне тоже интересно, что ты там высмотрел… Помнишь битловскую песню «Дурак на холме»? Так это про нас – про тебя и про меня…

Не отвечая на удивлённый ропот попутчиков, мы вылезаем из машины и, перескакивая с камня на камень, мчимся к холму. Я сразу отстаю от Эдика, потому что палочка, прихваченная с собой, уже не помогает, а только мешает передвигаться.

У самого подножия холма крупных камней меньше, и идти становится легче. Эдик не оглядывается, но я слышу, как он тяжело дышит. Видно, тоже устал не меньше меня.

– Давай минутку передохнём, – кричу ему в спину.

– Некогда, времени мало, – сдавленно хрипит он и уже начинает карабкаться вверх, придерживаясь руками за валуны.

На мгновенье мне становится страшно, будто этим неожиданным и спонтанным подъёмом на холм я отрезаю что-то прошлое, без чего раньше не мог обходиться, а сумею ли теперь – ещё вопрос. Этот холм стал для меня каким-то странным рубежом, о котором я и не подозревал прежде.

– Вперёд! – командует Эдик и оборачивается, чтобы протянуть мне руку, но вдруг наклоняется и что-то хватает с ветки пыльного низко стелящегося кустарника. – Смотри, кого я нашёл!

На его ладони маленький хамелеончик, цепко обхвативший лапками и длинным тонким хвостом запястье Эдика.

– Зачем он тебе? Отпусти животное! – задыхаясь, говорю ему.

– Нет, – голос Эдика неожиданно срывается, – он такой… красивый. Я его с собой возьму, он у меня будет дома жить.

– Как хочешь… – Гляжу вверх: до плоской лысой вершины холма остаётся совсем немного.

Чуть передохнув, поднимаюсь дальше. Слышу, как сзади пыхтит Эдик, прижимая к груди свою драгоценную ношу. Он что-то шепчет хамелеону, даже не глядя по сторонам, и это меня удивляет ещё больше: чтобы нашего братка, всегда изображающего из себя крутого перца, не подвластного никаким эмоциям, вдруг пробило на нежные чувства к ничтожной зверюшке, каковых здесь полным-полно, – нет, что-то в этом мире определённо начало меняться…

…Может быть, сейчас в самый раз поставить точку моему рассказу? А что – хорошая концовка для любого повествования, не претендующего на эпохальность. На вершине холма, утопающего в лучах утреннего солнца, стоит маленький человечек, прижимающий к груди брата своего меньшего, и по щекам этого человечка катятся счастливые слёзы, символизирующие бесконечное единение человека и природы, человека и его новообретённой родины, человека и космоса… Счастливый конец – хэппи-энд – поцелуй в диафрагму и титры с фамилиями исполнителями ролей…

Фигушки! Не получится у меня такой благостной концовки. И причин тому много. Во-первых, не люблю пафоса – слишком много в нём соплей и сахара, а подобные смеси вредят моему пищеварению. Во-вторых, какое уж тут утреннее солнце в пять утра, да ещё в плотном тумане? Если оно и в самом деле вышло бы в этот неурочный час, я бы уже сгорел, как головешка, а приятная прохлада, до окончания которой нужно успеть убраться отсюда, так кратковременна и недолговечна. В-третьих, никакого единения ни с чем у нас с Эдиком не происходит. Он не сводит любовного взгляда со своего неожиданно появившегося питомца, наверняка раздумывая, чем хамелеона кормить, а я… я просто стою и смотрю по сторонам. Никаких мыслей в голове, только ветерок, навстречу которому то и дело поворачиваю лицо. У Эдика единение с хамелеоном, у меня – с ветром…

И всё равно в этом, наверное, есть немного пафоса, пускай и не того, который сопровождается раскатами литавров и трубным рёвом духового оркестра. Аккомпанемент нашему маленькому самодельному пафосу – любимая битловская песенка «Дурак на холме». И счастливых слёз в наших глазах нет, разве что слезинки, которые выдувает прохладный ветер…

Вот ты какая, оказывается, страна Израиль! Только отсюда, с этого холма, я сумел разглядеть тебя. Хоть и не вижу за нагромождением холмов скрывающиеся в тумане Иудейские горы со святым городом Иерусалимом, а с противоположной стороны тонущий в горячем мареве испарений морской средиземноморский берег, но я сейчас в самом сердце этой страны, а сердце не принято выставлять напоказ. Оно должно быть прикрыто бронёй грудной клетки – этих сухих каменистых пустынь…

Внизу на дороге белая машинка, и около неё переминаются с ноги на ногу мои друзья, такие разные и непохожие, порой вредные и занудливые, не всегда меня понимающие и не прощающие ошибок. Мне с ними плохо и хорошо, я с ними ругаюсь и мирюсь, но никуда мне от них не деться, и других товарищей уже не найти…

Эдик осторожно дёргает меня за рукав свободной рукой:

– Пойдём, нас ждут. Хватит сопли распускать…

Я и сам не заметил, что лицо у меня мокрое. Что-то я раскис, как кисейная барышня. Не хотел – и не смог сдержаться.

– Это я вспотел… – Зачем-то вру и послушно спускаюсь следом за Эдиком.

А за спиной уже и в самом деле встаёт солнце, заливая плоскую вершину «боровика» своим горячим вязким светом…

* * *

Предупреждали старые люди: не показывай на себе… Иными словами, любое сказанное слово и даже мысль так или иначе материализуются. Тем более – то, что тобой написано…

В конце апреля 2010 года рукопись этой повести была практически закончена, оставалось прописать лишь некоторые наиболее натуралистические детали. И тут вмешалось провидение и словно провело меня по страницам моего же сочинения: приблизительно при тех же обстоятельствах я попал в автокатастрофу, а потом в больницу. Всё, что пытался придумать, самым роковым образом воплотилось в реальность. Вот тебе и натуралистические детали…

Лишний раз убеждаюсь, что «не спит страж Израиля». Пристальное око бессонно следит за нами – око ангела-хранителя или, если хотите, судьи каждого нашего поступка, слова, мысли…

Следит за нами – охранниками. Охранниками, по своей сути…

Примечания

1

«Гивати» – пехотная бригада Армии обороны Израиля, относящаяся к Южному военному округу.

2

Тфили́н – букв. «охранные амулеты» – элемент молитвенного облачения иудея: пара коробочек из выкрашенной чёрной краской кожи кошерных животных, содержащие написанные на пергаменте отрывки из Торы и повязываемые на лоб и руку.

Content

Лев Альтмарк
Прощание с Литинститутом

Повесть о том, как поссорились городской голова и уездный исправник

Прощание с Литинститутом

Страх

Последнее приключение нового Али-Бабы

Ночной зефир струит эфир… Радио спектакль

«…И не спит страж Израиля»

Часть 1

Часть 2

Примечания