Делон Дана

Шестое чувство

Д. Делон

Шестое чувство

Моей дорогой подруге Виктории!

Спасибо тебе за дружбу, за Москву и за твое замечательное чувство юмора!

С любовью, Дана

Плей-лист:

1. Syml – «Where’s My Love»

2. Coeur de pirate – «Comme des enfants»

3. Duncan Laurence – «Arcade»

4. Billie Eilish – «Six feet under»

5. Trevor Daniel – «Falling»

6. Halsey – «You should be sad»

7. Billie Eilish – «No time to die»

8. Halsey – «Not afraid anymore»

9. Selena Gomez – «Lose you to love me»

10. Andrew Belle – «Pieces»

«Что такое любовь?»

Жизнь. Полет. Доверие. Мечта. Счастье. Испытание. Вера. Безумие. Свобода. Взаимопонимание. Принятие. Альтруизм. Уважение. Танец. Искренность. Прозрение. Надежда. Безмятежность. Дружба. Взаимность. Забота. Эгоизм. Слабость. Боль. Прикосновения. Манипуляция. Близость. Выбор. Компромисс. Исцеление. Отрада. Терпение. Понимание. Поцелуи. Оргазм. Иллюзия. Спокойствие. Крылья. Страсть. Разочарование. Бессмыслица. Победа. Желание. Магия. Цель. Безумство. Волшебство. Семья. Вечность. Безопасность. Страх. Невесомость. Единство.

Нет правильного ответа, у каждого он свой.

Глава 1

Лили

Дорогой Адам.

Я не знаю, с чего начать. Не поверишь, но я пишу тебе в красной тетради, которую купила сегодня в Carrefour. На часах три ночи, а я никак не могу уснуть. Вспомнила, как отец писал письма маме в те времена, когда еще любил ее. И только сейчас я понимаю почему. Ведь когда столько эмоций теснится в душе, им нужен выход. Адам… Я не знаю, где ты сейчас, у меня никогда не было твоего адреса. Поэтому я пишу, прекрасно осознавая, что ты никогда не прочитаешь эти строки. Жаль, ведь мне очень хочется, чтобы все было иначе. Я сейчас в Париже, Адам. В городе, где ты живешь. Как удивительно устроена жизнь, не правда ли? Там, в Италии, пять месяцев назад ты познакомился с Лили из Лозанны. А теперь я тут. Больше всего на свете я мечтаю случайно встретить тебя и все объяснить. Знаешь, последние месяцы бессонница – слишком частое явление в моей жизни. Нежеланная гостья. А с ней приходят тоска, глубокая грусть и одиночество. Признаюсь честно, подобные чувства мне всегда казались надуманными – слабостью и необъяснимым желанием страдать. Но сейчас я отчетливо понимаю: никто добровольно не хочет причинять себе боль, страдать и тонуть в печали.

И самое отвратительное, что я не знаю, как мне выбраться из этого состояния. Я стала слишком банальна – страдаю по парню! Хорошо, что ты никогда не прочитаешь это письмо. Ведь ты будешь подтрунивать надо мной до конца жизни! Скажешь: «Ага! Влюбилась в меня по уши, Лили, да?» А я начну отнекиваться и скажу, что ты самодовольный болван! Я сейчас пишу это, и в глазах стоят слезы – так сильно соскучилась по тебе!

Миллион раз воображала нашу встречу. То, как увижу тебя на углу парижской улицы и помчусь со всех ног прямо в твои объятия. Говорю же, я стала слишком банальна. Ночами я остаюсь одна со своими чувствами, своей печалью. И мне сложно, Адам. Эта глубокая тоска раздражает, но иногда так приятно раствориться в ней. Прожить ее. Прочувствовать. Ведь это означает, что все, что произошло между нами, было правдой. Представляю, как ты удивишься, если мы все-таки встретимся в Париже.

Мне здесь все в новинку. И так хочется поделиться с тобой своими ощущениями от этих перемен. Рассказать обо всем на свете и ни о чем конкретно. Все такое непривычное. Даже моя комната. Она такая… типично парижская. Белые стены и потолок с изящной лепниной вокруг люстры, мраморный камин, над которым висит огромное зеркало в золотой раме. Слишком вычурное, на мой вкус. Оно до чертиков меня раздражает, потому что я все время ловлю в нем свое отражение и невольно хмурюсь. Усталые голубые глаза, бледная кожа, темные волосы – слишком яркий контраст между цветом кожи и волосами. Мне восемнадцать лет, и, как сказала бы моя бабушка, молодость меня спасает. Однако и молодости не под силу скрыть темные круги под глазами. Зато мне очень нравится маленький балкончик и высокие парижские окна. И, несмотря на помпезность зеркала, комната выглядит аскетично из-за современной мебели из темного дерева и простой кровати с серыми простынями, сидя на которой я пишу тебе эти закорючки.

А еще здесь так громко скрипит паркет. Просто ужас! Ему, наверное, столько же лет, сколько этим апартаментам. По нему кто только не ходил. Возникает ощущение, что он не просто скрипит, а рассказывает мне историю этой комнаты. Быть может, сто лет назад здесь жила мадемуазель Габриэль Пюсан, мечтавшая об актерской карьере; вертихвостка, приводившая в эту комнату своих молодых воздыхателей. А может быть, наоборот, это была строгая католичка, которая крестилась каждый раз при виде таких дам, как Габриэль. Впрочем, какая разница. Большой плюс этой квартиры в том, что в каждой комнате есть отдельная ванная, иначе как бы я делила уборную с отчимом. Было бы очень неловко…

Да, у меня появился отчим. Вот такая вот новость. Его зовут Жером Деланье, ему пятьдесят два года, он разведен и воспитывает дочку Эмму, мою ровесницу. Ему принадлежит сеть ресторанов. Мама безо всяких сомнений оставила старую работу и устроилась его личным помощником. Познакомились они на бизнес-форуме в Нью-Йорке, куда она ездила со своим бывшим боссом. Понятия не имею, почему она не рассказывала мне о Жероме раньше. Может, сама не знала, к чему это приведет. Или же после предательства моего отца ни в ком не была уверена. Я не обижаюсь, каждый из нас имеет право на личную жизнь. Я ведь тоже не рассказала ей о тебе, Адам. Ты – мое личное и сокровенное.

Я мечтаю снова оказаться с тобой в Италии, греться на итальянском солнышке и целоваться с тобой. Я хочу забыть все, что со мной случилось после той поездки. Кто бы мог подумать, что наша с тобой история закончится так глупо? Я не верю, что это конец. Это ведь не может быть концом, правда?

Но я отвлеклась. Я писала тебе о Париже. Что я могу сказать? Привыкнуть к жизни в этом городе будет сложно. Во-первых, он больше, чем Лозанна. Когда я увидела карту метро – вместо двух привычных линий целую паутину, – я чуть было не впала в отчаяние, Адам! Во-вторых, здесь столько туристов! Вы, парижане, практически не замечаете их. Я же при виде толпы теряюсь. Красота Парижа, безусловно, вдохновляет. Мне нравятся небрежный французский шик и раскованность. Они напоминают мне о тебе. Знаю-знаю, ты итальянец! Но ты истинный итальянский парижанин, и даже не спорь с этим. Но ты, наверное, догадываешься, что мне больше всего нравится в моем переезде? Да, тот факт, что мы с тобой теперь живем в одном городе. Но это не все… Я не могу нарадоваться, глядя на то, какой счастливой стала мама. Я вижу, как сверкают ее глаза, слышу ее смех и понимаю, что любовь – это счастье. Быть любимым и любить.

Переезжать в другую страну в марте, за четыре месяца до окончания школы и выпускных экзаменов, конечно, не самое лучшее решение. Но когда мама в феврале спросила, волнуясь, готова ли я переехать, объяснив, что Жером хочет, чтобы мы жили вместе, я не смогла ей отказать. Да и смысл? Система образования во французской части Швейцарии та же, что и во Франции. Какая разница, где сдавать экзамены? И к тому же мама наконец успокоилась после того несчастного случая со мной.

Эти пять месяцев были сложными не только для меня, но и для нее. А Жером, как выяснилось, отлично умеет поддерживать. Знаешь, Адам, я часто думаю о том, как мне не повезло. Ведь в том, что случилось, нет ничьей вины… У меня теперь огромный уродливый шрам на тыльной стороне ладони. Он все такой же красный, до сих пор не побледнел. Я ненавижу этот шрам всем сердцем. Все пошло наперекосяк в тот день, когда я получила его. В ту ночь я потеряла ниточку, связывающую нас. Признаюсь, я, конечно, ждала тебя в пятницу на Лозаннском вокзале. Помню, как выходили из вагонов люди, но тебя все не было. Я заглядывала в лица прохожих с надеждой увидеть твои глаза, но увы. Ты не приехал, Адам. Стрелка часов неумолимо двигалась, а вместе с ней уходила и моя надежда. Знай, я не сержусь на тебя. Я бы тоже не приехала в сложившейся ситуации. Я понимаю, почему ты так поступил. Ведь ты ничего не знал, Адам. Но сейчас мы в одном городе, и надежда расцветает с новой силой. Быть может, случится чудо, и мы встретимся. Знаю, в Париже живет несколько миллионов человек. Понимаю, как глупо надеяться. Но ведь любовь, надежда и глупость идут рука об руку!

Я так часто вспоминаю наши итальянские каникулы. Можно сказать, я живу воспоминаниями. Помнишь, как ты показал мне скульптуру Джованни Лоренцо Бернини в галерее Боргезе? Помню, как ты привел меня к ней. Ты был в своей любимой серой футболке, потертой и кое-где порванной. Она обтягивала грудь и бицепсы. Волнистые волосы цвета шоколада немного растрепались. Челка падала тебе на глаза, и ты постоянно ее поправлял, но безуспешно. Я так хорошо помню твои горящие глаза и мальчишескую улыбку. Мне так нравилась легкая небрежность твоего образа. Ты обошел скульптуру вокруг и тоном профессионального гида провозгласил:

– «Похищение Прозерпины», Прозерпина – римский вариант имени Персефоны, богини.

Я не дала тебе договорить:

– Плодородия, – с выдохом закончила я и с восхищением принялась рассматривать статую, – а еще царства мертвых. – Я посмотрела в твои глаза и добавила: – Владычица преисподней.

Это мой любимый древнегреческий миф, Адам. Я никогда не была склонна к романтизму, меня не привлекали сопливые сказки. Но, когда впервые услышала миф о прекрасной Персефоне и Аиде, во мне что-то щелкнуло.

Глядя на эту работу Бернини, я думала: как он смог из куска холодного и грубого камня создать такое? Плавные линии, мягкие струящиеся ткани, эмоции и – самое потрясающее и невероятное! – ощущение живых прикосновений. Он сумел запечатлеть этот миг и в куске камня отразить все чувства, которые испытывают герои. Когда смотришь на скульптуру, Прозерпина кажется совсем крошечной в руках Плутона. Но, присмотревшись к деталям, понимаешь, что фигуры соразмерны. А какие потрясающе красивые руки у Плутона! Они мне напомнили твои, Адам. От таких рук невозможно отвести взгляд. Как бережно он ее держит – забываешь, что это мрамор. Бернини смог сделать камень живым. И это настоящее волшебство! Видимо, мое лицо выражало неподдельный восторг, потому что ты неожиданно сказал мне:

– Лоренцо создал эту работу, когда ему было двадцать три года. В будущем он напишет: «Я победил мрамор и сделал его пластичным, как воск».

Руки у меня покрылись мурашками, я поймала твою ладонь, переплела наши пальцы и завороженно прошептала:

– Он сделал это, Адам. Он победил мрамор.

Мы молча стояли перед скульптурой, и я чувствовала твой внимательный взгляд. Ты изучал меня. Уверена, ты очень хотел спросить: «Ты наконец впечатлена?» Ведь до этого ты показал мне столько достопримечательностей, но, лишь глядя на эту скульптуру, я почувствовала, что меня бьет нервная дрожь. Казалось, ты хотел понять, что именно меня так тронуло. Но ты молчал, позволив мне поделиться сокровенными мыслями.

– Знаешь, злодеи всегда нравились мне больше добрых рыцарей, – взволнованно начала я. Ты крепче сжал мою руку, словно пытался сказать «Продолжай». – Я уже говорила, что, на мой взгляд, все положительные герои похожи между собой, отчего их можно назвать немного скучными. Слишком предсказуемыми. Злодеи же способны удивлять своими поступками, – первый раз говорила я, а ты меня слушал. – Мой любимый тип персонажа – благородный злодей. Тот, что совершает добро вопреки своим принципам. Понимаешь?

Ты молча кивнул, будто боялся меня спугнуть, словно тебе было очень важно меня выслушать.

– В мифах говорится, что Аид – владыка царства мертвых, пораженный красотой Персефоны, богини плодородия, украл ее и заставил стать его женой.

Я разглядывала статую, запечатлевшую момент похищения. Она действительно выражала столько эмоций: ужас и страх Персефоны, ее отчаянная борьба с похитителем, упрямство Аида, его превосходство над слабой девушкой. А рядом невозмутимый Цербер – трехголовый пес, верный слуга своего хозяина.

– Мне всегда хотелось прочитать альтернативную версию этого мифа, где прекрасная Персефона, несмотря ни на что, выбирает Аида. Понимаешь, Адам? – Я заглянула в твои глаза, мне так хотелось увидеть в них понимание и принятие. Ты внимательно слушал меня, и мне показалось, что ты меня слышишь. По-настоящему слышишь. Твой искренний интерес придал мне уверенности, и я продолжила: – Юная дева осознает, что ей не нужен свет, она готова полностью раствориться во тьме Аида. Персефона смогла увидеть в Аиде нечто такое, от чего ей захотелось съесть преподнесенный им гранат – символ брака. Я часто представляла эту сцену. Маленькие алые зернышки в тонкой руке девушки. Возможно, она хотела бы вернуться на поляну, где Аид впервые ее увидел. Возможно, мечтала вновь почувствовать росу под пальцами ног, благоухание роз, лучи солнца и ветер в волосах. Но она медленно протягивает ему ладонь и тихо шепчет: «Я стану твоей королевой. Будь моим королем». Понимаешь, Адам? – спросила я снова.

И вместо ответа ты поцеловал меня, обхватив руками мое лицо. Я приподнялась на носочках и обняла тебя, растворившись в этом мгновении.

Ты не просто понял меня, Адам. Ты чувствовал то же самое. Легко полюбить свет, гораздо сложнее – тьму. А у каждого из нас есть темная сторона, которую мы боимся показывать людям, та, что больше всего нуждается в любви, принятии и понимании. Та, в которой скрываются наши обиды, боль, злость, страхи и терзания. И исцелить ее под силу только любви. Но где найти человека, который не убежит в страхе, увидев эту боль? Где найти человека, готового полюбить эту тьму? Целуя тебя перед статуей Персефоны и Аида, я на секунду подумала, что нашла того самого человека. Своего Аида, своего Гадеса, своего Плутона. Я романтизирую тебя, знаю. Возможно, наша любовь была лишь моей фантазией. От этой мысли мне становится так больно, что я не могу уснуть ночами. Воспоминания будят во мне прекрасные чувства, ровно до тех пор, пока я не возвращаюсь в реальность, в которой не знаю, где ты сейчас, как связаться с тобой, как найти тебя, Адам. В прошлом все было иначе: я могла целовать и обнимать тебя, быть с тобой. Те итальянские каникулы были лучшими в моей жизни. Потому что я встретила тебя. Может быть, поэтому я пишу о тебе в три часа ночи. Мне хочется хвататься обеими руками за прошлое и проживать его вновь и вновь.

Глава 2

Лили

Школа, в которой учится моя сводная сестра Эмма, намного больше моей старой. Мы идем по коридору, и я еле поспеваю за ней. Она радостно здоровается с учениками и каждому представляет меня:

– Это моя сводная сестра Лили!

После чего следует череда имен, которые я, конечно, не запоминаю. Эмма сияет, словно солнце, светлые волнистые волосы обрамляют ангельское личико с ярко-голубыми глазами. Уголки губ всегда приподняты в милой улыбке, а кончик носа слегка вздрагивает, когда она громко смеется. Если бы не Эмма, переезд в Париж дался бы мне крайне сложно, но она взяла меня под свое крыло. Не то чтобы мы с ней в одно мгновение стали лучшими подругами. Нет, конечно. Я все еще не знаю, что она за человек. До переезда мы виделись два раза. Один раз в Лозанне: она приехала с отцом навестить нас. Второй раз в Париже, когда родители обговаривали детали переезда. Всякий раз Эмма будто присутствовала лишь наполовину, она всецело была поглощена перепиской по телефону. Жером, извинившись, объяснил, что она бьюти-блогер и много общается с подписчиками. Я даже не искала ее страницу в сети. У нас не было ни душевных разговоров, ни бессмысленного трепа о том, как мы рады стать семьей. Обе понимали, что нам эти перемены ни к чему, но родители счастливы, поэтому мы, не сговариваясь, решили быть вежливы друг с другом. Никогда в жизни моя мама столько не улыбалась, или же я не помнила о тех временах, когда улыбка не сходила с ее лица.

Эмма хватает меня под локоть.

– У тебя в Лозанне, случайно, не остался парень? – неожиданно спрашивает она, и я качаю головой.

– Нет, у меня нет парня ни в Лозанне, ни где бы то ни было.

Эмма хмыкает, и ее губы расплываются в улыбке.

– Думаю, в Париже эта ситуация быстро изменится, – лукаво шепчет она и демонстративно кивает в сторону. Я слежу за ее взглядом и вижу симпатичного парня у окна.

– Я сейчас вас познакомлю, – тут же говорит она и тащит меня в его сторону.

В зеленых глазах парня появляется веселый блеск.

– Это Лили, моя сводная сестра! – не изменяя себе, тараторит Эмма.

– Поль, – представляется он и одаривает меня двумя поцелуями в щеки. Не тремя. Все никак не привыкну к парижской традиции. Я чувствую аромат, исходящий от него, приятные древесные ноты. – Рад знакомству, Лили, – с хрипотцой в голосе, глядя мне прямо в глаза, произносит он.

– И я, – отвечаю скорее по инерции.

Мое сердце не екает при виде этого красавчика. Поль – видный парень: высокий, крепко сложен и обладает тем самым мальчишеским обаянием, которое сводит с ума девчонок. Он из того типа парней, которые вальяжно расхаживают по школе, лукаво улыбаясь. Мечта всех тихонь. Но он не вызывает у меня никаких чувств: ни волнения, ни трепета, ни даже любопытства. Я забуду о нем через минуту…

Мы отходим от Поля, и Эмма, хмурясь, спрашивает:

– Он что, не в твоем вкусе?

Она явно ждала от меня восторга, а может, и благодарности, ведь не так часто девушки знакомят своих подруг с красивыми парнями. Я пожимаю плечами и ничего не отвечаю.

– Ладно, тогда опиши свой типаж, – просит она не без интереса в голосе, – уверена мы найдем нужную кандидатуру, и не вздумай говорить, что необходимо сосредоточиться на учебе. Это уныло и неинтересно. Мы молоды, прекрасны и должны влюбляться! Всем нужна любовь.

Я смотрю на нее и не знаю, что сказать. Эмма старается быть внимательной. Ее телефон несколько раз пищит, уведомляя о новых сообщениях. Но она упорно не берет его в руки и пытается вести со мной диалог. Рассказывать ей о парнях, которые мне нравятся, не хочется. Да и что я расскажу? В моем вкусе таинственный, кареглазый парень с вьющимися волосами и доброй улыбкой? Таких миллион, но один из них стал для меня особенным. А еще его зовут Адам. Он отлично рассказывает истории, круто шутит, говорит на итальянском и готовит лучшую бюджетную пасту с сосисками. Я могу есть ее килограммами. Может, мне стоит рассказать, какой он талантливый художник, как он рисовал меня, как смотрел на меня или целовал… или как мы проводили вместе ночи? Лучшие ночи в моей жизни. Или, быть может, мне стоит рассказать печальную историю о том, как на каникулах в Италии я познакомилась с парнем своей мечты, а после потеряла с ним связь? Вот уже пять месяцев не могу перестать думать о нем, вспоминаю каждое мгновение, проведенное с ним. Мечтаю и надеюсь, что мы все-таки встретимся. Но я понимаю, что шансы увидеть его вновь ничтожны, и от этого становится чертовски грустно.

Эмма аккуратно толкает меня в бок:

– Эй, ты о чем так задумалась? Все хорошо?

Я откашливаюсь и пытаюсь улыбнуться.

– Все хорошо, но, боюсь, нет определенного типажа, который мне нравится.

– Ну и ладно, – махнув рукой, говорит она, – извини, если лезу не в свое дело.

– Да нет, все нормально.

Эмма в очередной раз улыбается, и я ловлю себя на мысли, что хотела бы быть, как она. От нее исходит позитивная энергетика, я не могу представить ее грустной, расстроенной или унылой, настолько она кажется жизнерадостной. Пока я разглядываю ее, она неожиданно срывается с места и громко визжит.

– К черту выходные, я так сильно скучала по тебе!

Я поворачиваю голову, чтобы посмотреть, к кому она обращается, и, клянусь, я готова провалиться сквозь землю. До боли знакомые руки обнимают ее. И тот самый голос, который я вновь мечтала услышать, говорит ей:

– Я тоже скучал.

Он притягивает ее ближе и целует без стеснения и робости. С нескрываемым наслаждением, а она отвечает ему так же жадно. Губы, которые целовали меня, сейчас целуют другую. Я перестаю дышать.

– Я должна тебе представить кое-кого! – отрываясь от него, улыбаясь и явно испытывая легкую неловкость, говорит Эмма. – Знакомься, моя сводная сестра Лили. Лили, это Адам – лучший в мире парень!

Он поворачивает голову и резко замирает. Улыбка медленно сползает с его лица. Он смотрит на меня, я смотрю на него. Кажется, время останавливается, все вокруг теряет четкость. Карие глаза вглядываются в мои, прямо, упорно, будто он думает, что я мираж, и не может поверить в увиденное. Словно он ждет, когда я рассеюсь в воздухе. Я слышу собственный пульс в ушах, чувствую, как бледнеет кожа, как сердце внутри бьется сильнее и пропускает удар за ударом. Дыхание становится тяжелым.

– Приятно познакомиться, – говорю я дрожащим голосом, и он вздрагивает, как от пощечины. Да, приятно познакомиться, Адам. Знакомство дубль два. А о первом мы никому не расскажем.

Глава 3

Эмма

Пять месяцев назад

Я опаздываю, путаю выходы метро и оказываюсь в тупике. Чувствую, как пот течет по шее и вдоль позвоночника. Не могу успокоиться, включить голову и наконец прочитать надписи на указателях и разобраться, где именно скрывается выход к Лионскому вокзалу.

К черту все, надо было заказывать Uber, вот только на улице шел дождь, и ожидание машины казалось вечностью. А я так сильно хочу его увидеть.

Адам… Мы не виделись всего две недели, но у меня ощущение, что прошла целая жизнь. Он провел осенние каникулы в Италии, и каждый день я жалела, что не поехала вместе с ним. Скажи я, что тоже мечтаю погулять по Флоренции и Риму, он тут же выбрал бы мне билеты и распланировал всю поездку. Но мне хотелось, чтобы инициатором совместной поездки был он. Чтобы позвал меня провести каникулы вместе, уговаривал, рассказывал про красоту Италии и заманивал вкусной едой. Вместо этого он как ни в чем не бывало попрощался со мной…

Может, для него две недели без меня не то же самое, что для меня полмесяца без него. А я дико скучала по нему.

Сегодняшнее утро началось паршиво. Мама посмотрела мой бьюти-обзор новой палитры теней ярких оттенков: «Красные тени. Отвратительно, Эмма! Просто отвратительно! Ты похожа на жертву домашнего насилия. Отеки, синяки – вот что я увидела в твоем последнем видео, это совсем не похоже на модный макияж! Может, уже хватит позориться?»

Если хоть раз в жизни я получу от своей матери сообщение со словами: «Молодец, горжусь тобой!» – то могу быть уверена на миллион процентов, что она просто ошиблась адресатом и сообщение было предназначено не мне.

«И вообще, что на тебе надето? Как можно было надеть для съемок эту отвратительную кофту? Выброси ее сейчас же: она укорачивает и без того короткую шею, а рукава подчеркивают массивность рук. Эмма, тебе сложно посмотреть на себя в зеркало перед записью?!» – так говорит она про вещи, которые я покупаю самостоятельно.

Надо отдать маме должное – она стилист, у нее действительно отменный вкус. Долгое время она работала в модных журналах, делала раскладки вещей, писала о том, что в тренде, о модных принтах и брендах, а также делала разборы образов знаменитостей и особенно любила описывать их фешн-провалы.

Делала она это с нотками злой иронии. Читатели были в восторге. Я вообще заметила, что негатив вызывает в социальных сетях гораздо более живой отклик, нежели похвала и хорошие отзывы. Стоит мне рассказать о недостатках какой-нибудь косметики, как этот пост смотрит в разы больше пользователей, чем тот, где я признаюсь в любви создателям косметических линий.

Я не должна обращать внимание на язвительные комментарии моей матери, но не могу – ее слова всегда меня задевают. Каждый раз, когда она появляется на публике, окружающие восторгаются ее стилем. Маме достаточно одного взгляда на человека, чтобы определить типаж и в считаные минуты составить для него модный гайд. И это будет очень крутое руководство по стилю. Но только мне надоело обращаться к ней всякий раз, когда я хочу купить себе что-нибудь. Она злится, когда я не советуюсь с ней. Поэтому навязывает свое мнение, даже когда я не прошу помощи.

Самое обидное, что не только мама обратила внимание на мои руки и короткую шею. После публикации видео несколько человек оставили комментарии, порекомендовав мне не носить кофточки подобного кроя. Конечно, они сделали это вежливо и только из добрых побуждений. Но действительно ли их побуждения добры? Чем руководствуются люди, когда навязывают свое мнение, на которое они имеют право, другому человеку? Они прикрывают заинтересованностью и добрыми советами стремление продемонстрировать свой ум, вкус и чувство стиля, забывая о чувстве такта. Ведь они мне не друзья, а посторонние люди. Мне кажется, что большинство из них в глубине души понимают, что делают мне больно. Я не просто злюсь на подобные комментарии… Я начинаю считать себя бездарностью, думать, что у меня ничего не получается. Моя неуверенность подпитывается маминой критикой и комментариями подписчиков. Сколько бы раз я ни говорила себе, что нужно перестать реагировать, все тщетно. Хорошие сообщения поднимают мне настроение, плохие убивают самооценку. Как достичь баланса, я все еще не знаю. Из-за этого в последние две недели у меня ужасное настроение. Мне срочно нужно увидеть Адама. Один взгляд его теплых карих глаз – и я начну чувствовать себя лучше.

Мы познакомились в первом классе. Адам тогда только переехал из Флоренции в Париж и даже не говорил по-французски. А я была полной девочкой, над аппетитами и размерами которой смеялись многие одноклассники. Говорят, дети не бывают злыми, но это полная чушь. Дети прямолинейны. И там, где взрослый вежливо промолчит, ребенок без зазрения совести скажет все, что думает. Мой вес комментировали все дети в классе. «Пухляш Эмма» – вот как называли меня. Порой я думаю, что могло быть и хуже. Над Адамом смеялись, когда он говорил по-французски, передразнивали его акцент и ошибки. Иногда одноклассники специально говорили с ним очень быстро, чтобы он не понимал, что ему хотят сказать.

А еще был классический прикол: одноклассники просили Адама повторять ругательства, значения этих слов он на тот момент не знал. Так и началась наша дружба: как часто бывает, два изгоя объединились и забили на одноклассников.

Сейчас Адам – красавчик и свободно владеет двумя языками. Девочки постоянно виснут у него на шее, стараясь понравиться ему. Но у него есть я, и ему больше никто не нужен. При мысли об этом на душе становится так тепло…

Вот только его поезд с минуту на минуту остановится на перроне, а я опаздываю и все еще не нашла выход. Мне нужно к терминалу номер два. После того как мне удается сосредоточиться, я наконец нахожу нужное место. Чувствую характерный запах вокзала, людей очень много. Так и хочется раствориться в толпе. Или уехать туда, где тебя никто не знает. Понятия не имею, откуда в голове появляются подобные мысли, но они часто посещают меня.

Я смотрю на табло. Его поезд придет на путь D, и до прибытия остается 7 минут. Мне повезло, поезд задерживается. Проверяю уведомления в телефоне. «Вышло не очень, ты все еще не умеешь работать с цветом. Похоже на два свежих фингала». И под этим комментарием 100 лайков. Подписчиков у меня всего полторы тысячи. За последний год эта цифра стоит. Кто-то уходит, приходят новые люди. Но роста, к сожалению, нет. «Мне кажется или ты немного поправилась? На видео в сентябре выглядишь стройнее». И прямо под этим комментарием вопрос: «Как твоя диета?» Моя диета канула в Лету. Последнюю неделю я засыпала практически в обнимку с банкой «Нутеллы» и багетом. Порой мне так сложно сказать себе нет. И, как назло, я сразу же набираю вес. Под видео есть и хорошие комментарии. В целом больше лайков, нежели дизлайков. Но именно негативные комментарии застревают в голове. Ведь эти люди правы: макияж вышел неважный, я поправилась и, как сказала мама, похожа на слониху без шеи. Настроение стремительно опускается ниже нуля. Я так старалась сделать красивый макияж, но вышла какая-то ерунда. Почему у меня ничего не получается?

Создать YouTube-канал было моей мечтой, но помог мне во многом Адам. Помню свой первый видеомакияж. Ярко-желтые тени и зеленая подводка. Стрелки получились длинными, и на концах я нарисовала маленькие листики.

– Ты девочка-весна! – сказал тогда Адам и помог мне смонтировать видео.

Он никогда не смеялся над моими образами. Напротив, всегда поддерживал во мне это стремление к творчеству. Однако он не мог знать, как комментарии и критика будут влиять на меня.

Неожиданно мне закрывают глаза, и я ахаю. Как всегда, пялилась в телефон и не заметила, как пролетело время, а Адам тут как тут.

– Я очень скучала! – ною я, он опускает руки и приобнимает меня за плечи.

– Чего стоишь такая грустная? – Его голос. Как же я люблю его голос! Мягкий, приятный. – Опять твои фанаты комментов понаписали? – Он знает меня как свои пять пальцев.

– Ну да, говорят, что я жирная и руки у меня из одного места растут.

Он разворачивает меня к себе лицом, и я так рада, что он наконец приехал. Целую его в щеку и нараспев говорю:

– Слов не хватит описать, как я счастлива тебя видеть!

– Хватит читать комментарии, – вместо ответа, нахмурившись, говорит он. Забирает у меня из рук телефон, выключает звук и кидает телефон мне в сумку. – Делай, что тебе нравится, и все. Ты же не заставляешь их смотреть твои видео, не говоришь, что визажист от бога, и не берешь за курсы большие деньги.

– Дело не только в них. Мама, как всегда, вставила свои пять копеек. Скажи, Адам, у меня правда короткая шея?

Он закатывает глаза и, взяв меня за руку, ведет к выходу из вокзала.

– У твоей мамы болезнь, она считает, что все вокруг должны быть идеальными и совершенными. Но забывает, если для нее это важно, для других – нет.

– Так значит ли это, что у меня короткая шея и всем на это плевать?

– Эмма, у тебя нормальная шея, и большинству правда плевать, какой она длины. Не поверишь, но когда парни знакомятся с девушкой, они смотрят на нее в целом. Никто не присматривается и тем более линейкой не измеряет шею. Да даже обхват талии и груди. Все происходит на глаз, – говорит он с иронией в голосе.

Я усмехаюсь и крепче стискиваю его ладонь. Адам – мой лучик солнца. Он всегда найдет нужные слова, чтобы поддержать меня. Когда необходимо, по-настоящему пожалеет, когда надо – рассмешит. Он идеально чувствует мое настроение. Каштановая прядь падает ему на глаза, и он привычным движением пытается откинуть ее. Потрепанные кеды, мятая майка и джинсовая куртка. Несмотря на небрежный вид, он похож на модель Calvin Klein. Особенно без футболки. Бабочки начинают порхать у меня в животе каждый раз, когда я могу видеть его красивое тело. Правда, случается это крайне редко.

– То есть на глаз у меня нормальная шея? – с усмешкой интересуюсь я, и он, озарив меня улыбкой, отвечает:

– Прекрасная, невероятная, самая потрясающая шея из всех, что я видел! А если серьезно, хватит реагировать на слова матери. Для нее никто, кроме нее самой, никогда не будет достаточно совершенен.

– Я знаю, что ты прав. Но, как бы ни старалась, не могу перестать реагировать. Прошлый раз она так орала на меня за то малиновое платье, которое я надела на день рождения тетушки Аннет. Она довела меня до слез прямо на празднике. Порой мне кажется, что я ненавижу ее, и это пугает меня.

Адам останавливается и заглядывает мне в глаза:

– Ты должна ей это сказать, Эмма. Серьезно. Пока ты молчишь и держишь все в себе, она и не догадывается о том, что ты чувствуешь. Выскажись один раз, и пусть она услышит, как ее критика портит тебе жизнь.

Я обнимаю его, потому что он единственный, кто понимает меня, никогда не судит за мои слабости и несовершенство. Если я скажу это все матери, она назовет меня слабохарактерной истеричкой, добавит, что желает мне только лучшего, но раз я не в состоянии думать головой, то ее величество больше не будет тратить на меня ни нервов, ни сил, ни времени. А я буду чувствовать себя последней дурочкой и. брошенной. Брошенной в очередной раз.

– Не грусти, Эмма, давай сядем в кафе и закажем по десерту?

– Я и так поправилась! – хнычу я, и он ласково гладит меня по волосам.

– Тебе не надо худеть. – Я его не вижу, но готова поклясться, что он снова закатывает глаза.

– Надо.

– Ни один мужчина на планете Земля никогда не будет против груди третьего размера. Все ваши стремления похудеть – это женские тараканы.

– Тебе тоже нравится грудь третьего размера? – с улыбкой спрашиваю я, словно в шутку, но на самом деле мне интересно, считает ли меня привлекательной мой лучший друг.

– Конечно! Тех, кому не нравится, просто не существует, или же им нравятся мальчики. Но тут ни одна грудь не поможет.

Я начинаю смеяться, он тоже улыбается.

– Кофе и пирожное?

– Звучит идеально.

– Тогда решено.

Однажды я наберусь смелости и признаюсь ему в своих чувствах. Хотя я и мечтаю, что он сделает это первым. Вот только я не знаю, суждено ли моим мечтам сбыться. Звонит телефон, Адам начинает что-то быстро-быстро говорить по-итальянски. Из телефона доносится характерное «Адамо!» – так называет его бабушка. А еще я замечаю, что у него полностью разбита камера.

– Бабушка спрашивает, как я добрался, – закончив разговор, поясняет он.

– А что у тебя с камерой?

– Не поверишь, но по моему телефону проехал велосипед. В первый же день во Флоренции. Камера вообще не работает, и экран полностью разбит.

– Так ты поэтому не присылал мне фотки! – с облегчением восклицаю я. – А я уже сидела и думала, почему ты меня игнорируешь!

– Эмма, я не игнорирую тебя. Писать сообщения просто невозможно, посмотри на этот экран. Сенсор практически не реагирует. А фотки – как уже сказал, камера не работает.

– Но ты и не звонил толком, – тихо говорю я, мне не хочется быть человеком, который выпрашивает внимания. Однако он и правда не звонил мне.

– Был немного занят, прости Эмс, – добродушно просит он прощения, и я не могу скрыть улыбку. Эмс – детская кличка, которую он мне придумал.

Адам тогда сказал, что мы с ним как M&M’s. Всегда вместе, друзья – не разлей вода. Так называет меня только он.

Мы выходим из здания вокзала. В воздухе витает слабый запах мокрого асфальта, но дождя уже нет. Мы перескакиваем через лужи, и я разглядываю серый осенний любимый город. Меня накрывают воспоминания из детства. Когда я была маленькой, родители отправляли меня на лето к бабушке в солнечный Бандоль. Я так любила возвращаться в Париж! Чаще всего в конце августа мами сажала меня на поезд, просила кондуктора проследить за мной, и спустя четыре часа на перроне ждал папа. Мамы никогда с ним не было, но меня это не расстраивало. У мами я всегда поправлялась, а мама потом сокрушалась, что я опять набрала вес за лето. Но то было по возвращении в нашу старую квартиру. А на вокзале я бежала к папе так быстро, как только могла. Он обнимал меня, поднимал и начинал кружить в воздухе, словно я ничего не весила. Потом я держала его за руку крепко-крепко, и он вел меня к выходу, точно так же, как и Адам сейчас. И вот на выходе я оказывалась на площади Луи Армана, и вся красота Парижа представала передо мной как на ладони. Террасы кафе, старинные здания. Чувство, что я вернулась наконец домой. Мне очень нравилось проводить лето у мами. Но возвращаться я любила еще больше.

Адам тянет меня за руку, и меня греет мысль, что с виду мы выглядим как самая настоящая парочка.

– А где твоя папка с рисунками? – неожиданно поняв, чего не хватает, спрашиваю я. Так всегда. чаще всего я обрушиваю на него свои проблемы и переживания, совсем забыв поинтересоваться о том, как у него дела. Сегодня не исключение. Мне становится стыдно. Он только приехал, и первое, что я вылила на него, – это нытье и мои комплексы. Адам очень талантливый художник. И везде с собой носит огромную папку с работами, а я даже не сразу заметила, что ее нет.

– Я оставил ее в Риме. Трубы лопнули в последний день, пока меня не было дома. Папка стояла на полу и испортилась. Но рисунки некоторые спасла. Я оставил их там, не было времени покупать новую. Да, некоторые работы намокли, они так и остались лежать на батарее.

– Как лопнула? Ты залил соседей?

– Да, но там сейчас бабушка, так что не переживай, она со всем разберется. Моей вины в потопе нет.

– Жаль твои рисунки, я так хотела посмотреть, что ты успел нарисовать за эти две недели, – говорю я искренне.

Мы переходим дорогу, и Адам тянет меня к ближайшему кафе. Мы располагаемся на террасе, на изящных плетеных стульчиках, и Адам заглядывает мне в лицо, словно хочет что-то рассказать. Он немного загорел в Италии, кожа стала золотистой, а волосы выгорели на итальянском солнце. Его губы расплываются в застенчивой улыбке.

– Я бы тебе все равно не показал, – признается мне Адам.

– Это еще почему?

– На большинстве набросков девушка, и она голая, – довольно заявляет он, и у него на лице появляется широкая улыбка.

Мое сердце пропускает удар, но я силюсь улыбнуться в ответ и стараюсь как можно более естественно спросить:

– Так ты там познакомился с девушкой? Нашел музу на время каникул? – я усмехаюсь и добавляю с ехидством: – В любом случае я бы посмотрела твои рисунки. У нее нет ничего такого, что могло бы меня удивить.

Адам слегка барабанит пальцами по столу и говорит уже совсем серьезно:

– Все серьезно, Эмма. Она мне действительно очень нравится. Знаешь, даже удивительно насколько сильно.

Его признание застает меня врасплох. Он влюблялся несколько раз: в девятом классе в одиннадцатиклассницу. В шестом – в девочку из параллели, а прошлым летом у него был короткий роман с американкой, которая приехала в Париж на две недели учить французский. Что ж, она практиковалась каждый день. До сих пор вспоминаю эту девицу с отвращением. Но я видела, что и для Адама встречи с ней были всего лишь развлечением. Еще ни разу в жизни он не рассказывал мне таким тоном ни об одной девушке. Мое сердце сжимается.

– Подожди, ты ведь не мог влюбиться. – говорю я с волнением. – Я имею в виду, что каникулы длились всего две недели.

– Считаешь, невозможно влюбиться за две недели? – с ухмылкой уточняет он. – Эмма, ты порой такая смешная, будто есть какие-то правила, за какое время человек может влюбиться.

– Адам, не будь легкомысленным. Две недели – очень короткий срок, чтобы узнать человека. Ты же шутишь, да? Ты не мог влюбиться.

Скажи, что шутишь. Скажи, что прикалываешься. Скажи что угодно, только не отвечай, что влюбился. Адам задумчиво хмурится, но ответить не успевает. Официант наконец-то решает принять у нас заказ.

– Аллонже, капучино и мильфей, пожалуйста, – делает заказ мой лучший друг, а у меня на глаза наворачиваются слезы. Он даже не спросил меня, что я буду, и не потому, что не обладает чувством такта. А потому, что нас связывает столько лет, Адам знает обо мне все.

– Какая она? – тихо спрашиваю я, и на его лице появляется мечтательная улыбка. Его реакция хуже, чем нож в спину, хуже, чем все плохое, что когда-либо со мной происходило.

– Она вообще не в моем вкусе, – глупый смешок слетает с его губ, – миниатюрная, худенькая, и такая. с характером, вспыльчивая. – Он проводит рукой по волосам, взъерошивая их.

Я не даю ему договорить, перебиваю:

– Тогда что тебе в ней нравится?

А у самой в голове эхом отзывается: «Маленькая, худенькая».

Адам пожимает плечами:

– Она очень добрая, красивая, хохотушка, с ней интересно и вообще, звучит до ужаса банально, но пойди пойми, что мне так нравится. Просто нравится. – Он замолкает и тянется в карман за пачкой сигарет. – Веришь или нет, я расстался с ней только вчера вечером. Но уже скучаю. Скорее бы пятница.

В первый раз в жизни я жалею о том, что у нас с ним нет запретных тем. Он всегда откровенно делится со мной происходящим в жизни. Обычно я этому только рада, но не сейчас. Я лезу в сумку за очками, солнца нет. Но мне необходимо скрыть глаза, полные слез и отчаяния.

– А что будет в пятницу? – откашливаясь, хрипло спрашиваю я.

– Поеду к ней на выходные. Так хочу ее увидеть, Эмма. И так хочу вас познакомить, она тебе точно понравится!

Я подскакиваю со стула, чувствуя, что, если останусь хоть на минуту дольше, наброшусь на Адама с обвинениями: «Как ты мог полюбить кого-то, кроме меня!» Понимаю весь идиотизм подобных упреков, но все внутри переворачивается от злости, негодования и ревности. Будто он меня предал.

– Я совсем забыла, у меня встреча с Полин. Ей срочно-срочно нужна моя помощь, – запинаясь, произношу я.

– Какая Полин, о чем ты? – Адам встает со стула и пытается поймать меня за руку. – Ты же писала, что специально все отменила, чтобы мы провели вечер вместе.

– Говорю же, забыла! – уклоняюсь от его руки и бегу в сторону метро. Главное, не попасть под машину, в темных очках вообще ничего не вижу, слезы полностью застилают глаза. Кто-то громко сигналит, и мне в спину летят ругательства. Но я не могу перестать бежать, не могу извиниться, не могу остановиться. Ноги несут меня вперед. И в очередной раз во мне появляется острое желание убежать от собственной жизни. Сесть на поезд и оказаться там, где никто меня не знает и где я смогу начать с чистого листа. Адам влюбился. В худенькую, миниатюрную. скучает по ней и ждет с нетерпением встречи. Он, наверное, и не вспоминал обо мне на этих каникулах. А я. а я. каждую секунду проверяла телефон в ожидании его звонков и сообщений. Он был занят, сейчас я понимаю, чем именно. И осознание разрывает меня изнутри.

Я действительно решаю пойти к Полин, она живет в 16-м округе, около Булонского леса. Помню, однажды поздно вечером я впервые в жизни увидела в этом районе трансвестита. Сказать, что я была в шоке, – ничего не сказать. Это был высокий мужчина с огромным бюстом, он сидел на лавочке, широко расставив ноги. В остальном я очень люблю этот спальный район, здесь спокойно, лес считается местом для семейного отдыха, как бы смешно это ни звучало.

Я не звоню в домофон, мне везет – из подъезда выходит молодой парень с собакой. Довольно симпатичный, уверена, моя подруга его уже заметила и даже успела с ним пофлиртовать. Полин живет на шестом этаже в дуплексе вместе с родителями и братом. Последнего я не очень хочу видеть сейчас. Поль и Полин – двойняшки. Внешне они очень похожи. Оба красивые зеленоглазые шатены. Но если с Полин я подружилась практически сразу, то с Полем наши отношения варьируются от «Я тебя не ненавижу» до «Сегодня ты даже сносный». Я стучу в дверь, мне открывает Селин – мама Полин. Она в халате с чашечкой кофе в руке, светлые волосы собраны в небрежный пучок на макушке.

– Добрый день, надеюсь, я вас не побеспокоила. Полин дома? – на одном дыхании выпаливаю я.

Конечно, надо было набрать подруге и уточнить это до того, как пересеку полгорода. Но мне не хотелось брать в руки телефон и видеть новые комментарии под последним видео. Уверена, Адам тоже звонил. Если Полин сейчас нет дома, я даже не знаю, что буду делать.

– Привет, дорогая! Да, эта лентяйка у себя в комнате, пишет эссе по истории, на которое, конечно, за две недели каникул у нее не было времени. – Она открывает дверь шире и жестом приглашает меня войти.

– Заходи, уверена, она будет счастлива тебя видеть и заставит ей помогать.

– Тогда поднимусь к ней? – спрашиваю я, разуваясь.

Селин не терпит, когда в ее доме ходят в уличной обуви.

– Да, конечно. Что-нибудь хочешь – кофе, воду?

– Нет-нет, не беспокойтесь. Мне лишь нужно поговорить с Полин.

Я стараюсь вежливо улыбнуться и поднимаюсь по деревянной лестнице на второй этаж. Без стука врываюсь в комнату своей подруги, она подскакивает на постели и поправляет майку с лифчиком.

– Эмма! – раздраженно произносит она и выдыхает: – Ты до чертиков напугала меня! Тебя не учили стучаться, а?

– Твоя мать сказала, что ты делаешь эссе по истории. Я не думала, что ты занята компрометирующими снимками.

– «Компрометирующими», господи. – сердито говорит она. – Только ты можешь назвать так нюды! Закрой дверь!

– И что ты опять делаешь?

– Мне скучно, и я кое с кем флиртую.

– А как же эссе?

– Эссе мне делает Антуан.

– А Антуан будет сдавать за тебя экзамены в конце года? – не удержавшись, спрашиваю я, и Полин качает головой:

– Какая же ты зануда!

Я присаживаюсь к ней на постель. Комната уютная, в нежно-розовых тонах. Я разглядываю многочисленные плакаты, развешенные по всей стене. На них мелькают ребята из сериала «Элита», по которому Полин сходит с ума. А на потолке висит огромная фотография Тимоти Шаламе.

– С кем флиртуешь? – спрашиваю я, потому что не знаю, как рассказать ей об Адаме. Мы с Полин дружим последние три года, но если с Адамом мне говорить всегда легко и просто, то открываться ей крайне сложно. Она порой слишком язвительная, и мои переживания высмеивает и не принимает всерьез. А еще она легкомысленна и не из тех барышень, которые верят в любовь до гроба и вообще в то, что любовь существует.

– У меня новый сосед, у него такой милый лабрадор, но сам он милее, честное слово!

– Я, кажется, встретила его, когда заходила в дом. Высокий кареглазый блондин?

Полин подпрыгивает на постели, и ее глаза начинают сверкать.

– Да-да! Именно он! Его зовут Климо, он учится на первом курсе университета Дофин, на экономическом факультете!

– Он правда симпатичный.

– А еще у него железный пресс, – восторженно щебечет моя подруга, она уже не злится на меня за бесцеремонное вторжение и под нос сует свой телефон, показывая селфи в зеркале в ванной того самого парня, с которым я столкнулась при входе. Вокруг его бедер обернуто полотенце, кожа мокрая, мышцы пресса напряжены, волосы взъерошены, а в томном взгляде отчетливо читаются гордость и самовлюбленность.

Я не сдерживаюсь и ехидничаю:

– Уверена, он пукнул пока фотографировался. Так напрягся, что испортил воздух.

Полин хохочет и валит меня на постель.

– Обожаю тебя, Эмма. У тебя в крови течет антидот от таких красавцев. А вот у меня, к сожалению, нет. Но ты не подумай, я не влюбилась, это всего лишь игра.

– Развлекайся, пока молодая! Так бы сказала моя бабушка.

– А моя бабушка говорит, что надо искать богатого, – со смешком произносит Полин и, отложив телефон, продолжает: – Сделать правильный вклад в свое будущее и пользоваться молодостью! Время слишком быстро пролетит. И вот через десять лет ты не так свежа.

– Странно слышать подобное от твоей мами. Сколько ей сейчас? Семьдесят, да? А выглядит на шестьдесят.

– Ей восемьдесят и, по ее словам, она так хорошо выглядит, потому что, будучи молодой, сделала правильный вклад в свое будущее.

– Ты бы смогла выйти замуж за старика-миллиардера? – Глупый вопрос, глупые разговоры. Все что угодно, лишь бы не думать об Адаме.

– Я бы ему вечно изменяла с такими, как Климо, и даже не чувствовала бы угрызений совести! – смеясь, признается Полин.

Она мне нравится за честность и за то, что не стесняется быть собой. Полин вечно беззаботно с кем-то флиртует. Такая веселая, беспечная. Но не дурочка, за которую парни по ошибке ее иногда принимают. Ей просто бывает скучно, и в такие моменты она находит себе новую игрушку.

– Ты зачем пришла, Эм? – неожиданно серьезно спрашивает она, и я чувствую ее настойчивый взгляд. Она изучает мой профиль. – Что-то случилось, ведь так? Ты даже не предупредила о приходе.

Минуту я молчу, не зная, как начать разговор.

– Адам влюбился, – шепотом признаюсь я. – По-настоящему влюбился. Встретил девушку в Италии.

Полин знает о моих чувствах к нему, она много раз говорила мне, что я должна быть более решительной и взять ситуацию в свои руки. Но мне было страшно что-либо менять. Я надеялась, что однажды он увидит во мне не только лучшую подругу и изменит все сам.

– Она хоть симпатичная? – спрашивает Полин.

– Не знаю, я не просила показать мне ее фотографию. Я даже имени ее не спросила. Единственное, он сказал, что она худенькая, миниатюрная.

– Абсолютно не в его вкусе, – нахмурившись, замечает моя подруга, – все девушки, которые ему нравились, были выше ста семидесяти сантиметров и с формами. Чего стоила та американка с фальшивыми сиськами.

– Не думаю, что у нее они были фальшивые.

– Я тебя умоляю, Эмма. Она из Лос-Анджелеса. Вот где настоящая силиконовая долина! У нее были сделаны губы и грудь – у меня нет в этом никаких сомнений. Кажется, там на совершеннолетие дарят сертификат на пластическую операцию!

– Да какая к черту разница!.. Не в его вкусе, да. Он сам мне так сказал, но, Полин, ты бы видела его взгляд и улыбку, когда он говорил о ней. Клянусь, у него на лице все было написано.

– Ты сама виновата, этот день бы точно настал! Но ты упорно не хотела в это верить и все тянула резину. Ты должна была соблазнить его еще год назад.

Я закрываю глаза и чувствую, как по щекам медленно текут слезы.

– Эй, Эмма! Не плачь, в любом случае я не верю в отношения на расстоянии. Они провели вместе каникулы, и, конечно, это было круто. Но сейчас наступят будни, ежедневные проблемы, каждый из них погрузится в свою жизнь, и постепенно они начнут отдаляться друг от друга. И это не я придумала! Так и заканчиваются девяносто девять процентов отношений на расстоянии.

– Полин, она в Италии, а не на Северном полюсе. Самолеты летают, поезда ходят. Ничего не мешает им проводить вместе выходные. Он уже едет туда в эту пятницу!

Полин садится на кровати и берет меня за руку.

– И что? У тебя все равно есть все шансы. Пять дней из семи он будет проводить с тобой. Ты просто должна соблазнить его! Флиртуй с ним, Эмма.

Ради всего святого, ты вечно ему жалуешься, ноешь и ведешь себя, как его младшая сестра! Он тебя успокаивает, покупает тебе сладости и общается с тобой, как с ребенком! Покажи ему, что ты женщина, Эмма. Ты можешь быть страстной, притягательной, загадочной.

– Но это будет выглядеть нелепо, – не соглашаюсь я. – Он подумает, что я сошла с ума и что у меня раздвоение личности.

Полин швыряет в меня подушку, и от неожиданности я даже не знаю, как реагировать.

– Тогда реви, плачь и думай о том, какая ты бедная, жалкая и никчемная. А твой Адам тем временем будет развлекаться с какой-то миниатюрной итальянкой, которая, поверь мне на слово, не стесняется своей сексуальности и притягательности!

– Я не знаю, что мне делать, Полин. – искренне говорю я. – Не думаю, что получится его соблазнить.

– Думать не надо. Надо действовать.

– И с чего начнем?

– С эпиляции! – уверенно заявляет моя подруга. – Да-да! Кустики в штанах не помогут тебе почувствовать себя великой соблазнительницей. Еще одна мудрость от моей мами!

– Твоя мами явно не знакома с понятием боди-позитива.

– Я тебя умоляю, моя мами была замужем четыре раза, уж поверь, она знает толк в том, как охмурить мужчину.

– Я думала, она сделала партию в молодости и была счастлива.

– О да, она сделала. Потом развелась с ним, оставив себе половину его состояния, отправила моего папу, своего сына, в закрытую школу и начала наслаждаться жизнью свободной женщины.

– Наверняка жизнь свободной женщины ей не особо пришлась по вкусу, если после развода она вышла замуж еще трижды.

Полин усмехается:

– Да нет, она просто любила организовывать свадьбы со всем размахом. К тому же ей нравилось злить завистников и сплетников. И все ее мужья были младше. Знаешь ли, горячий секс украшает жизнь.

Я тяжело вздыхаю и со всей серьезностью спрашиваю:

– Любовь ведь не только секс?

И Полин пожимает плечами:

– Никто не знает, что такое любовь. Но вот секс более понятен, и зачем он нужен тоже понятно. Любовь. Это как мечта или фантазия. А секс – занятие вполне конкретное, настоящее, понимаешь? Я больше чем уверена, что крутой секс – это то, на чем держатся отношения в большинстве пар.

– Грустно, если это так.

Полин кривит губы.

– Ничего не грустно! Жизнь есть жизнь! Все начинается с секса, а потом у людей появляются общие цели и желания достигнуть чего-то в жизни. Уверена, у моих родителей было все именно так. И посмотри на мою маму! Ей сорок семь лет, она сексуальна, соблазнительна и горяча. Все потому, что она уверена в своей привлекательности. Тебе необходимо поверить в себя, Эмма!

– Все-таки я думаю, любовь – это нечто большее. То, что я чувствую к Адаму, – больше чем физическое влечение.

– С Адамом у тебя все сложно, потому что ты себя не любишь. Он оказывает бесконечную поддержку и постоянно успокаивает тебя. Ты даже порой не интересуешься, как у него дела, выливаешь сразу на него все свои эмоции, пользуясь его добротой. И не спорь, это именно так! Я всегда честна с тобой. Ты эгоистка, Эмма. Но поверь мне, не только ты. Все люди всегда думают только о себе. Ты переживала, почему он не звонит тебе на каникулах? А он и думать о тебе забыл. Развлекался с новой девушкой.

– Я не думаю, что это эгоизм. Может, она настолько сильно его зацепила, что он просто-напросто потерял голову? Скорее всего, у меня ничего не получится, Полин.

Она щурит глаза и произносит:

– Хватит быть наивной дурочкой! Плевать, кто и как его зацепил. Тебе он нужен? Да. Тогда борись за него. А чтобы бороться за девятнадцатилетнего парня, надо привлекать его как девушка, а не как вечный нытик, сечешь?

– Секу.

– Вот поэтому мы и пойдем на эпиляцию! А потом заскочим в магазин и накупим нижнего белья! Поверь на слово, Эмма, такого рода терапия нужна каждой женщине! Кстати, мне тоже надо купить белье. Я уже себя перефоткала во всем, что есть.

Последняя ее фраза настолько комична и нелепа, что я начинаю истерически смеяться. Хотя кого я обманываю, не только последняя фраза. Весь наш разговор до того абсурдный и глупый, что хочется хохотать. По правде сказать, планов на день у меня нет, поэтому я соглашаюсь на эпиляцию и покупку белья.

* * *

Эпиляция прошла болезненно. Я предпочитаю специальные кремы для удаления нежелательных волос. Более того, волосы на теле у меня такие светлые, что иногда я и вовсе их не убираю. Я впервые полностью удалила волосы в зоне бикини. И не скажу, что после процедуры чувствую себя «сексуальной», «горячей» и далее по списку. Мне было больно и крайне неловко. Мечтаю дойти до дома, поживиться чем-нибудь вкусненьким и включить Netflix. Как только я выхожу из метро, замечаю Адама. Он сидит под фонарем на зеленой лавочке и смотрит прямо на меня. Желтые листья кружатся в танце над его головой. Я замираю и не знаю, что мне делать. Он встает и широким шагом направляется в мою сторону.

– Я очень много раз звонил тебе, – сердито начинает он. – Не знаю, какая муха тебя укусила и почему ты убежала. Но ты напугала меня. Я жду тебя здесь последние два часа и дал себе слово позвонить твоему отцу, если через полчаса ты не дашь о себе знать. – Вид у него злой и уставший, он трет виски и тихо спрашивает: – Что произошло, Эмма?

На секунду я теряюсь, мне хочется сказать ему правду. Признаться в своих чувствах и объяснить, почему именно я убежала. Но тут я вспоминаю слова Полин о том, что я вечно ною: «вечный нытик Эмма».

– Я правда была с Полин. Хочешь посмотреть на наши сегодняшние общие селфи? Мы договорились пойти на эпиляцию, а я совсем забыла про это! Надо было бежать, чтобы успеть вовремя на сеанс. – Хочешь соврать – скажи правду. Эту мудрость я тоже почерпнула у своей подруги.

Адам бросает на меня недоверчивый взгляд.

– С каких пор ты ходишь на эпиляцию? – насмешливо спрашивает он, меня задевает его реакция.

– А почему я не могу пойти на эпиляцию? – возмущенно интересуюсь я. Адам как ни в чем не бывало пожимает плечами и заявляет:

– Разве девочки не делают что-то такое, когда начинают встречаться с парнями и их отношения переходят на другой уровень?

– А кто сказал тебе, что я ни с кем не встречаюсь? – злобно выплевываю я, и Адам выглядит сбитым с толку.

– Ты кого-то встретила на каникулах?

Не выдержав, я взрываюсь – неужели ему так сложно представить, что я с кем-то встречаюсь!

– Быть может, если бы мой лучший друг не игнорировал меня в течение двух недель, он знал бы об этом, – выпаливаю я и добавляю: – Но он был слишком занят, чтобы поинтересоваться!

– Эмс, ты поэтому злишься на меня, да? Я почувствовал, что что-то не так, когда мы сидели в кафе. Но я не мог понять, чем именно обидел тебя. – Он виновато улыбается и, поймав меня за руку, тянет на себя, я утыкаюсь носом в его шею и вдыхаю запах. Аромат сигарет и его парфюма.

– Прости, Эмс. Но я всегда отвечал на твои звонки, мне казалось, мы часто говорили по телефону. Я не знал, что ты нуждаешься во мне.

«Я всегда нуждаюсь в тебе!» – хочется закричать мне. Сказать ему, что мы лишь трижды говорили по телефону за две недели! Трижды! Сейчас я отчетливо понимаю, он не думал обо мне во время каникул, и это делает мне больно.

– Мы говорили всего три раза за две недели, Адам, – не выдержав, озвучиваю я. – Мне сейчас очень обидно, что ты так легко отодвинул меня на второй план. Ты и я, мы же M&M’s.

Чувствую себя глупой девочкой, которая капризничает и требует внимания.

– Прости, Эмс, – искренне отвечает Адам, – я не прав. Но, поверь, я не забывал о тебе, просто в Италии все произошло так быстро. Слишком много всего.

Я выбираюсь из его объятий, мне становится не по себе. Вновь он говорит об Италии и о том, что случилось. Не хочу слышать об этом.

– Так что это за парень, с кем ты познакомилась? – Адам пытается сменить тему.

– Нет никакого парня, – устало признаюсь я.

– Тогда зачем эпиляция? – с улыбкой спрашивает он, и я готова расплакаться. Эпиляция для тебя, Адам. А еще для того, чтобы я почувствовала себя взрослой и возбуждающей. Как же глупо. Господи, до какой степени глупо.

– Ни для чего, – бормочу я себе под нос. – Прости, если напугала тебя, и прости за то, что ждал меня. Но тебе лучше пойти домой, у меня все болит, и я мечтаю, чтобы этот день поскорее закончился.

Адам неожиданно обнимает меня и целует в макушку:

– Не злись на меня, Эмма. Ты есть и всегда будешь самым близким человеком в моей жизни.

Мне хочется, так хочется в это верить. А еще я хочу, чтобы он остался. Настоял на том, чтобы провести вечер вместе. Но он просто прощается:

– До завтра! – и уходит.

Я поднимаюсь домой. Квартира абсолютно пуста. Папы, как всегда, нет. Холодильник забит едой из нашего ресторана, но я практически никогда к ней не притрагиваюсь, с тех пор как родители развелись. Детское воспоминание всплывает в голове. Папа приносит с работы гору еды и десерты, я кручусь вокруг него в ожидании вкусняшек. А рядом мама, которая, не выдержав, начинает громко кричать:

– Зачем ты ее откармливаешь? Ты не видишь, как сильно она поправилась?

Папа устало закрывает глаза и тяжело вздыхает. Я не знаю, что он ответил, так как быстро скрылась в своей комнате. Но ссора была сильной. Мама кричала, голос отца едва был слышен. Он всегда был мягче, она была строже. В тот день она впервые ушла из дома. Помню, папа постучался ко мне и позвал ужинать. Я смотрела на еду на столе, на мамин пустой стул и на расстроенное лицо отца. В тот вечер я поела лишь затем, чтобы не расстраивать его сильнее. Но с тех пор я не могу спокойно смотреть на контейнеры из нашего ресторана. Мама вернулась на следующий день, но ненадолго. Очень скоро они развелись. И я знаю, что во многом камнем преткновения стала я.

С громким стуком захлопываю холодильник и, схватив наполовину съеденную банку «Нутеллы», иду к себе в комнату. Завтра я точно сяду на диету. А сегодня привет, Netflix, привет, моя любимая ложка! У самой в глазах слезы. Адам влюбился. И не в меня, конечно, не в меня.

Глава 4

Эмма

Следующие несколько дней Адам сам не свой. Его итальянская подружка не отвечает на звонки и сообщения.

– Она вообще не читает сообщения? – спрашиваю я.

Он качает головой:

– Нет.

Я молчу. Очень сложно скрыть радость и надежду.

– Может, для нее это было лишь развлечение на каникулы? – тихо говорю я. Адам резко поднимает голову и, глядя мне в глаза, уверенно заявляет:

– Нет, Эмма. Не может быть. Ты просто не понимаешь, насколько мы. я. она. – он замолкает, явно не зная, как именно продолжить. Меня так злит его уверенность в своих чувствах к ней.

– Адам, люди разные. Что для тебя было важным и значимым, для нее могло быть очередным приключением!

Он не отвечает, молча достает сигарету и закуривает. Мы стоим перед школой в ожидании звонка, и я действительно хочу поддержать его. Но у меня плохо выходит, ведь Адам хочет услышать, что его итальянка даст о себе знать. Обязательно ответит на звонок и объяснит свое отсутствие. Я же не могу и не хочу говорить ему неправду. Считаю, если девочка пропала, то она явно его не заслуживает. Очень хорошо, что она так скоро убралась из его жизни. Конечно, меня радует ее неожиданное исчезновение, однако грустный и злой вид Адама лишь подтверждает, что она сильно запала ему в душу. Это бесит и вызывает ревность. Он места себе не находит, уверен, что с ней что-то случилось, отчаянно пытается найти оправдание ее поступку.

– Адам, давай честно? В двадцать первом веке бесследно люди пропадают лишь в том случае, если хотят пропасть. Даже если с человеком что-то случилось, он все равно найдет способ об этом сообщить. В конце концов, даже если она умерла! Кто-то из родственников может ответить на звонок и сообщить об этом. Так что хватит себя накручивать. Похоже, когда закончились каникулы, закончились и ее чувства к тебе!

Адам со злостью отшвыривает окурок:

– Прекрати, Эмма. Хватит быть стервой. Да, я не звонил и не писал тебе, но она ни при чем! Я сам не звонил и не писал. И я извинился. Миллион раз! Прошу тебя, хватит меня воспитывать и попробуй понять. Я, черт возьми, вовсе не идеальный. И тоже совершаю ошибки. И хватит рассказывать мне о нюансах курортных романов! Я сказал, что она так просто бы не пропала. Значит, ты должна мне поверить.

Первый раз в жизни Адам говорит со мной в таком тоне, первый раз в жизни отчитывает и смотрит на меня с раздражением. Я жду, когда он извинится, но вместо этого он поправляет лямку рюкзака и направляется к зданию школы. А я смотрю, как он исчезает в толпе, и не знаю, что мне делать.

– Подруга, ты перегнула палку, – рядом появляется Полин, которая еле стоит на высоченных шпильках. – Я знаю, ты ненавидишь эту итальяночку и готова сжечь ее на костре как самую главную ведьму. Но не забывай, что для Адама она ангел, спустившийся с небес. И он не готов слушать о ней гадости.

Я делаю протяжный вздох и взрываюсь.

– Так она сама пропала! Будто я заставила ее провалиться сквозь землю, – восклицаю я. – Пропала, не пишет, не звонит. А он ищет ей оправдания. Ей нет оправданий! Мы живем в век соцсетей. Люди не исчезают бесследно!

Полин кладет руки мне на плечи и успокаивающе произносит:

– Вдох-выдох, Эмма. То ты как амеба бесчувственная, то взрываешься на пустом месте. Мне плевать на эту девочку, я не защищаю ее. Адам тоже в итоге поймет, что она повела себя как сука. Но он должен понять это сам. Ты не видишь, что все твои слова имеют обратный эффект? Он защищает ее и придумывает новые оправдания. Ты должна говорить ему все с точностью наоборот. Чтобы он сам разозлился и подумал: какого черта происходит.

Я стараюсь взять себя в руки, но выходит плохо.

– Я больше ему слова не скажу! – решаю я. – Особенно после того, как он наорал на меня!

– Но ты, правда, ведешь себя как обиженный ребенок. «Ты мне не звонил две недели, а-а-а-а, дайте поплакать!»

– Прекрати, Полин! – говорю я с раздражением, и она, выпятив подбородок, заявляет:

– Это ты прекрати! Хватит ныть, Эмма. Хватит быть в его распоряжении двадцать четыре часа, семь дней в неделю. Дай ему отдохнуть и соскучиться по тебе! Прекращай требовать его внимания.

Я оставляю подругу на тротуаре перед школой и, не произнося больше ни слова, захожу в широкие ворота. Я знаю, что Полин права. Но я сейчас слишком злюсь на себя и на Адама, чтобы выслушивать ее нравоучения. Позже я перед ней обязательно извинюсь.

* * *

Я избегаю Адама уже три дня. Все свободное время провожу с Полин и Полем. Он сейчас ведет себя нормально, не издевается, не вставляет свои глупые шуточки. Так что Поль мне абсолютно не мешает. В обеденный перерыв мы решаем зайти в Le Bon Marche* и поесть в кафе La table, которое находится в La Grande Epicerie на первом этаже магазина. Мне нравится это место, тут стеклянный потолок, благодаря которому зал утопает в свете, к тому же вокруг так много зелени: растения в горшках на каждом шагу и даже огромные деревья, растущие прямо из пола.

– Я буду пасту с соусом песто и салат цезарь, – говорю я.

Полин хмурится:

– А как же твоя диета?

– К черту! Я голодная, сегодня проспала и даже не успела позавтракать.

– Как хочешь, просто потом не ной, что у тебя лишние килограммы.

– Полин, что я могу поделать, если еда зовет меня, как океан Моану? – решаю я отшутиться, и Поль усмехается.

– Как по мне, ты в отличной форме и диета вовсе не нужна, – вставляет он.

– Давай, Поль! Продолжай, больше комплиментов, я жду! – с иронией в голосе говорю я, и он, хитро сверкнув глазами, наклоняет ко мне голову и заявляет томным голосом:

– Думаю, после тебя завод по производству самых прекрасных девушек закрыли.

Я начинаю смеяться:

– Какой обольститель!

– Это у меня еще мало времени было на подготовку!

– Боюсь представить, что бывает с девушками, когда у тебя есть время.

Он откидывается на спинку стула и, одарив меня своей лучшей улыбкой, беззастенчиво произносит:

– Поверь, они бывают более чем счастливы.

– Так, хватит выпендриваться, Джо Триббиани**, – стукнув его по плечу, говорит Полин. – Лучше скажи мне, если я закажу пиццу, ты поможешь мне съесть ее?

– Половина на мне! – подмигнув, соглашается он.

– Тогда отлично, я буду пиццу.

Поль заказывает стейк и картошку. Официант забирает бокалы для вина, приносит нож для мяса, а также корзинку с хлебом. Мы сидим в ожидании своих заказов, я вместе с Полем уничтожаю запасы свежего багета, Полин, как всегда, воздерживается.

– Как там Адам? Еще не извинился? – спрашивает она, набирая что-то в телефоне.

Поль при упоминании Адама хмурится. Они недолюбливают друг друга с тех самых пор, как три года назад двойняшки перешли в нашу школу. Причина мне неизвестна, я пару раз поинтересовалась у Адама, но он начинал злиться и толком не отвечал.

– Ради всего святого, Полин. Не порти мне аппетит, – бурчит Поль.

– Он и не извинится, считает, что в данной ситуации не права я, – отвечаю, пропуская колкость Поля мимо ушей. Мы иногда спорим с ним именно на тему Адама. Поль часто не выбирает выражений, когда дело касается моего лучшего друга, чем очень злит меня. Но сегодня я не в настроении ругаться.

Поль внимательно разглядывает меня:

– Он тебя обидел?

– Нет, он просто дурак, – отвечаю я и нервно тереблю салфетку, – давайте не говорить об этом. Не хочу даже думать о нем.

Это правда лишь отчасти, на самом деле я бы с радостью в миллионный раз обсудила его поведение с Полин. Но рядом с Полем мне крайне неловко говорить об Адаме. Не хочу сплетничать о нем с парнем, который его терпеть не может. В то же время мне становится искренне интересно, почему же они ненавидят друг друга.

– Кстати, – начинаю я и не могу себя заставить посмотреть Полю в глаза, – я задавала этот вопрос несколько раз Адаму, но так и не получила внятного ответа. Что такого произошло между вами, почему вы друг друга на дух не переносите?

Полин поднимает глаза от телефона и слегка качает головой.

– О, Эмма, лучше тебе не затрагивать эту тему. Он еле держит себя в руках даже при упоминании имени Адама. А ты решила докопаться до причины их взаимной нелюбви.

Поль закатывает глаза и, небрежно махнув рукой, отвечает:

– Я хотел позвать тебя на свидание. А Адам вдруг решил мне запретить. Вот мы и подрались. Та самая драка во дворе школы три года назад, из-за которой наших родителей вызвали.

Поль произносит это все равнодушно, будто сказанное им не имеет абсолютно никакого значения теперь. Он смотрит куда-то в сторону, я пытаюсь поймать его взгляд, но он упорно не поворачивает голову.

– Ты же прикалываешься? – недоумевая, спрашиваю я.

– Увы, нет, – вставляет Полин.

– Почему Адам мне ничего не рассказал?

– Может, потому, что испугался, решил, что ты в итоге захочешь пойти со мной на свидание? – самодовольно улыбаясь, отвечает Поль.

– Хватит надо мной издеваться, – слишком резко отвечаю я. – Адам не мог тебе запретить, и вы не могли подраться из-за меня.

– Адам решил, что у Поля неблагородные намерения, – с ехидством объясняет мне Полин, – и, будучи твоим лучшим другом, он решил защитить твою честь!

– Заткнись, Полин, – закатив глаза, произносит Поль.

У меня в голове столько вопросов. Я так ошарашена этой новостью, что не знаю, с чего начать.

– Подождите, это правда?

– Ну да, – пожимая плечами, говорит Полин и наливает себе стакан воды.

– А почему ты мне ничего не рассказала?

– Во-первых, мы тогда только начали общаться. Во-вторых, о причине драки знали только эти двое. В-третьих, это был не мой секрет, и, даже если ты моя лучшая подруга, рассказывать тебе казалось неправильным. Поль попросил молчать, с чего он вдруг решил сейчас признаться, не имею ни малейшего понятия.

Она вновь погружается в переписку на телефоне, и, ухмыляясь, начинает строчить сообщение. Поль хмурит брови:

– Не то чтобы я скрывал что-то, а сейчас прямо-таки признался. История старая, уже не имеет значения, что было три года назад. Ты спросила, а я ответил.

Между нами возникает неловкая пауза, слышны лишь тихие, едва уловимые смешки Полин и звуки входящих сообщений.

– Ты можешь отключить звук? – возмущается Поль. – Это очень раздражает!

Она молча отключает звук и продолжает переписываться.

– А почему ты в итоге не позвал меня на свидание? – вопрос слетает с губ, прежде чем я могу заставить себя передумать его задавать. Ведь мне правда интересно, почему Поль все-таки пошел на поводу у Адама. Он все всегда делает наперекор ему.

Полин резко перестает печатать и поднимает на меня глаза. Поль рядом с ней слегка напрягается.

– Может, потому что там, во дворе школы, ты набросилась на меня с ругательствами и обвинениями, защищая своего прекрасного Адама?

– Он не мой прекрасный Адам, – ощетинившись, выплевываю я.

Поль заглядывает мне в глаза и без всякого сожаления произносит:

– Напоминай себе об этом почаще, Эмма.

Я понимаю его намек, отчего начинаю злиться сильнее. Однако я не знаю, что ответить ему. Ситуацию спасает официант. Он приносит наши заказы, и Полин как ни в чем ни бывало начинает разрезать свою пиццу и раздает нам кусочки:

– Так, ребята, спасайте меня. Если я съем больше четырех кусочков, я начну себя ненавидеть очень-очень сильно.

Поль закатывает глаза и забирает у нее три куска «Маргариты».

– У вас, женщин, абсолютно нездоровое отношение к еде.

Полин в своей привычной манере равнодушно пожимает плечами и, указав подбородком на пиццу, коротко говорит:

– Ешь, Поль.

Я тоже беру кусочек пиццы, тягучая расплавленная моцарелла обжигает язык. Чувствую, как жирные следы остаются на моем подбородке, и вытираю его салфеткой. Слова Поля все еще звучат у меня в голове, однако теперь я не думаю, как оправдаться. Скорее, понимаю, что он прав. Мне надо чаще напоминать себе о том, что Адам не мой. Грусть заполняет мое сердце. Однако я заставляю себя улыбнуться и ворую еще один кусок с тарелки Полин.

– Так, я просила помочь мне, а не съедать за меня всю пиццу! – возмущается подруга, и Поль, посмеиваясь, украдкой вытягивает прямо у нее из-под носа очередной кусочек. Полин пытается стукнуть его по руке и предотвратить кражу, и пока она отвлекается на Поля, я забираю еще один кусок.

– Ах вы негодяи! – кричит она, и мы с Полем начинаем громко смеяться.

– Похоже, нам надо заказать еще одну пиццу, – говорит он.

– Не надо! – возражает Полин. – Эмма поделится со мной салатом!

– Поделюсь, поделюсь, – соглашаюсь я и передаю подруге салат.

Она хмуро забирает его у меня и с недовольством начинает копаться в тарелке.

– Напомните мне никогда на вас не рассчитывать и не просить вашей помощи! – продолжает наигранно бурчать Полин.

Смешок слетает с моих губ, и ее брат мне подмигивает. Иногда так приятно бывает подурачиться. В зеленых глазах Поля столько веселья. На мгновение его взгляд становится серьезным. И у меня в голове вертится один вопрос, озвучить который я никогда не наберусь смелости: «Ты больше не хочешь позвать меня на свидание?» Поль продолжает смотреть мне в глаза, и мое сердце пропускает удар.

– Устроим Friday night fever?*** – подает голос Полин, отвлекая меня от мыслей о Поле.

Ее слова срабатывают отрезвляюще. Пятница. Сегодня пятница. А это значит, что Адам поедет в Италию. Я даже не знаю, ответила ли ему его миниатюрная красотка. Решаю проверить телефон на наличие новых сообщений. Листаю многочисленные комментарии под моим новым видео. Кроме них, ничего нет. Ни сообщений, ни звонков – ничего от Адама.

– Сегодня я пас, – тихо говорю я, – нет настроения.

Полин прикусывает губу и кивает.

– Если передумаешь, напиши мне, – говорит она, и мы обе знаем, что я не передумаю.

___________________________________

*     Le Bon Marche («Ле Бон Марше») – первый в мире универмаг, в прошлом носивший название Au Bon Marche (что означало «по хорошей цене»), был открыт в 1838 году. Он состоит из двух отдельных зданий, расположенных через дорогу. В одном – отделы гастрономии, товары для дома (La Grande Epicerie de Paris), в другом – бутики (Le Bon Marche Rive Gauche). В романе «Дамское счастье» Эмиль Золя описывает торговый центр, прототипом которого был Le Bon Marche. Стеклянную крышу здания проектировал Густав Эйфель. (Здесь и далее примечания автора.)

**    Джозеф Фрэнсис «Джо» Триббиани-младший – вымышленный персонаж американских телевизионных сериалов «Друзья» и «Джоуи».

***   Полин перефразировала название танцевального фильма эпохи диско Saturday night fever («Лихорадка субботнего вечера», 1977) с Джоном Траволтой в главной роли. Его персонаж, Тони Манеро, днем работник маленького магазинчика, а по вечерам – звезда танцпола, завсегдатай клуба. Фильм имел огромный успех и сыграл важную роль в популяризации музыки и танцев в стиле диско.

* * *

Мне хочется спрятаться. Исчезнуть. Потерять память и стать абсолютно другим человеком. Лучше и сильнее. Я хочу иметь каменное сердце. Глыбу льда в груди. Чтобы никто и ничто никогда больше не сделали мне больно. Я хочу перестать чувствовать. Смотрю в окно и понимаю, что где-то там, в Италии, его руки обнимают другую, его губы целуют другую, его глаза смотрят на другую. Смотрят тем самым взглядом, о котором я мечтаю. Слезы медленно катятся по щекам, чувствую соленый привкус на губах. Я правда хочу быть сильнее. Но, сидя на полу у открытого окна, я отдаюсь воле эмоций. На часах два ночи. С улицы доносятся голоса. Пятница. Сегодня многие гуляют, в городе праздник. Сразу на ум приходит цитата: «Ajoutez deux lettres a Paris: c’est le paradis». Но я не чувствую себя в раю. Скорее напротив, я хочу быть как можно дальше отсюда.

Я вдыхаю ночной прохладный воздух. Люблю осень за запах дождя и мокрого асфальта. Папы, как всегда, нет дома. И мне вдруг так отчаянно хочется, чтобы он был здесь. Чтобы я вновь была ребенком и могла забраться к нему в постель, сославшись на ночные кошмары. Он бы обнял меня и сказал, что сам съест любое чудовище, которое посмеет напасть на меня. А я бы быстро уснула, чувствуя, как он легонько гладит меня по голове и целует в лоб. Но его нет, наша огромная квартира полностью пуста. С мамой я не говорила после ее замечаний о моем последнем видео. Раньше мне казалось, что она изменится и примет меня такой, какая я есть. Потом я поняла, что чуда не произойдет. Но это стало не так важно. Ведь у меня был Адам. Он принял меня, а со всеми моими тараканами здоровался за руку и говорил: «Приятно познакомиться». Тараканы впали в дичайший восторг и влюбились в него по самые уши. Жаль, что подобная любовь не всегда бывает взаимной. Телефон на столе вибрирует, прерывая поток моих мыслей. Я не хочу вставать, но вибрация не прекращается, а это означает, что мне кто-то звонит. В такой поздний час это может быть только что-то очень важное. Я нехотя поднимаюсь, беру телефон и замираю. Адам. Его имя высвечивается на экране, а вместе с ним наше общее селфи, которое мы сделали в Люксембургском саду. Я принимаю вызов, и в ночной тишине его голос звучит особенно резко:

– Эмс, не спишь? Впустишь меня? Стою под дверью.

Я мгновенно бегу в коридор, не зная о чем думать.

– Конечно, звони в домофон. – непослушным голосом говорю я.

У меня трясутся руки, когда я нажимаю на ключик и вижу, как он заходит в подъезд. Я не жду, пока он постучит, и распахиваю дверь. Он не вызвал лифт, медленно поднимается по лестнице. Ковер на ступеньках смягчает звук его шагов. Спустя несколько долгих секунд Адам стоит прямо передо мной. С рюкзаком в руках и новой папкой под мышкой. Вид у него удрученный, и я сглатываю ком в горле.

– С тобой все в порядке?

Он кивает и проходит в квартиру. Снимает обувь, бросает рюкзак и папку, направляется в маленькую ванную в коридоре, моет руки, а затем проходит в мою комнату. Все это он делает молча. Не сосчитать сколько раз он оставался у меня на ночь за последние два года. Особенно в те дни, когда папы не было дома. Обычно мы смотрели сериалы, делали домашку, заказывали еду, а потом спали в моей кровати. Он на одной стороне, я на другой. Пару раз я наблюдала за тем, как он спит. Полин поэтому так настаивала, чтобы я соблазнила его. Она считает, что это сделать проще простого. Но подруга не понимает нашу с Адамом дружбу. Она не знает, как мне сложно стать девушкой в его глазах. Я следую за ним, он уже лежит на одеяле и смотрит в потолок. Я без слов ложусь рядом. Окно открыто, и осенний ветер играет с занавесками и нашими волосами. Я чувствую, как кончики пальцев замерзают, но не шевелюсь.

– Что случилось, Адам? – очень тихо спрашиваю я, и он эхом мне отвечает:

– Я пропустил поезд. Не поехал.

Услышав это, я испытываю облегчение. Но затем недоумение:

– Она тебе так и не ответила?

– Нет.

– И ты все равно хотел поехать?

– Я. Мы договорились о встрече еще в Италии. Сейчас я понимаю, что все это не имеет смысла, – тихое признание.

– Почему ты такой грустный? – спрашиваю я, не в силах скрыть в собственном голосе разочарование. – Что в ней такого Адам, почему ты до сих пор думаешь о девушке, которая игнорировала тебя всю неделю?

– Ты не понимаешь.

– Так объясни мне.

– Она была такая. – начинает он и замолкает.

– Какая такая? – не выдержав, задаю я вопрос.

– Красивая. Не красотка, а именно красивая, понимаешь?

Я закатываю глаза.

– По-моему, ты загоняешься. Для нее это был курортный роман, а ты принял близко к сердцу.

Минуту он молчит, а затем подает голос:

– Может, ты и права. Скорее всего, ты права. Но мне было так хорошо.

– Когда тебе девятнадцать, в руке бокал вина, и ты в Италии, еще бы тебе было плохо!

Он улыбается впервые за вечер.

– Знаешь, та студия в Риме стала мне домом благодаря ей. В ней было что-то. необъяснимое, Эмма. Будто я нашел часть себя.

– Ты же не верил в половинки.

– Я и сейчас не верю. Просто. она всегда знала, когда нужно что-то сказать, когда нужно быть нежной, а когда нужно просто не трогать меня.

– Может, потому, что знала, что вы вместе ненадолго?

– Мне не казалось это игрой. Напротив, она была такая настоящая. Такая искренняя.

– Ну да. А потом она не отвечала на сообщения и звонки. Она просто исчезла!

– Да. Правда, в которую я не хотел верить, обрушилась на меня в одно мгновение, Эмма. Но я до сих пор не могу понять. Почему она так поступила со мной?

Я заглядываю ему в глаза. Мне хочется пожалеть его и встряхнуть одновременно.

– Прекрати. Все будет хорошо, слышишь? В твоей жизни будет еще полно встреч. Уверена, будут гораздо лучше нее!

«И, в конце концов, у тебя есть я!» Последнюю мысль я не произношу вслух, вовремя прикусываю язык.

– Лучше – возможно. Но такой, как она, точно не будет.

– Ты дурак.

– Да знаю, что дурак. Просто. – Адам тяжело вздыхает.

– Ну что, что просто?! – теряя терпение, спрашиваю я.

– Просто первый раз в жизни мне было не все равно.

Я теряюсь, слов больше нет. Я не знаю ни что сказать, ни что делать. Адам садится на постель и тянет за шиворот майку, а после снимает носки.

– Давай спать, Эмс, – говорит он и забирается под мое одеяло.

– Завтра будет лучше, – шепотом говорю я и ложусь рядом.

Он закрывает глаза и почти беззвучно произносит:

– Знаю.

Спустя десять минут он засыпает. Я слышу его размеренное дыхание, разглядываю лицо и не могу заснуть. В голове до самого утра эхом звучат слова: «Первый раз в жизни мне было не все равно.»

Глава 5

Эмма

Прошло две недели с неудачной поездки Адама в Италию. Он будто специально не говорит ни о каникулах, ни о той девушке. Честно говоря, я очень рада этому, не знаю, как бы реагировала на разговоры о ней. Но я чувствую, как он замыкается в себе и вокруг него вырастает стена. Он много рисует, непонятные наброски, части тела, но не лицо. Каждый раз он грубо сминает листы бумаги и выбрасывает. Ему не нравится результат. Когда дело доходит до творчества, Адам – перфекционист. По нему видно, что он подавлен, потому что у него не получается изобразить то, что он хочет. Он не говорит со мной об этом, не хочет доверить мне то, что произошло в Италии. Я чувствую себя так, будто меня оставили за бортом, но не лезу к нему. И даже сейчас он молча садится прямо на пол в школьном коридоре, вертит в руках карандаш, но ничего не рисует. Учительница английского, мадам Феррар, опаздывает на урок, и наш класс толпится в узком пространстве.

– Мадам Выдра никогда не опаздывает, не иначе как случилось что-то, – чавкая жвачкой и выдувая огромный пузырь, говорит Полин.

– Надо сообщить Амару, пусть хоть класс откроет, – предлагает Поль.

– Не, вдруг нам, как прошлый раз, дадут письменную работу. Уж лучше потеснимся в коридоре, – отзывается Полин как раз в тот момент, когда кто-то из наших одноклассников начинает громко ржать.

– Да Амар сейчас сам нас услышит, – подаю я голос, втайне надеясь, что так и будет. Амар следит за этажами, опоздавшими и отсутствующими. Он открывает ворота школы утром и в обед, а все остальное время сидит на ресепшене в ожидании всяких проблем от учеников. Он же отправляет родителям эсэмэску, если ученики не пришли в школу или опоздали. Хранитель всех ключей и владыка всего бардака, что творится в учебном заведении. Порой мне бывает его искренне жаль, но он очень оптимистично настроенный мужчина. Всегда с улыбкой встречает нас, раздолбаев.

– Тише, придурки! – недовольно шикает подруга, когда парни начинают совсем сходить с ума. – Что вы, как малолетки, орете на всю школу?

Я же смотрю на Адама и не знаю, что мне делать. Сквозь стену отчуждения я точно не пробьюсь. Он не пускает.

– Парни менее эмоциональные, – шепчет Полин, будто читает мои мысли, – если ты ждешь от него слез и истерики, не дождешься. Он все переживет молча.

– Откуда ты знаешь?

– У меня родной брат. Ходячий учебник по мужской психологии. Они переживают молча и гораздо легче отпускают. Но это не значит, что ты должна оставаться в сторонке. Сядь с ним, пусть знает, что ты рядом.

Я с благодарностью смотрю на подругу:

– Спасибо.

Я следую ее совету и сажусь в самом конце коридора рядом с Адамом, вытягиваю ноги. Его ноги согнуты в коленях, мои же упираются в ярко-желтую стенку напротив.

– Я просто хочу сказать тебе, что я рядом, Адам. Ты можешь не рассказывать мне ничего, но знай – я здесь.

Я опускаю голову ему на плечо.

– Спасибо, Эмс, – тихо благодарит меня мой лучший друг и обнимает за плечи, притягивая ближе.

Мне так уютно в кольце его рук. Запах Адама окутывает меня, я чувствую себя в правильном месте, только он вызывает во мне такие ощущения. Рядом с ним весь остальной мир перестает существовать, и я чувствую свободу и принятие.

– Все будет хорошо, Эмс, – шепчет на ухо бархатный голос, и я киваю, уткнувшись ему в шею. Чувствую щекой его горячую кожу.

– Все будет лучше, чем просто хорошо, Адам, – говорю я, и он поглаживает мои волосы.

* * *

Мы с Адамом возвращаемся из школы. На улице ветрено, и деревья практически полностью голые. Мы, словно дети, наступаем на сухие листья, наслаждаясь их хрустом. Впереди на фоне серого парижского неба и низких свинцовых туч виднеется купол собора Дома инвалидов. Круглый, помпезный, красивый.

– Помнишь, в пятом классе мы были на экскурсии со школой в Доме инвалидов?

– Конечно, помню. Это же музей армии, все мальчики были в восторге от одной мысли увидеть столько оружия.

– А я помню гробницу Наполеона. Громадный саркофаг из красного камня, названия которого уже и не скажу.

– Малиновый кварцит, его привезли из России.

– Вот у тебя память! – поражаюсь я, и Адам скромно пожимает плечами.

– Саркофаг очень массивный и впечатляющий, вот и запомнил.

– А я запомнила, что купол собора скопировали с купола Санта-Мария дель Фьоре, того собора, что во Флоренции.

Адам молча кивает, а лицо его становится задумчивым. Мне интересно, познакомился ли он с той девушкой именно во Флоренции.

– Я что-то проголодался, – наконец нарушает он тишину, явно меняя тему, – как думаешь, успеем ли дойти до «Старбакса» на рю Сан-Доменик или ливанет?

– Ливанет, – отвечаю я, – поэтому давай ускоримся. Купим что-нибудь в буланжери рядом с моим домом.

Адам улыбается мне своей лучшей улыбкой, берет меня за руку, другой он поддерживает массивную папку, чтобы та не упала. Новая папка все еще в хорошем состоянии, лакированная и красивая, но, уверена, уже через месяц будет такой же потрепанной, как и предыдущая.

Мы идем в сторону моего дома, моя рука в его руке. Такая теплая, приятная на ощупь. Полин как-то допытывалась, почему мы с ним иногда ходим, держась за руки. По ее словам, это знак того, что между нами что-то есть. Однако все проще: в четвертом классе я стала сама приходить из школы домой. Помню, как сильно волновалась в первый раз, Адам тогда сказал, что он на год старше меня и проводит меня до двери. Он взял меня за руку, перевел через дорогу и довел до нужного подъезда. На следующий день все повторилось. А затем это вошло в привычку. С тех пор мы часто держимся за руки, он частенько хватает меня за ладонь и тащит куда-нибудь. У нас нет проблем в том, чтобы касаться друг друга. Сейчас я вспоминаю нашу первую прогулку до моего дома и на душе становится тепло. Адам всегда был рядом со мной, когда я в нем нуждалась. Он мой персональный супергерой, и плевать, что звучит это по-идиотски и очень наивно.

Ливень начинается быстрее, чем я предполагала. Слишком резко и сильно.

– Побежали, Эмма! – кричит Адам, обхватывает папку крепче, и мы мчимся со всех ног.

Конечно, у нас нет с собой зонта, я кое-как натягиваю капюшон куртки на голову. Мы влетаем в буланжери и встречаем недовольный взгляд мадам на кассе: с нас падают капли дождя.

– Добрый день! – громко здоровается Адам и улыбается своей лучшей улыбкой.

На женщину его обаяние не действует, и она угрюмо поправляет:

– Добрый вечер!

– Будьте так добры, – не сдается Адам, – один тради* и четыре эклера – два шоколадных и два кофейных.

– Это все? – дежурно уточняет мадам.

Адам, растянув губы в очередной улыбке, отвечает:

– Это все.

Мадам достает коробочку для эклеров, аккуратно их складывает и перематывает золотой лентой. Достает багет и, быстро посчитав, сообщает:

– С вас четырнадцать евро и пятьдесят центов.

– Карточкой, – показывая кредитку, говорит Адам и забирает наш заказ.

Он платит, мы встаем перед дверями, и я говорю:

– На счет три?

Адам как-то странно смотрит на меня, его взгляд блуждает по моему лицу.

– Как же я ненавижу дождь, – неожиданно выругавшись, говорит он, и я удивлена его реакцией.

– С каких это пор?

Он молча берет меня за руку и тянет к выходу.

– Давай быстрее, Эмс, – Адам старается перекричать дождь.

Мы добегаем до квартиры, промокшие и продрогшие. Он снимает свою джинсовую куртку и кидает ее на батарею, промокшие кроссовки ставит под нее же, я следую его примеру.

– Поставлю чайник, – говорю я и направляюсь на кухню.

Он ставит свою папку на стол и вытирает ее кухонным полотенцем. Жест такой привычный. Я готовлю кофе, он раскладывает пирожные, негромко напевая неизвестную мне мелодию.

И в этот момент мне так хорошо рядом с ним. С его волос стекают капли, он, как обычно, убирает их со лба и заправляет за уши. Мы садимся за стол – я с ногами на стул, он же свои вытягивает на соседний стул. Кружка с горячим кофе греет мои руки. Я вдыхаю восхитительный кофейный запах и делаю глоток, жидкость приятно обжигает. Адам подает мне шоколадный эклер. Мы чокаемся эклерами – еще одна детская традиция – и принимаемся есть.

– Как думаешь, если питаться одними эклерами, они в какой-то момент будут вызывать рвотные рефлексы?

Адам со знанием дела качает головой:

– Эклеры никогда и ни за что не могут надоесть!

Я усмехаюсь и принимаюсь за второй.

– Видела бы меня сейчас Полин, – хмыкнув говорю я, – я ей сегодня клялась жизнью, что сяду на диету.

Он закатывает глаза и треплет меня по щеке:

– Когда же ты наконец успокоишься и поймешь, что тебе не нужна диета?

– Еще как нужна!

– Не порти мне аппетит глупыми разговорами, дай поесть, а? – наигранно бурчит Адам, я усмехаюсь, пихаю его в бок и сама принимаюсь за пирожное.

После перекуса мы идем ко мне в комнату. Горячий кофе согрел меня, и я стягиваю свою толстовку, остаюсь в топе.

– Мне нужно доделать философию, – говорю я и разбрасываю содержимое сумки на кровати.

– Я уже сдал, нужна помощь? – спрашивает Адам.

– Нет-нет, мне самой интересно справиться.

– Как скажешь.

Я сажусь на кровать, подтягиваю к себе ноутбук и закалываю мокрые волосы карандашом на макушке. Пряди выпадают и лезут в лицо, я пряч у их за уши. Я беру в руки лист, читаю написанное и задумчиво грызу ручку, решаю, что еще добавить в текст. Адам открывает окно, и в комнату вместе с ветром врывается запах дождя и шум разбивающихся об асфальт капель и рассекающих лужи машин. Я очень люблю осеннюю серость и пасмурную погоду. Дождь так подходит под мое настроение. Чувствую, как матрас прогибается под тяжестью Адама, но не реагирую на него, погрузившись в собственные мысли. «У человека в душе дыра размером с Бога, и каждый заполняет ее, как может». Преподаватель философии попросил нас написать, как именно мы понимаем это высказывание Сартра. Сложное задание. Ведь у каждого своя страсть, свои грехи, тайные желания. Все самое сокровенное мы прячем в душу и заполняем этим самым пустоту. Я заполняю свою пустоту невзаимной любовью, и в данный момент я пишу именно об этом. Откровенно выворачивая себя наизнанку. Ощущаю вместе с тем приятное опустошение.

Спустя какое-то время я чувствую настойчивый взгляд Адама на своем лице, ветер разносит мои волосы в разные стороны, карандаш падает, и волосы опускаются на плечи тяжелой волной.

– Не шевелись, – приказывает Адам, и я поднимаю на него глаза. Он сидит близко ко мне и смотрит внимательно, сосредоточенно, пристально. Разглядывает меня всю. От покрывшейся мурашками кожи до ручки, которой я зажимаю губами. Чувствую, как его взгляд падает на мою грудь, и жалею о том, что сняла толстовку. Топ эластичный, он обтягивает каждый сантиметр моего тела.

– Продолжай смотреть на меня, Эмс. Мне нужно несколько минут, – хрипло произносит он и продолжает рисовать меня.

Я позирую ему больше двух часов, тело затекло, но я не шевелюсь. Адам так смотрит на меня, что я скорее разрешу пристрелить себя, чем сдвинусь с места хоть на миллиметр.

– Ты очень красивая, Эмс, – говорит он и откидывается на постель. – Я сделал эскиз. – он замолкает. – Первый после каникул.

Я молчу, осознавая только что услышанные слова. Он протягивает мне бумагу, и я смотрю на себя. На его эскизе я столь загадочна. Взгляд кажется глубоким и очень грустным. В то же время есть во мне нечто притягательное: чувственные губы, между которыми зажат кончик ручки, вырез топа и изгибы моего тела. По коже вновь бегут мурашки. Ведь я сейчас вижу себя глазами Адама.

– Спасибо, Эмма, – говорит он.

Я поворачиваю голову и смотрю на него. Его майка слегка задралась, обнажая красивый пресс. Мне так хочется провести рукой по его коже, пройтись по дорожке волос, ведущей вниз от пупка, и ощутить какой он на ощупь.

– Не за что, Адам, – шепотом отвечаю я, откладываю в сторону эскиз и ложусь рядом с ним. Он обнимает меня за плечи, я утыкаюсь носом ему в грудь.

– Ты всегда рядом, – тихо говорит он и нежно проводит по моим волосам. – Порой я думаю, как же здорово, что десять лет назад я попал с тобой в один класс.

Я счастливо улыбаюсь. Радость заполняет всю меня. Какой же невероятный день. Я вернула вдохновение Адаму и влюбилась в него еще сильнее. Хотя кого я обманываю? Сильнее некуда.

_______________________________

* Тради – сокращенное название багета «традисион».

Глава 6

Эмма

– Люблю выпускной год, всем вокруг исполняется восемнадцать! Мы ведь не тусили столько за все школьные годы, а тут одна вечеринка за другой. – Полин восторженно крутится перед зеркалом. На ней обтягивающее зеленое платье и ярко-красные туфли на высоких каблуках. Я же стою рядом с ней в джинсах, но успокаиваю себя тем, что кофточка у меня тоже нарядная, черная, с открытой спиной и милыми жемчужинами по воротнику. Но, конечно, до Полин мне далеко. В целом до нее далеко очень многим. Такими рождаются, она всегда в центре внимания: с идеальной внешностью и заразительным смехом. Порой я ей завидую, но быстро гоню эти мысли прочь. Я знаю, что хотела бы быть похожей на нее, и знаю, что никогда не буду такой. Так что нет смысла травить душу горечью.

– Эмма, у тебя не волосы, а просто сказка! – щебечет подруга. Этим летом на день рождения Полин получила в подарок от мами стайлер Dyson с кучей насадок. Она уложила мои светлые волосы крупными романтичными локонами – вышло красиво. – У тебя на голове все оттенки блонда! Люди просиживают в салоне по несколько часов, чтобы достигнуть такого результата. А тебе сама природа подарила такой чудесный золотой цвет.

Я улыбаюсь, довольная ее похвалой, будто в этом есть какая-то моя заслуга.

– Я подчеркну глаза темными тенями, а на губы нанесу блеск. Что думаешь? – спрашиваю совета, а руки тянутся к косметике. Я люблю косметику. Она делает меня красивее, как бы наивно это ни звучало. Тональный крем замажет все недостатки, хайлайтер подчеркнет достоинства, румяна добавят коже здоровый вид, а тени и подводка сделают глаза неотразимыми.

– Будет нежный и в то же время роковой образ! – соглашается подруга. – Сделаешь мне изумрудный макияж?

– Конечно!

Мне нравится красить Полин. Редкий макияж на ней смотрится плохо. Изумрудный же подчеркивает ее ярко-зеленые глаза миндалевидной формы.

Пока я выбираю все необходимое, она листает книжку. Мне кажется, она станет стилистом. Я вижу у нее ту же литературу по типам внешности, что и у мамы. Типология по Кибби, по Ларсон, книги по цветотипу. Интерес к моде у Полин был всегда, однако желание разбираться глубже появилось недавно. И если учесть, какая Полин легкомысленная, возможно, она быстро забросит новое хобби. Быть стилистом не так просто, как кажется. Нужно многому учиться и иметь терпение. Те же типажи необходимо определять по линиям тела и лица, не всем это дается легко. Я знаю, потому что пробовала, но у меня не получилось.

– Мне кажется, у тебя смешанный типаж, что-то между Гамин-Драматик, – подает голос подруга. – Я прочла теорию Ларсон, и теперь мне хочется всех определять, – со смехом признается она.

– Да, Гамин-Драматик – мама определяла меня. Я как Тейлор Свифт, только толще нее в три раза.

– Да ну брось. Чтобы быть толще нее в три раза, тебе надо есть, не закрывая рта, прям как Поль! Я порой так завидую его обмену веществ.

– Я бы тоже не отказалась от такого метаболизма, – хмыкнув, соглашаюсь я.

– И кстати, у тебя правда есть что-то общее с Тейлор Свифт!

– Конечно, Полин! Она же моя сестра-близнец! – издевательски заявляю я, и подруга усмехается.

– Нет, все же не до такой степени, Эмма!

– Садись и закрывай глаза, я накрашу их, а потом сделаю тон.

Полин делает, что я прошу, и я приступаю к макияжу.

– Как там Адам? В последние дни ты пропадаешь только с ним.

Я не могу скрыть счастливую улыбку.

– Да, он вроде бы в порядке, мне кажется, ты была права, сказав, что парней быстрее отпускает несчастная любовь.

– Еще бы, я всегда права. И я сейчас не шучу, – серьезно говорит она и добавляет: – И на правах самой правой я тебе советую переспать с ним.

Я перестаю орудовать кисточкой и замираю:

– Ты порой меня удивляешь! Как ты вообще себе это представляешь?

– Очень просто, Эмма. На одной из ваших домашних вечеринок наберись смелости и сделай первый шаг. Но только дело надо довести до конца.

Я хмурюсь, а наполовину накрашенная подруга смотрит на меня так, словно я совсем идиотка.

– Послушай, Эмма, Адам очень добрый, честный и правильный.

Я согласно киваю, и она качает головой.

– Нормальные женщины обычно пользуются этими качествами себе на благо, понимаешь?

– Нет, – честно признаюсь я, и Полин закатывает глаза.

– Если у вас дойдет до постели, он тебя не бросит на следующее утро. Адам не из тех, кто заберет девственность и растворится в воздухе! Тем более если дело касается тебя. Он станет твоим. Но для этого тебе необходимо придумать, как довести все до кровати.

– Это невозможно, – я начинаю откровенно злиться, – во-первых, неправильно им манипулировать, а это чистой воды манипуляция!..

Полин перебивает меня и с раздражением произносит:

– Любовь – это манипуляция, Эмма! Хватит быть такой наивной! Все отношения – чистой воды манипуляция.

– Я не верю в это.

– Добро пожаловать в мир! – издевательски сообщает подруга. – А если ты не будешь манипулировать, он найдет другую. Какую-нибудь очередную девчонку «не в его вкусе», в которую влюбится по самые уши!

Я присаживаюсь на ее постель и растираю ладони, на внешней стороне руки черное пятно от подводки.

– Даже если я согласна на этот план, он никогда в жизни не переспит со мной, Полин. Это просто невозможно. Нечто из области фантастики.

Подруга садится рядом и берет мои руки в свои.

– Просто не упусти момент. Ты девушка, он парень. Как только почувствуешь притяжение между вами, действуй!

Я киваю, не потому что согласна, а скорее потому, что, считаю, спорить бессмысленно. Полин из тех девушек, которые привыкли слышать «да» на все, что пожелают. Она не поймет, как сложно приходится таким, как я.

* * *

Восемнадцатилетие празднует наша одноклассница Клер. По этому случаю родители оставили ей в полное распоряжение квартиру, а сами уехали за город, в Нормандию. Я приезжаю с Адамом, который забрал меня от Полин, как только мы закончили приготовления. Подруга решила прийти чуть позже. Опаздывать и привлекать к себе внимание – ее конек.

– Эмма! Ты отлично выглядишь, – встречает меня Клер, и я обнимаю ее.

Клер – высокая стройная мулатка. У них с Полин что-то типа соперничества. Но со мной она всегда мила и приветлива.

– С днем рождения, красавица! Это от нас с Адамом! – говорю я с улыбкой и передаю ей подарок.

– Я дал деньги, выбирала она, – добавляет мой лучший друг и поднимает руки в знак капитуляции, – так что все вопросы к ней!

– Там нижнее белье и помада, – объясняю я, и Клер смеется:

– Адам, не оправдывайся! Всем известна твоя страсть к женскому бельишку!

– О да, ведь стринги – это так удобно! Сужу исключительно по личному опыту!

Я хмыкаю, а Клер кладет мой подарок ко всем остальным и проводит для нас мини-экскурсию. Весь потолок зала в шарах, к стене приклеены серебряные цифры 18, в комнате гул голосов и танцевальной музыки. Хотя окно открыто нараспашку, здесь все равно довольно жарко. Мы с Адамом по очереди здороваемся со своими одноклассниками и знакомимся с новыми людьми. Народу собралось много, и я чувствую себя не в своей тарелке. Всегда стесняюсь новых компаний.

– Антуан и Владимир мешают коктейли, – громко рассказывает Клер и указывает рукой на импровизированный бар.

– Там и «Кровавая Мэри», и «Мохито», и чего только нет! Они вошли в раж! – смеется именинница.

– Кровавая кто?

– Мэри, – усмехается Адам и по-доброму предупреждает: – В состав входит водка, будь аккуратнее.

– Ты же будешь рядом?

– Конечно.

– Тогда я, пожалуй, оторвусь.

Он пожимает плечами и улыбается:

– Давай отрываться вместе!

Этим мы и занимаемся. Я выпиваю один коктейль, и, честно сказать, мне этого более чем достаточно. Адаму нужно чуть больше, в итоге мы расслабляемся и танцуем словно никого в комнате нет. Я так рада, что у меня есть он. Я любуюсь им. он выглядит таким живым, веселым, озорным.

– А это подарок от Адама! – звонко смеясь, кричит Клер и показывает всем ярко-красный прозрачный комплект белья, который я выбирала вместе с Полин. Подруга, решительно настроившись пробудить мою женственность, все-таки затащила меня в магазин белья. Вместо комплекта для себя я купила подарок для Клер, вызвав целую бурю ругательств.

При виде комплекта толпа начинает гудеть, свистеть и громко хохотать.

Адам кланяется и принимает всеобщие овации.

– Я так и знал, что ты это сделаешь, Клер! – громко говорит он и добавляет: – Знайте, я сделал это по доброй воле и исключительно из мужской солидарности. Ведь повезет же кому-то!

– Явно не тебе! – кто-то острит в ответ.

– У него есть Эмма, ему уже повезло, – доносится чей-то возглас, и я краснею. Адам обнимает меня и целует в макушку.

– Вы чертовски правы, – а мне на ухо шепчет, – хочу пить, пойдем на кухню.

На самом деле он хочет скрыться от всеобщего внимания. И я с ним согласна, я тоже не люблю оказываться в центре событий. На кухне никого нет, но свет горит, освещая маленькое, узкое пространство. Здесь тоже открыто окно, и свежий прохладный воздух ударяет мне в лицо, приятно охлаждая кожу. Адам берет колу со стола и спрашивает:

– Будешь?

– Да, – коротко отвечаю я.

Он стоит близко ко мне, и я ощущаю исходящие от него тепло и запах. Адам открывает колу, очевидно, кто-то от души взболтал ее, потому что жидкость взрывается, брызги летят в разные стороны, кола выливается мне на лицо и на одежду, стекает по майке Адама и по его щекам. Его рука в пене, и сладкая жидкость продолжает капать на нашу обувь и пол. Мы с ним переглядываемся и начинаем смеяться в голос.

– Я вся липкая! – сквозь смех сообщаю я. – Но ты выглядишь еще хуже! – Я указываю пальцем на огромное мокрое пятно у него на майке.

Адам убирает бутылку и тянет меня на себя.

– Иди обниму, Эмс, – нахально усмехаясь, говорит он. Я пытаюсь вырваться из его объятий, но тщетно. Он притягивает меня к себе, и я смачно впечатываюсь в его насквозь пропитанную колой грудь. Но он на этом не останавливается и начинает гладить меня, вытирая мокрые руки.

– Отпусти меня, это отвратительно! Не вытирай об меня свои руки! – Я стараюсь говорить строго, но тщетно, – чувствую его липкие горячие пальцы на голой спине, и мой голос становится мягче. Он слегка щекочет меня, и я начинаю смеяться.

– У этого есть свой плюс! Теперь мы с тобой сладкие в прямом смысле этого слова! – пьяно шутит Адам и целует мою щеку, мокрую от колы. – Мм, вкусняшка, Эмс!

Адам выглядит сейчас таким, таким радостным. После Италии он был сам не свой – молчаливый, задумчивый, грустный. Однако сейчас он открыто улыбается, и его смех разносится по всей кухне, отдаваясь эхом у меня в сердце. Я поднимаю руку и поправляю его длинные волосы. Задерживаюсь на мокрой щеке и медленно провожу пальцем по ней, а потом облизываю его.

– Ты тоже вкусняшка, Адам!

Он вновь смеется и неожиданно начинает кружить меня под музыку, доносящуюся из зала. Мы танцуем прямо в луже из колы. На кухню заходит Полин.

– Ты пришла! – восклицаю я, и подруга вместо приветствия удивленно поднимает брови.

– Вы облили друг друга колой?

– Не-а, мы всего лишь открыли ее, – хохоча, сообщаю я и подстраиваюсь под ритм песни.

– Так, это надо убрать до того, как Клер увидит и получит сердечный приступ.

Мы с Адамом в очередной раз прыскаем со смеху.

– Вижу, вы оба уже готовы, – с теплой улыбкой констатирует Полин. – Окей, где тут швабра, я все уберу! Но с вас причитается.

Честно признаться, я практически не пьяна. Уверена, Адам тоже не сильно выпил. Но нам так хорошо сейчас, порой важно почувствовать себя свободными и раскованными. Счастливыми и беззаботными, пусть даже на крохотную миллисекунду. Полин помогает нам прибраться на кухне.

– Мерси, Полин! – говорит Адам и хватает ее за руку. – Давай с нами!

Он кружит ее, она тоже смеется, но вырывает руку.

– Ну уж нет, вам и без меня хорошо! – шутит подруга и подмигивает мне, а на ухо шепчет: – Не упусти момент.

Я замираю от ее напоминания и прикусываю губу.

– С Эммой всегда хорошо, – заключает Адам и крепко обнимает меня со спины, зарываясь носом в мои волосы. – Ванилью, от тебя пахнет ванилью. Обожаю ваниль.

Возможно, он действительно пьян сильнее меня, проносится у меня в голове. А на губах невольно расплывается улыбка от его комплимента. Полин заговорщически улыбается и, вымыв руки, покидает комнату.

Я поворачиваюсь к нему лицом, мы стоим так близко друг к другу. Разглядываю каждую черточку его лица, задерживаю взгляд на губах. Мы практически никогда не были так близко. Адам сглатывает. Чувствую напряжение, и дикое желание поцеловать его.

– Поехали домой, – шепчу я, – мы оба в коле, кожа липкая.

– Ощущение не из приятных, – отшучивается он, и, подавшись порыву, я трусь щекой об его подбородок.

Он делает резкий шаг назад, и между нами образуется пропасть.

– Я вызову Uber, – коротко бросает Адам, мне неприятно от его реакции. Я опускаю глаза в пол и молча киваю. Он достает новый телефон из кармана и начинает печатать.

– Вызову две машины, одна отвезет тебя, другая меня.

Я хмурюсь, сцепляю руки в замок.

– Папы нет дома.

– Опять?

– У его друга проблемы, как он сказал, ему нужно задержаться на неопределенное время.

– Какого рода проблемы? – не поднимая головы, интересуется Адам.

– Папа не рассказал.

– Думаешь, этот друг – женщина?

– Я не знаю, но если это так, то я рада за него. Ему давно пора наладить личную жизнь.

– А ты не будешь ревновать? – с сомнением спрашивает Адам, и я понимаю, что он знает меня как облупленную. Мне хочется ответить ему, что я ревную только его, ведь он единственный, кто всегда рядом, отца чаще всего рядом не бывает.

– Нет, я правда буду рада, – тихо произношу я и еще тише добавляю: – Останься на ночь у меня.

Адам отрывает глаза от экрана телефона и смотрит на меня.

– Пожалуйста, – шепотом добавляю я, – я не хочу быть одна в этой огромной квартире.

Между нами появляется неловкость и недосказанность. Впервые за все годы нашей долгой дружбы Адам выглядит сбитым с толку и неуверенным. Но я чувствую, как он сдается под моим жалобным взглядом.

– Хорошо, Эмс, – соглашается он и натянуто улыбается мне.

В такси Адам кладет голову мне на плечо и закрывает глаза. Мы не разговариваем. Лишь радио RTL2, которое слушает таксист, разбавляет тишину рекламой и музыкой. Опять идет дождь, и огни фонарей сливаются с каплями, размывая силуэт города. На часах больше полуночи, я тоже прикрыла глаза и щекой потерлась о волосы Адама. Они мягкие и приятные на ощупь. Мы быстро подъезжаем к моему дому.

– Вот там, около парикмахерской, – говорю я водителю, потому что нет ни малейшего желания бежать под дождем до подъезда.

– Адам, мне надо найти ключи, – шепчу я ему на ухо, и он с ленцой приподнимается и потягивается. Я достаю ключи из кармана джинсов, и мы выскакиваем из такси под ливень, перебегаем через огромную лужу и оказываемся в подъезде. Адам выглядит сонным и громко зевает.

– Ты что, правда уснул?

– Немного, – невнятно бормочет он.

Дома, как всегда, темно и тихо, и мы не включаем свет.

– Нам нужен душ и чистые вещи. Я дам тебе папину футболку.

– Буду рад, – с наигранным энтузиазмом шутит друг, – всю жизнь мечтал потаскать шмотье твоего старика.

Я усмехаюсь и направляюсь в папину ком нату. Здесь царит идеальный порядок, и я достаю первую попавшуюся футболку из стопки в шкафу, а затем возвращаюсь в свою спальню.

– Вот, – я передаю ее Адаму.

Он без задних мыслей стягивает прямо передо мной свою промокшую и говорит:

– Давай ты первая в душ, я после тебя.

Я замираю. Смотрю на широкие плечи, красивые ключицы, накачанную грудь и не могу оторвать глаз.

Взгляд падает на плоский живот и дорожку волос, бегущую вниз от пупка. Чувствую, как краснею, мне становится жарко. Медленно поднимаю глаза и сталкиваюсь с изучающим и проникновенным взглядом Адама. Он такой красивый. От него пахнет чем-то мужским, терпким, приятным. Между нами словно наэлектризован воздух. Слова Полин эхом звучат в голове. Нельзя упускать момент, иначе потом. Он вновь найдет другую. Может, люди правы, когда говорят, что в любви, как на войне, все средства хороши. Честно говоря, я не знаю, моя голова не в состоянии сейчас здраво мыслить. Я чувствую, как у меня пересохло в горле от частого и тяжелого дыхания. Делаю два медленных шага и приближаюсь к нему вплотную. Он молчит, его брови сведены на переносице, ощущаю исходящее от него напряжение. Я поднимаю руку и кончиками пальцев пробегаю по его груди. Он такой горячий, такой твердый. От моих прикосновений его мышцы напрягаются, а сердце выбивает бешеный пульс под моей кистью.

– Эмс, что мы делаем? – хрипло спрашивает он у меня.

Я молчу, не зная, что ответить. На секунду мне становится страшно, что он отвергнет меня. Но я не могу остановиться и продолжаю касаться его. На кончиках моих пальцев хранится все недосказанное. Вся любовь, трепет и желание. Все это я вкладываю в каждое свое прикосновение. Есть в этом особое наслаждение – касаться любимого человека. Дотрагиваться и ощущать тепло его кожи. Я провожу носом вдоль его шеи, вдыхая его запах. Так хочется раствориться в нем. Я целую его в подбородок, затем в уголок губ, Адам замирает, а затем неожиданно крепко обнимает меня. Его руки запутываются в моих волосах, и он целует меня в висок.

– Эмс, – тихо начинает он, – у меня в голове все еще другой человек, – честно признается он и заглядывает мне в глаза. – Я не хочу обманывать тебя. – Я слышу волнение в его голосе.

Адам так близко, он нежно проводит щекой по моей щеке. И я понимаю, что мне все равно, кто у него в мыслях и от каких воспоминаний он бежит. Ведь в данную секунду он стоит передо мной, и я чувствую его руки на себе. Что еще имеет значение?

– Поцелуй меня, Адам, – еле слышно прошу я и тянусь к его губам, – отключи голову, отдайся моменту и просто поцелуй меня.

Его внимательный взгляд бродит по моему лицу, он сомневается. Взвешивает все за и против. Я вижу борьбу, которая отражается у него на лице.

– Позволь мне помочь тебе забыть, – шепчу ему в губы, – просто позволь.

Я знаю, ему сейчас необходимо тепло, интуиция подсказывает мне, что он действительно жаждет этих прикосновений. Я приподнимаю голову и целую его, не давая ему возможности передумать. Полин права, я слишком давно люблю его, я должна бороться за свою любовь. Адам на вкус как кола. Я прикусываю его нижнюю губу, целую нежно, трепетно. Секунду Адам не шевелится, а после обхватывает меня за затылок и притягивает ближе, усиливая наш поцелуй. В моей голове в этот момент абсолютно пусто, а в душе взрывается фейерверк. Я будто нахожусь в одном из самых потрясающих снов. Его руки бродят по моему телу, он медленно забирается мне под майку, и я чувствую его прикосновение на животе. Мне становится очень жарко, он словно разжигает во мне пламя. Мы продолжаем целоваться. Тяжело дыша, урывками выхватывая воздух.

– Раздень меня, Адам, – на выдохе прошу я.

Он замирает и вновь заглядывает мне в лицо:

– Эмма, ты уверена?

И вместо ответа я снимаю кофту. Он разглядывает мое тело, его пальцы непроизвольно выводят круги и узоры на моей коже.

– Ты красивая, – тихо говорит он и обнимает меня за талию. Чувствую, как моя грудь упирается в его. Кожа к коже.

– Хватит думать, Адам. Давай просто чувствовать, – шепчу я ему на ухо, и сильные руки обхватывают меня крепче. Его губы сливаются с моими в нетерпеливом поцелуе.

– Если будет больно или захочешь остановиться, скажи, – шепчет он.

Но я знаю, что ни за что, ни при каких обстоятельствах не захочу остановиться. Мы перестаем думать. Отдаемся всецело чувствам, эмоциям, бурлящей страсти. Он кладет меня на постель, секунда – и мы полностью раздеты. Это невероятное ощущение: его руки на моем теле, мои руки на его. Пальцы переплетаются, тела соединяются, дыхание сбивается. Мне немного больно и капельку стыдно. Но я смотрю в его лицо. Целую его подбородок и шею. Он захватывает мои губы в глубоком сладком поцелуе, убивая неловкость и стыд.

– Я люблю тебя, Адам, – шепотом признаюсь я, он притягивает меня ближе и зарывается носом в мои волосы. Он не отвечает, но мне этого и не нужно. Мне достаточно того, что он рядом. Мне достаточно его поцелуев и прикосновений. Мне достаточно быть желанной и находиться в его объятиях. Мне достаточно всего того, что он готов мне дать. Ведь я точно знаю, моей необъятной любви хватит на нас двоих.

Глава 7

Лили

Настоящее время

ШЕсть утра. В Париже все еще темно, солнце явно не спешит подниматься над городом. Я сижу на балконе и впитываю в себя утреннюю тишину. Весна – мое самое любимое время года. На деревьях уже набухли почки, кое-где даже зеленеют листья. Воздух свежий, прохладный, легкий ветерок играет с моими волосами. Идеальное и прекрасное утро. Осталось только побегать, разогнать кровь в теле, почувствовать силу собственных мышц. Я выхожу с балкона и направляюсь в ванную, по дороге беру с собой вещи для бега. Пол под моими ногами предательски скрипит. Надеюсь, все крепко спят, и я никого не разбужу. Переодеваюсь и выхожу в коридор, иду на цыпочках, в руках держу кроссовки и предвкушаю утреннюю пробежку. Неожиданно прямо у двери встречаюсь с Жеромом. Он тоже в шортах и майке, сидит на корточках и завязывает шнурки.

– Доброе утро, – говорит он, не поднимая головы, – ты тоже бегаешь?

Я хочу сказать нет, но понимаю, что буду выглядеть глупо, поэтому нехотя киваю.

– Да, люблю порой побегать. – Слово «одна» вертится на кончике языка, но я проглатываю его, решая не грубить попусту.

– Круто, всю жизнь мечтал о компаньоне! – воодушевленно заявляет мне Жером, и я подавляю стон. Черт, не получится избавиться от него. Я молча надеваю кроссовки и следую за ним на улицу. – Обожаю, когда так пусто, – вновь произносит мой отчим, явно желая поболтать.

Но вот незадача, я, к сожалению, не в настроении, поэтому коротко отвечаю:

– Угу.

Жером в отличной форме, когда мама сказала, что ее избраннику пятьдесят два года, я, честно говоря, стала переживать: ведь ей только будет сорок два. Разница в десять лет казалась мне слишком большой. Однако после знакомства с Жеромом Деланье, я поняла, что все не так уж и плохо. Он оказался высоким, с добрыми зелеными глазами, в неплохой физической форме, с красивой белозубой улыбкой и густыми волосами. Конечно, у него виднелась седина, но в целом он выглядел «как огурчик» (цитата моей бабушки, которая была на седьмом небе от счастья после знакомства с месье Деланье).

Впервые я увидела его в больнице. Он пришел туда с мамой забрать меня после несчастного случая.

Даже тогда он вел себя по-мужски. Мама была в истерике, он не оставил ее, успокаивал и поддерживал. Помню, как он набрал номер дочери и тихо сказал, что у его друга проблемы. Он не стал раскрывать подробностей, и я тогда подумала, что неболтливые мужчины в топе моих предпочтений. Эмма до сих пор не знает, что именно со мной случилось. Мне так комфортнее. Ненавижу жалостливые взгляды и причитания.

– Мы можем побежать вдоль авеню де ля Бурдоне, свернуть на набережную и выйти на мост Альма. Или можем побегать на Марсовом поле, но там песок, и поднимается пыль. Все бегают в том районе, а я вот не очень люблю. Что скажешь? – подает голос Жером, возвращая меня из водоворота мыслей.

– У тебя же есть привычный маршрут? Давай по нему и побежим, – предлагаю я и слегка растягиваю ноги перед бегом, после прыгаю на месте и сообщаю: – Я готова.

Мы стартуем. Жером сначала бежит вполсилы, видимо, не верит, что я серьезно занимаюсь бегом. Впрочем, он быстро понимает, что к чему, и набирает скорость.

– А ты отлично бегаешь! – хвалит он, но я ничего не отвечаю.

Шрам на руке начинает побаливать – фантомные боли. Я бегала каждый день после своего возвращения из Италии. Я бегала до отсутствия воздуха в легких и боли в ногах. Мне казалось, я слишком медлительна и должна быть быстрее. Потому что, если бы я смогла убежать тогда, ничего непоправимого не случилось.

– Отличная сегодня погода, не находишь? – спрашивает Жером, в очередной раз прерывая ход моих мыслей.

И я вновь отвечаю:

– Угу.

Новая попытка завязать разговор с треском проваливается. Я правда хочу быть вежливой и воспитанной, но не могу заставить себя вести светскую беседу. После бессонной ночи у меня нет сил фальшиво улыбаться и делать вид, что жизнь прекрасна. Легкий утренний ветерок дует мне в лицо, небо потихоньку приобретает красный оттенок. Погода и правда замечательная, наконец пришла весна. Но я не могу разделить восторга с Жеромом, мне сложно дается общение с ним. Он мой отчим, и нравится мне, потому что в данный момент делает счастливой мою маму. Но я так хотела побегать в тишине, одна, заглушить назойливые мысли. В какой-то момент Жером понимает, что мы будем бегать без душевных разговоров, и прекращает задавать глупые вопросы. Мы наворачиваем круги вокруг османовских зданий в полной тишине, лишь слышны удары кроссовок об асфальт и наше громкое дыхание. Мы выбегаем к мосту, и я останавливаюсь, пораженная красотой этого города. Над Парижем поднимается солнце, окрашивая небо в нежно-розовые цвета. Первые лучи играют в водах Сены, она сверкает и переливается. А перед моим взором во всем своем великолепии предстает идеальная панорама из открытки. Эйфелева башня, парижские дома, деревья, река и пустой, абсолютно пустой город. Я стою на железном мосту, который, кажется, называется Альма, и не могу перестать любоваться невероятной картиной. Красивейший рассвет, в душе появляется знакомое чувство вдохновения. Глупая часть внутри меня мечтает показать этот рассвет Адаму, в голове возникают вопросы, спит ли он сейчас? Или, быть может, тоже наслаждается тем, как нежно-розовое небо постепенно превращается в белое, а после становится чисто-голубым? На глаза наворачиваются слезы. Мы теперь с ним в одном городе, и вместе с тем мы теперь чужие люди. Никогда бы не подумала, что он станет для меня чужим. Две капли падают с ресниц на щеки, и я быстрым движением стираю их с лица.

– Я хотел бы поблагодарить тебя за то, что не стала противиться переезду и поддержала Амели, – Жером называет маму по имени – и в его голосе столько тепла, – я прекрасно понимаю, как должно быть сложно менять привычный уклад жизни, особенно под конец выпускного класса, но, знай, я очень благодарен тебе и уверен, что все будет хорошо.

Он наверняка видел, как я стираю слезы. Я злюсь на себя, потому что в последнее время превратилась в чертову истеричку, которая не в состоянии контролировать эмоции. Он думает, что я плачу из-за переезда – какая ирония! Я плачу потому, что последние пять месяцев жила мечтами об одном-единственном человеке, я плачу, потому что нашла его здесь, в Париже, но жизнь решила посмеяться надо мной, и он оказался «лучшим в мире парнем» моей сводной сестры, дочки человека, который пытается меня сейчас успокоить и говорит, что все будет хорошо.

– Я знаю, что все будет хорошо, – уверенно отвечаю я. Потому что я не слабачка, которая будет лить слезы и жаловаться на жизнь своему новому «папочке», потому что неважно, что я чувствую и через что прохожу, он все равно мне не поможет, точно так же, как и слезы. Жером улыбается мне, показав ровный ряд белых зубов, и неловко хлопает по плечу.

– Мне нравится твой настрой, как и нравится, что вы теперь живете с нами. Эмма за долгое время впервые стала ужинать дома. У нас в принципе никогда не было традиции семейных ужинов. Ее мать была слишком зациклена на себе, а я на работе, знаешь, как бывает. А потом дети вырастают, и ты уже не навяжешь им новые устои.

– А где сейчас ее мама? – спрашиваю я.

За все время пребывания в Париже я ни разу ничего о ней не слышала, знаю, что она жива, потому что бабушка говорила, что Жером разведен уже как пять лет.

– Она сейчас в США, если точнее, покоряет Голливуд.

– Она актриса?

– Нет, стилист, – нехотя отвечает Жером, – я не общаюсь с ней, она периодически созванивается с Эммой.

Последнее предложение он произносит таким тоном, что я понимаю – расспросы закончены.

– Извини, если я лезу не в свое дело, – говорю я. В конце концов, мне жить с этим человеком под одной крышей, не хотелось бы, чтобы он думал, будто у меня нет чувства такта. – Сложные отношения с одним из родителей – это немного по моей теме, тоже не люблю лишних расспросов, – усмехнувшись, шучу я, чтобы сгладить неловкость. Уверена, мама рассказала ему все о моем отце.

Жером тепло улыбается мне:

– Побежали домой, Лили. Время близится к восьми, и тебе сегодня в школу.

Напоминание о школе вызывает озноб во всем теле. Ведь в школе я увижу Адама. На секунду в голове мелькает мысль, что я могла бы притвориться больной и никуда не идти. Так я сделала после нашей встречи в коридоре. Схватилась за голову в прямом смысле слова, пожаловалась Эмме на невыносимую боль, позвонила маме и вызвала Uber, потому что школа хоть и недалеко от дома, но я сама бы в жизни не нашла дорогу обратно. Я провела весь день дома, обдумывая произошедшее. Я не плакала. Я была в шоке. Соблазн притвориться больной вновь очень велик. Но я быстро отбрасываю эту идею, не буду прятаться, не буду скрываться. Я пройду через это испытание с высоко поднятой головой, не жалея себя и не вызывая жалость у окружающих.

– Побежали, – бормочу я и срываюсь с места.

«У меня получится, я смогу», – словно мантру повторяю про себя несколько раз. Я смогу находиться с ним в одном классе, я смогу избежать слез, я смогу удержать все эмоции внутри. С этими мыслями я бегу что есть силы. Бегу так быстро, что начинаю ощущать металлический привкус во рту и боль в боку, но не могу остановиться. Не могу перестать убегать, хотя отчетливо осознаю, что от себя не убежать и не скрыться.

Когда мы приходим домой, в коридоре нас встречает сонная Эмма.

– Ты бегал? – недоуменно спрашивает она у отца. – С каких пор тебя не устраивает беговая дорожка?

Жером за моей спиной застывает и, похоже, не знает, что ей ответить. А я все понимаю: мама, должно быть, рассказала ему о том, что я бегаю по утрам. Сегодня утром, когда я одевалась, он, скорее всего, услышал мои шаги и увязался за мной. Этот его поступок потрясает меня. Мне становится не по себе, ведь я все утро избегала разговоров с ним.

– Завтра в это же время, Жером? – не поворачивая головы, откашлявшись, спрашиваю я и опускаюсь на корточки, чтобы снять кроссовки.

– Было бы отлично, – тут же отзывается он радостным, бодрым голосом, – Эмма, хочешь, присоединяйся к нам.

Она громко зевает и трет глаза.

– Ни за что на свете.

Я молча поднимаюсь в свою комнату и бегу в душ. Жером встал рано утром, чтобы побегать со мной. Возможно, так он хочет навести мосты. Может, он действительно хочет, чтобы мы стали настоящей семьей. Никто ни за что на свете не заменит мне папу. Никто ни за что на свете не сможет вылечить рану, нанесенную им. Но у Жерома может быть свое место в моей жизни. Если я что-то и поняла за свои восемнадцать лет, это то, что добрых людей мало. Мало кто поставит твои интересы выше своих или проснется в шесть утра, чтобы побегать с новоиспеченной падчерицей. Надо быть благодарной и ценить подобное отношение.

Быстро позавтракав, мы с Эммой идем в школу пешком. Она ничего не говорит, все ее внимание сосредоточенно на телефоне, в котором она невероятно быстро что-то печатает. Так мы и доходим до частной школы Paul Claudel-d'Hulst в 7-м округе Парижа. Я изучила их веб-сайт перед переездом. Католическая школа, они славятся строгой дисциплиной, 97 % выпускников сдают выпускные экзамены на отлично. Перед школой уже собралась толпа учеников: все курят, передают друг другу сигареты и зажигалки, громко смеются, матерятся и глупо шутят о сексе. Я точно читала об этой школе? Единственное, что меня действительно радует, в толпе нет Адама, а еще тот факт, что Эмму утащила ее подруга рассказать нечто грандиозное о каком-то соседе, нечто, явно не предназначенное для моих ушей. Искренне надеюсь, что сводная сестра не планирует становиться моим ангелом хранителем, потому что, ей-богу, в няньке я точно не нуждаюсь. И как только я хотела облегченно вздохнуть, мне навстречу вальяжной походкой вышел зеленоглазый парень, с которым она меня вчера познакомила. Вид у него такой расслабленный и уверенный, словно он точно знает, что мои трусики слетят лишь от одного его взгляда, и меня это немного раздражает. Если бы мы познакомились с ним до моей поездки в Италию, я бы назвала его симпатичным и ради развлечения даже пофлиртовала с ним. Сейчас же настроение абсолютно неподходящее.

– Лили! – восклицает он и тут же чмокает меня в щеку. Чмокает по-настоящему, медленно и с хитринкой в глазах. – Как ты? Надеюсь, тебе лучше и ты не убежишь вновь домой.

Я отхожу от него на шаг и с натянутой улыбкой произношу:

– Все отлично, не переживай, гм. – Я замолкаю и даю понять, что вспоминаю его имя. Я правда не помню, как его зовут. Будь он менее самовлюбленным, я бы проявила чудеса воспитанности, и он бы даже не догадался, что я не знаю, как к нему обратиться. Но сейчас мне хочется сбить с него спесь, хотя бы самую малость. И это работает, парень хмурится и неловко усмехается.

– Поль, – представляется он, прикусив губу, – приятно познакомиться!

– Точно, Поль! Прости, Эмма вчера меня перезнакомила с половиной школы, сам понимаешь, невозможно запомнить всех. – произношу я с обаятельной улыбкой. Мама всегда спрашивает, кого я хочу убить, когда так улыбаюсь.

Поль хмурится еще сильнее, и я думаю: «Да-да, мой дорогой Поль, ты попал в категорию всех. И такое бывает, смотри не расплачься». Он хочет что-то сказать, но группа парней зовет его весьма вовремя. Еще чуть-чуть, и я начну практиковаться в сарказме, полагаю, нежная психика Поля этого не выдержит.

– Увидимся, Лили, – махнув рукой говорит он.

– Да-да. – без энтузиазма отвечаю я, и он выглядит озадаченным.

Как только Поль отходит от меня, доносится девичий голос.

– Это было неожиданно. для него.

Я поворачиваю голову и ловлю любопытный взгляд девушки, с которой еще не знакома.

– Так месье Совершенство еще никто не ставил на место, – с улыбкой сообщает она и представляется: – Я Сесиль.

– Лили, – по инерции отвечаю я, и Сесиль усмехается.

– Я в курсе. постой, кажется, в курсе вся школа. Ты Лили Лепран из Лозанны, новенькая ученица и сводная сестра Эммы Деланье.

– Новости распространяются нынче быстро, – отзываюсь я, и Сесиль хмыкает.

Она намного выше меня и очень крупного телосложения. Я бы назвала ее большой, но не грубой. У нее миловидное лицо и нежно-розовая гладкая кожа, большие ярко-зеленые глаза и красивые густые русые волосы.

– Приятно познакомиться, Сесиль, – искренне говорю я. – Если месье Совершенство капельку раздражает и тебя, то, думаю, у нас с тобой много общего.

Звенит звонок, Сесиль мило улыбается и, качнув головой в сторону школы, произносит:

– Пойдем, Лили.

Я иду вслед за ней.

– Мы с тобой в одном классе?

– Нет, но, если будешь скучать на переменах или не с кем будет пообедать, я в твоем распоряжении.

– Спасибо, – отзываюсь я.

– У меня сейчас информатика, это в ту сторону, а у тебя история – это в другую. Вон там твои одноклассники, – она указывает на толпу, которую возглавляет Поль.

И я закатываю глаза:

– Тогда я пошла.

– До скорого, Лили. Сил тебе и терпения, – с иронией произносит Сесиль.

Я фыркаю и иду к своему классу, меня сразу же под руку хватает Эмма и заговорщическим шепотом сообщает:

– Мадемуазель, с которой ты сейчас говорила, – девушка сына президента Франции.

– Вроде для меня это не новость, но я всегда впадаю в шок, когда слышу об этом, – бормочет подруга Эммы, Полин – высокая худощавая шатенка, которая точно проводит часа два перед зеркалом, прежде чем выйти из дома. – Ничего не имею против Сесиль, – продолжает она, – но вы же видели, какой он красавчик. Что он в ней нашел, уму непостижимо.

– Я не видела, какой он красавчик, – подаю я голос без всякого интереса к теме. Девушка сына президента? Впечатляет, но все мы люди, а в строгой частной католической школе в одном из самых дорогих районов Парижа, как показывает практика, учатся дети людей, которые могут себе это позволить.

– Полин, внешность далеко не главное, и плюс ко всему Сесиль очень милая, – раздраженно произносит Эмма.

– «Внешность – не главное.» говорит девушка, парень которой – Адам Витьелло.

При упоминании его имени мое сердце пропускает удар, а вдоль позвоночника бежит нервная дрожь. Я столько раз писала это имя в поисковиках.

Тем временем Полин продолжает:

– Вот когда ты начнешь встречаться с каким-нибудь прыщавым задротом, будешь иметь право разглагольствовать, – умничает она и тут же сует мне под нос свой телефон, с которого на меня смотрит симпатичный голубоглазый блондинчик, аккуратно одетый и причесанный. Абсолютно не в моем вкусе, этакий буржуа, ходячая реклама Ralph Lauren. Но если посмотреть на него объективно, то, конечно, он из того типа парней, о которых многие мечтают.

– Симпатичный, – коротко отвечаю я.

А Эмма уверенно заявляет:

– Я никогда в жизни не буду встречаться ни с кем, кроме Адама, и, знаешь, Полин, я буду любить его всяким. Даже если он растолстеет или весь с ног до головы покроется прыщами. У нас с ним отношения совершенно на другом уровне. Я могу смело сказать: внешность – не главное, потому что я люблю душу этого человека. Усекла?

– Чего ты так кипятишься? – непонимающе хмурится Полин. – Я же никого не обижаю и никому своего мнения не навязываю. Сугубо на мой вкус, этот красавчик мог подцепить кого угодно, но если ему нравится Сесиль.

– Значит, ему не нужен никто, кроме Сесиль, – перебив ее, говорит Эмма, – точно так же, как и мне, никто, кроме Адама. Даже если сам Хиро Файнс-Тиффин предстанет передо мной и начнет клясться в любви, я пошлю его. Потому что любовь не выбирает по принципу «кто лучше», любовь выбирает своего человека.

Полин устало вздыхает:

– Как скажешь.

А я молчу, пытаюсь понять, как дышать, и борюсь с желанием убежать на край света. Как выключить голову и не думать ни о чем. И, самое главное, как выключить сердце, ведь всему виной именно оно.

Мы поднимаемся по крутой винтовой лестнице, я еле волочу ноги. Как же это больно. Просто-напросто больно. Я поднимаюсь на последнюю ступеньку, как вдруг кто-то вылетает из коридора, неожиданно толкает меня в плечо и, бросив громко «пардон», несется вниз по лестнице. И все бы ничего, но я теряю равновесие и практически лечу вниз по ступенькам вслед за своим обидчиком. Кто-то со всей силой тянет меня за руку прямо на себя, и я впечатываюсь лицом в крепкую мужскую грудь. Этот запах, смесь сигаретного дыма и чего-то особенного. Я в ужасе поднимаю глаза и шепчу:

– Адам.

Он тут же отпускает меня, мгновенно убирает руки и бросает на меня хмурый взгляд.

– Люди ненормальные, – возмущается Полин.

– И не говори, – шокировано отзывается Эмма и добавляет: – Адам, вот у тебя реакция!

– Вы уже знакомы? – переводя взгляд с меня на него, спрашивает Полин.

– Да, я вчера их успела познакомить до того, как Лили стало плохо, – как ни в чем не бывало отвечает Эмма, целует его, а затем говорит сладким голосом: – Привет, мой герой.

Он обнимает ее и с улыбкой отвечает:

– Доброе утро.

Я заглядываю Адаму в глаза. Карие, мой любимый цвет. Они непроницаемы. Первый раз в жизни я не могу прочитать их. Он закрылся от меня. Мне хочется спросить его: «А помнишь нашу первую встречу? Там во Флоренции, на площади, помнишь?» Но я сжимаю крепко губы и молчу. Если он смог забыть меня и спустя пять месяцев обнимает другую, то и я смогу. Ведь правда смогу? Но внутренний голос предательски шепчет: «Я не уверен.»

* * *

У нас история. Я сажусь в самом конце класса и действительно пытаюсь слушать учительницу, но мои мысли где-то далеко. Сосредоточиться не получается. Жизнь – чертовски сложная и невероятно непредсказуемая штука. Как иначе объяснить, что мой Адам – это «лучший в мире парень» моей сводной сестры? Просто непостижимо. Самое отвратительное – я вижу, что она любит его. Любит по-настоящему, это читается в ее влюбленном, до тошноты мечтательном взгляде. Я всю жизнь ненавижу этот взгляд. Чаще всего реакция посторонних на него бывает такая: громкий вздох, глупая улыбка и причитания – эх, любовь, любовь. Я из тех, кто закатывает глаза и спешит убраться подальше от влюбленной парочки до того, как меня вывернет от отвращения. Я достаю ту самую тетрадь, в которой писала сегодня ночью, взяв ручку, бросаю последний взгляд на Адама и продолжаю:

У меня в жизни не было сладкой романтики… до тебя. Рассказы про милые прикосновения под луной были для меня сущим бредом. до тебя. А еще до тебя у меня был один-единственный парень, которого я встретила в клубе, в прошлом году на новогодней вечеринке.

Когда я была маленькой, я часто подслушивала мамины разговоры с подругами. Мне очень сильно хотелось понять, почему папа ушел. Моей маме тоже, поэтому большинство разговоров сводилось к теориям и гипотезам, почему и зачем он так поступил. Чаще всего причиной был секс. Мамины подруги, одна за другой, объясняли, что для мужчин секс важнее детей и жен. Поправочка: охрененный, невероятный, сногсшибательный секс. «Они думают членами», – цитата великих женщин. Надеюсь, ты чувствуешь мой сарказм. Сейчас я понимаю, что это полнейший бред. Но я обдумывала эту мысль очень-очень-очень много лет. Задавалась вопросом, что такое секс и почему ради него бросают? Что в нем невероятного? Согласись, мир повернут на сексе. Все бесконечно мечтают о нем, думают о нем, говорят о нем и жаждут его. В десять лет я посмотрела первый порнофильм. Что я могу сказать: меня повергла в ужас женщина с необъятным бюстом и звуки, которые она издавала, все происходящее на видео не вызвало во мне ничего, кроме омерзения. В четырнадцать лет я прочитала свой первый роман 18+, в котором главная героиня-девственница в свою первую ночь с мужчиной испытала три оргазма. Знала ли я, что это всего лишь сказки для взрослых? Нет, Адам. К слову, порнушка в книгах понравилась мне больше, чем кинематограф. Возможно, у меня лучше развита фантазия, чему большинства порнорежиссеров. Я не обсуждала секс с мамой: как-то она купила мне книгу о женском теле, а затем в моей ванной появилась коробка презервативов. На этом все. И меня такой расклад устраивал. Когда я встретила того парня в клубе, я сказала себе: «А почему бы и нет?» Я испытывала возбуждение, мне нравилось с ним танцевать, нравилось, как он целует меня, и мне хотелось зайти дальше. Что я и сделала, но это было хуже, чем ужасно. Больно, стыдно, неприятно, опять стыдно и чертовски нелепо. В момент, когда я лишалась девственности, я вспомнила ту самую героиню и ее три оргазма, а после истерически расхохоталась. Поняла ли я, что люди находят в сексе? Черт возьми, нет. После моего первого раза я думала лишь об одном: да никогда в жизни я это не повторю. Вот в общем-то и все мои познания об отношениях и романтике. До встречи с тобой. Знаешь, Адам, моя жизнь разделилась на несколько этапов. Например, есть этап «До развода родителей» и этап «После», есть «До встречи с тобой» и «После». До встречи с тобой я была уверена, что любви не существует. Люди придумывают ее, мечтают о ней и бесконечно жаждут ее, точно так же, как и секса. Но она является лишь плодом их фантазии. Ведь говорят, что любовь живет только в книгах и там ей самое место. Я всегда была склонна считать, что у людей есть пять чувств: осязание, слух, зрение, вкус, обоняние. А любовь словно некое шестое чувство. Иллюзорное, выдуманное, несуществующее. Но теперь понимаю, как я ошибалась.

Я приехала во Флоренцию в одиннадцать часов пятнадцать минут, автобус простоял в пробке целый час и поэтому задержался. Уезжала я из Лозанны в пальто, джинсах и коротких ботинках, да еще и с зонтиком в руке. Италия же встречала меня ярким солнцем, чистым небом и тридцатиградусной жарой. После дождливой Лозанны, серой и унылой осени я была просто в восторге и с наслаждением подставила лицо теплым лучам.

Начну со своего первого приключения: мой телефон перестал работать сразу же после того, как мы пересекли границу Италии. Роуминга в моем тарифе не было, а я об этом совсем забыла. Я стояла на автовокзале и гадала, что делать дальше. Затем решила поддаться стадному инстинкту и последовала за толпой. Чтобы доехать до центра Флоренции, мне нужно было купить билетик на трамвай, что я и сделала. В центре после недолгих метаний я нашла вокзал и камеру хранения, где оставила пальто и рюкзак. Ведь я приехала в этот город без всякого плана. Ни отеля, ни кровати в хостеле у меня не было забронировано. Решение посетить Флоренцию было безумным и спонтанным. Я помню, что проголодалась и купила хот-дог с колой в какой-то уличной лавочке, а затем мне стало жарко, я буквально обливалась потом. Прекрасно, правда? В джинсах, рубашке и ботиночках, я просто умирала от жары.

Решение пришло само собой, когда я случайно вышла на улицу с магазинами и недолго думая зашла в Zara. Там у меня разбежались глаза, я схватила несколько платьев, решив примерить каждое и взять лучшее. Знаешь, кто помог мне сделать выбор? Итальянская бабушка, которая не говорила на английском или французском. Она ждала своих внучек, а я выходила из примерочной, чтобы посмотреть на себя в большом зеркале. Ты бы видел эту стильную женщину: на ее пальцах поблескивали кольца, волосы аккуратно уложены, на губах бордовая помада, а темные глаза подчеркнуты подводкой. Она была в джинсах и ярком топе, на плече висела блестящая сумочка. На первое платье она обрушила волну критики на итальянском, яростно жестикулируя, морща носик, то и дело качая головой. Я не поняла ни слова, но было очевидно, что она имеет в виду. Платье мне не шло. Когда я показалась во втором, она поджала губы, нахмурилась и, вновь жестикулируя и причитая, покачала головой. Та же реакция последовала на каждое следующее платье, а всего их было пять. Мое настроение медленно, но верно падало, я уже пожалела, что зашла в магазин, как вдруг эта самая бабушка подала мне голубое платье, из мягкой нежной ткани. Я вежливо улыбнулась и спряталась в примерочной. Именно в этом платье ты впервые увидел меня, Адам. Оно тебе понравилось, я видела, как ты разглядывал меня. Тоненькие бретельки открыли мои плечи, мягкая ткань подчеркнула талию и грудь, а свободная юбка волнами спускалась чуть ниже колен. Голубой цвет идеально подходил моим глазам.

– Беллисимо! – гордо провозгласила итальянка и подмигнула мне.

Я была на седьмом небе от счастья.

– Граци милле, – ответила я с широкой улыбкой.

Конечно, надо было еще купить босоножки или балетки, но, признаюсь честно, мне не хотелось тратиться. Поэтому я осталась в своих ботинках, благодаря им мой образ стал более свободным, рок-н-ролльным. Мне понравилось. Я распустила волосы, подкрасила глаза и, окрыленная, пошла гулять по городу.

Флоренция прекрасна, невероятна, волшебна! Я остановилась у фонтана на одной из площадей и просто стояла, проникаясь атмосферой. Солнце грело мои плечи, ключицы, слепило глаза, старинные здания окружали меня, из фонтанчика била вода, и маленькие капли летели в мою сторону. У меня не было плана города, я ничего не прочитала о Флоренции заранее, у меня не было никаких ожиданий, и я не спешила посещать музеи. Флоренция просто-напросто удивила меня, она будто открыла мне глаза, настолько я была поражена красотой города, его атмосферой. Я гуляла по маленьким улочкам, и «Чао, белла!» доносилось до меня из каждого уголка, заставляя улыбаться. Помню, как добрела до собора Санта-Мария дель Фьоре и не могла налюбоваться им. Его красота, отделка и масштабы лишили меня дара речи – неужели все это сделано человеческими руками? Стоя там, я почувствовала, что не зря приехала. Мне это было необходимо. Сменить декорации, открыть для себя что-то новое, раствориться в моменте и наслаждаться мгновением. Я брела по городу, переходила с одной улочки на другую, разглядывала балкончики и двери. Где-то мне встречались древние памятники, где-то улыбки прохожих. Я была воодушевлена как никогда.

Трудно, наверное, представить итальянскую площадь без фонтана. По крайней мере, я такой не встречала. Я шла мимо прекрасного восьмиугольного фонтана с бронзовыми нимфами и мифическими существами. В самом центре над ними, в колеснице, запряженной четверкой сказочных лошадей, возвышался мраморный морской царь. Я подошла ближе и опустила руку в воду, наслаждаясь легкой прохладой и чувствуя брызги на лице.

А затем я увидела тебя. Сработало первое чувство – зрение. Первое чувство, связанное с тобой. Это было на площади Синьории. Музей под открытым небом – я бы так ее назвала. Сколько на ней невероятных скульптур под Лоджией Ланци! Ты не сводил глаз со статуи Давида, что стоит у самого входа в палаццо Веккьо. Часы на башне показывали половину четвертого. Я очень хорошо помню все детали. Тем более что у меня было пять месяцев, чтобы снова и снова вспоминать каждую мелочь, связанную с тобой, Адам. Ты расстелил свою джинсовую куртку прямо на земле, сел на нее, рисуя что-то. Не знаю, что в твоем облике так привлекло меня, может быть, то, с какой сосредоточенностью ты рисовал в альбоме, или сигарета, зажатая в зубах, или, быть может, как ты устроился перед статуей Давида, наплевав на всех туристов, и делал свое дело. Я помню, как медленно подходила ближе. Не сводя с тебя взгляда. Твои каштановые волосы на солнце отливали золотом, серая футболка обтягивала грудь и бицепсы, я даже разглядела маленькую дырочку на рукаве. Ты стряхнул пепел и внимательно посмотрел на лист перед собой, чуть приподняв его и склонив голову набок. Между бровями залегла складка, ты сильно прикусил нижнюю губу. Я подошла совсем близко, и вдруг, к моему огромному удивлению, ты начал ругаться по-французски:

– Мерд, мерд, мерд, ничего не получается!

Ты резко закрыл альбом, так что у меня не было возможности разглядеть рисунок. Что было потом, ты прекрасно знаешь. Уверена, не только я часто вспоминаю в подробностях момент нашего знакомства.

– Если ты подвинешься, то на твоей куртке будет местечко и для меня, – я сказала этоуверенно, не особенно задумываясь о наглости просьбы и не боясь быть отвергнутой. Что-то во мне щелкнуло в тот момент, отключив всякие страх и неловкость. Ты поднял голову, слегка нахмурился, присматриваясь, и я увидела, как выражение твоего лица меняется. Я чертовски понравилась тебе, Адам. С этим, пожалуй, не поспоришь. Это читалось в твоих глазах: то, как ты смотрел на меня, не сводя глаз, было громче всех слов в мире. Ты неуверенно пожал плечами, отодвинулся на самый край куртки и сказал:

– Конечно, вот, присаживайся.

Я выбила тебя из колеи, ты был немного растерян. Я села рядом, поправила юбку и опустила голову на колени, поворачивая к тебе лицо:

– Ты говоришь по-французски с парижским акцентом, – заявила я.

Ты затянулся сигаретой.

– Неужели парижский акцент столь очевиден?

Мне нравился твой голос, глубокий, но не очень грубый, я бы сказала, бархатный. Второе чувство – слух. Я хотела слушать тебя. Но если быть до конца откровенной, в тот момент для меня наше знакомство было игрой. Я весь день провела одна и нуждалась в компании. Некоем приключении, о котором я буду вспоминать, думая о Флоренции. Если совершать безумные и необдуманные поступки, то уж по полной программе.

– Если честно, я сказала наугад, – улыбнувшись, ответила я, – но ты явно не из Швейцарии.

– А ты явно да, – лукаво улыбнувшись, отметил ты.

Меня зацепила твоя улыбка, было в ней что-то такое необъяснимое. Мое сердце забилось сильнее, я почувствовала, как краснеют щеки. Ты смотрел прямо, смущение пропало, в твоих глазах горел интерес. Тебе хотелось разгадать меня, Адам.

– Я, кстати, Лили. Из Лозанны.

Не поверишь, но я представилась лишь с одной целью, чтобы узнать твое имя.

– А я Адам, как ты успела догадаться, из Парижа. – Еще одна ленивая затяжка и изучающий взгляд карих глаз. – Чем обязан. Лили?

Ты сделал паузу нарочно, выделяя мое имя, выговаривая его, ты выдохнул дым и смотрел мне в глаза сквозь него. У меня по коже побежали мурашки, но я тут же собралась и, выпрямившись, заявила:

– Не смотри на меня таким взглядом, этот твой дешевый трюк с сигаретой не сработает. Я предупреждаю тебя сразу: у меня нет планов переспать с тобой, как бы томно ты не играл в гляделки.

Ты, наверное, подумал, что я сумасшедшая. Но, надо отдать тебе должное, не подал виду. Рядом с тобой, Адам, я не чувствовала стеснения и робости. Я видела, как ты разглядываешь меня, как твой взгляд бегает по моим ключицам, по плечам, останавливается на груди, затем падает на кисти рук и возвращается к глазам. Нет, ты не смотрел на меня голодным взглядом, и мне не хотелось спрятаться, скорее в твоих глазах читалось. восхищение. Ты смотрел на меня как на предмет искусства. Как на прекрасную картину, стараясь угадать ее тайный смысл. Твой взгляд будил во мне уверенность: я чувствовала себя красивой, чувствовала, что мне под силу контролировать ситуацию. Наверное, это очень наивно, но тон, которым ты произнес мое имя, заставил трепетать что-то внутри меня. Часть моей природы, с которой я еще не была знакома, и, признаюсь, даже не подозревала о ее существовании. Чтобы не растаять от твоих слов и прийти в себя, я выбрала лучшую защиту – нападение.

– Напомни это себе сегодня вечером: вцепишься в меня так, что отпускать не захочешь, – самодовольно ответил ты на мое заявление, и я рассмеялась:

– Мечтать, говорят, не вредно.

Ты приподнял бровь и затушил об асфальт сигарету.

– Если серьезно, такое в моей жизни впервые. Красивая девушка наглым образом усаживается на мою куртку и тут же заявляет, что мне ничего не светит. Может, есть какие-нибудь идеи или подсказки, как мне стоит себя вести?

Я заправила выбившуюся прядь за ухо и честно ответила:

– Покажи мне Флоренцию, Адам из Парижа. Я здесь совсем одна и ничего не знаю об этом городе.

Я решила не быть мямлей и не ходить вокруг да около. Мне хотелось продолжить знакомство с тобой, и я дала тебе это понять. Расстроилась бы я, если бы ты отказался? Немного… Но, как я уже сказала, для меня это было игрой. Веселым, ничего не значащим приключением. Ты придвинулся ближе и шепнул:

– Мне отведена роль гида, а не любовника. Ну что же, будем довольствоваться тем, что имеем. Перед тобой статуя Давида, но не обольщайся, это всего лишь копия знаменитого шедевра. Оригинал находится в галерее Академии изящных искусств. Есть желание постоять в очереди часа четыре?

Я не смогла скрыть свой ужас и полнейшее нежелание стоять в огромной очереди, воскликнув:

– Уж точно нет!

Ты улыбнулся и повернулся к статуе:

– Что ты о ней думаешь?

Я последовала твоему примеру и принялась рассматривать скульптуру. Точеное тело, каждая мышца прорисована, напряжена.

– Он упрямый, гордый, мужественный, сильный. и очень красивый. В нем есть характер и благородство. Идеальный герой. Ведь они так все между собой похожи.

– В твоем голосе слышится разочарование, будто быть героем плохо.

Я пожала плечами:

– До чертиков скучно.

Ты хмыкнул и с любопытством на меня посмотрел.

– Рассказать тебе интересную историю?

– Валяй, я вся внимание.

Ты сделал вид, что не почувствовал сарказм в моих словах или же решил не спорить.

– С 1501 по 1504 год Микеланджело высек это идеальное мужское тело из старого куска мрамора, который отвергли из-за изъянов другие скульпторы. По факту он создал шедевр из бракованного материла. Впечатляет?

– Немного.

– Ты не из тех, кого легко впечатлить?

– Я из тех, кто любит впечатлять.

Ты прикусил губу, будто пытался сдержать смешок.

– Даже не сомневаюсь, – пробормотал себе под нос и потянулся в карман за новой сигаретой. – Давида планировали установить под куполом Дуомо, но во многом благодаря да Винчи передумали. Леонардо был в составе экспертной комиссии и высказал мнение, что из-за излишних анатомических подробностей статуе не место на вершине храма. Что думаешь об этом?

– Его анатомические подробности меня тоже не впечатляют.

Ты глухо рассмеялся и сказал:

– Да Винчи просто подложил свинью своему сопернику.

– Они что, соперничали? Я думала, люди искусства, уверенные в своей гениальности, не замечают никого вокруг.

– Люди искусства жаждут признания и славы, а еще хотят быть единственными и неповторимыми. Обыватели бесконечно сравнивают их творения, сопоставляют, тем самым разжигая соперничество. Каждый из них был гениален и считал себя и свои суждения единственно правильными. Они просто не могли понять друг друга.

– Это как?

Ты выдохнул дым и пояснил:

– Их взгляды на искусство не совпадали. Они часто спорили: что важнее – живопись или скульптура? Микеланджело считал, что живопись плоская, а Леонардо – что скульптура грубая. Видишь, они были слишком разными, чтобы их сравнивали, к тому же своим творчеством оба доказали, что эти споры неуместны.

В этот миг я вспоминала, как папа рассказывал мне о Микеланджело. Даже иллюстрации из детской энциклопедии про эпоху Возрождения мелькнули перед глазами, и я быстро захлопнула дверь воспоминаний.

– Я не люблю искусство, – признание вылетело у меня, – и не надо смотреть на меня, будто я прилетела с Луны, – пробормотала я под твоим скептическим взглядом, который ты даже не пытался скрыть.

– Флоренция – колыбель эпохи Возрождения. Зачем ехать в этот город, если не ради искусства?

Ты действительно негодовал… Я отвернулась, ведь не могла рассказать правду первому встречному. Я приехала сюда, потому что скучаю по папе, а он двадцать лет назад ходил по этой самой площади и разглядывал скульптуру Давида. На глаза предательски выступили слезы. Ты уже знаешь, что я очень эмоциональная и мне сложно скрывать свои чувства. Но я научилась притворяться, прячась за маской легкомыслия. В тот момент я решила поступить так же, как и всегда. Я взяла себя в руки, широко улыбнулась и, вновь встретившись с тобой взглядом, заявила:

– Ради приключений!

Ты внимательно заглянул мне в глаза, будто искал в них ответ, и молчал секунды три, изучая, отчего мне стало капельку не по себе. Не знаю, что увидел в них художник из Парижа, что именно прочитал, но ты мне очень тепло улыбнулся и сказал:

– Тогда я буду твоим приключением. – Сделал паузу и добавил: – И никаких музеев.

Я уже говорила, что твоя улыбка отпечаталась в моем сердце. Когда ты смотрел на меня так тепло, по-доброму, мне приходилось напоминать себе, что любви не существует, что все происходящее со мной – лишь игра гормонов. Я мысленно повторяла мантру: «Приди в себя, Лили. Ты превращаешься в лужицу». Тем временем ты встал и подал мне руку, ты не знал, какие мысли крутятся у меня в голове и как ни в чем не бывало произнес:

– Да начнется приключение, Лили!

Я положила свои пальцы в твою теплую ладонь, отгоняя назойливые мысли и весело повторила:

– Да начнется приключение, Адам!

Ты и я. Все началось с одного приключения во Флоренции. С лучшего приключения в моей жизни.

Глава 8

Лили

Первая половина дня тянется очень долго, один урок за другим. Одна перемена за другой. Одноклассники пытаются разговорить меня, но слышат только «да», «нет».

– Лили, время обеда! – кричит Полин, стараясь заглушить голоса школьников.

Она хватает меня за руку и тянет к другому выходу, у которого стоит Амар и проверяет разрешение на обед вне школы. Мы достаем дневники из сумки и показываем ему. На улице светит яркое солнце, его лучи отражаются в окнах, слепя глаза и создавая красивую игру света на молодой листве.

– Да где же они? – торопливо набирая текст в телефоне, бормочет Полин, пока часть учеников продолжает вываливаться из школы.

Наконец я вижу Адама. Его не заметить просто невозможно, он возвышается над толпой. Рядом с ним Эмма – они держатся за руки. Я проглатываю неприятный ком в горле. А за ними вылетает Поль и с довольной улыбкой посматривает на меня.

– Ну что, Лили, как тебе наш сумасшедший дом?

– Ничего, видела и похуже. – Я стараюсь вести себя обычно. Отшучиваюсь в ответ и заправляю прядь волос за ухо. Чувствую на себе взгляд Адама и не знаю, куда от него спрятаться. – Вы случайно не знаете номер телефона Сесиль? Она приглашала меня пообедать вместе, но я вряд ли найду ее в этой толпе.

Эмма озадаченно хмурит брови.

– Я думала, ты пообедаешь с нами. Поль, ты обидел ее чем-то? – немного грубо интересуется она, и Поль удивленно поднимает брови:

– А почему сразу я? В нашей стае роль главной стерве отведена Полин!

Он комичным жестом указывает на сестру. Я только сейчас осознаю, как сильно они похожи. Полин равнодушно пожимает плечами и, не отрываясь от телефона, говорит:

– Я вела себя ангелом, спустившимся с небес.

– Никто меня не обидел, – я перебиваю всех, – просто не хочу влезать в вашу компанию и быть лишним звеном.

Эмма подходит ближе и берет меня за руку.

– Лили, – она тепло улыбается и в ее взгляде столько доброты, – я понимаю, что переезд был не твоим решением. Ты не лишнее звено, мы теперь с тобой одна семья. И я буду рада узнать тебя получше.

Ее признание обескураживают меня. «А я не хочу знать тебя и не хочу видеть Адама рядом с тобой», – кричит мой внутренний голос. Но я выдавливаю из себя неловкую улыбку и киваю:

– Отлично, тогда где мы будем обедать?

– В парке! Сегодня отличная погода. Предлагаю купить сэндвичей и устроиться прямо на траве под солнечными лучами!

– Я рад, что ты с нами! Я даже куплю тебе по этому случаю сладкую булочку, не обещаю, что она будет слаще меня, но слаще меня мало что есть в этом мире, – весело заявляет Поль и играет бровями.

– Если это твой способ флиртовать, то умереть тебе девственником, – будничным тоном заявляет Полин, и Эмма прыскает со смеху.

– Полин, сестренка, это я разогреваюсь, – он с сияющей улыбкой смотрит на меня и томным голосом произносит: – Лили, вот я сижу и думаю, видел ли я девушку прекраснее тебя. Джулия Робертс в молодости ничего такая, но, поверь, с тобой и рядом не стояла.

Это выглядит столь комично и нелепо, что я улыбаюсь, и Эмма вновь начинает хихикать.

– Видишь, Полин, не все потеряно!

– Поздравляю, твой стендап удался, братишка. Следующая стадия – цирковые представления!

Он небрежно машет ру кой.

– В тебе говорит зависть, ведь все обаяние досталось мне. И вообще, мы выяснили, что я не вселенское зло, никого не обижал, может быть, вы хотя бы извинитесь за наезд? – со смешком интересуется Поль.

– Хватит кривляться, – слишком резко и грубо говорит Адам.

Мы все замираем, Адам стоит, облокотившись о какую-то машину, и курит сигарету. Он смотрит прямо на Поля. Смесь равнодушия и агрессии читается в его взгляде. Поль открывает рот и хочет что-то сказать, но Эмма опережает его:

– Пожалуйста, не надо.

Она смотрит ему в глаза, и он, прикусив губу, мешкает.

– Пожалуйста, – повторяет Эмма тихим голосом.

Поль бросает на Адама взгляд, полный злости:

– Когда-нибудь ее не будет рядом, чтобы защитить тебя.

– Она всегда будет рядом, – с издевательской усмешкой отвечает он и выдыхает дым.

Поль неожиданно для меня просто берет и уходит. Глядя на остальных, я понимаю, что такое происходит далеко не в первый раз.

– Поль, – зовет его Эмма, – мы же собирались пообедать!

Он ничего не отвечает, достает телефон и набирает кому-то эсэмэску.

– Оставь его, – говорит ей Полин, – иначе он вернется и будет очередная драка.

«Очередная драка» – прокручиваю я у себя в голове и смотрю на Адама, пытаясь понять, что только что произошло. Он смотрит куда угодно, только не на меня.

– Адам, ты можешь перестать так вести себя с ним? – зло спрашивает Эмма. – Он был так мил с Лили, а ей как раз нужна сейчас поддержка!

– Да пошел он, – хмуро говорит Адам и делает очередную затяжку, – я вспомнил, мне надо кое-что сделать.

С этими словами он отходит от нас. И в этот раз Полин и Эмма выглядят крайне удивленными. Очевидно, ему такое поведение не присуще.

– Адам! – кричит Эмма и бежит за ним. – Подожди, давай поговорим.

Она догоняет его, и они исчезают за поворотом.

– Какая муха его укусила, – задумчиво бормочет Полин, а затем, взглянув на меня, добавляет: – Видимо, нам придется обедать вместе, а раз так, то пошли в кафе. Ненавижу сидеть на траве и отгонять муравьев.

– Адам всегда такой? – решаюсь спросить я, и Полин качает головой.

– С Адама можно писать историю о доблестном рыцаре. Знаешь, когда все добродетели сочетаются в одном человеке? Это Адам.

– Почему он тогда себя так ведет?

– Поль его бесит до чертиков. Впрочем, это как никогда взаимно. Лили, не бери в голову, дело вообще не в тебе. У людей порой бывает плохое настроение, и они отыгрываются на других.

Полин достает пачку женских тонких сигарет и предлагает мне.

– Я не курю, спасибо, – машинально отвечаю я, и она указывает подбородком на ближайшее кафе на углу.

– Как тебе парижские брассери?

– Еще не посещала, – хмыкнув, отвечаю я.

– В таком случае нам определенно нужно сесть на террасу и пофлиртовать с офисными клерками!

Она выбирает столик рядом с мужчинами постарше и, мило улыбнувшись, просит у них зажигалку. Мужчины тоже расплываются в улыбке, и между ними завязывается короткая беседа.

– С твоим ростом надо внимательно подбирать гардероб, – внезапно бросает Полин и добавляет: – А то можно с легкостью спутать тебя с четырнадцатилетним подростком. Никаких кед, футболок и толстовок, – поучительно говорит она и бросает выразительный взгляд на мои конверсы.

– Да пошла ты, – откидываясь на спинку стула и глядя ей прямо в глаза, с улыбкой говорю я, и она начинает смеяться.

– Ты мне определенно нравишься, Лили. Может, Эмма поучится у тебя.

– А давно они с Адамом встречаются? – решаю я задать главный вопрос, который вертится у меня в голове с того самого момента, как я впервые их увидела вместе.

– Адам и Эмма всю жизнь вместе, – отвечает Полин, – знаешь те сладкие парочки, которые познакомились в начальной школе и нашли свою судьбу? Нарожают в будущем детей и умрут в один день, – со смешком добавляет она. – Чертовски скучные и до нелепости счастливые! Эти двое, как никто другой, подходят под эту категорию.

В миллионный раз за последнее время мое сердце пропускает удар. Мне сейчас очень больно. Я чувствую предательский, горький ком в горле и не знаю, как подавить в себе эти эмоции. Я ведь рассказала ему о своем отце, он знал мое отношение к верности. Но люди порой удивляют. Они иногда делают очень больно и плюют в самую душу. Я выдавливаю улыбку и спрашиваю Полин:

– Что будешь заказывать?

Я не слушаю ее ответ.

– Лили, ты вся побледнела, – озабоченно произносит она, и я киваю.

– Да, мне немного нехорошо. Извини, мне правда неловко оставлять тебя одну. Но мне лучше пойти домой.

– Тебе вызвать Uber?

– Нет-нет, тут же недалеко.

Я встаю и закидываю сумку на плечо.

– До завтра, Полин!

Она хмурится.

– Не уверена, что могу отпустить тебя одну.

– Я дойду, – довольно резко вылетает у меня, и Полин молча кивает.

Я иду домой, здесь совсем близко. Чувствую себя лучше от того, что начинаю ориентироваться в городе. Вызывать каждый раз Uber не хочется. Для меня важно уметь контролировать свое местонахождение, иметь возможность уйти. Иначе я ощущаю себя беспомощной, а я это ненавижу. Шрам невыносимо болит, и я растираю его. Фантомные боли стали слишком частым явлением. Это очень раздражает. Нет, скорее сильно бесит. Так же, как и боль внутри. Огорчение вперемешку с разочарованием. На коврике перед квартирой лежат несколько писем и извещение с почты на мое имя. Бабушка выслала мне книги, наверное, их сегодня приносили, но никого не было дома. На извещении адрес отделения, в котором мои книжки ждут меня. Надо загуглить, где это. Но только позже. Я захожу домой и очень рада, что никого нет. В моей комнате окна открыты нараспашку, и весенний ветерок играет с занавесками. Я падаю на постель и закрываю глаза. Хочется уснуть и проспать до конца года. Не видеть его, не слышать его и не любить его. Наверное, это мечта каждого человека – уметь управлять своими чувствами, получить контроль над ними. Но, увы, мне это неподвластно. Руки сами собой тянутся к красной тетради, в которой я описываю прошлое. Что это? Мой личный дневник или заметки о моем путешествии? Я не знаю. В одном я уверена точно, здесь каждая строчка пропитана моими воспоминаниями о нас. Я беру ручку, перечитываю последнее предложение и продолжаю:

Ты помог мне встать, и я поняла, что дохожу тебе до плеча. Мне было неловко, когда ты держал меня за руку. Третье чувство – осязание. Я почувствовала тебя. Твою кожу на своей коже. Твое прикосновение ко мне было третьим чувством, связанным с тобой, Адам.

Ты ухмыльнулся, проследив за тем, как румянец ползет по моим щекам. А я, почувствовав, что краснею, занервничала сильнее.

– И каков план? – откашлявшись и отпуская твою руку, спросила я.

Ты поднял куртку с асфальта и небрежно пожал плечами, после махнул рукой в неизвестном мне направлении.

– Предлагаю отправиться в ту сторону.

– А что там?

– Ничего особенного.

– Тогда почему мы идем туда? Что именно мы будем там делать?

Я разнервничалась, и вопросы сыпались из меня со скоростью света. В этот раз ты выбил меня из колеи, ты и твоя рука, Адам. Ведь когда я коснулась тебя, по моей коже, как в сопливом девичьем романе, побежали мурашки. Первый раз в жизни у меня были мурашки от прикосновения к кому-то.

– Я заведу тебя за угол и. – ты сделал театральную паузу и посмотрел на меня в упор. Твои глаза, такие теплые, красивого древесного оттенка, загадочно всматривались в мои.

– Дай угадаю, ты заведешь меня за угол и раскромсаешь на кусочки прямо в толпе туристов? – наивно хлопая ресницами, с иронией поинтересовалась я.

Ты широко улыбнулся:

– Господи, ну у тебя и фантазия! Я планировал накормить тебя итальянским мороженым. Но, похоже, Лили из Лозанны, у вас другие интересы, боюсь, рожок с двумя шариками не вписывается в ваши повседневные развлечения.

– Адам из Парижа, мороженое – это лучшее, что есть в мире, и оно точно вписывается в мои планы. Даже странно, что приходится об этом говорить!

Ты рассмеялся так звонко, так свободно, что я не смогла сдержать улыбки, так мне понравилось тебя смешить. И действительно, за углом ты купил мне мороженое. Фисташковый и кокосовый шарики гордо восседали на вафельном рожке. Себе ты взял шоколадный и ванильный.

– Почему итальянское мороженое считается самым вкусным в мире? – спросила я, наслаждаясь таящей на языке сладкой прохладой.

– Да просто потому, что оно вкусное, – серьезно ответил ты и подмигнул мне. В твоих глазах блеснули веселые искорки.

Мы шли какое-то время в тишине, молча уплетали мороженое, а я украдкой рассматривала тебя. На тебе были черные узкие джинсы, из кармана которых ты достал очки, скрывая глаза от солнца. Они чертовски тебе шли, делая тебя похожим на модель с обложки модного журнала. Серая футболка обтягивала грудь и бицепсы, и я увидела еще одну дырочку, в этот раз под воротником, но мне понравилась твоя небрежность. В тебе чувствовалась свобода, спокойствие и что-то еще неуловимое, я до сих пор не разгадала, что именно. Ты уверенно вел меня, будто знал каждуюулочку. Ты отгонял от меня надоедливых продавцов, которые что-то хотели продать туристке. Под мышкой у тебя был альбом, за ухом карандаш, а на плечо ты закинул ту самую джинсовую куртку, что свела нас. Ты ел мороженое и расправился с ним намного быстрее меня. Знаешь, Адам, может, это и смешно, но мне нравилось на тебя смотреть. Ветер слегка раздувал твои волосы, мне хотелось запустить в них руку и потрогать. Они выглядели такими мягкими и так красиво блестели на солнце. Ты помнишь, куда вел меня? Что ты показал мне во Флоренции в первую очередь? Единственный в своем роде жилой мост. Честно, до этого я не видела домов на мосту, даже не могла представить, что такое возможно.

– Это Понте-Веккьо, – сказал ты и посмотрел на меня, – в переводе с итальянского означает «Старый мост».

– Насколько старый? – тут же поинтересовалась я, доедая хрустящую вафлю.

– Думаю, раз его так окрестили, то достаточно, – с ухмылкой ответил ты.

Но я не унималась.

– Ну сколько ему лет?

– Это экзамен? – со смешком спросил ты.

– Ну ты же мой гид? Рассказывай, в каком году построили это чудо и прочие детали.

Ты небрежно пожал плечами и вытащил карандаш из-за уха, сунув его в задний карман джинсов.

– Точную дату не помню, но знаю, что ему почти 700 лет, это самый старый мост в городе и единственный, сохранивший свой первоначальный облик.

Мы пошли по мосту, и ты кивком указал на лавки, где продавались золото и драгоценности:

– Его еще называют Золотым мостом. В семнадцатом веке здесь жили и творили золотых дел мастера. Некоторые лавочки работают с тех самых пор.

Мы пробирались сквозь толпу туристов, разглядывая нескончаемые лавочки, в которых чего только не продавали. Мы задевали друг друга плечами и нечаянно касались руками. Мне нравилось быть так близко к тебе, я даже подходила ближе, чем требовалось, лишь бы случайно коснуться тебя.

– Откуда ты все это знаешь? – спросила я.

– Я родился во Флоренции, когда мне было семь лет с семьей переехал в Париж, но я очень часто приезжаю сюда. – Ты бросил на меня взгляд и пояснил: – Тут жила моя бабушка, она очень много рассказывала мне об истории города. А потом и она переехала ближе к морю, но я все равно продолжаю сюда ездить. Я люблю этот город. Очень люблю.

И в твоем голосе чувствовались эта любовь, нежность и даже трепет.

– Да, здесь очень красиво, – согласилась я, и ты довольно кивнул и тихо пробормотал себе под нос:

– Очень.

Ты довел меня до центра моста, где постройки прерывались, образуя две открытые панорамные площадки с видом на реку. Мы остановились именно там и молча смотрели на воду, мосты и город.

– Как называется река?

– Арно, – ответил ты и вдруг резко потянул меня на себя. От неожиданности я так растерялась, что потеряла равновесие и впечаталась лицом тебе в грудь. За моей спиной послышался грохот и недовольные крики… Я сделала глубокий вдох, от тебя пахло свежестью, мятой и сигаретами. Мне захотелось потереться об тебя носом, вдыхая этот запах.

– Что случилось? – спросила я, неловко поднимая голову. Твои руки лежали на моей талии, и я боялась пошевелиться.

– Маленькая авария у туристов-велосипедистов, уже вторая по счету за эти каникулы. Во время первой, кстати, разбился вдребезги мой телефон. Но в этот раз я смог быстрее среагировать, – пояснил ты, глядя на меня с озорной улыбкой, – я только что спас тебе жизнь.

Я закатила глаза, но не смогла сдержать улыбки, твое мальчишеское обаяние покоряло меня все больше и больше.

– И как же мне отблагодарить моего рыцаря? – с сарказмом поинтересовалась я.

На мгновение твой взгляд упал на мои губы, ты наклонился, сокращая расстояние между нашими лицами. И я больше ничего не слышала из происходящего у меня за спиной. Ни ругани, ни извинений, ни велосипедов, ни-че-го. Все исчезло под воздействием твоего взгляда.

– Как насчет того, чтобы поцеловать своего спасителя? – шепотом спросил ты, и я почувствовала твое дыхание у себя на лице. Ты ведь не предпринял попытку и сам не поцеловал меня, Адам. Хотя мог бы, я бы точно ответила на этот поцелуй, но ты хотел, чтобы я сделала первый шаг. Часть игры, верно? Уверена, для тебя наше маленькое приключение поначалу тоже было игрой. Веселой, беззаботной, немного романтичной, капельку сумасшедшей. В тебе тоже проснулся дух авантюризма. Но я не поцеловала тебя. Потому что струсила. Я нервно сглотнула и выбралась из твоих объятий.

– А ты, оказывается, наглый, до чертиков самоуверенный спаситель. Не хочется тебя обламывать, но такие, как ты, точно не в моем вкусе. Так что никаких поцелуев, приятель. Смирись, и тебя не будет ждать разочарование в будущем.

– Такие, как я, не в твоем вкусе? – насмешливо переспросил ты. – Такие шикарные? Невероятные? Сексуальные? – ты продолжил подтрунивать надо мной.

– Скорее такие нарциссы, – не оставаясь в долгу, со смешком ответила я.

– Да ты просто трусиха, – уверенно заявил ты, и мне так сильно захотелось сбить с тебя спесь.

– То есть если девушка не хочет тебя целовать, значит, она трусиха?

Ты подошел ко мне вплотную и, нагло ухмыльнувшись, заявил:

– Лили, ты хочешь меня поцеловать.

Я рассмеялась в голос и легонько толкнула тебя в грудь.

– Мечтай, – пробормотала я себе под нос и отвернулась, продолжив идти вперед.

Но знаешь, Адам, ты был прав. Я очень сильно хотела тебя поцеловать. Провести пальцами по гладко выбритому подбородку, прикусить твою нижнюю губу и почувствовать тебя на вкус. А хочешь еще правду? Опять же, ты был прав, назвав меня трусихой. Меня пугало то, насколько сильно я хочу поцеловать тебя. Поэтому я не рискнула этого сделать. Я боялась узнать, что почувствую, когда наши губы соприкоснутся. Ведь это все было лишь игрой. Игрой, Адам.

Глава 9

Эмма

Адам идет в сторону станции метро «Севр-Бабилон». Я терпеливо иду вслед за ним, жду, когда он объяснит мне свое поведение. Но он закуривает очередную сигарету и останавливается у входа в метро.

– Куда ты идешь? – не выдержав, спрашиваю я.

– Пойду домой, – коротко отвечает он, чем злит меня сильнее.

– Адам, может, ты объяснишь мне, в чем дело?

– То, что меня бесит Поль, для тебя открытие?

– Нет, но я до сих пор не понимаю, почему он тебя бесит. В конце концов, можно вести себя как взрослый человек и забыть детские обиды?

– А можно меня не отчитывать, тем более когда дело касается Поля? Или вы теперь друзья – не разлей вода?

За нашей перепалкой наблюдают ученики младших классов. Они переводят взгляд с меня на него.

– Ему надо поцеловать ее, и тогда она перестанет на него злиться, – со знанием дела говорит одна малявка и, приподняв бровь, добавляет, – поцеловать по-настоящему, с языком. Как Себастьян поцеловал меня на дне рождении у Хельги.

Все начинают перешептываться и улюлюкать, а мы с Адамом переглядываемся и, не в силах сдержаться, хохочем на всю улицу.

– Думаешь, это правда сработает? Мне стоит поцеловать тебя с языком? – Он притягивает меня ближе и обнимает. – Прости, Эмс. Я не хотел портить тебе день.

– Если ты поцелуешь меня с языком, тогда, возможно, я смогу принять твои извинения.

Он продолжает обнимать меня и молчит. Его реакция меня удивляет, и я не понимаю, почему он до сих пор не поцеловал меня. Поэтому заглядываю ему в глаза и пытаюсь прочитать выражение его лица. Но он закрыт, сосредоточен и чем-то очень озабочен.

– Может, покажем малышне, какие мы крутые? Устроим мастер-класс по настоящим поцелуям?

Адам вымученно улыбается и чмокает меня в нос.

– Так она точно его не простит, – звенит самодовольный голос козявки, но мне уже не смешно.

– Почему ты так странно ведешь себя в последнее время? Мне сложно понять тебя.

Он хмурится и качает головой:

– Просто устал.

– Тебе не нравится Лили? – Я хотела задать ему этот вопрос еще три дня назад. Я предложила пойти в кинотеатр и показать Лили город. Но выражение его лица и глупые отговорки о срочных делах озадачили меня. Сегодня он смотрел на нее так угрюмо, неприветливо и держался на расстоянии, словно она заразная.

– С чего ты решила? – небрежно пожав плечами, спрашивает он.

Я закатываю глаза:

– Я знаю тебя слишком хорошо, не притворяйся. Просто скажи, чем она тебе неприятна. Да, она немного замкнутая и малость необщительная. Но люди же разные, кому-то очень сложно даются новые знакомства.

Адам качает головой и с издевкой говорит:

– Конечно, конечно. Маленькая, бедная, скромная Лили. Эмс, ты такая наивная и вообще не разбираешься в людях. Напомню тебе, что ты ее вообще не знаешь!

– Ты продолжаешь меня удивлять, Адам, – честно признаюсь я. – Откуда столько злости? Да, я ее не знаю, но и ты тоже.

Он прикусывает губу и опускает глаза.

– Дело не в ней.

– Конечно, не в ней! Дело в тебе и в том, как ты относишься к людям.

Адам устало вздыхает и выкидывает сигарету.

– Эмс, думаю, нам стоит закрыть эту тему, и я правда хочу домой.

– Мы не можем ее закрыть, ты же толком не объяснил мне свое поведение.

– Что ты хочешь от меня, Эмма? Чтобы я извинился перед Полем? Ты же понимаешь, что этого никогда не будет.

– Почему? Ты что до сих пор ревнуешь его?

– Ревную? – удивленно спрашивает он. – О чем ты? Мне теперь надо ревновать к Полю?

Его имя он произносит со смешком в голосе.

– Я знаю, что вы тогда подрались, потому что он хотел пригласить меня на свидание. И подумала.

Адам выглядит утомленно и словно нехотя признается:

– Эмс, ревность ни при чем. Поль в тот год только и хвастался своими похождениями, а потом вдруг решил позвать тебя на свидание. Я сказал, чтобы он и думать об этом забыл. Что было дальше, ты знаешь.

– Так значит, ты не из ревности набил ему фингал под глазом? – Я говорю это с улыбкой, скрывая за сарказмом собственные эмоции.

– Нет, – Адам вымученно улыбается, – я лишь не хотел, чтобы тебе сделали больно.

Искренность в его голосе подкупает меня, я тяну его за край майки и обнимаю.

– Ты единственный человек на земле, который заботится обо мне, – шепчу я, и он обнимает меня крепче.

– Это неправда, Эмс. Очень многие тебя любят и заботятся.

– Но не так, как ты, – возражаю я, и это чистая правда. Никто не любит меня так, как Адам.

– Если и есть человек на земле, который никогда не сделает мне больно, этот человек ты, – добавляю я и чувствую, как его тело напрягается.

– Я правда очень устал, всю ночь не спал. Я пойду, ладно? – не глядя на меня, произносит он, и я знаю, что что-то не так. Но не могу понять, не могу нащупать причину. Мой телефон неожиданно разрывается мелодией «Voulez vous coucher avec moi». Полин собственноручно поставила ее на свои звонки.

– Алло, – сразу же отвечаю я, так как Полин редко звонит, чаще всего пишет эсэмэски.

– Лили стало плохо, и она пошла домой. Прежде чем ты начнешь орать на меня и спрашивать, почему я отпустила ее одну, знай, она категорически отказалась от помощи!

– Плохо – она упала, ударилась или что?

– Нет-нет, ничего такого. Просто резко побледнела. И сказала, что нехорошо себя чувствует.

– Поняла, сейчас попробую дозвониться до нее.

Я ищу ее номер в телефонных контактах и начинаю звонить. Она не берет трубку.

– Лили стало плохо, – говорю я Адаму, а сама разворачиваюсь в сторону школы, – она пошла домой, мне нужно проверить ее.

Я пробую еще раз до нее дозвониться, но она вновь не отвечает.

– Господи, она не берет трубку. Надеюсь, с ней все в порядке.

Я ускоряю шаг, и Адам следует за мной.

– Не нервничай раньше времени, – успокаивает он, однако я слышу волнение в его голосе.

Мы практически бежим вдоль рю де Варрен. Затем сворачиваем к Дому инвалидов, все это время я пытаюсь дозвониться до Лили, но она не берет трубку. Я практически влетаю в подъезд, перепрыгивая через ступеньку, поднимаюсь на наш этаж. Руки трясутся, у меня не сразу получается открыть дверь. Я запыхалась, а вот Адам дышит ровно.

– Лили, – кричу я, как только переступаю порог квартиры – в ответ тишина. – Лили! – зову я громче.

Я не разуваюсь, со всех ног мчусь к ней в комнату. Слышу тяжелые шаги Адама у себя за спиной. Не стучусь, а рывком открываю дверь, как раз в тот момент, когда Лили выходит из ванной.

– С тобой все хорошо? – тяжело дыша после бега, спрашиваю я, и она непонимающе на меня смотрит, крепче укутываясь в полотенце.

– А что случилось?

– Полин сказала, что тебе плохо, ты не отвечала на звонки.

– Все хорошо, я просто была в ванной. Телефон на зарядке. – Она неловким жестом указывает в угол и стеснительно смотрит на Адама.

– Я подожду снаружи, – смущенно говорит мой парень и прикрывает за собой дверь.

– Прости, что мы так вломились, – наконец извиняюсь я и оглядываю ее комнату. Здесь чисто, окно открыто нараспашку и пахнет чем-то сладким. Незнакомый запах. Нежный, приятный, цветочный.

– Я просто немного переживала, если честно, слышала вчера разговор, – я замолкаю, – эм. родителей. Они обсуждали твое здоровье, и, скажу сразу, я ничего толком не поняла, но тебе стало плохо второй раз за эту неделю, поэтому, когда ты не взяла телефон.

Лили не выдает никаких эмоций, она перебивает мое словесное недержание:

– Со мной все хорошо, не переживай, – ее голос звучит ровно, а лицо ничего не выражает. Она видит мое замешательство и неуверенность и решает добавить: – Спасибо за беспокойство, но все правда хорошо, немного разболелась голова в обед, но уже прошло.

Я киваю и смущенно улыбаюсь.

– Тогда я побежала в школу, уверена, что опоздала, – глупый смешок слетает с моих губ, – но мне нужно успеть на экономику. Это один из моих экзаменационных предметов.

Лили молча достает из комода вещи и бросает через плечо:

– До вечера. – И после секундной неловкой паузы: – Эмма, правда, спасибо за беспокойство.

– Не за что, мы теперь семья, – очередной глупый смешок и неловкая улыбка. – До вечера!

Я не спрашиваю ее, почему она не хочет вернуться в школу, если с ней все хорошо. Я не спрашиваю у папы, зачем Лили нужен психолог. Я не спрашиваю, откуда у нее этот уродливый шрам на руке. Потому что порой лучше ни о чем не спрашивать и подождать, пока ответы сами придут к тебе. По крайней мере, мне так кажется.

Адам стоит у окна в зале и нервным движением взъерошивает волосы.

– Мне нужно в школу, ты все-таки поедешь домой?

– С ней все хорошо? – вместо ответа спрашивает он, и я киваю.

– Да, все хорошо. У нее вроде как болит голова. Уверена, она не пообедала. Она тоже не очень любит еду из нашего ресторана и практически не ест. Думаешь, поэтому ей нехорошо?

Мне непонятно, почему Лили не ест. У нас холодильник ломится от действительно вкусной еды, но она не притрагивается к контейнерам.

– Она любит пиццу «Регину», – вслух озвучиваю я свои мысли, – может, заказать ей пиццу?

– Я могу заказать пиццу и пообедать вместе с ней, хочешь? – неожиданно предлагает он, и я заглядываю ему в глаза.

– Тебе не сложно? Я понимаю, что я ей не нянька. Но, честно сказать, впервые за долгое время папа действительно счастлив. Я хочу, чтобы у нас получилось построить семью. Амели очень хорошая, добрая, отзывчивая. Лили повезло иметь такую маму, а папе повезло встретить такую женщину. Я лишь хочу, чтобы все было хорошо.

Адам выглядит уставшим и поникшим, он обнимает меня и тихо шепчет:

– Все и так будет хорошо. Тебе надо расслабиться и успокоиться. Не все в этом мире зависит от тебя, Эмма.

– Мои родители развелись из-за меня, – еле сдерживая слезы, бормочу я, уткнувшись ему в грудь.

– Это неправда, твои родители развелись, потому что устали от совместной жизни.

Адам никогда не поймет, каково это – быть причиной каждой родительской ссоры. Каково это – слушать их крики и понимать, что они в очередной раз ругаются именно из-за тебя. Папа защищает меня, мама набрасывается на него с упреками.

– Просто закажи пиццу, пожалуйста, – прошу я.

Я знаю, что пицца не поможет, знаю, что веду себя ненормально, но я не могу успокоиться. Чувство вины перед папой душит меня. Я очень хочу, чтобы второй брак моего отца удался. Я очень хочу, чтобы он был счастлив. И я максимально постараюсь не стать в очередной раз причиной его несчастья.

Глава 10

Лили

Я надеваю домашние шорты и майку. Руки до сих пор трясутся от взгляда Адама. Он будто наконец увидел меня. Его глаза блуждали по моим открытым плечам, ключицам, шее, мокрым волосам. Наконец он заглянул мне в глаза, и я увидела в них ураган. Взгляд карих глаз был глубоким, пронзительным, проникновенным. Словно он не забыл меня. Словно что-то внутри него живет воспоминаниями обо мне. Конечно, это очень глупо, думать об этом, питать надежду и лелеять мечты. В конце концов, он просто развлекался со мной в Италии, а здесь, в Париже, его ждала Эмма. Такая добрая, такая душевная Эмма. Она не заслуживает такого отношения. Смотрит на него, как на сбывшуюся мечту, бегает за ним хвостиком, все ее мысли заняты человеком по имени Адам. Тихий стук в дверь прерывает мои мысли.

– Мам? – спрашиваю я.

– Это Адам, – его голос звучит тихо, даже как-то неуверенно.

Я резко открываю дверь и вижу его на пороге своей комнаты.

– Чего тебе надо? – я не стараюсь быть милой и ласковой.

– Эмма попросила заказать тебе пиццу, и я подумал, что мы могли бы поужинать, – отвечает он и переминается с ноги на ногу.

Он немного изменился, руки стали более рельефными, волосы еще длиннее и взгляд другой. В нем нет того огня, который разгорался в его глазах, когда он смотрел на меня. Лишь усталость, удрученность и бессилие.

– А где Эмма?

Его ответ сбивает меня с толку.

– Она ушла в школу, но переживала, что ты не пообедала. Так что я предложил.

– Понянчиться со мной? – издевательски спрашиваю я. – Серьезно, Адам? После всего случившегося ты решил, что идея вместе обедать не так уж плоха?

– А что именно случилось, Лили? – зло сверкнув глазами, интересуется он. – Давай, расскажи мне, что именно случилось, чтобы я смог наконец понять!

Я не выдерживаю и толкаю его в грудь. Его наглость выводит меня из себя.

– У тебя была девушка! После всех рассказов о моем отце тебе все равно не хватило духу мне признаться! – кричу я, и Адам хватает меня за руки и притягивает к себе.

– Когда мы познакомились с тобой, у меня не было девушки. Зато ты вдруг куда-то испарилась! Я писал тебе каждый день, звонил. Ждал ответа. Мне интересно, это была игра?

– Полин сказала, что вы с Эммой всю жизнь вместе, – сквозь зубы говорю я, а у самой в груди бешено колотится сердце. Он так близко, и он такой горячий.

– Мы с Эммой лучшие друзья всю жизнь, и она меня поддерживала, после того как ты провалилась сквозь землю, не попрощавшись.

Адам злится на меня, я чувствую исходящий от него гнев, и почему-то это радует меня. Ведь то равнодушие, с которым он смотрел на меня в школе, просто-напросто раздавило меня. Сейчас же наши эмоции одинаковы, мы словно оказались в схватке. Досада, раздражение, разочарование, гнев, обида, негодование. Все переплелось и будоражит душу.

– Поддерживала тебя? – не скрывая обиду, едко замечаю я. – Ну и как ее поддержка? Быстро забыл меня?

Адам хмурится, я резкими движениями освобождаюсь из его хватки и гнусно улыбаюсь.

– И как быстро ты принял ее поддержку?

Он молчит и нервным движением взъерошивает волосы.

– Почему не отвечала на звонки и сообщения? Куда ты пропала?

Я качаю головой и горько смеюсь.

– Сколько вопросов. Но, может, ответишь на мой? Как скоро ты смог перевернуть страницу?

Минуту он молчит, а затем тихо признается:

– Мы с Эммой встречаемся с той самой пятницы, в которую мы должны были встретиться.

Так скоро. Это неожиданно и неприятно, мне необходимо собрать всю силу воли, чтобы не выдать собственных эмоций. Я как последняя идиотка ждала его на вокзале, когда он забывался со своей лучшей подругой. Внутри все дрожит от злости и негодования.

– Почему ты не отвечала? – вновь спрашивает он, внимательно изучая мое лицо.

– Тебя так задело, что я играла с тобой? От грусти и печали ты начал встречаться с кем-то другим? – вместо ответа ласково спрашиваю я, но мой голос пропитан ядовитым сарказмом.

Адам замирает и смотрит на меня с незнакомым мне ранее разочарованием.

– У меня лишь один вопрос: зачем? – хрипло спрашивает он, по нему видно, он долго задавался им, долго пытался найти ответ.

– От скуки, Адам, – говорю я и легкомысленно пожимаю плечами, – ты был моим лекарством от скуки.

И пусть тебе будет больно, точно так же, как и мне сейчас. Просто знай, каково это, когда любимый человек разочаровывает тебя. Тот, кому ты верил и с кем хотел быть, – всего лишь обманщик, иллюзия, созданная твоей фантазией.

Он смотрит на меня в замешательстве и неверии. Он ошеломлен, но в карих глазах я вижу печаль и сожаление. Мне становится не по себе, я отворачиваюсь, проглатывая горький ком в горле.

– Ты, конечно. – он замолкает, прикусывает губу. – Послушай, Лили, для Эммы очень важно, чтобы у ее отца все было хорошо, прошу тебя, не вытворяй больше глупостей со скуки, – он говорит грубо, жестко, не скрывая презрения.

Мне невыносимо больно. А на смену боли приходит неконтролируемая злоба. Меня злит, что он пытается уберечь Эмму. Меня доводит до неистовства, что в этой игре главный злодей – я. Однако я лучше буду самой мерзкой тварью в его глазах, чем жалкой, слабой, влюбленной дурой. Я помню, как моя мама плакала перед папой, спрашивала его, почему, зачем он уходит. Папа пожимал плечами и отвечал: «Я не знаю, Амели. Я не люблю тебя больше, прости». Словно извинения уместны в таких ситуациях. Будто его «прости» могло избавить ее от разочарования, боли и, самое главное, от невзаимной любви.

– Например, не говорить ей, что я занималась сексом с ее парнем? – едко срывается у меня.

Адам тихо бормочет под нос ругательства.

– Спи спокойно, Адам. У меня нет таких планов, – я задираю подбородок и нахально подмигиваю ему.

Нас прерывают. В дверях скрипит ключ. Из коридора доносятся шаги и смех. Адам отступает от меня и сухо прощается.

– Мне пора.

В коридоре появляется мама и удивленно на нас смотрит:

– Что-то случилось?

Мне становится неловко под ее внимательным взглядом.

– У меня разболелась голова, – отвечаю я тихим голосом и опускаю глаза в пол. Я не люблю ей врать. Быть может, потому что я видела собственными глазами, насколько губительна для нее ложь.

– Я заказал пиццу, – Адам прочищает горло, – она на кухне, поешь обязательно.

– Это очень мило с твоей стороны, – благодарит мама его за заботу.

Он небрежно пожимает плечами.

– Меня попросила Эмма, она все еще в школе, у нее экономика, – быстро поясняет он и тут же повторяет: – Мне пора.

– Постой, я верну тебе деньги за пиццу! – кричит откуда-то Жером.

– Это лишнее, – бормочет Адам и выходит из комнаты.

Там его ждет Жером, они жмут друг другу руки. И о чем-то переговариваются. Я не вникаю в их разговор. Бас Жерома звучит громко и энергично, баритон Адама чуть тише, он немногословен.

– Что случилось, Лили? – тихо спрашивает мама. – Чем ты расстроена?

Я качаю головой. Есть вещи, о которых не хочешь рассказывать. Теперь неважно, что нас с Адамом связывали те две недели в Италии. Моя мама пытается построить новую семью. После предательства, обиды и обмана. Она нашла в себе силы попробовать начать сначала. Нужно быть бессовестной, чтобы рассказать ей, что у нас с моей новой сводной сестрой один парень на двоих. Легче притворяться конченой тварью, чем быть ею на самом деле.

– Я просто не готова к новой школе, можно я неделю отсижусь дома? Честное слово, я буду выполнять все домашние задания и учить уроки. Но мне нужны передышка, время, чтобы.

Мама не дает мне договорить, она обнимает меня крепко-крепко.

– Завтра позвоню директору и скажу, что ты заболела, – шепчет она и гладит меня по голове. – Знай, я очень благодарна тебе за смелость и решение переехать.

– Да брось, мам, какая смелость. Куда ты, туда и я, – пытаюсь отшутиться я, хотя глаза на мокром месте. Я обнимаю ее в ответ. Чувствую ее тепло, любовь, заботу, и мне хочется раствориться в этом ощущении. Ведь когда мама тебя обнимает, все плохое меркнет, и ты чувствуешь себя в безопасности.

– Пообедаешь с нами? – с надеждой спрашивает она.

В последнее время я не отличаюсь особым аппетитом, она переживает, но никогда не заставляет меня есть.

– Ты же не откажешься от пиццы? – с хитрой улыбкой говорит она, и я качаю головой. Пицца – единственное, что я ем в последнее время. Это банально, но она напоминает мне об Италии и о тех замечательных двух неделях. Ирония в том, что пиццу заказал мне парень, с которым я делила каждую съеденную итальянскую пиццу.

– Пообедаю, – тихо отвечаю я.

– Тогда я накрою на стол и позову тебя, мы еще принесли с собой из ресторана салаты и десерт, – довольным тоном сообщает она и уходит.

Я же захожу в свою комнату, забираюсь с ногами на постель и продолжаю то, на чем я остановилась. Пишу об Адаме и себе. Пишу о нас. О том, какие мы были пять месяцев назад.

Ты помнишь, мы стояли на остановке, ждали автобус и болтали обо всем на свете?…

– Так куда мы едем? – допытывалась я, и ты загадочно улыбался.

– Это секрет.

Но я пыталась настоять:

– Нет, все же куда ты меня тащишь?

Ты глухо рассмеялся и с насмешкой пробормотал:

– Что в слове «секрет» тебе не ясно?

Я тяжело вздохнула, принимая свое поражение.

– Ладно, тогда, может, расскажешь немного о себе? И разве нам не нужно купить билеты?

– Проезд стоит полтора евро, и можно заплатить кредиткой в автобусе.

– Мм, до чего техника дошла… – Я заправила прядь волос за ухо и принялась закидывать тебя вопросами. – Ну, так сколько тебе лет? Где ты учишься? Есть ли у тебя братья и сестры? Какая у тебя группа крови и все прочие маленькие детали? Выкладывай.

Ты засмеялся и с любопытством на меня посмотрел:

– Это что, допрос?

– Адам, ты ведешь меня непонятно куда. – Я огляделась. На улице было на удивление мало людей, после прогулки в центре города в толпе туристов пустота вокруг выглядела сюрреалистично. – Да, мы стоим непонятно где и ждем автобус неизвестно куда! Конечно, это допрос!

– Мне все известно и понятно, – издеваясь, сообщил ты.

– Адам, ты все-таки планируешь мое убийство?

– А ты немного тормоз. Только сейчас поняла, что я маньяк? Спустя три часа после знакомства. Ты точно от меня не спасешься.

Я легко стукнула тебя по плечу.

– Эй, у меня черный пояс по карате и золотая олимпийская медаль по легкой атлетике. Ты глазом моргнуть не успеешь, как я добегу до самого Рима! Но до этого отделаю тебя по полной программе.

– Легкая атлетика, значит. А прыжками занималась?

– К чему вопрос?

– Ну, чтобы меня отделать, тебе как минимум надо дотянуться до моей физиономии. Вот я и пытаюсь представить это зрелище. Ты принесешь стремянку или собираешься допрыгнуть?

В этот раз я стукнула тебя посильнее и, пригрозив пальцем, заявила:

– Я повалю тебя на пол, Адам из Парижа.

– И сядешь на меня сверху? – ехидно спросил ты, и я замахнулась еще раз, но ты успел увернуться, а затем поднял руки в знак капитуляции.

– Не бей меня слишком сильно, Лили из Лозанны!

Все это было очень комично, потому что ты правда был выше меня на целую голову, и шею.

Приехал наш автобус, я тебе доверилась и даже не проверила его номер или маршрут, а просто последовала за тобой. Действительно, оплатить проезд можно было, приложив карточку, – так, пожалуй, и делали все туристы.

– Так сколько тебе лет? – все же повторила я свой вопрос.

Ты, усаживаясь рядом, ответил:

– Я Адам из Парижа, мне девятнадцать. Я учусь в выпускном классе в лицее. Когда мне было семь лет, я переехал во Францию без знания французского, в школе было принято решение отправить меня снова в первый класс, чтобы я сосредоточился на языке, не упуская ничего нового из программы. Это я объясняю, чтобы ты не подумала, что я второгодник. – Ты помолчал и потом добавил: – Братьев-сестер не имею. Лишь ораву кузенов, в основном в Италии, в свободное время ко мне почему-то пристают с расспросами очень красивые девушки, случайно не знаешь почему?

– Потому что ты невероятный, сногсшибательный, воплощение самой силы, мужественности и красоты, – томно зашептала я, и ты расхохотался.

– Теперь твой черед! – подтолкнул ты. – Скажи, что тебе есть восемнадцать, и я не занимаюсь чем-то незаконным.

Я, усмехнувшись, коротко рассказала о себе:

– Я Лили из Лозанны и всю жизнь прожила в этом городе. Мне недавно исполнилось восемнадцать, так что можешь спать спокойно. Ни братьев, ни сестер, – я умолчала о сводных, – ни кузенов. Тоже учусь в выпускном классе, а в свободное время клею всяких самоуверенных нарциссов, правда, после встречи со мной они не бывают уже столь самоуверенны.

Я нахально улыбнулась и подмигнула тебе, копируя твою манеру.

– Охотно верю, – хмыкнул ты, – нам нужно здесь выйти и пересесть на другой автобус.

– И все-таки, ты же не везешь меня в лес, чтобы закопать мой труп? – спросила я, понимая, что мы отъехали довольно далеко от города.

– Как жаль, что ты раскусила мой план.

– Ты главное не забывай о моих спортивных достижениях! – сузив глаза, грозно напомнила я.

– Как можно! Ведь одного взгляда на тебя хватает, чтобы понять – передо мной женская версия Геракла!

– Вот-вот! Бойся! Трепещи!

– В тебе метр с кепкой, а есть хотя бы 50 килограммов? – тут же насмешливо поинтересовался ты.

– В моих 160 сантиметрах есть 45 килограммов, и, поверь, их будет достаточно!

– Ну да, ну да, – поигрывая бровями, сказал ты.

– Если серьезно, я начинаю нервничать, куда ты меня везешь, признавайся наконец!

– Тебе невозможно делать сюрпризы! Мы едем на Пьяццале Микеланджело.

Я вздохнула:

– Мне это ни о чем не говорит.

Ты вновь взглянул на меня с любопытством:

– Что же ты забыла во Флоренции, Лили? Все туристы знают о площади Микеланджело.

– Я не совсем обычный турист, – пожав плечами, ответила я, и ты кивнул, не настаивая на объяснении.

Мы пересели на следующий автобус, он поднимался в гору, по крутой дороге, и у меня даже закружилась голова.

– Скажи, что мы скоро приедем: это нужно моему вестибулярному аппарату. – Я закрыла глаза и сделала несколько глубоких вдохов.

– Приехали, – сказал ты спустя секунд пять и, взяв меня за руку, потянул к выходу.

И ты не отпустил мою руку, Адам.

– Посмотрим закат над Флоренцией? – как ни в чем не бывало спросил ты, держа мою руку в своей руке, заглядывая в лицо и покоряя меня своей улыбкой. И, конечно, я ответила:

– Да.

Короткое «да», но в нем были трепет и предвкушение.

Ты привел меня на холм, откуда открывался вид на всю Флоренцию. Небо уже было нежно-розовым, предзакатным. Я смотрела на незнакомый мне прекрасный город и находила места, которые видела сегодня. Купол Дуомо, сам кафедральный собор. У меня захватывало дух от красоты, я переводила взгляд от одной крыши к другой, запоминая прекрасное, а душа проникалась сказочной атмосферой. Мне хотелось навсегда остаться в этом месте.

– Как же красиво! Я вижу палаццо Веккьо! – воскликнула я и резко повернулась к тебе, чтобы поделиться впечатлением. Но ты не смотрел на Флоренцию, Адам, – ты смотрел на меня. Ты любовался мной.

– Да, место, где мы познакомились, – тихо ответил ты. Я тонула в твоих глазах.

Знаешь, чего мне хотелось больше всего в тот момент? Чтобы ты наклонился и поцеловал меня. Поцеловал на фоне волшебной, безумно прекрасной Флоренции. Поцеловал по-настоящему, притянув меня к себе и крепко обняв. Но ты этого не сделал, Адам. В этот раз струсил ты. Ведь игра должна быть веселой и беззаботной. А в нашем поцелуе было бы слишком много других эмоций.

Ты отстранился, отвел взгляд, и отпустил мою руку, а потом как-то рассеянно посмотрел на город.

– Мы можем посидеть вон на той террасе – это кафе. Выпьем вина?

– Да, конечно, – сказала я, стараясь скрыть разочарование в голосе.

Нам пришлось подождать какое-то время, чтобы найти местечко с панорамным видом на город. Но зато вид с нашего столика открывался невероятный, и ничто не мешало им наслаждаться.

– Буэнасейра! – крикнул ты официанту и, обращаясь ко мне, спросил: – Розе, белое, красное?

– Розе, – ответила я.

Ты что-то бегло обсудил с официантом: было странно слышать, как ты говоришь по-итальянски. Ты превращался в типичного представителя этой нации, говорил громче, больше жестикулировал и смеялся. В тот момент я решила, что обязательно выучу итальянский. В школе я учила испанский и английский, а третьим иностранным был немецкий. Но ты так красиво говорил на итальянском, Адам, так соблазнительно. Раскатистый звук «р» и хрипотца в твоем голосе покорили меня. Пока ты говорил с официантом, я уже представляла, как пойду в языковую школу в Лозанне и спустя год смогу также бегло разговаривать.

– Что именно вы обсуждали? – спросила я, и ты махнул рукой.

– Футбол – мы обсуждали недавнюю победу «Милана». Официант из Милана и к тому же, как оказалось, ярый болельщик. Он не смог скрыть свою радость. Мне повезло, что он разделил ее со мной.

Я не знала, о каком матче идет речь, но не стала уточнять – никогда не была большим любителем футбола. Наш официант очень быстро принес нам два бокала и тарелочку с чипсами.

– Прего, – с широкой улыбкой сказал он, и я улыбнулась ему в ответ.

Следующие две минуты он что-то очень быстро тараторил по-итальянски, глядя на меня, будто я его понимаю, подмигивал, заговорщически улыбался и, фамильярно похлопав тебя по плечу, будто старого друга, наконец удалился.

– Из всей его пламенной речи я поняла одно единственное слово – «белла».

Ты улыбался, глаза блестели.

– Он сказал мне, что я счастливый засранец, потому что у моей девушки, цитата: «Глаза как у ангела, спустившегося с небес». Он был покорен твоей красотой, – весело закончил ты, и я гордо выпрямилась.

– Сразу видно, умнейший человек!

– Это отличительная черта итальянцев, Лили. Для него ты самая прекрасная девушка в мире… – сказал ты и после паузы ехидно добавил: – Как и миллион других.

Я сделала глоток прохладного розе и, приподняв бровь, спросила:

– Знаешь по собственному опыту?

– Умные парни не отвечают на подобные вопросы.

– Да? Ну, пожалуй, самое время задать другой: есть ли у тебя девушка, Адам?

Я захрустела чипсами и откинулась на спинку стула в ожидании ответа.

– Свободен как ветер! – отшутился ты и не без интереса спросил: – Что насчет тебя?

– То же самое, – с ухмылкой произнесла я, почувствовав облегчение.

На твой разбитый телефон пришло оповещение, он завибрировал на столе, привлекая внимание. Экран был полностью разбит, и я не сразу смогла понять, что на нем высвечивается. Это было уведомление из знакомого мне приложения FlixBus, оно заботливо напоминало тебе, что сегодня в 2:45 ночи ты выезжаешь в Рим. Ты даже не взглянул на экран, Адам. А я рассматривала твой задумчивый профиль, казалось, что мыслями ты сейчас где-то далеко. И я подумала, неужели это конец? Солнце садилось, окрашивая все в ярко-оранжевый цвет, отдельные участки неба переливались фиолетовыми оттенками. И мне стало так грустно от одной мысли, что наше маленькое приключение закончится сегодня. Постепенно на землю спустились сумерки, и весь город засветился несчетным количеством огней.

– Ночью города становятся еще прекраснее, – сказала я, и ты бросил взгляд в мою сторону.

– Согласен.

Я указала пальцем на твой телефон и попросила:

– У меня к тебе маленькая просьба: моя сотовая сеть здесь не работает. Не мог бы ты поделиться со мной интернетом, чтобы я написала маме?

Ты тут же взял телефон в руки.

– Да, конечно, только подожди минуту, сенсор очень плохо работает. – Спустя какое-то время ты добавил: – Получилось, пароль 209020.

Я подключилась, и знаешь, Адам, какое оповещение мне пришло сразу же после подключения? Уведомление от FlixBus, оно сообщало мне, что на билеты до Рима сегодня есть акция. Вместо шестнадцати евро он обойдется всего в восемь. Судьба или грамотный таргетинг? Не важно. Я купила билет на автобус из Флоренции до Рима, который должен был отходить от автовокзала ровно в 2:45 ночи. Я купила его в ту же секунду, как получила уведомление. О чем я думала? Ни о чем. Я не дала себе ни минуты на размышления. Пошла на поводу у своего желания. Мне было так грустно от мысли, что ты сегодня уедешь в Рим и наша встреча закончится. Я и сама не могла объяснить себе собственные чувства.

Я написала короткое сообщение маме, сказав, что у меня все хорошо. Она никогда не требовала отчетов, давая возможность дышать свободно. Но в тот день она сразу же позвонила.

– Лили, детка, ты куда пропала? – взволнованно спросила она. – Весь день не могу до тебя дозвониться! Разве так можно?

– Прости, мам. У меня тут проблемы с интернетом. Но все хорошо! Все лучше, чем просто хорошо. Так что, пожалуйста, не переживай, – я попыталась ее успокоить, чем вызвала лишь возмущение.

– Какие еще проблемы? Разве можно уехать в другую страну и так пропасть? Что, по-твоему, я должна делать?

– Мам, со мной все хорошо. – терпеливо повторила я, – не волнуйся.

Она тяжело вздохнула:

– Пиши мне тогда сама и делай это так часто, как только сможешь! Ты так неожиданно уехала, точно все хорошо?

– Мам, успокойся. Буду писать так часто, как будет возможность. Все хорошо, честно, будто первый раз я куда-то уехала.

Мама почувствовала мое недовольство и решила больше не нагнетать.

– Ладно, ты права. Ты уже достаточно взрослая, но все равно не пропадай так.

– Не буду, мамуль. Буду писать и звонить, а сейчас мне нужно идти.

– Вот так растишь вас, растишь. А вам потом нужно идти и, вообще, зачем звонить маме!

– Ну мам!

– Ой, ну тебя. Веселись там! И пиши.

Я попрощалась с мамой, и ты бросил на меня любопытный взгляд.

– Ты не сказала маме, что уехала?

– Конечно, сказала. Но я весь день провела без связи. Она обычно не такая нервная, но сейчас почему-то распереживалась.

– Тогда надо звонить ей чаще! – сделал ты вывод.

Я пожала плечами:

– Теперь, когда ты со мной, сделать это гораздо проще.

– На сколько ты приехала во Флоренцию? – задумчиво спросил ты. Я бы отдала все на свете за то, чтобы узнать, какие именно мысли роились у тебя в голове в тот момент.

– А что? Собираешься спланировать мой визит наперед?

Мне было интересно, что ты скажешь. Ты прикусил губу и провел рукой по волосам.

– Я должен был сегодня ночью уехать в Рим. Вот думаю, может, остаться?

Я еле сдержала улыбку, Адам, хотя мне хотелось подскочить со стула и начать скакать от радости. Ты думал, оставаться ли во Флоренции ради меня, а я две минуты назад купила билет, чтобы отправиться с тобой! Конечно, я была очень рада, что ты тоже не хотел со мной расставаться. Но мне всегда было сложно делиться внутренними переживаниями или личной радостью, поэтому я попыталась сдержать собственное счастье.

К тому же мне до чертиков хотелось тебя удивить, и, нахмурившись, я спросила:

– Рим, значит… Ты, случайно, не едешь туда на автобусе в 2:45 ночи?

Удивление на твоем лице того стоило. Ты посмотрел на меня широко раскрытыми глазами, в которых читались легкое изумление и нескрываемая радость.

– Ты тоже едешь в Рим? Я думал, ты только приехала во Флоренцию!

Я наклонилась ближе:

– Позволь раскрыть тебе секрет, Адам, – заговорщически прошептала я тебе на ухо. – Я прибыла в Италию ради тебя, выискивала Адама из Парижа во Флоренции и вот отправляюсь за тобой в Рим. Все потому, что мне нужна кровь девственника.

Ты в голос расхохотался и, сверкнув глазами, сообщил:

– Учитывая последний пункт, ты выследила не того Адама.

– Да? Чертовски жаль, значит, наши с тобой пути расходятся.

– И вот опять я должен был наврать, что девственник, и ты бы осталась со мной. Который раз убеждаюсь, что девушкам не нужна правда!

– Но эта ложь больно ударила бы по твоему мужскому эго, поэтому ты мгновенно сообщил мне правду. Вот если бы я сказала, что ищу двадцатисантиметровый пенис, ты бы тут же сказал: «Детка, ты нашла, что искала!»

Мне так нравился твой смех, Адам, – раскатистый, громкий, такой заразительный, что я захохотала вслед за тобой.

– Правду говорят, что все дороги ведут в Рим, – улыбаясь, заявила я.

Ты ответил:

– Я очень рад, что туда ведет именно твоя дорога.

Ты так смотрел на меня, произнося эти слова. Я слегка поежилась от вечернего ветра, и ты мгновенно дал мне свою куртку.

– Накинь, уже прохладно.

Я, конечно, в ней утонула, и пришлось закатать рукава. А еще я решила, что, возможно, однажды расскажу тебе правду, что именно завело меня в Рим. Как так получилось, что моя дорога свернула туда. Ведь в моей шутке была и доля правды. Я отправлялась в Рим за тобой! А пока я сидела в твоей куртке на самой великолепной террасе мира, допивала вино, хрустела чипсами и думала, что я, возможно, совершаю глупость. Еду в Рим за парнем, которого знаю несколько часов. Но для чего еще нужна молодость, Адам? Чтобы совершать глупости, творить безумства, которые станут лучшими воспоминаниями, и отдаваться моменту, уповая на то, что удача будет на твоей стороне.

Чуть позже мы с тобой шли с рюкзаками: ты тоже оставил свой на вокзале. Я надела пальто и выглядела безумно нелепо, но меня это ни капельки не волновало. Ты же в своей джинсовой куртке и с папкой под мышкой смотрелся очень круто. Мы шагали в сторону трамвайной остановки, чтобы доехать до автовокзала. А я думала, как же удивительно все складывается, если ты не боишься жить полной жизнью – делаешь, пробуешь, рискуешь. Тогда она отплачивает тебе такими незабываемыми моментами. В тот день я впервые увидела Флоренцию, в ту же ночь я шла рядом с симпатичным парнем, который показал мне этот город. Знала ли я еще всего лишь за день, что со мной это случится? Могла ли я предполагать, что уже на следующий день из Флоренции отправлюсь в Рим? Конечно, нет! Поэтому все случившееся имеет двойную ценность. Подарок судьбы – так я тебя назвала, Адам. Самый лучший и невероятный. Я смотрела на тебя, слушала, говорила, смеялась и была открыта новым приключениям с тобой, Адам. Новой игре, беззаботной и веселой. Так закончилось наше знакомство во Флоренции, но впереди был незабываемый Рим. Ты, я и Рим. Одна из лучших комбинаций на свете, Адам. Ты, я и Рим равно любовь.

Глава 11

Лили

Сегодня суббота и все дома. Всю неделю я просидела в квартире – безвылазно в своей комнате. Расставила книги, которые мне прислала мами, повесила занавески – их купила мне мама. На них был нежный цветочный рисунок, еще она подобрала для моей комнаты пару подушек такой же расцветки и покрывало на кровать. В комнате стало уютнее.

Все остальное время я бесцельно прокручивала ленту социальных сетей. Переписывалась с друзьями из Лозанны. Они рассказывали последние школьные сплетни и о событиях, произошедших в мое отсутствие. В Лозанне я часто меняла школы: мы переезжали с одной квартиры в другую, улучшая жилищные условия, и мама всегда записывала меня в ближайшую школу. Поэтому у меня не было таких закадычных друзей, как у Эммы. Когда в феврале мама в очередной раз предложила переезд, для меня это не было в новинку.

Глядя на Эмму и Полин, я задаюсь вопросом: как получилось, что они дружат. Абсолютно разные и непохожие. Эмма каждый день спрашивала меня о самочувствии и приносила конспекты уроков со списком домашних заданий. Даже если бы я хотела ее ненавидеть, то не смогла бы. Она очень добрая. Действительно добрая, отзывчивая и теплая. Я даже понимаю Адама. Ведь если бы рядом со мной был такой человек, я тоже попыталась бы забыться в нем. Приняла его доброту и любовь. Вот только разве это правильно? Нет, это абсолютно неправильно, напротив, это эгоистично. Я решила больше не писать дневник о нем. Красная тетрадь валяется под кроватью. Я не доставала ее всю неделю. Жизнь продолжается, и мне надо найти в себе силы двигаться дальше – всю неделю я, как мантру, повторяла про себя эти мысли. Было бы проще, если бы нам не приходилось видеться. Хотя кого я обманываю, я не видела его пять месяцев. И он все равно продолжает жить в моей голове.

– Я тут! Ты меня видишь? – вдруг доносится из комнаты за стенкой Эммы. Стены в квартире тонкие, словно картонные, все слышно. Родительская спальня находится дальше по коридору, а вот разговоры Эммы или то, как она записывает видео для своего канала, я слышу часто. Она красиво и оригинально красится: использует яркие цвета, блестки, стразы. Создает сказочные, почти эльфийские образы. И ей очень идет такой макияж. У нее нежно-розовая гладкая кожа, а свои красивые глаза она подчеркивает ярко-малиновыми и фиолетовыми тенями. Я была откровенно удивлена, когда от нечего делать заглянула к ней на канал. Он небольшой, но у Эммы определенно есть талант и свое видение прекрасного, и это изюминка ее блога.

– Как ты ярко накрашена, – доносится женский голос. Эмма тихо смеется, и я представляю, как румянец ползет по ее щекам.

– Сегодня решила сделать серебристо-голубое безумие, – признается она.

– Получилось действительно безумно, ты же никуда не пойдешь в таком виде?

Это сказано с пренебрежением – человек по ту сторону экрана даже не старается быть вежливым.

– Я снимала видео для блога, – словно оправдываясь, говорит моя сводная сестра.

– Надеюсь, не в этом платье? – «доброжелательно» интересуется неизвестный мне голос.

– Мам, вообще-то, в этом.

Услышав, что Эмма разговаривает с мамой, я присаживаюсь на корточки и прислоняю ухо к стенке. Я первый раз за все это время слышу упоминание о ее маме.

– Поздравляю, ты будешь выглядеть на видео как бесформенная бочка, – выносит вердикт эта женщина тоном профессиональной Стервеллы. – И почему, спрашивается, ты не носишь вещи, которые я отправила тебе? – Ее раздражение растет.

Эмма молчит, думаю, она собирается с мыслями, чтобы ответить.

– Мне они не нравятся, – наконец тихо произносит она, я плохо слышу ее голос.

– А вот этот ужас, который делает из тебя сумоиста, тебе нравится? Этот отвратительный макияж, за которым не видно твоих глаз, нравится? Если хочешь носить подобные платья, все просто – похудей. И вообще, сколько раз я говорила, что классика – это беспроигрышный вариант. Зачем ты делаешь из себя клоуна?

Я с ужасом отползаю подальше от стенки. Голос ее матери даже меня заставил съежиться. Что же чувствует Эмма? Моя мама никогда не критиковала меня подобным образом. Иногда она с улыбкой говорила свою любимую фразу «Молодость все прощает», если я пробовала новый стиль, и он мне не шел. Но чтобы вылить на меня подобное. Такого ни разу в жизни со мной не было. Я даже не знаю, как правильно реагировать.

– Мам, мне пора, – говорит Эмма. Ее голос звучит подавленно.

– Переоденься и смой макияж, если собираешься встретиться с Адамом.

– Ему нравится, как я крашусь.

– Он тебе врет, Эмма. Это не может нравиться.

Это сказано уверенно, тоном, не терпящим возражений. Голоса затихают, Эмма сидит в полнейшей тишине. Мне интересно, о чем она сейчас думает. Может быть, она привыкла и не принимает близко к сердцу выходки матери? Хотелось бы в это верить. Мне вдруг хочется проверить ее, узнать, как она себя чувствует. Но я не знаю, как это сделать. Не могу же я сказать, что подслушала ее разговор с матерью. Решение приходит само собой. Я подпрыгиваю и бегу к ней в комнату. Громко стучусь в дверь.

– Да?

– Это Лили, я могу войти?

– Минуту. – просит она.

Я терпеливо жду, пока она откроет дверь. И одного взгляда на нее мне хватает, чтобы понять: Эмма не научилась справляться с критикой. Удивительно, но слова ее матери даже меня задели. Я смотрю в заплаканные глаза сводной сестры. Она выше меня на голову и силится улыбнуться.

– Чем я могу тебе помочь?

– Мне крайне неловко тебя об этом просить, но я увидела макияж у тебя на странице. Ярко-красный вперемешку с оранжевым, нечто похожее на невероятный рассвет! – Я говорю все это очень воодушевленно, делая вид, что не замечаю ее потекший макияж и слезы. – У меня руки не из того места растут, – продолжаю я беззаботно. – Ты сейчас занята или, быть может, могла бы меня накрасить?

Эмма удивлена, она заправляет прядь золотистых волос за ухо и смущенно улыбается:

– Я абсолютно свободна, а ты куда-то идешь?

Эту часть плана я не продумала.

– Вообще-то, думала выбраться и погулять по городу, погода сегодня потрясающая. Хотела спросить тебя, не хочешь составить мне компанию?

Эмма выглядит сейчас такой радостной, что я ругаю себя за то, что раньше не звала ее гулять, а ее предложения отметала. Может, я до конца не осознавала, насколько важно для нее наладить со мной контакт? Мы с Жеромом бегаем каждое утро, наши разговоры все столь же коротки, но я привыкла к его присутствию. Эмма же несколько раз порывалась затащить меня то на вечеринку, то просто посидеть в кафе, но я каждый раз отказывала из-за того, что не хотела видеть Адама. Когда родной отец не поздравляет с восемнадцатилетием, начинаешь ценить внимание со стороны других людей. Ведь Эмма и Жером мне ничего не должны. Они сделали столько шагов мне навстречу. Пришла моя очередь.

– Мы с Полин планировали прогуляться по кварталу Маре. Там очень много классных винтажных магазинчиков со смешными вещами. Если тебе это интересно, буду рада, присоединяйся.

– Я в деле, – с улыбкой говорю я и, кивнув в ее сторону, с восхищением бормочу: – Какое у тебя красивое платье!

Эмма неловко проводит руками по нежно-голубой ткани, на которой вышиты крупные белые розы. Платье необычное. Но мне оно нравится. Эмма в нем выглядит особенно хорошо.

– Спасибо, – благодарит она и, кротко улыбнувшись, указывает на пуф перед большим столиком с зеркалом: – Садись, буду тебя красить.

Я первый раз за всю неделю зашла к ней в комнату. Здесь тоже солнечная сторона, и комната залита светом. Цветочное постельное белье очень похоже на мое, занавески подобраны в тон.

– Мама? – приподнимая бровь с улыбкой, спрашиваю я.

Эмма не сразу понимает, о чем я.

– Постельное белье? Да, это Амели купила. – Ее лицо светится, когда она говорит об этом. Я начинаю задумываться, что скрывается за ее милой улыбкой и этим солнечным обаянием, исходящим от нее. Неужели каждый из нас скрывает комок боли и тревог? Даже такие люди, как Эмма, не исключение. В комнате пахнет ванилью, и этот запах так ей подходит. Я сажусь на пуф перед огромным овальным зеркалом. Стол завален всевозможными баночками, палетками и кисточками.

– Творческий беспорядок, – поясняет Эмма, проследив за моим взглядом.

– У меня из косметики одни тени, тушь и помада, – признаюсь я.

Она хмыкает.

– Теперь можешь пользоваться моей. Папа дарит мне наборы практически на каждый праздник, он советуется с консультантами, и они, конечно, впаривают ему самое дорогое, что у них есть.

– Мой папа в последний раз поздравил меня с праздником лет пять назад, – вырывается у меня. Не знаю, зачем я произношу это вслух. Но я хочу поделиться с ней и намекнуть, что в клубе «Один дерьмовый родитель» мы состоим вместе.

Эмма смотрит на меня с жалостью и грустью. Я закатываю глаза.

– Только без этих жалостливых взглядов, – шучу я, и она неожиданно обнимает меня.

– Мой папа обязательно будет поздравлять тебя на все праздники, точно так же, как и твоя мама покупает мне в комнату занавески и помогает их повесить. Быть может, для нас двоих это новый старт.

Я смотрю на наше отражение в зеркале. Блондинка и брюнетка. Я – холодная зима, она – теплая весна. Мы такие разные. От внешности до характера. Но у нас двоих есть что-то общее. Родительское предательство. Пустота в сердце.

– Я очень этого хочу, – честно признаюсь я, и она улыбается мне теплой, доброй улыбкой.

– Я сейчас почищу и увлажню твою кожу. Уход очень важен, – предупреждает Эмма, и я киваю. «У вас двоих есть еще нечто общее, – шепчет мне внутренний голос. – Адам». Но я гоню его прочь, стараюсь расслабиться на пуфе и произношу:

– Делай все, что необходимо. Поколдуй надо мной как следует.

Эмма подмигивает мне.

– Все будет в лучшем виде. Только я, пожалуй, сделаю из тебя снежную королеву. – Она резко замолкает и после паузы неуверенно спрашивает: – Ты уверена, что готова выйти в таком виде на улицу?

– Спрашиваешь. Я мечтаю об этом. Твои макияжи волшебны.

– Спасибо, Лили, – тихо шепчет она, и в ее голосе столько волнения и благодарности.

Порой человеку нужно совсем мало. Капельку признания и одно доброе слово.

Она делает мне макияж, похожий на свой – небесно-голубой, топаз, лазурный. Все цвета смешались, а поверх теней красуется длинная серебристая стрелка, на конце которой она прикрепила маленький белый камушек.

– Это роскошно! – восклицаю я, именно так можно описать этот макияж. Живописно, роскошно, красиво. – Я словно эльфийская принцесса! И знаешь, Эмма, у меня есть платье к этому макияжу.

То самое платье, которое я купила во Флоренции. Я достаю его из шкафа в своей комнате с трепетом и любовью. Ведь столько воспоминаний с ним связано. Я переодеваюсь при ней и, довольная, кручусь вокруг зеркала.

– Что думаешь?

– Ты такая худенькая, тоненькая, точно фея.

– Всю жизнь мечтаю иметь круглые бедра и грудь, – со смехом признаюсь я, – желательно грудь, как у тебя, и бедра тоже!

– Могу поделиться лишними килограммами, – весело соглашается Эмма, и я качаю головой.

– Если бы они у тебя были, я бы их с радостью забрала!

– Да ну брось, я с детства полная. – Она небрежно машет на меня рукой.

Теперь мне понятно, почему за ужином она вечно выглядит виноватой, когда накладывает себе вторую порцию, и почему хранит банку «Нутеллы» у себя в комнате. Ждет, когда никого не будет на кухне, и прокрадывается к холодильнику. И все эти разгрузочные дни, которые в итоге заканчиваются у нее очередным срывом. Возможно, и я была бы такой, если бы мне с детства вдалбливали, что я толстая. Только вот все мы разные, и каждый из нас красив по-своему. Эмма похожа на сдобную, сладкую булочку. Круглые плечи и милые щечки. Мягкая белая кожа и запах ванили. Ее хочется касаться, обнимать и даже тискать. А чего стоит ее красивая пышная грудь!

– Ты красивая, – искренне говорю я, – и я красивая! А еще скромная! – я смеюсь, но потом добавляю: – В каждом из нас есть нечто прекрасное.

Эмма берет мою ладонь и тихонечко ее сжимает.

– Спасибо, Лили. Но я попрошу тебя больше не подслушивать мои разговоры с мамой!

– Это было так очевидно?

– Да, но от этого не стало менее необходимо. Спасибо за поддержку, – вновь говорит она, – я поправлю макияж и тоже переоденусь. Мы с Полин договорились встретиться на набережной острова Сен-Луи. Она оставалась у парня на ночь, поэтому сейчас там.

Эмма выходит из моей комнаты, я смотрю ей вслед и в голове крутится «не за что». Ведь я правда не сделала ничего особенного.

Спустя час мы идем по набережной острова Сен-Луи. Ветер играет с моими волосами, путая пряди. С Сены дует сырой, прохладный ветер, отчего в воздухе стоит особенный запах: пахнет мокрым, прогретым солнцем камнем, древесиной и водорослями. Кричат чайки, слышен звон церковных колоколов, шум машин и гул голосов. В бухте стоят баржи и катера. Влюбленные парочки держатся за руки, подставляя лица лучам солнца. Старинные особняки семнадцатого века добавляют этому месту особую магию. Словно вот-вот окажешься в прошлом. Париж действительно прекрасен.

– Вот вы где! – кричит Полин и бежит нам навстречу. – А чего вы такие красивые? – Она целует нас в щеки и журит: – Вы, наглые курицы, предупредили бы хоть! Я же страшна и бледна на вашем фоне!

– Ты всегда прекрасна и восхитительна, – смеясь, говорит ей Эмма, и Полин делает вид, что задумалась.

– Пожалуй, ты права! – заключает она, и я тоже начинаю смеяться.

Мы пересекаем мост Мари* и попадаем в квартал Маре. Проходим мимо величественного собора Святого Людовика.

– По субботам в Маре людно, – говорит мне Полин. – В этом квартале, кстати говоря, жил Виктор Гюго, где-то здесь был его дом.

Она вертит головой в разные стороны в поисках особняка, но так его и не находит.

– Впрочем, неважно, мы покажем тебе другую достопримечательность!

Полин и Эмма заговорщически переглядываются.

– Только надо дождаться Адама, он должен быть уже здесь.

Она печатает что-то на телефоне, а мое сердце пропускает удар.

– Я думала, у нас девичник, – натягивая улыбку, бормочу я, как раз в тот момент, когда он выходит из метро.

– Мы тут, – кричит ему Эмма.

Его взгляд падает на меня, и он замирает. Видимо, для него мое присутствие такой же сюрприз, как и для меня. Неожиданный и малоприятный. Он слишком долго смотрит на меня. Его взгляд блуждает по моему платью. Ведь это то самое платье, в котором он впервые увидел меня.

– Это я ее накрасила, думаешь, переборщила? – неловко подает голос Эмма, по-своему трактуя его реакцию. Адам морщится и опускает глаза.

– Необычно, но мне нравится.

– У Лили очень красивые глаза. Вообще, красить вас, девушки, одно удовольствие!

– Так вперед, нас ждет достопримечательность! – напоминает Полин.

– Что вы задумали? – спрашивает Адам.

– Мы решили сделать из Лили истинную парижанку!

– Так это же просто, – хмыкнув, говорит Адам и впервые неожиданно обращается ко мне: – Лили, жалуйся так часто, как только можешь. На все, абсолютно на все! Наслаждайся мгновением, а спустя секунду скажи: «Классно, конечно, но.» И в этот момент вспомни про высокие налоги, очередную забастовку, тупое правительство и идиотские профсоюзы! И так по кругу! Не забудь закатить глаза и на выдохе тихо так, но от души прошипеть: «Пута-а-а-а-а». Вуаля, не благодари за инструкцию и добро пожаловать в ряды парижан.

Эмма и Полин начинают в голос хохотать. А я заглядываю ему в глаза и утопаю в них. Он улыбается своей лучшей улыбкой, перед его обаянием невозможно устоять. В глазах сверкает озорство, а полные губы изогнуты в кривой усмешке. Мы случайно сталкиваемся ладонями. Внешней стороной. Бам. И я еще раз касаюсь его руки, а он моей. Мы идем рядом. «Случайно» касаясь друг друга. Я знаю, что это глупо, нелепо и бессмысленно. Но я не могу сделать шаг в сторону. Я задеваю его локтем. И в какой-то момент он нежно проводит пальцем по моей руке. Адам делает это едва уловимо. Я бы решила, что мне показалось, но он делает это снова. Касания пальцев. Пульс в ушах бешено стучит. Я поднимаю голову и пытаюсь заглянуть ему в глаза. Он упрямо смотрит вперед, я лишь вижу его напряженную челюсть и слышу, как учащается его дыхание. Нервничает ли он так же, как и я? Понимает ли он, что происходит между нами? Я веду пальцем по его руке, и он резко поворачивается ко мне. В его взгляде столько боли, смятения и непонимания. И еще больше желания и влечения. Водоворот чувств, эмоций, ощущений. Столько всего выражают его глаза.

– Тада-ам! – крик Полин возвращает нас на землю. Мы оба поспешно отворачиваемся друг от друга. Я не понимаю, где мы находимся и что она мне показывает с таким хитрым и довольным выражением лица. Я просто-напросто выпала из их разговора минут десять назад.

– Да присмотрись ты! – бурчит она и указывает пальцем на витрину булочной.

Я делаю то, о чем она меня просит. Мои глаза блуждают по витрине буланжери, внутри которой огромная очередь. Как только я понимаю, о чем говорит Полин, мои брови непроизвольно лезут на лоб.

– О да, детка! Ты видишь это! – весело заявляет Эмма и звонко смеется.

– Булочки в форме пениса? – озадаченно бормочу я, а Полин с Эммой начинают хохотать на всю улицу.

– Маре – гейский квартал! А месье Ришар Легей решил использовать свою фамилию и открыл уникальную в своем роде булочную!

– Теперь ты должна зайти и попросить une baguette magique – багет «Волшебная палочка». И угадай, что именно они тебе завернут? – хихикая, словно трехлетний ребенок, говорит Эмма.

– Ну уж нет, – упираюсь я, но смеюсь над такой забавной достопримечательностью, – я не буду стоять в этой очереди за порцией пениса!

– Ладно, – махнув на меня рукой, говорит Полин, – пошли Эмма, купим по «Волшебной палочке». Твой парень, кстати, на удивление спокоен. А ну, признавайся, Адам! Частенько покупаешь багет в здешней буланжери?

Адам в своей привычной манере закатывает глаза, а губы его приподнимаются в плутовской усмешке.

– Полин, было бы крайне странно, если бы я каждый раз удивлялся при виде пениса, не находишь?

Я прыскаю со смеху, и Адам бросает на меня взгляд, расшифровать который я не могу. Я тут же прикусываю губу и прячу улыбку.

Полин, хмыкнув, кивает.

– Ты, черт возьми, абсолютно прав.

– Возьмите моей маме тоже, подарим ей вечером сувенирчик с нашей прогулки.

– А она нормально отреагирует? – спрашивает Эмма.

– Посмеется вместе с нами!

– Отлично.

Они уходят в булочную, а мы с Адамом остаемся ждать их на улице.

– Классный способ заработать деньги, – подаю я голос.

Адам кивает:

– Довольно банально, но, как мы видим, это работает.

– Банально печь хлеб и булочки в форме члена?

Адам криво улыбается.

– Как я и сказал, членом мужчин не удивить.

Мы замолкаем, я чувствую между нами напряжение и неловкость.

– Мы теперь вот так будем общаться? – спрашивает он и внимательно смотрит на меня.

Я пожимаю плечами и честно признаюсь:

– Мне бы хотелось не видеть тебя вовсе. Но, боюсь, не получится.

Он тянется в карман за пачкой сигарет и спрашивает:

– Почему? Неужели тебе не все равно?

Я больно прикусываю губу, проклиная себя за честность.

– Скажем так, дело не в каких-то особенных чувствах к тебе, а скорее во внутреннем комфорте.

Он выдыхает дым и стряхивает сигарету.

– Я нарушаю твой внутренний комфорт, Лили?

Я резко поворачиваю голову и, сузив глаза, говорю:

– Что именно ты хочешь услышать, Адам?

– Правду, – сразу же отвечает он, – скажи мне правду, почему ты пропала?

– Неужели твои мужское эго было столь сильно задето, что спустя пять месяцев ты все еще пытаешься найти мне оправдание?

Он подходит ближе, я ощущаю его запах. Кофе, сигареты, аромат его парфюма.

– Я не мог в тебе ошибиться, – тихо говорит он.

Адам стоит так близко, что я вижу каждую его морщинку и мелкие вкрапления в карих глазах.

Нервным движением я убираю прядь волос за ухо, и он замечает мой шрам.

– Откуда у тебя этот шрам? – нахмурившись, спрашивает он.

Я делаю шаг назад и смотрю куда угодно, но только не на него.

– Был сквозняк, окно резко открылось, и стекло разбилось вдребезги. Я была рядом, поскользнулась и упала прямо на торчащий осколок.

– И я должен в это поверить?

Я с вызовом поднимаю подбородок.

– А у тебя есть выбор?

Он делает очередную затяжку и тихо произносит:

– Я люблю это платье.

Одним предложением он выбивает весь воздух из моих легких. Полин и Эмма, довольные, идут навстречу, радостно размахивая большими булками в форме пениса.

– Мы должны сделать фото! Адам, мы и тебе купили, – хитро сощурив глаза, говорит Полин.

– Ну уж нет, у меня своего инстаграма нет, думаешь, буду фоткаться для твоего, да еще и с членом в руках?

– Почему в руках, во рту! – как ни в чем не бывало отвечает она и откусывает кусок булки.

– Ты только что его обезглавила, – шучу я, и Полин фыркает.

– Тогда сфоткай нас, противник инстамира, – смеясь над Адамом, просит Эмма и передает ему телефон.

Мы втроем собираемся в кучу и засовываем в рот по булке. Не представляю, как нелепо мы смотримся со стороны. Эмма силится сдержать смех, и я тоже еле сдерживаюсь, чтобы не рассмеяться.

– Инстамир – хрень собачья, – отзывается Адам и добавляет: – На счет три! Один, два. скажите «чи-и-и-из».

– У нас рот занят булками, какой к черту «чиз», – шутит Полин, и они с Эммой чуть ли не падают от смеха. Я же смотрю на Адама. Если бы он знал, как я надеялась найти его в социальных сетях. Сколько раз ночами листала поисковик фейсбука и инстаграма. Я знала, что его нет ни там, ни там. Но я надеялась, что, возможно, – ну, а вдруг? – он заведет себе страницу. И тогда я напишу ему, все объясню и вновь его увижу. Он, наверное, даже не представляет, сколько Адамов Витьелло живет в Париже. Я листала профиль за профилем и писала тем, у кого нет никаких фотографий. Когда пятидесятый по счету Адам ответил, что, к сожалению, он не тот самый, я сдалась. Перестала себя мучить. Ведь каждый отрицательный ответ разбивал мне сердце и вводил в угнетающее состояние беспомощности.

– Лили, как найти тебя в инсте? Хочу отметить на фотографии, – спрашивает Полин.

– Luna-Lovegood, через дефис, в фейсбуке тот же ник, – отвечаю я и с улыбкой поясняю: – Я регистрировалась, когда мне было десять. В тот момент я сходила с ума по Гарри Поттеру, а Луна была моей любимицей. Так и перекочевал ник во взрослую жизнь.

На самом деле я очень давно думаю над сменой фамилии. Мне не хочется носить отцовскую, и в десять лет я нашла вот такой вот выход.

– Нашла! – сообщает Полин. – Отметила на фото и подписалась.

Я поворачиваю голову и натыкаюсь на угрюмый взгляд Адама. В этот момент я понимаю, что не только я перерыла соцсети. Но и он тоже. Вот только о своем нике я не успела рассказать за время каникул. Как-то так получилось, что мы растворились друг в друге, и весь оставшийся мир перестал существовать на те две недели.

До конца вечера мы с Адамом практически не говорим, девочки тащат меня по винтажным бутикам, в которых продаются удивительно странные вещи. Эмма решает померить огромную фиолетовую соломенную шляпу, которая по форме напоминает мексиканское сомбреро, и мы в голос над ней смеемся.

– Ладно, я побежала домой. Еще домашку делать, – с грустью прощается с нами Полин и спускается в метро.

– Адам, поужинаешь сегодня у нас? – спрашивает его Эмма, и он кивает.

Он решает больше не избегать меня, это видно по его поведению. Он не верит мне и хочет докопаться до правды. Вот только я ему все равно ничего не скажу. Что поменяет эта правда? Он сейчас с Эммой. Она смотрит на него влюбленным взглядом, держит за руку и бесконечно что-то ему рассказывает. Он с ней. И на этом точка.

Дома нас встречают родители. Мама выглядит взволнованной, и я не сразу понимаю причину. Я хочу показать ей булочку, но она меня опережает:

– Детка, ты видела время? Лили, это несерьезно, ты второй раз подряд пропускаешь свою сессию.

– Точно, – сокрушаюсь я, – мам, честно, я не специально. Мы просто загулялись.

– Он лучший психолог по таким вопросам. Ты видела, какая к нему очередь? Уважай, будь добра, чужое время. Или ты хочешь, чтобы он от тебя отказался? Тебе нужны эти сессии. Он лучший, Лили.

Жером приобнимает ее за плечи:

– Амели, с кем не бывает. Молодежь ведь: в одно ухо влетело – из другого вылетело.

– Я, пожалуй, пойду, – подает за моей спиной голос Адам, и я готова провалиться сквозь землю. Он ведь был не в курсе, что мне нужна помощь специалиста, чтобы справиться с паническими атаками. Эмма, скорее всего, уже слышала об этом. Когда живешь под одной крышей с человеком, очень сложно хранить секреты.

– Ты разве не останешься на ужин? – тихо спрашивает Эмма. – Ты же сказал, что останешься.

– Мне надо кое-что сделать, я совсем забыл.

– Я провожу тебя, – предлагает она.

Но он тут же отвечает:

– Нет, Эмс. Я сам найду выход. Всем хорошего вечера.

Мама смотрит на меня и нервно прикусывает губу:

– Я не видела, что он с вами, Лили, – извиняющимся тоном бормочет она, – я думала, вы вдвоем.

– Адам никому не расскажет, – подает голос Эмма, – он вообще не из болтливых.

– Да не переживай, Лили. Он практически член семьи, – успокаивает Жером.

Я ощущаю назойливое внимание всех троих и чувствую, как краснею еще сильнее.

– Неважно, – бормочу я и потираю шрам на руке. Стараюсь сделать это незаметно, чтобы мама не увидела, но ее зоркий взгляд следит за каждым моим движением.

– Лили, завтра же созвонись с Бертраном.

Я киваю, а про себя думаю, что Бертран крайне занудный мужчина, и, возможно, мне легче было бы говорить с женщиной. Но я не рассказываю про это маме: она так долго уговаривала его поработать со мной. Считает, что он моя панацея.

– А мы тебе принесли кое-что, – прочистив горло, говорю я и выдавливаю из себя улыбку.

– Смотри, чем меня сегодня кормили Эмма и Полин!

Я достаю огромный багет и машу им в воздухе.

Мама и Жером начинают хохотать. Я рада прервать неловкую паузу. Вручаю маме ее подарочек и нараспев приговариваю:

– Приятного аппетита! А мне надо в душ.

Я захожу в свою комнату и падаю на постель лицом в подушку. Чувствую ком в горле и знаю, что мне необходимо сделать. Я опускаюсь на корточки и нащупываю под кроватью тетрадь. Я нахожу ее быстро, она будто ждала моего возвращения. Хватаю черную ручку и открываю чистый лист. Мгновенно начинаю писать, мысли так и рвутся наружу, воспоминаниям нужен выход.

А ты помнишь, как мы сидели с тобой ночью на автовокзале в ожидании автобуса? Я достала из пакета джинсы и надела их под платьем. Ты укутался в шарф и вновь закурил сигарету. Я смотрела, как рассеивается дым в темноте, и думала, что же будет дальше? К чему приведет меня дорога в Рим? Автобус приехал без опозданий, мы с тобой сели в самом конце, убрав вещи под сиденье. Ты был сонным, тер глаза и выглядел так мило.

– Ты точно не хочешь сесть у окна? – спросила я.

Ты покачал головой.

– Больше всего на свете я хочу спать, – вздохнув, с улыбкой ответил ты.

Мы сели близко и прижались друг к другу. Я надела свои браслеты от укачивания, и ты с любопытством поинтересовался:

– А это что такое?

– У меня слабый вестибулярный аппарат, толком не знаю, как работают эти браслеты. Кажется, они нажимают на какую-то точку, – я указала на маленький круг по центру, – и человека не укачивает в пути. Благодаря им я могу перенести дорогу спокойно.

– Понятно, – ты откинул голову на сиденье и закрыл глаза.

– Спокойной ночи, – с улыбкой тихо пробормотала я.

– Buona notte, – ответил ты с хрипотцой в голосе. И улыбнулся так, что я чуть не растаяла.

Спустя минуты две ты крепко спал, положив голову мне на плечо. Я укрыла нас моим пальто, чувствовала твое теплое дыхание у себя на щеке, ощущала твой запах и, не выдержав, потерлась щекой о твои шелковые волосы. Сна не было ни в одном глазу, сердце колотилось в груди, бешено пульсировали вены. У меня было много вопросов: надолго ли ты планируешь оставаться в Риме? что мы будем делать? к чему все приведет? Я нервничала, потому что не знала ни один ответ, и мне даже было немного страшно. Сделав глубокий вдох, я взяла себя в руки и поняла, что мне нужно найти в Риме хотя бы хостел, ведь как минимум нужно принять душ, а как максимум где-то переночевать. Я подключила телефон к вайфаю в автобусе и забронировала первый попавшийся хостел, назывался он «Generator», в описании говорилось, что он находится близко к метро и Колизею. Комнаты на фотографиях выглядели чистенькими, современными, хотя я и не придавала этому значения. Мне нужна была кровать, и я ее забронировала. Неужели я увижу тот самый Колизей?

Я написала маме сообщение, что еду в Рим с подругой на три дня. Койку в хостеле я забронировала именно на три дня. После я положила свою голову на твою, надела наушники, в которых заиграла «Six feet under» Billie Eilish, и закрыла глаза. Мне нравилось чувствовать твой запах, нравилась песня. Я засыпала под слова:

Our love is six feet under

Наша любовь закопана в шести футах под землей,

I can’t help but wonder

Я не могу не задаваться вопросом,

If our grave was watered by the rain

Если нашу могилу польет дождь,

Would roses bloom?

Расцветут ли на ней розы?

Could roses bloom

Будут ли цвести на ней розы

Again?

Вновь?

Сейчас мне кажется это некоей иронией судьбы. Как думаешь, полил ли дождь могилу нашей любви, Адам? Как думаешь, могут ли на ней вновь вырасти розы? Что ты чувствуешь? Вспоминаешь ли ты каждую мелочь, как это делаю я? Хочешь ли вернуться в Италию, пережить все это заново или остаться в Италии навсегда? Потому что я ничего не могу с собой поделать, Адам. Если бы машина времени существовала, я бы непременно ею воспользовалась, чтобы вновь почувствовать твою любовь.

Ты помнишь, как будил меня в шесть утра?

– Мы приехали, Лили, – теплый шепот коснулся моего уха, и ты нежно погладил меня по волосам. Я нехотя открыла глаза, было все еще темно, но в твоем взгляде было столько света. Ты улыбнулся мне своей невероятно обаятельной улыбкой, в карих глазах начинали сверкать искры, когда ты так улыбался. Я неуклюже потянулась, потерла глаза и выпрямилась.

– Как-то быстро мы приехали, – хриплым спросонья голосом сказала я, и ты подал мне бутылку воды. Я с благодарностью сделала пару глотков, после этого ты молча забрал ее и дал мне в руки пачку «Тик Така».

– А ты предусмотрительный, – хмыкнув, сказала я, и ты тихо рассмеялся.

– Ну да, вдруг спящая красавица захочет подарить мне поцелуй.

– Да-да, и тебе необходимо удостовериться, что тебя от него не стошнит, – с сарказмом пробормотала я, – и вообще, не спящая красавица целовала принца, а он ее.

Я резко повернулась и встретилась с твоим любопытным взглядом. Ты наклонился, сокращая расстояние между нами, и нахально усмехнулся.

– Это намек?

Я фыркнула:

– Приятель, с самооценкой, я смотрю, у тебя все просто шикарно, но, давай честно, до принца тебе далековато будет!

– Я целуюсь круче всяких принцев, Лили из Лозанны.

Твой взгляд гипнотизировал меня, я нервно сглотнула и опустила взгляд на твои губы. Наш поцелуй был чем-то неизбежным, Адам, ведь так? Но почему мы оттягивали его? Каждый из нас боялся сделать первый шаг или же ты ждал моего согласия? Мы оставались последними в этом несчастном автобусе, водитель был крайне удивлен, увидев нас на заднем сиденье. Он проводил стандартную проверку забытых вещей, а наткнулся на сонную лохматую девушку и на привлекательного парня с торчащими в разные стороны волосами. Он что-то быстро заговорил по-итальянски, с улыбкой журя нас. От его слов ты в голос расхохотался, Адам, и тут же встал с кресла. Я до сих пор не знаю, что именно он сказал тебе.

– Думаю, нам пора, – пробормотал ты, помог мне собраться, вытащил мой рюкзак из-под сиденья, выдернул из розетки зарядку моего телефона и, взяв меня за руку, вывел из автобуса.

Рим встречал нас утренней прохладой и легкими сумерками.

– Нам надо купить билет на автобус и метро, – сказал ты, и мы вошли в «табаччо». – Если купить проездной на день или три, выйдет дешевле, Рим больше Флоренции, можно, конечно, ходить пешком, но лучше. – Ты запнулся и слегка нахмурился, а потом продолжил: – Но можно взять на неделю, ты, вообще, надолго приехала? – Ты немного нервничал, я чувствовала это. Меня тоже трясло. Вот мы приехали в Рим, и что дальше? Никто из нас не знал. Я хотела задать тебе все вопросы первой, но ты опередил меня, и мне ничего не оставалось, кроме как, потупив глаза, признаться.

– Я забронировала хостел на три дня.

Ты кивнул и спросил:

– А где он находится?

Я, пожав плечами, полезла в телефон.

– Сейчас покажу адрес.

Ты скептически нахмурился.

– Лили, ты не знаешь, где твой хостел? Как доехать до него? И у тебя нет интернета, чтобы даже проверить?

– У меня есть письмо, в котором говорится об успешном бронировании, а там указан адрес, и плюс у меня есть Адам из Парижа, который на самом деле итальянец, и с ним я уж точно не пропаду.

Ты притянул меня к себе.

– И что бы ты делала без меня, Лили из Лозанны? – прошептал ты мне на ухо заговорщическим тоном.

Я подумала, что без тебя я не оказалась бы в Риме, но произнести этого вслух не хватало смелости. Ты купил нам билеты, но они были немного разными.

– Итальянцам в Италии выдают какие-то особенные билеты – не такие, как туристам? – пошутила я.

– Не-а, мой просто на неделю, а твой на три дня.

Я кивнула, на мгновение лишившись дара речи. Я думала, Адам, что три дня – это слишком мало. Я боялась, что они пролетят быстро, незаметно. Ты держал меня за руку, я чувствовала твою крепкую ладонь, и мое сердце сделало кульбит. Три дня могли пролететь быстро, но они точно не пройдут бесследно для нас. Я чувствовала тебя, ощущала трепет, который ни разу в жизни не испытывала, и понимала: эти три дня будут особенными, важными, может быть, и короткими, но определенно незабываемыми. Я не знала в тот момент, насколько буду права.

Я следовала за тобой, ты посмотрел адрес, указанный в письме, по карте, затем изучил маршрут и сказал, что нам надо сесть на автобус, номер которого я уже и не помню. Мы быстро его нашли, и он тронулся.

– Ключи от моей студии мне передадут тоже только после обеда. Так получилось, что человек, у которого они сейчас, на время уехал из Рима. Он оставил иху соседки напротив, она будет дома после обеда, – сказал ты, изучая бронирование, – но мы можем спросить на стойке, есть ли возможность оставить вещи, а потом пойдем гулять до двух часов. Что скажешь, мадемуазель Лепран?

Ты прочитал мою фамилию и вернул мне телефон.

– Скажу, что звучит неплохо, месье?… – Я вопросительно приподняла брови.

– Месье Витьелло, – весело ответил ты, – вот мы и стали капельку ближе!

– О да, у меня вообще в планах стать тебе максимально близкой, взять твою фамилию и остаться жить в Италии! – устрашающе проговорила я.

Ты расхохотался, откинув голову, звонко, весело, громко, на нас обернулись все пассажиры автобуса.

– Не пойму, что тут смешного, – притворяясь оскорбленной, продолжила я, – ведь я говорю искренне, чистую правду.

– Наша остановка, Лили, – перебил меня ты и потащил за руку к выходу.

На улице все еще было темно: раннее утро, темно-синее небо. Мы попали в какой-то мрачный район: на улицах переполненные мусорные баки, мусор валялся даже на асфальте, на стенах граффити и следы мочи.

– Это какой-то неблагополучный район? – тихо спросила я.

Ты покачал головой:

– Это Рим двадцать первого века. Но он все равно прекрасен, вот увидишь, – ты посмотрел на меня, в твоих глазах искрилось обещание, – ты проникнешься атмосферой, восхитишься.

Я крепко вцепилась в твою руку и промолчала, мне очень сильно хотелось тебе верить. Ты довел меня до хостела и даже зашел со мной внутрь. Я была крайне удивлена, увидев свежий стильный ремонт, очень молодежное, яркое место. Мы были одни в холле, помимо девушки за стойкой ресепшен.

– Бонджорно! – прокричал ты, и я неуверенно повторила за тобой приветствие.

Девушка сказала с сильным акцентом по-английски:

– Все комнаты в такое время заняты, приходите в два часа.

– Я бы хотела оставить вещи.

Она кивнула в сторону камеры хранения. Неразговорчивая, в своих мыслях, я бы даже назвала ее неприветливой. Я пошла к сейфу, чтобы оставить рюкзак, тебя же, Адам, она не пустила.

– Камеры лишь для постояльцев, – пробормотала она, не прекращая залипать в компьютере. Но знаешь, что удивительно? Пока я разбиралась с сейфом, пытаясь сначала открыть его, после закрыть и оплатить, ты смог каким-то чудом разговориться с этой барышней! Когда я вернулась, ты уже пил кофе, живо болтал с ней, она хохотала, неловко прикрывая рот рукой, а я впервые в жизни ревновала парня. Я подошла поближе. Ни слова не понимала в вашей беседе, и это злило меня еще больше.

– Я закончила, – слова прозвучали немного грубо.

Ты обернулся и улыбнулся мне:

– Хочешь кофе? Киара любезно предложила.

Я не дала тебе договорить, резко оборвав:

– Я не пью кофе. – И, знаешь, Адам, я заметила в твоих глазах лукавые искорки.

– Понял! Чао, Киара!

Я даже не попрощалась с ней, молча вышла из хостела, все еще удивляясь собственной реакции. Ты стоял рядом и жутко меня злил.

– Ты легкомысленный, да? – спросила я.

Ты озадаченно посмотрел на меня:

– С чего такие выводы?

– Строишь глазки всем подряд.

– Я всего лишь веду себя вежливо.

– Ты всего лишь флиртуешь. О да, конечно, это называется вежливостью!

– Мне кажется или Лили из Лозанны приревновала меня к Киаре из Рима? – Ты поправил лямку рюкзака и нагло подмигнул мне.

Я закатила глаза.

– Нет, если тебе интересна Киара из Рима – вперед, Адам из Парижа. Потому что с Лили из Лозанны у тебя все равно нет никаких шансов.

Ты взял меня за руку.

– Шанс есть всегда, мадемуазель Лепран. Пойдем посмотрим на Колизей.

Я молча переплела наши пальцы и последовала за тобой. Я разозлилась, потому что мне хотелось быть для тебя особенной, Адам. Ведь ты стал особенным для меня. Конечно, я понимала, что веду себя по-детски, но не смогла в тот момент сдержать эмоции. Ты вел меня по пустому городу, я вдыхала полной грудью свежий утренний воздух, и вдруг в одну секунду передо мной вырос Колизей. Это было так неожиданно, так быстро, что я замерла на месте.

– Вот где вершилась великая история, – провозгласил ты и добавил: – Ему 1950 лет. Правда, трудно представить, что смогло пережить это здание? Сколько судеб пересекалось на этой дороге, сколько людей стояли прямо на том же месте, что и мы с тобой, и смотрели на него. Кто-то с восхищением, кто-то с ненавистью, некоторые с непониманием. Ведь его величие не все осознают, не все до конца понимают.

Я покрывалась мурашками от твоих слов, Адам. Высоко над Римом, прямо над Колизеем, поднималось солнце. Оно окрашивало все в нежнофиолетовые оттенки и озаряло древнейшее строение. Ярко-оранжевые лучи проникали сквозь арки амфитеатра, а солнце поднималось все выше и выше, и вскоре над Колизеем уже алели облака. Я смотрела на самый грандиозный античный амфитеатр, и у меня перехватывало дух от завораживающей картины. Неведомое мне ранее восхищение накрывало с головой. Я держала тебя за руку, Адам, и позволяла теплу, исходившему от тебя, проникнуть мне в самое сердце. Восхищение, восторг, очарование – все так тесно переплелось в моем сердце вместе с чувствами к тебе. Я потерялась в этих эмоциях, растворилась в них. Рядом с тобой я чувствовала жизнь. Она била ключом, она была яркой и невероятной. Рядом с тобой я была живой.

______________________________

* Один из старейших мостов Парижа, построен в 1653 году. Считается «мостом влюбленных». Существует примета, что если поцеловать любимого человека под сводами моста Мари, то долгая и счастливая совместная жизнь вам обеспечена.

Глава 12

Эмма

Мы с Полин идем в театр на репетицию. Мадам Феррар организовывает благотворительный спектакль, чтобы собрать средства для школ из Буркина-Фасо, и мы тоже решили поучаствовать в этом. Точнее, я решила поддержать Полин, которая целилась на главную роль в постановке пьесы по роману «Гордость и предубеждение». Но Феррар выбрала ее на роль матушки, миссис Беннет, а главную роль отдала Клер. Полин на удивление быстро отпустила ситуацию, лишь сказала, что я могу быть уверенна – образ миссис Беннет в ее исполнении засияет новыми красками и перетянет все зрительское внимание на себя. И, конечно, зная свою подругу, я не сомневалась, что так оно и будет.

– Мне нужно во «Франпри» за водой, – говорит Полин и тянет меня в сторону магазина. – Знаешь, я сейчас прочитала в одной из книжек по стилю, что после эпидемии коронавируса цены в Louis Vuitton и Chanel поднялись на десять процентов! Chanel решили взять пример с Hermes, ведь их сумки «Биркин» стоят как крыло от боинга, а купить то же крыло куда проще. В общем, они захотели сделать свою классику такой же эксклюзивной. – Мы ходим между прилавками, и Полин самозабвенно тараторит про марки, цены, продажи, рассказывает о том, как кризис изменил моду. Я периодически киваю и делаю вид, что слушаю.

– Так, в чем дело? Я пытаюсь вести беседу, монологи не моя тема, – возмущается подруга.

Я виновато улыбаюсь:

– Прости, просто не то настроение.

– А что не так с настроением? Точнее, что опять сделал Адам?

– Я настолько предсказуема?

– Не представляешь насколько, – подмигнув, сообщает она.

Полин покупает наконец воду, и мы выходим из магазина.

– Он избегает меня, – говорю я, и подруга, сделав громкий глоток, начинает качать головой.

– Нет, Эмма. У него просто помимо ваших отношений есть жизнь, и тебя это бесит.

Я хмурюсь и качаю головой:

– Он правда избегает меня, не берет трубку, долго не отвечает на сообщения и все время куда-то спешит.

Полин тяжело вздыхает:

– Эмма, ты должна делать то же самое. Долго не отвечать на его звонк и и перестать забрасывать бедолагу миллионом сообщений!

– Если бы он отвечал, я бы его не забрасывала! – не выдержав, повышаю я голос.

– Эмма, смирись с тем, что ты его любишь больше. Хочешь проводить все свое время с ним. Его же желания отличаются. И, поверь, не только его. Ни один мужчина не мечтает круглосуточно сидеть со своей девушкой!

Ее слова больно ранят, но я не подаю вида. Я всегда знала, что мои чувства к Адаму гораздо сильнее, чем его ко мне. Но мне раньше хватало его внимания. Сейчас я вижу, как пропасть между нами растет все больше.

– Мы давно не проводили время наедине, Полин. Сегодня утром я отправила ему фотографию. – я запинаюсь. – Я сфоткалась голой. Он даже на это не ответил. Он практически не целует меня. Только нехотя отвечает, – грустно признаюсь я.

Полин внимательно слушает и задумчиво трет подбородок.

– Если бы я не знала Адама, я бы подумала, что у него есть другая. Но, зная всю вашу историю, я скорее склонна предположить, что ты его достала, подруга. Я уже говорила тебе, но повторю снова, надо дать ему возможность соскучиться по тебе!

– Да ты не слышишь, что я говорю? Мы недели две не занимаемся сексом. Сколько ему нужно, чтобы соскучиться? Последний раз мы говорили вчера вечером, и это был очень короткий разговор.

Она останавливается и смотрит мне в глаза:

– Эмма, порой мне кажется, что твоя привязанность к Адаму имеет болезненное начало.

– Что ты имеешь в виду?

– Ты зациклена на нем, словно дала себе установку быть счастливой только в его компании и блокировать эту эмоцию с другими.

– С каких пор ты стала психологом. Честное слово, какой бред. – Я начинаю откровенно злиться. – И в чем проявляется эта зацикленность? В желании поговорить со своим парнем?

– Ты же знаешь, я иногда бываю дотошной, вчера вечером пыталась найти в интернете, какой именно дом в Маре принадлежал Гюго, и наткнулась на биографию писателя. У него была дочь, ее звали Адель, она страдала психическим расстройством, точнее одержимостью одним человеком. Он был офицером, и она везде за ним ездила.

Я грубо перебиваю ее:

– Хватит рассказывать мне эту чушь. Я не страдаю никаким отклонением.

– Я знаю, – поспешно отвечает Полин, – ты точно не больна, как дочь Гюго. Просто вчера, читая это, я подумала. – Она вновь замолкает.

– Не томи, Полин. Что именно ты подумала?

– Ты иной раз очень инфантильно и эгоистично ведешь себя, Эмма. Порой мне кажется, что Адам для тебя. – Она прикусывает губу.

– Адам – что? – теряя терпение, я вновь тороплю ее.

– Твой каприз, – заканчивает она и добавляет: – Только он не игрушка, Эмма. Ты не можешь его контролировать и заставлять делать то, чего он не хочет.

Ее слова возмущают меня.

– Я не заставляю его ничего делать!

Полин качает головой:

– Ты даже не замечаешь, Эмма. Но ты манипулируешь им. Используешь его чувства к тебе. Делаешь вечно виноватым, а ему так сложно огорчать тебя, он уступает.

– Это не так, Полин. Мы с Адамом разговариваем, мы не как те парочки, которые не знают, как общаться.

– Неужели? Спорим, из всех эсэмэсок, которые ты ему отправила, больше всего было: «Мне грустно без тебя», «Ты мне нужен», «Мне плохо, я скучаю», «Как ты мог так пропасть, Адам» и «Надеюсь, у тебя есть веская причина так вести себя». Я же права? Если ты покажешь мне вашу переписку, едва ли там будет хотя бы «Как ты?», не говоря уже о «Расскажи мне, что с тобой происходит?»

Я несколько раз моргаю и стараюсь собраться с мыслями.

– Ты права, – шепчу я. – Но я была зла на то, что он.

Она заканчивает вместо меня.

– Не уделяет тебе внимания. И в этом заключается главная проблема, Эмма. Ты требуешь от него слишком много внимания. Ты будто питаешься его энергией, а он любит тебя и готов ею по доброте своей делиться. Но тебе все мало и мало.

– Да, я согласна, что порой бываю эгоистичной, но ты тоже сгущаешь краски! Я не такая плохая и все равно забочусь о нем.

– Ты это делаешь для себя, Эмма! Есть разница между заботой о ком-то из любви или для собственного удовлетворения! Адам – твой щит от внешнего мира. И ты вцепилась в него обеими руками, перекрывая ему кислород.

– Почему ты выгораживаешь его? – недоуменно спрашиваю я.

Полин грустно усмехается:

– Я не защищаю его. Мне дорога ты, и я пытаюсь объяснить тебе твою ошибку. Ведь если ты будешь продолжать в том же духе, он просто бросит тебя. Никто не выдержит такой прессинг.

Я закатываю глаза:

– Тебя послушать, я какой-то монстр!

– Знаешь, не спрашивай у меня совета, если не готова слушать правду, – хмуро бросает Полин.

Всю оставшуюся дорогу до театра мы молчим. Я обдумываю ее слова и начинаю злиться. Она многого не понимает, не знает, какие у нас с Адамом отношения. И если я забываю спросить, как у него дела, это не значит, что я о нем не думаю. Но мне грустно. Ведь некоторые вещи она подметила абсолютно верно. Адам – мой щит от внешнего мира, и мне очень его не хватает. Мои мысли прерывает неожиданно появившийся Поль.

– Вот вы где! Мы немного опаздываем, вы в курсе?

– Феррар сказала, репетиция начинается в четыре, – подает голос Полин.

– Уже без двух минут, – глянув на время, говорю я, – нам правда стоит поторопиться.

Мадам Феррар ненавидит опоздавших и потом отыгрывается на них. Никто не хочет стать жертвой ее сарказма.

– Ты чего такая грустная, Эмма? – заглядывая мне в лицо, спрашивает Поль. – Неужели расстроилась, что я играю Дарси, а тебя не взяли на роль Элизабет?

– Я рада быть мисс Кэролайн Бингли, у нее коротенькая роль по сравнению с Элизабет, – честно отвечаю я.

– Хватит хвастаться, мы все знаем, что Феррар дала тебе роль только из-за внешности! – вставляет Полин.

– Я что, такой красивый? Эмма, думаешь, я такой же красавчик, как и этот самодовольный Дарси? – с ухмылкой спрашивает Поль и наигранно добавляет: – А мне жаль, что ты не Элизабет! Мне так хотелось, чтобы твоя мечта наконец сбылась.

Я непонимающе хмурюсь:

– Какая еще мечта?

– Поцеловаться со мной, – со всей серьезностью заявляет Поль, и я прыскаю со смеху.

– Так-то лучше, – говорит он и подмигивает мне, – у тебя очень красивая улыбка. Почаще показывай ее людям.

Он смотрит на меня внимательно, и в его глазах столько тепла.

– Спасибо, – смущенно шепчу я. Честно сказать, в этом году наши с ним отношения немного изменились. Мне приятно находиться в его компании.

– И ты не кисни, Полин! – добавляет он и щиплет меня за щеку. – А теперь, девчонки, побежали, ибо мы уже опоздали!

Нам везет – Феррар не обращает на нас внимания. Она за кулисами обсуждает с Адамом декорации. Когда Феррар еще только выбирала актеров, она пыталась уговорить Адама участвовать. Но он ни в какую не соглашался, предложил ей нарисовать декорации и сказал, что это единственный вклад, который он готов сделать. Мадам согласилась, и с тех пор он кропотливо работает под ее строгим руководством. Адам – талантливый художник, он рисует всю жизнь. В первом классе он, вместо того чтобы списывать с доски, рисовал в тетрадях. Иногда я очень завидую ему, ведь он с самого детства знает, чем именно хочет заниматься всю жизнь. Он уже работает иллюстратором и зарабатывает деньги, участвуя в разных проектах. Я до сих пор не уверена в собственном выборе. Мне нравится придумывать макияж и делать его людям, но я не знаю, достаточно ли хороша в этом занятии, чтобы оно стало моей профессией.

– Полин, Эмма, Поль, срочно переодевайтесь! И если вы думаете, что я не заметила вашего опоздания, ошибаетесь. Минус один балл на следующей контрольной по английскому! – кричит нам Феррар, и Поль хочет поспорить, но я хватаю его за руку и тяну в сторону раздевалок.

– Театр не имеет никакого отношения к ее предмету, – возмущается он.

– Она наш классный руководитель, и в ее понимании все, что ее касается, взаимосвязано, – говорит Полин.

– Если бы ты начал спорить, получил бы минус пять баллов. Ты что, не понял до сих пор, как это все работает? – упрекаю я.

– Да он сначала делает, потом думает! – вставляет подруга.

– Ой, ладно-ладно. Набросились на меня! Идите, переодевайтесь, пока Феррар не пришла сюда с проповедями.

Он заходит в раздевалку. Я ловлю Полин за руку и извиняюсь за грубость.

– Прости, что нагрубила. Когда дело касается Адама, я не могу здраво мыслить. Я знаю, что ты права.

Она обнимает меня и ласково гладит по спине:

– Тебе надо поговорить с ним. Рассказать о своих переживаниях, спросить о его. Адам честный, он тебе все расскажет.

За это я люблю Полин, она так же, как и я, быстро отходит и не таит обид.

– А ну, быстро переодеваться! Опоздали, так еще и стоят тут в коридоре! – Откуда ни возьмись появляется Феррар и, злобно сверкнув глазами, отправляет нас в пустую гримерную.

Сегодня генеральная репетиция перед выступлением. Мой костюм еле застегивается у меня на талии. Я практически не могу в нем дышать. Но сидит он на удивление неплохо, хотя светло-зеленая ткань не лучшего качества, да и пошив не самый удачный. Кажется, платье заказывали на китайском сайте и выбирали самое дешевое, но вид у него весьма сносный, особенно если не вглядываться в детали.

– Ну что, мадам Кэролайн Бингли, готова к представлению? – делая реверанс, спрашивает Полин.

– Разумеется, миссис Беннет, я готова бросать на вас высокомерные взгляды и чувствовать свое превосходство.

Мы начинаем хихикать. Вдруг слышится сильный удар, словно что-то очень большое упало в коридоре. Мы выбегаем в коридор, как, впрочем, и весь наш класс. Кто-то примчался со сцены, кто-то из зала. Все напуганы: переглядываемся и не можем понять, что происходит. Но неожиданно дверь из мужской раздевалки срывается с петель, на пол летит Поль и тянет за собой Адама.

– Опять. – закатив глаза, бормочет Полин.

Я хочу подбежать и попытаться разнять их, но она хватает меня за локоть и тянет на себя.

– Прошлый раз тебе дали по ребрам, – напоминает подруга, – пускай сами разбираются.

– Как ты можешь быть такой спокойной? Он же твой брат.

– Мой брат – идиот. Он совершает идиотские поступки, а потом получает за них. По мне, все справедливо.

Она продолжает удерживать меня на месте.

– Не влезай. Эти двое друг друга стоят.

Поль и Адам потеряли всякий контроль, у обоих на лицах кровь, но они продолжают громить все вокруг и наносить друг другу удары. Я с ужасом смотрю на происходящее.

– А ну прекратите! – кричит во весь голос Феррар, но они будто ее не слышат. – Жан, Лука, Боб, Пьер, – зовет она наших одноклассников, – растащите их.

Парни пытаются, но только со второго раза у них получается оторвать друг от друга Поля и Адама и растащить их по разным углам.

– Вы совсем с ума сошли? – кричит на них учительница, и они оба молчат. Ни капли сожаления на лицах.

Адам сплевывает кровь в мусорное ведро, а Поль запрокидывает голову и пытается платком остановить кровь.

– Кажется, красивое личико моего братца подпорчено, – вздыхает Полин, ее легкомыслие злит меня.

– Можешь отпустить меня, – сквозь зубы прошу я.

Она мгновенно расслабляет пальцы.

– Скажи спасибо, что все ребра целы, – со злой иронией произносит она. Но я не реагирую, подхожу к Адаму, с подбородка на серую майку которого падают красные капли.

– Он разбил тебе губу, – шепчу я.

– А я ему сломал нос, – в ответ выплевывает он.

– Все на сцену, – рявкает Феррар и добавляет: – Кроме вас троих.

Весь класс спешит убраться поскорее, никто не хочет иметь дело с Феррар, когда она в таком настроении.

– Эмма ни при чем, – хриплым голосом говорит Адам.

– Я тебя ни о чем еще не спрашивала, – злобно шипит мадам.

– Почему подрались? – тут же интересуется она, но парни молчат. Адам опять сплевывает кровь и бросает уничтожающий взгляд на Поля.

– Я все равно приглашу ее! – с вызовом заявляет тот, и Адам бормочет под нос ругательства, а я вижу, как он сжимает и разжимает кулаки.

– Заткнись, – угрожающе говорит он.

Уверенная в том, что речь идет обо мне, я громко заявляю:

– Я никуда с тобой не пойду, Поль.

Адам замирает, а Поль со злой усмешкой отвечает:

– Я хочу позвать Лили на свидание, а у этого ублюдка с этим какие-то проблемы.

– Кто начал драку? – как ни в чем не бывало продолжает допрос Феррар.

Парни снова молчат.

– Ладно, отвечать оба будете по всей строгости, – предупреждает учительница, – стойте здесь и никаких драк, я сейчас позвоню директору.

Она удаляется, а мы остаемся одни. Я все еще ошеломлена и пытаюсь переварить услышанное.

– Ты игрок, поэтому он не хочет, чтобы моя сводная сестра имела с тобой дело, – срывающимся голосом произношу я и смотрю на Адама, он опускает голову, чтобы не встречаться со мной взглядом.

Адам защищал Лили ради меня, мне становится стыдно за то, что я злилась на него.

– Думаешь, кто-то нуждается в защите от меня? – словно прочитав мои мысли, спрашивает Поль. Я поворачиваю голову в его сторону, взгляд его зеленых глаз настолько пронзительный, что я не знаю, как от него спрятаться.

– Ты же любишь хвастаться победами, – пожав плечами, бормочу я, и Поль испускает смешок.

– Когда мне было пятнадцать, очень может быть. Люди взрослеют, Эмма.

– Я знаю, что ты хороший, – зачем-то говорю я, вид расстроенного Поля меня задевает. В этом году мы действительно круто проводим с ним время, и он определенно нравится мне как человек. Адам хмурится, услышав мои слова.

– Очевидно, недостаточно хорош для того, чтобы погулять с твоей сводной сестрой, – угрюмо бросает Поль.

– Вы обо мне говорите? – неожиданно доносится неуверенный голос Лили. Она подходит ближе и переводит удивленный взгляд с Поля на Адама, а затем на меня. В ее глазах читается вопрос, который она почему-то не задает вслух.

– А ты тут что делаешь? Новенькую тоже решили поэксплуатировать? – словно ничего не произошло, обыденным тоном интересуется Поль.

– Учитель философии отправил меня принести флешку с музыкой. Феррар оставила ее в учительской, – пожав плечами, рассказывает Лили.

– Так, – раздается командный голос Феррар. Она, громко цокая каблуками, направляется к нам. Мадам осматривает парней, вертит их головы то вправо, то влево и делает это с таким равнодушным видом, словно они вовсе не избили друг друга. Ни один мускул на лице не дрогнул, а внимательный взгляд изучает их состояние. – Головы болят, тошнит?

Парни в унисон качают головой и отвечают:

– Нет.

– Поль – в травмпункт. Возможно, тебе надо вправить нос, будь на связи, я жду отчета. Адам – пока домой, рассечения нет – зашивать не надо. Завтра с родителями к директору. Он будет решать, исключать вас обоих или помиловать. Если бы решение принимала я, вы оба были бы уже на улице.

– Вы очень суровы, мадам, – глупо пытается пошутить Поль, и Феррар бросает на него грозный взгляд.

– Наш директор еще суровее, – гремит она. – Лили, флешку, пожалуйста, – протягивая руку, требует Феррар.

Лили тут же отдает ей флешку.

– Спасибо, что принесла. Эмма, на сцену, у нас катастрофически мало времени. – устало бормочет учительница.

– Адам, – зову я, но не знаю, что сказать.

– Все хорошо, Эмс, – успокаивает он.

На его футболке капли крови, и нижняя губа опухла. Феррар не дает мне договорить.

– Эмма, пошли, – повторяет она раздраженно, – поговорите после репетиции.

Она подхватывает меня за локоть и тянет из коридора. Поль следует за нами. Платок, которым он прикрывает нос, насквозь пропитан кровью.

– Я буду первым мистером Дарси со сломанным носом, – самодовольно сообщает он.

– Если тебя не исключат, – холодным тоном напоминает Феррар.

Я поворачиваю голову, чтобы в последний раз посмотреть на Адама и вижу, как Лили подходит к нему ближе, ее глаза блуждают по его лицу, в них отражаются беспокойство и жалость.

– Тебе больно? – шепотом спрашивает она, но я не слышу его ответ. Мы выходим на сцену, и наши шаги заглушают голос моего парня.

Глава 13

Лили

– Тебе больно? – спрашиваю я и делаю резкий шаг назад. Неправильно подходить так близко к нему, неправильно переживать и сочувствовать ему. Но я ничего не могу с собой поделать.

Адам внимательно вглядывается в мои глаза. Взгляд глубокий, проникновенный, он словно хочет что-то сказать, но сомневается. Наконец он решается, делает шаг в мою сторону и произносит:

– Ты сделала в разы больнее.

Его признание застает меня врасплох. Я не знаю, что именно ему ответить. Боль читается в его глазах, и я хочу спрятаться от него. Помнится, я жаждала мести, хотелось кольнуть его больнее, но, глядя на него сейчас, я просто хочу исчезнуть. Осознание того, что я сделала ему больно, не помогает. Лишь удваивает мою собственную боль. Я хочу спросить, почему они подрались, но в то же время хочу как можно скорее закончить этот диалог.

– Мне нужно идти, – поспешно говорю я.

– Запасной выход там, – подбородком указывает он на дверь в конце коридора.

Я молча иду к ней и слышу его шаги у себя за спиной. Здесь темное и узкое пространство, и к выходу оно сужается еще больше. Я чувствую присутствие Адама, и затылок покалывает от его прямого взгляда. Дверь кажется очень тяжелой. Я обхватываю грубую железную ручку, намереваясь с силой потянуть ее на себя, как вдруг Адам останавливает меня. Он кладет руку чуть выше моей головы, удерживая дверь на месте.

– Пусти, – тихо прошу я.

Он молчит и не двигается с места, лишь сокращает расстояние между нами. Я чувствую спиной его грудь. А затем он нежно трется щекой о мои волосы, и моя рука соскальзывает с ручки. Это слишком интимный жест, и это слишком приятно. Быть загнанной им в тесное пространство.

– Что ты делаешь, Адам? – шепчу я.

– Не знаю, – как-то отрешенно отвечает он и шепчет мне на ухо: – Но я знаю, ты это чувствуешь.

Я резко разворачиваюсь с твердым намерением оттолкнуть его, но останавливаюсь под его пристальным взглядом. Смотрю на линию подбородка, легкую щетину и губы, которые мечтала поцеловать последние пять месяцев. Нижняя опухла и покраснела.

– Зачем тебе психолог, Лили? – спрашивает он и изучает меня. Я нервно сглатываю и опускаю глаза.

Молчу, так как знаю, что голос предаст меня и выдаст всю гамму эмоций, которые я сейчас испытываю.

– Что с тобой случилось? – очередной вопрос, он наклоняется ближе. Между нами считаные сантиметры и невероятное напряжение. Его запах окутывает меня, все, о чем я могу думать, – это как мне хочется обнять его, приникнуть к нему, ощутить его тепло и раствориться в этих ощущениях. Меня злят собственные мысли, меня бесит, что все перечисленное невозможно. По одной очень простой и предельно понятной причине: у него есть девушка.

– Какое это имеет значение? – набравшись сил, наконец отвечаю я, в моем голосе слышны стальные нотки.

Адам молчит, его взгляд блуждает по моему лицу, в нем столько тепла. Это злит меня еще сильнее.

– Какого черта ты делаешь, Адам? – я вырываюсь из его рук и бросаю взгляд, полный злости и недоумения. – Произошедшее со мной в прошлом никак не повлияет на настоящее, Адам. Знание того, что случилось, никак не исправит того факта, что ты встречаешься с моей сводной сестрой! Как только тебе совесть позволяет что-то спрашивать у меня, когда спустя пять дней моего молчания ты начал новые отношения, Адам! – Я не могу скрыть обиду и разочарование.

Он тихо бормочет ругательства и пытается приблизиться ко мне, но я его останавливаю.

– Стой там, где стоишь, и не подходи ко мне, понял? – выплевываю я, и он замирает.

– Я. – он запинается и продолжает: – Я столько писал тебе и звонил. А ты не отвечала. Я места себе не находил, – тихо произносит он и опускает глаза. – Я решил, что ты таким образом даешь мне понять, что все кончено.

– После того, что было в Италии. Ты решил, что я просто исчезла? Без всякой на то причины?

Он поднимает голову и заглядывает мне в глаза.

– Я не знал, о чем думать. Ты просто испарилась, словно тебя никогда не было в моей жизни.

– И поэтому ты забылся в Эмме? – не выдержав, я все-таки повышаю голос. – Ты вообще любишь ее, Адам?

Он молчит, и я толкаю его в грудь.

– Ответь мне! – требую я.

Он продолжает молчать.

– Любишь или нет? – смотрю прямо ему в глаза и поджимаю губы. Сердце выбивает барабанную дробь в ожидании его ответа.

– Она дорога мне, – наконец отвечает он, – но.

Он резко замолкает, сильно прикусывает губу и морщится от боли.

Не знаю, на что я надеялась и чего ждала. Я такая дура. В глубине души я так отчаянно хотела услышать «НЕТ». И от осознания этого сама себе становлюсь омерзительна.

– Никаких но, Адам. Продолжай любить ее и будь добр, исчезни из моей жизни. как ты там сказал. словно тебя в ней никогда не было, – голос дрожит, ничего не могу с собой поделать.

Я отталкиваю его от двери и наконец выбегаю на улицу. Яркое солнце слепит глаза, я чудом останавливаюсь, едва не столкнувшись с пожилым мужчиной. Громко извиняюсь и продолжаю бежать. Ветер треплет мне волосы и играет с зелеными листьями деревьев.

– Лили, стой! – слышу я вдалеке голос Адама и бегу быстрее. Поворачиваю на широкий бульвар и только здесь замедляю ход.

Понятия не имею, где я. Бульвар красивый, солнечные лучи освещают османовские здания, высокие деревья и фонари бросают тени. Пытаюсь найти глазами название и натыкаюсь на синюю адресную табличку «Boulevard des Capucines». Интересно, как скоро я научусь ориентироваться в этом городе? На улице так хорошо, а в душе полный раздрай. Слушаю шум машин и голоса, доносящиеся из переполненных кафе в этот замечательный день. А затем мне попадается «Старбакс», и я решаю зайти внутрь. Выпить пряного чая и съесть чизкейк. Стараюсь думать о чем угодно, только не об Адаме. Гоню прочь боль, угрызения совести и чувство вины, которые испытываю думая об Эмме.

Я переступаю порог кафе и замираю. Такой красивый «Старбакс» я еще не видела. Я словно попадаю в богато украшенный зал замка. Расписные потолки, золотые карнизы и помпезные люстры. В Париже даже «Старбакс» прекрасен, думаю я и ловлю веселый взгляд баристы. Я подхожу ближе и, неловко улыбнувшись, делаю заказ. Он его принимает и указывает куда-то вверх.

– Там стеклянная крыша и все помещение в солнечных лучах, – говорит парень с улыбкой.

Я забираю стаканчик и благодарю.

– Спасибо.

Следую туда, куда он указал, и попадаю в квадратное помещение с высоким стеклянным потолком. Все пространство залито солнечным светом.

Я присаживаюсь за пустой круглый столик и собираюсь с мыслями. Как побороть притяжение к Адаму, как перестать лелеять жалкую надежду? Я не знаю. Телефон издает писк, оповещая о новом сообщении. Я читаю его, и тяжелое чувство вины обрушивается мне на плечи, тисками сдавливает грудь. Сообщение от Эммы: «Лили, как там Адам? Можешь, пожалуйста, присмотреть за ним? Феррар задерживает нас, и я очень за него волнуюсь». Я не знаю, что ей ответить. На глаза наворачиваются слезы. Я отключаю телефон и достаю свою красную тетрадь. Слишком много эмоций теснится в сердце. Страх, отчаяние, злость, негодование, разочарование и. любовь. Болезненная, никому не нужная и столь нуждающаяся во взаимности. Я открываю чистый лист и начинаю писать.

Я прерву последовательность событий и напишу о том, как призналась тебе, что именно делала во Флоренции. Я не помню, какой это был по счету наш день вместе. Но помню, с каким волнением передала тебе измятый конверт с пожелтевшими листами.

– Прочитай, – попросила я, и ты без лишних слов сделал это. Я знаю наизусть это письмо, Адам.

«От кого: Антуан Лепран, 21 дел сита де Фроренция.

Кому: Амели Шапре

45 рю де Шенансо, Лозанна.

Амели, мое сокровище!

Я не очень верю в Божье провидение, но порой кажется, что тебя мне послал Господь. Ведь с самого первого дня нашего знакомства ты делала и продолжаешь делать меня счастливым. Даже сейчас, когда нас разделяют тысячи километров, я чувствую твою любовь, и она придает мне сил.

Я безумно скучаю по тебе. По нашим прогулкам по городу и твоим историям. Ты невероятный рассказчик. Думаю, это следствие того, что ты всегда тянешься к красоте и подмечаешь ее там, где остальные не замечают. Хотя как иначе, ведь ты самая красивая женщина из всех, что я встречал. Я смотрю на тебя и не могу оторвать взгляда, и мне нравится, как ты смущаешься, когда я это делаю. А еще ты по-настоящему меня любишь, как иначе объяснить тот факт, что ты смеешься над всеми моими шутками?

Ты – лучшее, что случалось со мной в жизни. Встреча с тобой наполнила ее смыслом. В любой, даже самый ненастный день мысли о тебе заставляют меня улыбаться, идти вперед и становиться лучше. Быть лучшим для тебя, вот чего мне хочется.

Порой мне кажется, что я люблю в тебе все. Я люблю твои непослушные курчавые волосы и большие карие глаза, твое свободолюбие и взгляд на окружающий мир, твою открытость и даже твой характер. Особенно твой характер, не позволяющий страсти в наших отношениях угасать ни на секунду. А еще я люблю наши споры, перерастающие в долгие разговоры до самой ночи. Бесценней наших ночных разговоров лишь то, что бывает после них.

Сегодня я перечитывал твои письма мне и вдруг понял, что ничего дороже их у меня в жизни нет. Представляешь? В каждом листке, в каждой строчке я ощущаю такую любовь, что порой мне кажется, что я ее не заслуживаю. Я благодарен тебе за каждый миг, что мы прожили вместе, и за то, что научила меня любить. Ты всегда в моих мыслях и в моем сердце.

С любовью, твой и только твой Антуан».

– Адам, – шепотом позвала я и призналась, – я никогда никому не показывала это письмо. Красивое, правда?

– Да, – с улыбкой ответил ты. – Твой отец был романтиком.

– Когда они разводились, я украла конверт у мамы из шкатулки, – бросила я как бы между прочим, и ты удивленно приподнял брови. – Думаю, она даже не заметила, ведь при переезде на новую квартиру остальные письма она просто-напросто бросила в мусорное ведро. Будто ненужный хлам. – Я заглянула в твои глаза и, нервно заправив прядь волос за ухо, продолжила: – Листы, кричащие о любви, поехали на завод по переработке макулатуры, как какие-нибудь офисные бумажки, ненужные бланки. Есть в этом некая ирония, не находишь?

Ты ничего не ответил, подошел ко мне и крепко обнял. Я уткнулась носом тебе в грудь, остро осознавая, насколько сильно мне необходимо выговориться.

– Я его периодически перечитываю, лишний раз напоминая себе, что любви не существует. Звучит, может быть, жалко, зато реалистично.

Ты гладил меня по спине: успокаивающие, нежные прикосновения. Знаешь, Адам, ты отличный слушатель. Никогда не лезешь с умными замечаниями и не унижаешь других. По крайней мере, так было со мной. Ведь в чем, собственно, трагедия? Сколько людей на свете пережили развод родителей? Миллионы. А я стояла и плакала, потому что даже спустя двенадцать лет развод моих родителей, обида и разочарование душили меня изнутри.

– Они развелись, когда мне было шесть лет, до развода мой отец был для меня всем, – продолжила я изливать тебе душу. – Человеком номер один в моей жизни. Я была папиной дочкой, папиным хвостиком, папиной тенью. Первое, что я делала, когда просыпалась, бежала в родительскую спальню, залезала на его сторону постели и обнимала, он же чмокал меня в щеки, покалывая небритым подбородком. Помню, у меня на щеках оставались такие красные маленькие точки от его щетины, я любила эти точки. Любила, как он готовил мне завтрак, как играл со мной в прятки, как щекотал, смотрел со мной мультики и разрешал есть сладкое больше положенного. – Я горько усмехнулась и шмыгнула носом. – Мама в наших с ним отношениях всегда была плохим полицейским, который своими нравоучениями портил всю малину. Но у нас с ним были секреты, мы много чего делали втайне от нее. Например, ели мороженое зимой. Я хотела делать все на свете лишь с одним человеком – моим папой, – рассказывая тебе это, я чувствовала острую боль и вместе с тем освобождение, я так долго хранила это в себе, даже не осознавала до конца, сколько боли и отчаяния спрятано в глубине моего сердца.

– А затем мой самый лучший на свете папа меня предал, – горько плача сказала я, и ты крепче обнял меня. – Я очень хорошо помню каждый семейный скандал. Их было несчетное количество, мои родители не умели тихо-мирно выяснять отношения. Напротив, в них бурлило столько ненависти по отношению друг другу, сдерживать ее было невозможно. Но я расскажу тебе про их последнюю ссору – воздуха из-за слез катастрофически не хватало, я делала короткие вздохи, но замолчать и перестать говорить просто не могла.

– Ш-ш-ш, все хорошо, я рядом, – прошептал ты мне на ухо, я чувствовала твои крепкие объятия и ощущала себя в безопасности, как никогда и ни с кем.

– Однажды мама выкидывала вещи отца из их общего шкафа и кричала, чтобы он валил к шлюхе, с которой ей изменяет.

Я до сих пор вспоминаю этот момент с содроганием. Ведь моя мама, умная, спокойная, адекватная женщина, была не в состоянии себя контролировать. Она швыряла на пол выглаженные рубашки, штаны, галстуки, свитеры, носки. Все летело вниз, а она продолжала кричать и плакать.

– На тот момент мне уже было шесть лет, я не совсем понимала, что происходит, почему опять в доме скандал, даже слово «шлюха» я услышала, но все равно не поняла случившегося. А мама вне себя от злости продолжала кричать ему: «Пошел вон! Вон! Вон!»

Я вцепилась в тебя крепче и, сделав шумный вздох, продолжила:

– Она повторяла слово «вон» миллион раз, у нее была истерика, она плакала и швыряла в него вещи. Я сильно толкнула ее, услышав, как она его гонит. А затем начала судорожно собирать папины вещи с пола. Следующее, что я сделала, – притащила сколько смогла в свою комнату и пыталась развесить его рубашки на свои маленькие вешалки в детский шкаф. – Я замолчала и подняла голову, чтобы заглянуть тебе в глаза. – Знаешь, такие диснеевские вешалки? У меня были розовые с блестками, чуть ниже крючка были наклеены принцессы. Конечно, они были крошечными и тонули в его рубашках. Но я аккуратно и сосредоточенно продолжала вешать его одежду, порой по десять раз пыталась нацепить одну рубашку, чтобы та держалась. Мама, проследив за мной, разрыдалась еще сильнее, попыталась меня обнять, но я не дала ей этого сделать, слишком большой была обида на нее, ведь она выгоняла из дома МОЕГО папу. В тот вечер спать меня уложил он, от мамы я продолжала шарахаться. В ту же ночь после того как я уснула, он забрал свои вещи из моего детского шкафа и ушел навсегда.

Ты нежно поцеловал меня в лоб.

– Сначала я винила маму в том, что он ушел, потом поняла: он действительно выбрал другую женщину и оставил нас. Понимание пришло в один миг. Знаешь, Адам, я долго выпрашивала у него розовый iPod touch. Даже не знаю, продолжают ли их выпускать, но на тот момент это было моей мечтой. Я так по-детски клянчила его. Помню, папа поставил мне условие: если я на отлично окончу первый класс, он купит мне его. И я окончила. На тот момент они уже были в разводе, и он не пришел на родительское собрание в конце года. Помню, как разозлилась, увидев там маму. Кричала на нее и спрашивала, выгнала ли она папу опять. Мама не знала, как справиться со мной, и позвонила отцу. Он забрал меня на выходные. Я была такой взволнованной, ждала свой сюрприз, не смела напоминать, ведь он никогда меня не обманывал. А затем я увидела розовый iPod touch у своей сводной сестры Анны. Дочери женщины, к которой он ушел. Она хвасталась им. Я с детской наивностью поинтересовалась, окончила ли она учебу на отлично, на что ее брат со смехом заявил, что она едва дотянула до среднего балла. Знаю, весь рассказ может показаться полной чушью. Но я ведь всегда была любимицей папы, я всегда знала, что его обещаниям можно верить. В тот момент мой маленький мир рухнул. Я попросила отца позвонить маме и сказала ей, чтобы она забрала меня. Я испытывала такую жгучую ревность, обиду и разочарование, что не могла смотреть ему в глаза. Он забыл обо мне, но помнил об Анне. Мое детское сердечко не могло принять эту данность, с этим моя любовь к нему не могла мириться. Будучи ребенком, я ощущала себя брошенной и ненужной, а еще я дико скучала по нему, отчего злилась еще сильнее. Женщина, к которой отец ушел, была старше его на десять лет, у нее было двое детей. Они были чуточку старше меня. Папа хотел, чтобы мы все вместе дружно играли и стали семьей друг для друга. Я же не понимала, почему должна делиться своим родителем и почему вместо того, чтобы жить со мной, послушной и хорошей девочкой, он выбрал двух других детей, которые даже не были его родными. И самое главное. Почему моя мечта оказалась в руках у другой «дочери»?

Ты погладил меня по макушке, и я вновь разрыдалась, твоя майка намокла от моих слез, но ты не останавливал меня. Ты дал мне возможность наконец выговориться.

Порой ребенку сложно понять и принять решение взрослых людей. Хотя не только ребенку. Мама после его ухода очень долго приходила в себя. Ведь они были вместе с семнадцати лет, встретились подростками. Первая любовь и прочий бред. Папа был не просто первым мужчиной в ее жизни, он был единственным. Уверена, она планировала с ним долгую счастливую жизнь и не менее счастливую старость. Они развелись, когда им было по двадцать девять лет. Я слышала, как мама плачет, когда она говорила с подругами по телефону, а также видела растерянность в ее взгляде. Мама все еще была молодой, но она не замечала мужчин вокруг. Когда с семнадцати лет для тебя существует один-единственный мужчина, понять спустя десять лет совместной жизни, почему он ушел от тебя, оставив одну, очень сложно. Я видела это по своей матери. В конечном счете она сосредоточилась на мне, а я, поняв ее боль, испытав предательство и измену, дарила всю свою детскую любовь. Мы не говорили о нем. Ни хорошее, ни плохое. Делали вид, что его вовсе не существует. Так было проще.

– Я его до сих пор не простила, – очередное признание слетело с губ.

Слишком глубоко ранило меня и маму его предательство. «Ты всегда в моем сердце и мыслях», – писал папа. А сейчас в его сердце и мыслях абсолютно другая женщина и другие дети. Мы слишком сильно любили его, именно поэтому легче сделать вид, что его нет, чем смириться с тем, что он променял нас.

– Я практически с ним не разговариваю и не общаюсь. Как-то так получилось, что самый любимый человек в моей жизни стал тем, кого я ненавижу больше всего на свете, а затем наступило тихое равнодушие с обеих сторон. Самое сложное для меня – смотреть в зеркало и не думать о нашем сходстве. Ведь я так похожа на него, Адам. Словно меня срисовали под копирку. У нас обоих большие голубые глаза, вздернутый нос, темные волосы, бледная кожа и крупный рот. Я, конечно, более утонченная женская версия отца, но все же одного взгляда на нас хватит, чтобы понять – я его дочь. Но ему все равно. Двадцать седьмого октября мне исполнилось восемнадцать лет, а он меня не поздравил, – сказала я и почувствовала, как ты напрягся.

Помню, как сидела в тот вечер с мамой за ужином. Я делала вид, что ничего не случилось, будто я вовсе не ждала от него букета цветов или хотя бы телефонного звонка. Я была бы рада даже звонку. Разумеется, я проверила инстаграм его сына и обнаружила, что они весь день кружили на картинге. У моего отца была семья. Самая настоящая. Но я не была ее частью. В свои восемнадцать лет я продолжаю заниматься самообманом и говорить себе, что мне нет до этого никакого дела. Но если я хотя бы на секундочку посмотрела правде в глаза, то признала: это был худший день рождения в моей жизни. Но я не разрешила себе плакать, я задушила эту боль. Я написала миллион сообщений отцу, грубых и злых, но так и не отправила. Мне не хотелось быть еще более жалкой. На следующий день мамы дома не было, она уехала в командировку на две недели, хотя и корила себя за то, что рабочая поездка выпала на мои школьные каникулы. В прихожей стояла ваза, в которой она всегда оставляла деньги. В тот раз там лежали триста швейцарских франков наличкой и записка с сердечками, которую оставила мама. И я заплакала, читая ее записку, горько, громко и надрывно. Не смогла сдержать слез. Я тоже ее любила, и мне всегда хватало ее любви, но отчего-то стало так обидно, что папа никогда не оставит мне такой же записки. В тот вечер я вновь достала его письмо из Флоренции и перечитала несколько раз. В этих строчках было столько любви. Как получилось, что любовь умерла? В какой момент на смену любви пришла ненависть?

– Мой отец в студенческие годы уехал учиться по обмену из Лозанны во Флоренцию. И именно оттуда он писал маме настоящие бумажные письма. – Я горько улыбнулась, вспоминая свое детство. – Когда я была маленькой, он много рассказывал про Флоренцию. Было видно, что этот город покорил его. Он искусствовед, поэтому рассказывал мне истории об эпохе Возрождения, даже показывал картины и покупал специальные энциклопедии для детей. Ты когда-нибудь такие видел?

– Конечно, – ответил ты с доброй улыбкой.

– Я ненавидела музеи, потому что они напоминали мне о нем, – созналась я и опустила голову, прячась от твоего взгляда.

На следующий после моего восемнадцатилетия день я осталась дома одна. Я проверила свой банковский счет. Туда пришло еще пятьсот франков – подарок от бабушки на день рождения. Я давно хотела сумочку от Chloe и уверена, деньги предназначались именно для этой покупки. Но ты уже знаешь, что я сделала, Адам. Я заказала билет на FlixBus до Флоренции. Мне так сильно захотелось быть ближе к своему отцу. Я не смогла заставить себя позвонить ему и поговорить с ним, но могла посмотреть город, в котором он жил целый год и который оставил отпечаток в его сердце.

– Я скучаю по нему и решила посмотреть город, который он когда-то любил. Я даже не зарезервировала гостиницу на ночь, не купила обратный билет и тем более не спланировала свое путешествие. Все, что у меня было, – это билет на поездку длиной в тринадцать часов двадцать минут с остановкой в Милане, – сказала я, и ты нежно погладил мою щеку. – А потом я встретила тебя.

– Я безумно рад этой встрече, – взволнованно сказал ты. Может быть, именно тогда я поняла, что люблю тебя. Не знаю, был ли какой-то определенный момент, когда чувства к тебе заполнили меня целиком. Порой я жалею, что пошла на поводу у своего импульсивного решения. Ведь если бы я не поехала во Флоренцию, я бы не встретила тебя и сейчас не чувствовала бы эту дикую тоску. Но знаешь, Адам, если бы я не встретила тебя… я бы никогда не поверила в любовь. Боль того стоит. Ведь теперь я знаю, что любовь существует. Тогда я не призналась тебе лишь в одном. В лютой ненависти к новой жене папы. Я всегда задавалась одним вопросом, каким надо быть человеком, чтобы влезть в чужую семью. Только человек без совести мог забрать у меня папу. Звучит крайне наивно, ведь танго танцуют вдвоем, я знаю. Но сейчас я испытываю ненависть по отношению к себе. Ведь я тоже жажду того, кто мне не принадлежит. Я хочу тебя. Но ты с Эммой. И я чувствую такую глубокую вину перед ней и такое отвращение по отношению к себе, Адам. Говорят, за любовь нужно бороться. Говорят, что в любви, как на войне, все средства хороши. Но я с этим категорически не согласна. Знаю, многие назовут меня дурой. Но я не могу строить собственное счастье на слезах, печали и душевной боли других людей. Поэтому мне нужно забыть тебя и двигаться дальше. Ты с Эммой, а я сама по себе.

Глава 14

Лили

Я ставлю точку и включаю телефон.

«Только увидела твое сообщение, к сожалению, мы разминулись, и я не знаю, где он», – пишу я Эмме и собираюсь с мыслями. Чай уже остыл, а я как раз такой и люблю. Я знаю, что мне хватит сил пережить это все и отпустить ситуацию.

«Черт! Феррар сегодня в бешенстве. Не отпускает нас. Сказала, что репетировать будем до 19:30. Лили, вот номер Адама: 06 56 76 89 43. Он не отвечает на мои сообщения. Еще чуть-чуть, и училка заберет мой телефон и вышвырнет его в окно. Попробуй дозвониться до него и проследить за ним? Пожалуйста, Лили».

Я смотрю на цифры в сообщении и с горечью думаю, что пять месяцев назад я бы сделала что угодно, лишь бы заполучить их. А сегодня мне пересылает этот номер его девушка. Злая ирония судьбы.

«Я сейчас немного занята», – отвечаю я и тут же получаю ответ:

«Он подрался с Полем из-за тебя, Лили. Пожалуйста, проверь, как он себя чувствует».

«Пожалуйста» смотрится нелепо в этом предложении. Она не просит меня, а указывает мне, вызывая чувство вины за случившееся. Самое ужасное, ее манипуляция работает. Мне становится не по себе, что я стала причиной их драки. Но в это сложно поверить. «Из-за меня? Быть такого не может», – пишу я, и она тут же читает и отвечает: «Поль хотел пригласить тебя на свидание – он тот еще игрок. Адам услышал, и ему это не понравилось, вот так и началась драка. Адам всегда защищает близких людей. Ты попала в категорию, потому что моя сводная сестра. Поэтому, прошу тебя, попробуй дозвониться до него и побудь с ним. Он, в конце концов, подрался из-за тебя, Лили. Вдруг с ним что-то случилось!»

Я откладываю телефон и думаю, что же мне делать. То, что он подрался с Полем из-за меня, жутко злит. Он не вправе указывать другим парням, приглашать меня или нет. Тем более прикрываться тем, что он защищает меня – низко. Я смотрю на его номер и думаю, что Эмма даже не подозревает, кому отправляет эти цифры. И, не обдумав все до конца, я звоню Адаму.

– Алло, – он отвечает практически сразу.

– С каких пор ты, доблестный рыцарь, защищаешь мою добродетель? – вместо приветствия гневно говорю я, а на том конце возникает пауза.

– Лили?

– Нет, Екатерина Медичи собственной персоной!

– Мне кажется, ты опоздала со звонком месяцев на пять, – спокойно бросает он.

– Моя сводная сестра вне себя от беспокойства и попросила меня проверить, все ли с тобой в порядке, и тут я выясняю, что ты, оказывается, защищал меня, Адам.

– Чего ты хочешь?

Я теряюсь и не сразу нахожу что ответить.

– Я хочу, чтобы ты не бил тех, кто хочет позвать меня на свидание, черт возьми, – тихо шепчу я и добавляю: – Это ненормально.

– Кто сказал, что я сделал это ради тебя? – его невозмутимый тон раздражает, но я чувствую утомление, нет никаких сил спорить.

– Тогда, может, поведаешь мне причину вашей драки?

Я слышу, как он зажигает сигарету и делает затяжку.

– Хобби у меня такое, Лили. Развлечение. Ясно?

Я устало вздыхаю.

– Нам надо поговорить.

– Надо, – быстро соглашается он, – но я не хочу делать этого по телефону.

– Нам лучше поговорить по телефону, – не соглашаюсь я.

– Я кладу трубку и жду тебя около метро «Опера». Поверь, ты не заблудишься.

Он нахально сбрасывает вызов. Я пробую перезвонить, но он не отвечает. Откидываюсь на спинку стула и прикрываю глаза. Он не оставляет мне выбора. Я понимаю, что очень глупо вестись на подобную провокацию. Но одно я знаю точно: нам необходимо серьезно поговорить. Чем быстрее мы это сделаем, тем лучше. Однако я не могу заставить себя встать и пойти. Я боюсь. Чертовски боюсь. Делаю глоток чая и пытаюсь собраться. Я могу контролировать ситуацию. Я могу держать себя в руках и не позволять ему лишнего. У меня получится поступить достойно. С этими мыслями я беру телефон и пытаюсь понять, как доехать до «Оперы» и где именно сейчас нахожусь. Гугл-карты показывают, что до станции метро «Опера» три минуты пешком. Удивленно приподнимаю брови и перепроверяю информацию. Так и есть, мне три минуты идти до Адама. Когда-то я мечтала об этом, сейчас же я оставляю нетронутый чизкейк на столе и, нервно сжимая белый стаканчик с чаем, поднимаюсь со стула. Прощаюсь с баристой, выхожу на улицу и делаю глубокий вдох, стараясь подавить нервозность, но чувствую, как мышцы напряжены и сердце в груди сжимается от волнения. Следуя маршруту, я выхожу к станции метро и первое, что я вижу, – невероятной красоты здание. Понимаю, что это и есть Опера Гарнье. Ее фасад из белого, розового и зеленого мрамора украшают колоннады, фигуры крылатых богов и ангелов и бюсты неизвестных мне людей. Потрясающее здание, впечатляющее своим роскошным великолепием. А затем я замечаю Адама. И у меня перехватывает дыхание.

Он выделяется в толпе, стоит, облокотившись о каменную ограду станции метро, и курит сигарету. Замираю на месте и смотрю на него. Больше всего на свете мне хочется подбежать к нему и сделать что-то романтичное, глупое, например закрыть ему глаза и сказать: «Угадай кто». Он будто чувствует мой пристальный взгляд и поворачивает голову. Нас разделяют дорога, поток машин и река людей. Когда он смотрит на меня, мне кажется, что весь остальной мир перестает существовать. Слышу, как сердце стучит в ушах, и понимаю, насколько была плохая идея встречаться с ним. Загорается зеленый свет, я же стою на месте, не могу пошевелиться, перейти эту чертову дорогу и подойти к нему. Он ждет меня, но я не двигаюсь. Адам делает последнюю затяжку, выбрасывает окурок и сам направляется мне навстречу. Секунда, и загорается красный свет. Он перебегает дорогу, нелестные слова и сигналы летят ему в спину. Он подходит ко мне вплотную, и я разглядываю его лицо. На скуле краснота, которая позже превратится в синяк. Нижняя губа распухла, и красная короткая полоса тянется по щеке. Я поднимаю руку и пальцем веду по ней. Адам слегка морщится, и я резко опускаю кисть, но он ловит мою ладонь и вновь разглядывает шрам.

– Расскажи мне, Лили, – тихо просит он и подходит почти вплотную. Я делаю глубокий вдох и таю от его запаха. Вырываю руку и качаю головой.

– Это плохая идея, – шепчу я, – нам правда лучше больше не видеться.

Я хочу развернуться и уйти, но он ловит меня за запястье и тянет на себя.

– Просто расскажи, что случилось, – требует он. Я заглядываю ему в глаза и понимаю, что для него действительно важно, чтобы я рассказала о произошедшем, но это лишь злит меня. Потому что ничего не изменит.

– Ты парень моей сводной сестры, а я иду на свидание с Полем, – ледяным тоном говорю я, и он хмурится.

– Я не это хотел услышать, – возражает он, и я устало качаю головой.

– У меня больше нет сил бороться с тобой, Адам, – честно признаюсь я. – Прошу тебя, убери от меня руки, не трогай, не прикасайся ко мне и забудь, что было в Италии.

– Как это сделала ты? – Он наконец начинает злиться.

Я готова истерически расхохотаться, но сдерживаю поток эмоций и холодно заявляю:

– Не я встречаюсь с кем-то еще в данный момент, не я спустя пять дней твоего отсутствия начала новые отношения.

– Да, – он кивает, и его челюсть напрягается, – ты всего лишь исчезла на пять месяцев!

Я качаю головой.

– Наши разговоры бессмысленны, они крутятся вокруг одного и того же.

– Так расскажи мне, что с тобой случилось, – упрямо просит он.

– Ничего, ясно? – кричу я прямо посреди улицы. – Ты должен оставить меня в покое. Хватит вести себя так, будто тебе есть до этого дело!

– Не могу! – он тоже повышает голос в ответ. – Все эти пять месяцев я каждый божий день думал о том, что случилось и почему ты пропала!

Он тяжело дышит, волнение и искренность в его взгляде. Я практически готова рассказать ему о случившемся. В этот момент звонит его телефон, он бросает взгляд на экран, и я знаю, кто это.

– Ответь своей девушке, – хрипло говорю я, а Адам закрывает глаза и делает глубокий вздох.

– Все слишком запуталось, Лили, – шепчет он.

Я разворачиваюсь и пытаюсь снова уйти, но он встает прямо передо мной, перекрывая мне путь.

– Я не могу забыть того, что было, – признается он и сокращает расстояние между нами. – Каждый раз, когда я смотрю на тебя, мне хочется. – он запинается, и я качаю головой.

– Не смей произносить этого вслух.

Холод и безразличие в моем голосе режут даже мой слух. Я обхожу его и через плечо бросаю:

– Ты с Эммой.

– Хватит повторять одно и то же, – грубо бросает он.

Он подходит вплотную и заглядывает мне в глаза.

– Скажи, что не хочешь поцеловать меня, – просит он, и взгляд карих глаз прожигает, – потому что это единственное, о чем я думаю с тех пор, как увидел тебя.

Мое сердце пропускает удар, а в горле собирается ком. Я молчу, уверена, мой взгляд кричит громче всяких слов. Он нежно гладит меня по волосам и просит, тихо, устало, шепотом:

– Я заслуживаю правду, Лили. – Он смотрит мне прямо в глаза. – Почему ты пропала?

И я сдаюсь под его ласковым взглядом и голосом. Нервно сцепляю руки в замок и неожиданно для самой себя начинаю рассказывать:

– Когда я возвращалась ночью с автовокзала, на меня напали. Они потребовали сумку. А я по глупости попыталась убежать, – я тяжело вздыхаю. – Конечно, меня поймали. Один из них приставил нож к горлу, а другой начал лапать и лазить по моим карманам. Они выискивали каждый цент. – Руки начинают трястись, я не смотрю на Адама. Упираю взгляд в пол и продолжаю. – Я ничего не могла сделать, никак не могла себя защитить. Они уже уходили, прихватив мою сумку. Только тот, что приставил нож, не наигрался, – мой голос постепенно превращается в глухой шепот. – Он припечатал меня к стене, а после полез мне под майку. Я брыкнулась и смогла врезать ему ногой. Он в бешенстве заорал и замахнулся ножом. Я успела закрыть лицо руками, и он полоснул по моей ладони. Прямо по вене. – Я поднимаю руку и показываю Адаму шрам. – Кровь брызнула, они испугались и убежали. Мне повезло, потому что в такую глубокую ночь меня нашел таксист и довез до больницы.

– Лили, – произносит он мое имя, и в его голосе столько сожаления.

– Вот так я и пропала из твоей жизни, – пожав плечами, говорю я, – в сумке был телефон. В телефоне была итальянская сим-карта на твое имя. Я не успела поменять симки, не успела сохранить информацию в облако, у меня стояла настройка переноса только через вайфай, который, как ты помнишь, не работал в хостеле. Звезды сложились крайне неблагоприятно, что тут еще скажешь. – Я облизываю пересохшие губы и поднимаю взгляд. – Я смогла восстановить всю информацию. кроме самой важной. Вся Италия исчезла вместе с моим телефоном, так же как и связь с тобой. Преступников не нашли, телефон, к сожалению, тоже, хотя я молилась каждый божий день, чтобы свершилось чудо. Оно случилось. Но не так, как я об этом мечтала. Теперь ты знаешь правду.

– Ты пришла на вокзал? – глухо спрашивает он, и я слабо киваю.

– Я ждала тебя, надеялась, что ты все-таки приедешь и я все тебе объясню. Но тебя не было.

Адам тихо бормочет ругательства.

– Я думал. я решил. – Он взъерошивает волосы и смотрит на меня виноватым взглядом. – Думал, ты не хочешь меня видеть.

Я горько улыбаюсь и признаюсь:

– Увидеть тебя было моей мечтой, Адам.

Он подходит близко и обнимает меня, а я продолжаю:

– Я искала тебя в фейсбуке, хоть и знаю, что ты не сидишь в соцсетях. Но мне ничего не оставалось, кроме как надеяться, что, быть может, ты все-таки создашь страничку. Я написала огромному количеству Адамов Витьелло, но так и не нашла тебя, – признания одно за другим слетают с моего языка.

– Я тоже искал тебя, – тихо говорит Адам, – создал левый профиль и пытался разыскать Лили Лепран из Лозанны. Но кто же мог подумать, что ты скрываешься за ником Luna Lovegood.

У меня на глаза наворачиваются слезы. Адам зарывается носом в мои волосы, я растворяюсь в этом ощущении. Мы ничего не говорим, порой слова и не нужны. Его объятия громче всяких слов. Он нежно целует меня в лоб, потом в висок. Его губы медленно спускаются и оставляют поцелуй у меня на щеке. Я знаю, еще секунда, и он поцелует меня в губы.

– Я возненавижу и тебя, и себя, если мы это сделаем, – нехотя опуская его руки, говорю я. У меня дрожит голос. Его лицо мрачнеет.

– Прости, – сбивчиво извиняется он и делает шаг назад. Он выглядит таким подавленным.

– Предлагаю не делать того, о чем мы оба сильно пожалеем в будущем.

С этими словами я разворачиваюсь и ухожу, оставляя его одного. Сердце щемит, а слезы застилают глаза. Я прыгаю в метро, а затем в первый попавшийся поезд. Я не знаю, куда он едет, но мне в данный момент абсолютно все равно. Я сажусь у окна и упираюсь лбом в холодное стекло. Он не остановил меня.

Он отпустил. Я же хотела этого? Тогда почему мне так больно? Порой так хочется отключить эмоции. Сказать чувствам: «Тихо». Но сердцу не прикажешь. Я достаю из сумки свою тетрадь, забираюсь с ногами на сиденье и, положив ее на колени, начинаю писать. Писать о нас с тобой, Адам, это все, что мне остается.

Ты помнишь Пьяцца Венеция? Первое мое знакомство с этой площадью вышло довольно комичным. Ты остановился, развел руки в стороны и громко провозгласил:

– Внимание-внимание! Мадемуазель Лепран! Что вы видите перед собой? Не знаете? А я вам поведаю! – на твоем лице играла обаятельная улыбка, и ты продолжил все тем же голосом профессионального экскурсовода: – Площадь Венеции, именуемая Пьяцца Венеция! Самая большая и знаменитая площадь – сердце столицы Италии, самый центр Рима!

– А это что? – спросила я, приподняв бровь и указывая на огромнейшее белое строение прямо перед нами. Оно было столь большим и величественным, что не спросить про него я просто не могла.

– А этот красивейший и необычный памятник был возведен в честь первого короля объединенной Италии, Виктора Эммануила II. Вы, кажется, впечатлены, Лили из Лозанны? – прищурившись, спросил ты.

– Ничуть, – отмахнулась я, и ты, усмехнувшись, продолжил:

– Пойдем поднимемся, оттуда открывается вид на площадь.

– Что это вообще? Дворец?

– Не совсем, просто монумент. Видишь, там стоит огромная статуя человека на коне? Это и есть король.

– Этот монумент похож на огромный свадебный торт, – пошутила я, и ты так звонко рассмеялся над этим сравнением.

– А правда похож, – согласился ты, и мы начали подниматься по многочисленным белым лестницам.

Сам монумент был действительно грандиозным: с богатым декором, множеством колонн и памятников. Вычурный, кричащий, от взгляда на здание захватывало дух. Мы поднялись на самый последний этаж и встали около мраморного ограждения. Вид открывался невероятный: купола многочисленных церквей, итальянский флаг, развевающийся на ветру. Бело-зелено-красный. Я убрала пряди с лица и сказала:

– Красиво.

– Да, красиво. – Ты поднял голову, разглядывая небо, и недовольно добавил: – А погода портится.

Небо окрасилось в серые цвета, тучи нависли над городом.

Я посмотрела на часы. Время близилось к 14:00, но я не была готова расставаться с тобой, Адам. Ты тоже посматривал на телефон и молчал.

– А где твоя папка с рисунками? – спохватившись, спросила я, обратив внимание на ее отсутствие только спустя несколько часов.

– Киара любезно разрешила оставить папку за стойкой, – с хитрой улыбочкой сообщил ты.

Я не сдержалась и закатила глаза.

– Ну, после того как ты опробовал на ней свои чары, у нее не было никаких шансов отказаться.

– Да? Неужели мои чары столь безотказно работают? – с веселым любопытством поинтересовался ты.

Я фыркнула и пихнула тебя в бок.

– Мечтай, на меня твои чары ни капельки не действуют.

Ты молча положил руку мне на плечо и притянул меня ближе. Твой подбородок оказался у меня на макушке, ты потерся им о мои волосы. Этот жест был громче всяких слов. Он был теплым, искренним, настоящим. Как возникает тяга к другому человеку? То, что было между нами, не так просто объяснить. Все началось с игры, простого развлечения, приключения. Но то, как меня тянуло к тебе, было невообразимо. Мне хотелось касаться тебя, приникнуть к тебе, утонуть в твоем тепле и никогда не отпускать. То, как ты смотрел на меня, как убирал мои волосы с лица, брал за руку, улыбался мне и шептал на ухо свои шуточки, было волшебно. Когда два человека встречаются и между ними происходит магия, сложно объяснить. Я никогда не верила в подобное. Кто-то назовет это просто влечением, другие – любовью с первого взгляда, некоторые ученые объяснят выбросом определенных гормонов. Одно я знаю наверняка: ни ты, ни я не были в силах противиться возникшему чувству. Не было никаких игр, манипуляций, психологически грамотно построенного общения. Все случившееся между нами было естественным и настоящим. Сердце щемит от одних лишь воспоминаний о нашей встрече. Помнишь, как мы попали под дождь? На часах было около семи вечера, я не вернулась в хостел, ты же ходил с рюкзаком на спине и даже не подумал забросить вещи к себе домой. Тебе тоже хотелось продолжить нашу прогулку. Мы посмотрели на Римский форум, точнее сказать, на руины древнего города. Мы ели мороженое, гуляли и опять ели мороженое. А потом начался настоящий ливень! Это было так неожиданно. Мой пиджак промок насквозь за считаные секунды, с волос текла вода, а обувь скользила, ты поймал меня, взял за руку, и мы побежали. Ты снял с себя джинсовую куртку и одной рукой попытался ее держать над нами. Помню, как рукав ударил меня по лбу. Впрочем, куртка нас не спасла, дождь был слишком сильным.

– Куда мы бежим? – спросила я, и ты, тряхнув головой, ответил:

– Найдем кафе и переждем ливень.

– Я чувствую себя лузером, потому что взяла с собой зонтик, но утром оставила его в сейфе.

Из-за дождя, который лил стеной, и шума машин, мне приходилось кричать, чтобы ты меня услышал.

– Закон подлости, – громко крикнул ты в ответ, – так всегда и бывает! Поэтому я принципиально не покупаю зонтики.

– Ох, какой же ты принципиальный, однако! – решила пошутить я, и ты рассмеялся.

Все кафе были заняты! Не только мы искали убежище от ливня. Помнишь? Мы бегали от одного кафе к другому и только на десятом по счету заведении нам повезло, один-единственный столик прямо около двери оказался свободен.

– Буэнасейра! – громко крикнул ты, добавив что-то еще на итальянском.

Мы сели за столик, я сняла с себя насквозь промокший пиджак и подняла волосы, с которых текло ручьем, в высокий пучок.

– Тебе идут собранные волосы, – сказал ты, и я покачала головой.

– Я сейчас похожа на мокрую курицу – не самое лучшее время для комплиментов.

– Брось, Лили, – ты поиграл бровями, – девочки в мокрых маечках частенько получают комплименты от мальчиков.

– От мальчиков в мокрых маечках? – с сарказмом поинтересовалась я и смерила тебя взглядом. По правде сказать, твоя майка тоже была насквозь мокрой. Она обтянула твою грудь. Мокрые волосы ты убрал назад, открыв высокий, красивый лоб. Ты был чертовски привлекательным, темные глаза, в которых искрится веселье, полные губы, на которых виднелась легкая усмешка. Мне так сильно захотелось тебя обнять. Приступ нежности застал меня врасплох.

– Ты пялишься на меня, – самодовольно заявил ты, и я с вызовом приподняла подбородок.

– Ты тоже!

– Не спорю, на тебя смотреть одно удовольствие.

– Ой-ой, какой сладкоречивый! – съязвила я.

– Вас девушек пойди пойми, делаешь комплименты – реакция ой-ой! Не делаешь – реакция ай-ай!

– Это что за «ой-ой», «ай-ай»? – Я расхохоталась, и ты улыбнулся.

– Что будешь есть, Лили?

– «Маргариту».

– А что будем пить?

– Бокал розе, – без колебаний ответила я.

– Понял-принял, – весело произнес ты и передал наш заказ официанту, выбрав себе пиццу «Четыре сыра». Нам принесли бокалы с вином и хлеб.

– Sante! – провозгласил ты, и мы чокнулись бокалами, а после прожевали кусочки свежего багета.

Пиццу принесли быстро, она была неидеальной, смешной овальной формы, но пахла божественно, я полила свою острым соусом, и ты сделал то же самое. А затем мы стали делиться друг с другом.

– Пицца считается любимой едой каждого второго жителя нашей планеты, – сказал ты, а я, выпив вина, с сомнением спросила:

– Что, правда?

И ты улыбнулся – как же я обожаю твою улыбку, Адам!

– Откуда мне знать! Я уверен, что большинство людей любит пиццу. Но опросы не проводил, к тому же я принципиально не верю в статистику и в подсчеты разных ученых.

– Еще один принцип вылез наружу, – усмехнулась я.

– О да, но я также могу рассказать тебе два факта о пицце.

– Я вся внимание!

– Первый: раньше пицца была едой для бедных, второй – ее тесто месили ногами!

Я уставилась на тебя во все глаза.

– Ногами?! Ты точно шутишь!

– А вот и нет, именно ножками и месили. Тесто месить в большом количестве сложно, а итальянцы известные лентяи, – ты усмехнулся. – Хорошо, что традиции порой меняются.

– Согласна. За смену традиций, пожалуй, стоит выпить.

– Да, – подхватил ты. – За то, чтобы тесто для пиццы не месили ногами! – продекламировал ты громко, и я с улыбкой коснулась твоего бокала своим.

– Дзынь!

Ты так много рассказывал про смешные гастрономические традиции, честно говоря, я все не запомнила. Но мне было так хорошо с тобой, Адам. Очень нравилось слушать тебя, говорить с тобой. Мне было так уютно в этом маленьком кафе с пластиковыми столиками и стульями. Вкусная пицца, приятное вино и лучший в мире собеседник – что может быть лучше? Даже сейчас вспоминаю об этом вечере, и в груди разливается тепло. Мы очень долго сидели, хотели переждать ливень, но поняли, что он не скоро закончится.

– Дождь даже меньше не стал, так и льет стеной, – возмущенно пробормотал ты.

– Наверное, будет идти всю ночь.

Перед уходом я решила привести себя в порядок, а ты тем временем оплатил счет, разозлив меня. Называй это глупыми феминистскими замашками, но мне было неловко.

– Я могу сама за себя заплатить! – возмущалась я. – В наше время счет делят пополам, если вдруг ты не курсе!

– Лили, у меня к тебе вопрос. Представь, «Титаник» тонет! Кого первыми спасут, предоставив место на шлюпке?

Я немного растерялась, не поняла, почему ты сменил тему разговора, а ты, улыбнувшись, потрепал меня по щеке.

– Ответ: женщин и детей. Я за равные права всех жителей этой планеты. Но тот факт, что я оплатил твою пиццу, никак тебя не ущемляет, и тот факт, что в случае катастрофы мужчины – последние, кого будут спасать на «Титанике», тоже не ущемляет твое достоинство. Женщины и дети пойдут вперед, мы после.

– Тебе нужно идти в политику, – погрозив пальцем, сказала я, – честно, так виртуозно сменить тему с оплаты счета на катастрофу мирового масштаба. Это каков талант!

Ты наклонился и чмокнул меня в щеку.

– Позволь мне поиграть в джентльмена!

Я замерла, поцелуй был таким невинным, но невероятно нежным.

– Готова вновь мокнуть? – тихим шепотом спросил ты, и от твоего голоса я покрылась мурашками.

– Готова, – еле слышно пробормотала я, и на счет «три» мы побежали.

Как только мы вышли из-под навеса, по нам ударил дождь. Но холодно не было, воздух казался теплым. Я крепче схватила тебя за руку, чтобы не упасть, а ты прокричал:

– Нам надо на автобусную остановку!

Я слегка обрадовалась в надежде, что можно будет спрятаться под навесом автобусной остановки, пока не обнаружила, что в Риме остановки – это знак с номерами автобусов: никаких лавочек и навесов. Мы простояли там как минимум четверть часа, снова насквозь промокли, вода стекала с меня ручьями, а мы все стояли и ждали автобус. Он должен был прийти через две минуты, которые в итоге плавно растянулись на двадцать.

– Теперь мы точно знаем, что в дождь не стоит ждать автобусов, – с улыбкой сказал ты, держа куртку над нашими головами. Я стояла на бордюре, и все равно ты был чуть выше меня. Я подошла к тебе совсем близко и обняла тебя, положив голову на плечо.

– А долго нам идти до моего хостела? Ведь тебе нужно забрать папку.

– Минут двадцать пять, думаю, мы уже дождемся автобуса.

Я посмотрела вокруг, площадь Венеции сверкала огнями, весь город сиял вечерними огнями, в лужах отражался свет фонарей. Монумент короля сверкал во всем своем масштабе.

– Я очень люблю города ночью, – призналась я, – люблю, когда в темноте все светится, таинственно сверкает, ночью каждый город становится еще прекраснее.

Ты посмотрел на меня, и мы встретились взглядами. Мы были так близко друг к другу, помнишь? Я потерлась подбородком о твое плечо, рассматривая твое лицо. Шум машин, рассекающих лужи, звук падающих капель, все исчезло в это мгновение. Мир замер. Ты заглянул мне в глаза, как если бы заглянул в душу. Адам, ты словно задавал мне вопрос. Можно ли… готова ли я… и… мои губы накрыли твои. Я не была готова, я не знала, можно или нельзя. Мне надоело бояться и анализировать. Я пошла на поводу у своего желания. Твои губы были мокрыми от дождя, очень мягкими и теплыми. Я закрыла глаза и почувствовала, как ты обнял меня за талию и наши тела соприкоснулись. Мы целовались под твоей мокрой джинсовой курткой, которую ты продолжал держать одной рукой. Целовались так, будто мира вокруг не существует. Автобус приехал, но мы в него не сели. Мы продолжали целоваться в Риме на площади Венеции, под проливным дождем. Ты играл с моим языком, я дразнила твой. Я гладила тебя по лицу, щекам и шее. Притягивая ближе и ближе, а ты продолжал меня целовать. Со стороны, наверное, мы выглядели нелепо. Из-за того, что ты держал над нами куртку, у тебя затекла рука. Но ты не сдвинулся с места. Твои губы накрывали мои вновь и вновь. Сначала нежно, после жадно. Твое горячее дыхание смешалось с моим. И это было так прекрасно, Адам. Мое сердце бешено стучало в груди, пульс эхом отдавался в ушах. Я не могла перестать целовать тебя. Я познала пятое чувство – вкус. Ты был невероятно вкусным, Адам. И мне все равно, как пошло это звучит. Ты был таким сладким, таким пьянящим. Я не могла насытиться тобой. Пять чувств привели меня к шестому. Неведомому мне ранее чувству. В тот момент я не думала об этом, в тот момент я была не в состоянии мыслить. Ты вскружил мне голову, свел меня с ума. Но знаешь, Адам, в миг, когда я оторвалась от тебя, заглянула тебе в глаза, я поняла, я увидела, что творю с тобой то же самое.

– Ты невероятная, Лили, – прошептал ты и вновь поцеловал меня. А я потеряла всякий контроль и отдавала этими поцелуями всю себя.

Всю себя тебе, Адам.

Глава 15

Эмма

Я быстро снимаю платье и кое-как вешаю его.

– Куда спешишь, подруга? – спрашивает Полин.

– Мне нужно поговорить с Адамом, – отвечаю я.

– Кто бы сомневался, – хмыкает она.

Я пропускаю ее сарказм мимо ушей. Она ловит меня за локоть.

– Пусть он сам придет к тебе, Эмма. Хоть раз придет сам.

Я замираю, и она обнимает меня.

– Порой ничего не надо делать, чтобы посмотреть, что сделает другой человек.

В моих глазах стоят слезы, а нижняя губа трясется.

– Он не отвечал на мои звонки и эсэмэски, но ответил Лили. Она написала, что с ним все хорошо и чтобы я не волновалась.

Полин грустно улыбается и показывает мне средний палец.

– Ну, может, и пошел он?

– Я все время задаюсь одним и тем же вопросом, как так получилось, что я советуюсь о своих отношениях с человеком, который не состоит ни в каких?

– Сомневаешься в моей профпригодности, – смеется подруга и, подмигнув, добавляет: – Знаешь, как говорят: «Тренеры не играют».

Я не смеюсь, и она пытается снова утешить меня.

– Эмма, это я только с виду глупенькая.

И вместо того чтобы улыбнуться, я честно признаюсь.

– Он весь мой мир.

Полин поджимает губы.

– Ты должна быть для него всем миром, Эмма.

Я качаю головой, стараюсь остановить поток слез.

– Иди домой и отключи телефон, – говорит Полин и гладит меня по голове, – если сегодня вечером он не объявится, то он последний кусок дерьма и надо ставить точ ку.

Я трясу головой.

– Я не смогу. – горький всхлип срывается с моих губ, – я не смогу без него, я даже думать об этом боюсь.

Полин трет виски и подает мне воду.

– Он придет, Эмма. Придет, это же Адам. Он всегда приходит, когда ты нуждаешься в нем.

– Ты правда в это веришь?

– Да, – коротко отвечает она и добавляет: – Он тебя любит и заботится о тебе всю твою жизнь. Он придет сам, но не смей больше бегать за ним.

Я киваю головой и делаю два долгих глотка, стараясь успокоиться и подавить истерику.

Дома папа и Амели устроились на диване перед телевизором и смотрят старую комедию.

– Хочешь с нами, Эмма? – спрашивает папа, и я качаю головой.

– Немного устала.

– В духовке стоит запеканка, – с теплой улыбкой сообщает мне Амели, – а Лили не с тобой?

Я качаю головой:

– Я видела ее последний раз часа в четыре.

Амели хмурится и достает телефон из кармана.

– Интересно, где она.

Я не слышу, как она дозванивается до дочери, иду в свою комнату. Мечтаю принять душ и чтобы этот день наконец закончился. Захожу в ванну и раздеваясь, разглядываю свое тело и морщусь. На бедрах – целлюлит и растяжки, живот выпирает. Сразу же говорю себе, что пропущу сегодня ужин, и встаю под теплые струи воды. Они успокаивают и дарят секундное умиротворение. Я намыливаю голову и стараюсь собраться с мыслями. Молюсь, чтобы Полин оказалась права, и Адам сам пришел ко мне. Внутренний голос неуверенно шепчет, что этому не бывать. За последние две недели Адам отдалился от меня, между нами возникла пропасть. Такого раньше никогда не было. Слезы перемешиваются с водой. Я тихонько плачу, стоя под струями воды, даже не пытаюсь успокоиться. Порой эмоциям нужен выход. После душа одеваюсь в домашнее и закручиваю полотенце вокруг волос. Сажусь на постель и проверяю телефон. Я его не выключила, продолжаю надеяться, что Адам объявится. Хотя и уверена, что сообщение от него не придет. В комнату стучат.

– Я могу войти? – спрашивает папа.

– Конечно, – отвечаю я.

Он заходит и неловко улыбается мне.

– Все хорошо?

– Бывало и лучше, – честно признаюсь я, и он присаживается рядом.

– Проблемы на любовном фронте? – Я морщусь, а он посмеивается.

– Так никто больше не говорит, пап.

– Я говорю, – гордо заявляет он и поднимает высоко подбородок.

На моих губах расползается улыбка.

– Может, расскажешь? – спрашивает он, но я качаю головой.

– Понятно. Знай, нет ничего такого, что нельзя было бы решить диалогом, – говорит он и, видя мое непонимание, добавляет: – В отношениях главное – уметь найти компромисс. Для этого нужно прислушаться к другому человеку, понять его, объяснить ему свои желания, причины поступков. Молчание порождает недопонимание и обиды. Объясняй, проси объяснить, прощай, проси простить, разговаривай, делай все что угодно, только не уходи в тупик молчания и обид.

– А если человек не хочет говорить?

Папа заглядывает мне в глаза.

– Тогда спроси почему. Не строй теорий. Задай вопрос и получи ответ. И запомни: никогда не мирись с поступками другого человека. Смирение – это не тот фундамент, на котором что-то можно построить. Диалоги, уступки – да.

Я обнимаю его, неожиданно даже для него самого. Он смеется и гладит меня по спине.

– Моя девочка, все будет хорошо.

Мне очень хочется в это верить, и, словно по волшебству, телефон оживает: сообщение от Адама высвечивается на экране. Я тут же беру его в руки, и папа ухмыляется.

– Ну, я пошел, – он встает с кровати и идет к двери.

Я поднимаю голову, смотрю на него и искренне благодарю:

– Спасибо.

Папа замирает у двери и с доброй улыбкой говорит:

– Обращайся.

«Ты дома?» – читаю я сообщение от Адама.

Я тут же печатаю ответ:

«Да».

«Буду у тебя через минут 15», – пишет он, и я радостно улыбаюсь. Быстро делаю скрин и пересылаю Полин.

«I told ya», – отвечает подруга, и я мчусь к зеркалу, чтобы немного привести себя в порядок. Это смешно, потому что Адам видел меня всякой. Слова папы до сих пор эхом отзываются у меня в голове. «Нет ничего такого, что нельзя было бы решить диалогом».

Я жду Адама на лестничной клетке, нервно переминаясь с ноги на ногу. Он, как всегда, не пользуется лифтом и поднимается по ступенькам.

– Привет, – бормочу я, когда он наконец оказывается передо мной. Его губы растягиваются в моей самой любимой улыбке, только он выглядит немного виновато.

– Привет, Эмс.

Я жду, что он поцелует меня, но он просто проходит в квартиру и снимает обувь.

– Нам надо поговорить, – в унисон произносим мы, и я замираю. А он бросает на меня взгляд, подхватывает свою папку и направляется в мою комнату. У меня плохое предчувствие. Я сжимаю кулаки, стараясь справиться с волнением. Адам садится на мою постель, и я закрываю дверь.

– Ты первая, – говорит он, но и я качаю головой.

– Нет, начинай. Я в любом случае хотела поговорить о тебе.

Адам волнуется, он не смотрит на меня – уверена, он решает, с чего начать.

– Что бы это ни было, скажи мне, – прошу я, и он подбородком указывает на кресло в углу.

– Может, присядешь?

– Нет.

Обхватываю себя руками и жду. Знаю, он не скажет ничего хорошего. Адам молчит.

– Не знаю, с чего начать, – признается он.

– Почему ты избегаешь меня? – спрашиваю я. – Начни с этого. Мне кажется, есть причина, ведь так?

Как бы я ни старалась, но в голосе чувствуется обида, я говорю как капризный ребенок. Он кивает и нервным движением взъерошивает свои волосы.

– Девушка из Италии объявилась, – он говорит это тихо, но твердо.

Ощущение, словно на меня вылили ведро холодной воды, я ожидала чего угодно, только не этого. Адам следит за моей реакцией, и я уверена: шок и смятение написаны у меня на лице.

– Как объявилась? Спустя столько месяцев? – я задаю глупые вопросы, а он коротко отвечает:

– Да.

Я начинаю ходить по комнате. Голова раскалывается, мне становится жарко, я открываю окно и чувствую, как прохладный вечерний воздух остужает щеки.

– Эмс, – зовет Адам и тоже встает с кровати.

Я резко разворачиваюсь и смотрю ему прямо в глаза.

– Только не ты, Адам, – не своим голосом прошу я, – ты не можешь меня оставить. Только не ты.

По щекам текут слезы, руки трясутся, дышать становится сложно. Я вижу сожаление у него на лице и качаю головой.

– Нет, нет. Ты же не бросаешь меня? Она пропала на пять месяцев. Ты вообще вспоминал о ней? Нам же было так хорошо вместе.

Он подходит ближе, ловит мою руку и перебирает мои пальцы.

– Эмс, я не бросаю тебя ни в коем случае. Я просто.

Я бросаюсь к нему и обнимаю его так крепко, как могу.

– Я люблю тебя, Адам. Я так сильно тебя люблю. Не делай этого со мной, прошу. У нас же все было хорошо.

Я плачу, и мои слова звучат невнятно, истерично.

– Я не смогу жить без тебя. Ты весь мой мир, Адам.

Чувствую, как он обнимает меня в ответ и гладит по волосам.

– Я никому, кроме тебя, не нужна, – хрипло шепчу я.

– Тише, Эмс. Все хорошо, слышишь, все хорошо!

Я поднимаю голову и заглядываю ему в глаза. Он выглядит растерянным. Я вспоминаю нашу первую ночь. Тогда он тоже смотрел на меня смущенно, неуверенно, взволнованно.

– Во всем я виновата, да? – спрашиваю, и слова Полин, сказанные мне сегодня, обретают смысл. Она ведь предупреждала. – Я слишком капризная, эгоистичная и вечно требую твоего внимания. Ты устал от меня, да? – Поток слез стекает по щекам. – Я надоедливая дурочка.

В глазах Адама столько раскаяния.

– Все хорошо, Эмс. Я с тобой, – говорит он и стирает слезы с моих щек, – ты ни в чем не виновата, слышишь? Ни в чем, – твердо повторяет он.

– Я исправлюсь, – я делаю судорожные вдохи и обещаю, он качает головой.

– Эмма, твоей вины ни в чем нет, – повторяет он и тихо под нос бормочет ругательства, – как я себя сейчас ненавижу. Просто забудь этот разговор.

Он обнимает меня, а я тянусь к его губам, отчаянно нуждаясь в поцелуе. Адам замирает, но спустя секунду целует меня. Я притягиваю его ближе и углубляю поцелуй. Целовать его невероятно приятно. Я зарываюсь пальцами в его волосы и думаю, что никогда не отпущу его. Он часть меня. Самая лучшая часть меня. Адам отстраняется и громко вздыхает.

– Губа, – потирая красный уголок, поясняет он.

– Останешься на ночь? – спрашиваю я с мольбой в голосе, и на мгновение он задумывается.

– Я очень устал, Эмс, – неуверенно говорит он.

И я улыбаюсь:

– Тогда давай просто спать? Посмотрим сериал, поедим в постели, хочешь?

Он выглядит грустным, сбитым с толку, но я не даю ему возможности отказаться.

– У меня есть сырные чипсы! – воодушевленно восклицаю я.

Это наши любимые чипсы с детства. Точнее, это любимые чипсы Адама, а я лишь всю жизнь делаю вид, что тоже их обожаю. Когда я была помладше, я лишь хотела, чтобы у нас с ним было что-то общее. Принадлежащее лишь нам двоим. Уголки его губ приподнимаются в вымученной улыбке

– Когда я отказывался от сырных чипсов?

Я выдавливаю из себя смех и бегу на кухню. Мы сможем притвориться, что этого разговора не было. Мы сможем сделать вид, что все в порядке, как мантру повторяю я. За обеденным столом сидит Лили, она ест салат и читает книгу.

– Ты куда пропала? – спрашиваю я.

Насыпаю гору чипсов в тарелку, достаю кетчуп и колу из холодильника.

– Просто гуляла, – отвечает она и следит за моими движениями.

– Это для Адама, – усмехаясь, говорю я, указывая пальцем на тарелку.

– Он здесь?

– Да, у нас романтический вечер с сериалом и чипсами, – я стараюсь шутить и вести себя как ни в чем не бывало. Все что угодно, лишь бы не думать о том, что мой парень сегодня чуть меня не бросил.

Лили молчит и погружается в книгу, я даже не знаю, слышала ли она меня. Я складываю все на поднос и выхожу из кухни. Адам уже выбирает сериал на Netflix.

– А вот и сырные чипсы! – провозглашаю я, и он устало улыбается.

– Круто.

* * *

Этой ночью я не могу уснуть. Изучаю его профиль и думаю, что хочу видеть, как он спит, каждую ночь. Он такой красивый. Сердце наполняется любовью и трепетом. Мой Адам. С рассветом комната заливается тусклым светом. Я встаю попить воды и спотыкаюсь об его папку. Она раскрывается, и маленькие рисунки разлетаются по всему полу. От созданного мною шума Адам немного ерзает в постели, но не просыпается. Я сажусь на корточки и начинаю собирать листы. Один скетч привлекает мое внимание – на нем изображена Лили. Скорее всего, он сделал его в школе на уроке, на вырванном из тетради листке в клетку. Быстро, неаккуратно, лишь набросок. Таких скетчей три. Они все сделаны с разных ракурсов, и на всех она. Я непонимающе хмурюсь, тянусь за папкой. Открываю ее и натыкаюсь на портрет, нарисованный карандашом. С небольшого листка A4 на меня смотрит Лили. Огромные бездонные глаза, маленький, аккуратный нос и красивые, сочные, полные губы. Каждая трещинка на губах выведена мастерски, лицо кажется живым, настоящим. Уголки ее губ чуть-чуть опущены, словно она сдерживает слезы и крик. И несмотря на это, она выглядит такой невероятно красивой, идеальной. Но не ее красота поражает меня. Глаза. Они кажутся столь проникновенными, столь живыми и невероятно грустными. В них собрались слезы. Еще секунда – и они ручьями хлынут из ее глаз, стекая по щекам и падая на шею. Ее глаза будто олицетворяют печаль и тоску.

Я быстро складываю скетчи на место и закрываю его папку. Мне становится не по себе от увиденного. Как будто я увидела личное, то, на что не имела права смотреть. Я кладу папку в угол, выпиваю стакан воды и забираюсь обратно в постель. Лили глазами Адама. Невероятно цепляющая в своем молчаливом крике. Мне интересно, почему он решил нарисовать ее? И почему не показал мне эту работу? Почему подрался с Полем из-за нее? Почему смотрит на нее, когда она этого не видит? В голове так много вопросов. Они мучают меня изнутри. Но у меня не хватит смелости спросить. Только не после вчерашнего.

Глава 16

Лили

Я не могу уснуть, прислушиваюсь к звукам за стенкой. Чувствую себя жалкой и глупой. Но ничего не могу с этим поделать. Адам поступил правильно, сделал верный выбор. Он остался с Эммой. Ведь она не заслуживает боли. Разум согласен с этим, а вот сердце сжимается от тоски. Я крепко зажмуриваю глаза, стараясь сдержать слезы. Не получается. Две крохотные капельки падают на щеки, и я тут же их стираю. Раздается тихий стук – мама тихонько приоткрывает дверь:

– Я могу войти?

– Конечно, – тихо отвечаю я.

Она ложится рядом со мной и обнимает меня со спины.

– В последнее время ты такая тихая и грустная. Может, хочешь рассказать почему?

Я слабо качаю головой.

– Нет, но прошу, побудь рядом.

– Включить ночник? – тихим шепотом спрашивает она.

– Нет.

Она целует меня в волосы и легонько гладит по голове.

– Моя самая красивая девочка, – шепчет она и тянет одеяло, укрывая и согревая меня. Я чувствую тепло ее рук и аромат духов. На душе становится спокойнее и легче. Она продолжает меня гладить и ласково бормотать. Я притворяюсь спящей. Она последний раз целует меня в щеку и выходит из комнаты. Я прислушиваюсь к ее удаляющимся шагам. В тишине скрипит пол, и лишь этот звук нарушает ночной покой нашего дома. Я сажусь на постели и смотрю прямо перед собой. Знаю, что сегодня ночью не смогу уснуть. Слишком сильны эмоции, они прожигают все внутри меня. Я включаю лампу и тянусь за своей тетрадью. Ведь когда я купаюсь в воспоминаниях об Италии, боль уступает более сильному чувству. Любви.

Сегодня я видела, как ты рисуешь. Мое сердце замерло при виде тебя с карандашом в руке. Ты рисовал в своей тетради на уроке философии. Сосредоточенно, не замечая никого и ничего вокруг… В тот момент я вспомнила, как первый раз увидела твои рисунки. Это было в единственный дождливый день в Риме, который мы с тобой застали. В день, когда мы первый раз поцеловались. Мы дошли до хостела пешком, так и не сев на автобус. Насквозь промокшие ввалились в теплое помещение, счастливые и влюбленные. Возможно, в тот момент я не готова была говорить о любви, но мы оба понимали, что влюбились друг в друга по уши. В хостеле была толпа народа, кто-то бился в игровой комнате в видеоигры, кто-то в шахматы, другие оккупировали бар. Место идеально подходило для молодежи. Ты поздоровался с Киарой, она улыбнулась тебе в тридцать два зуба, но ты не стал с ней говорить и посмотрел на меня с прищуром.

– Ну что, довольна? Я, кажется, тот еще подкаблучник!

Я расхохоталась, встала на цыпочки и убрала мокрые волосы с твоего лба, ты же потянулся за своей папкой и привычно засунул ее под мышку, как делал до этого тысячу раз.

– Может, посидим в баре? – нервничая, хриплым голосом предложила я.

Мне так не хотелось расставаться с тобой, стрелка часов подползла к одиннадцати ночи, я не могла позвать тебя к себе в комнату. Среди девяти коек была лишь одна моя, и мне не хотелось будить людей. Я помню, как ты улыбнулся и тут же сказал:

– Конечно!

Мы оба были мокрые насквозь, одежда неприятно прилипала к телу, но ты ни на секунду не задумался над моим предложением, тут же согласился. И я знаю почему, Адам. Ведь я тоже осталась в насквозь промокших вещах; но не могла думать ни о чем другом, кроме того, чтобы провести с тобой как можно больше времени.

– Чур, я угощаю! – предупредила я, и ты закатил глаза.

– Мне бокал красного вина в таком случае.

Мы нашли укромное местечко на диване, он был ярко-желтым с ядовито-зелеными и кроваво-красными подушками. На столике томились стопки потрепанных журналов. Помню, я кинула пиджак на диван и направилась в бар, ты поймал меня за руку, потянул к себе и поцеловал. Мне пришлось встать на носочки, тебе наклониться. Поцелуй был коротким, но очень нежным. Я смущенно улыбнулась, и ты потрепал меня по щеке, выпуская из рук. Я подошла к барной стойке со счастливой улыбкой на лице, все вокруг улыбались мне ответ, будто знали причину моей радости. Бар был красного цвета. Алая барная стойка, багряные полки для алкоголя, пурпурные шторы и даже люстра ярко-красного цвета. Я заказала два бокала красного вина и весело подумала, что цвет сегодняшнего вечера определенно красный. Быстрыми шагами я направилась к тебе, на первом этаже хостела гремела музыка – знакомая попсовая мелодия. Ты сидел на диване, промокший и невероятно сексуальный, я не смогла сдержать вздоха при виде тебя. Уверена, я пялилась на тебя, как последняя влюбленная идиотка. Бросив любопытный взгляд на твою папку, я поинтересовалась:

– Покажешь, что в ней?

Ты пожал плечами.

– Если хочешь, смотри.

Я взяла ее в руки, медленно потянула за резинки по бокам и достала рисунки. Я открыла дверь в твой мир, Адам. Ты слегка нервничал, следил за моей реакцией, за моими руками и глазами. Я же не ожидала увидеть такую необыкновенную красоты. Первым наброском был Давид, та самая статуя, что познакомила нас. Адам, ты изобразил ее в мельчайших деталях: вены на руках, сильные мышцы, взгляд. Ты не просто нарисовал его, ты вдохнул в него жизнь. По моей коже медленно побежали мурашки, клянусь, я не дышала в тот момент.

– Это потрясающе, – прошептала я – девушка, которая всю жизнь сторонилась искусства. Девушка, которая не любила картины и даже не смотрела на них. Ведь они всегда напоминали мне об отце. Но ты смог пробиться сквозь эту блокаду. Ты смог заставить меня почувствовать красоту искусства и пустить ее в мое сердце. Я листала твои наброски. Парижские османовские здания вперемешку со средневековой архитектурой Флоренции. Встречались портреты людей, силуэты, фигуры.

Ты вдруг забрал у меня свою папку и прошептал:

– Я хочу поцеловать тебя, Лили.

Я наклонилась и жадно поцеловала тебя. Потому что я в первый раз в жизни чувствовала, Адам. Именно чувствовала. Нежность и страсть смешались в этом поцелуе. От тебя так пахло, Адам. Мой самый любимый запах в мире. Я просто растворилась в этом моменте и в тебе. Как последняя влюбленная дурочка.

А помнишь, как ты учил меня танцевать латинские танцы? Все началось с того, что неожиданно на весь хостел заиграла песня Энрике Иглесиаса – зажигательные латинские ритмы. Ты встал с дивана и потянул меня к себе.

– Кто-то решил устроить диско, – смеясь, ты старался перекричать музыку, – давай я научу тебя парочке движений.

Я даже не успела отказаться, ты подхватил меня, обнял за талию и начал свой урок.

– Раз, два, три, шаг влево. Уно, дос, трес, шаг вперед!

Наши тела сталкивались – мы танцевали, да еще и латинские танцы. Не знаю, как это произошло! Ты кружил меня в маленьком пространстве комнаты, а я пыталась повторять показанные тобой движения. Чаще всего я наступала тебе на ноги и ударялась о твою грудь, ты придерживал меня, и мы пытались вновь. Конечно, у меня ничего не получилось, но в танце притяжение между нами стало еще сильнее, с каждой секундой расстояние между нашими телами уменьшалось, ты обнял меня за талию, притянул совсем близко, и мы начали медленно качаться из стороны в сторону. Возможно, мы выглядели крайне нелепо, быстрая музыка вошла в диссонанс с нашим медленным танцем. Но нам было все равно, как мы выглядели со стороны. Я встала на носочки и поцеловала тебя. Оттягивая твою нижнюю губу и пробуя тебя на вкус. Ты был терпким, как красное вино. Кончики моих пальцев бегали по твоим рукам, от предплечий до шеи. Твои мышцы были напряжены, от тебя исходил жар, и ты так отчаянно отвечал на мой поцелуй, что мне не хватало воздуха. Музыка продолжала греметь, люди сновали туда-сюда, громко смеясь и перекрикивая друг друга. А мы стояли в центре комнаты и наслаждались друг другом. В какой-то момент ты слишком резко отстранился от меня, моя голова слегка кружилась, я недоуменно посмотрела тебе в глаза.

– Извини, телефон, – пояснил ты, доставая его из кармана. На экране отобразилось имя «Эмма». – Мне нужно ответить, – сказал ты мне на ухо, я была опьянена, то ли твоим поцелуем, то ли вином, и все, что смогла сделать, – это рассеяно кивнуть, и ты тут же пошел к выходу, подальше от громкой музыки, или меня. Честно говоря, Адам, тогда я не задалась вопросом о том, кто такая Эмма. Кто девушка, ради которой ты прервал наш поцелуй и оставил меня одну. Нет, таких мыслей вовсе не было. Я была немного растеряна, эмоции с такой силой захватили меня. я была в замешательстве, чувство радости окрыляло меня. Ты долго не возвращался, я ждала и от нечего делать стала листать наши фотографии у себя в телефоне. Решив отправить несколько маме, я попыталась подключиться к вайфай хостела. Набирала несколько раз пароль, но подключения не происходило. Тогда я решила уточнить на ресепшен, в чем же проблема. Передо мной в очереди стоял парень, он тоже вертел в руках телефон и пытался подключиться к интернету.

– Не работает, да? – спросила я по-английски, и он хмуро кивнул.

– Не работает.

На стойке регистрации Киара попыталась нас успокоить и сказала, что завтра же утром придут мастера и устранят проблему. Ты вернулся, Адам, как раз когда она пообещала всем постояльцам бесплатный завтрак в качестве компенсации за неудобства.

– Мне надо написать маме, – сказала я, и ты обнял меня за плечи.

– Без проблем, я включу у себя режим модема.

Возможно, если бы я не была озадачена поломкой интернета и в который раз за поездку не ругала себя за выбранный мною тариф на год, я бы обратила внимание на твое состояние и увидела, что ты выглядишь уставшим, немного раздосадованным и даже капельку злым. Сейчас я знаю, кто такая Эмма, сейчас я понимаю, на кого ты меня променял, однако теперь очень бы хотелось узнать, о чем именно вы говорили в тот вечер. Но тогда я ничего не знала и не думала об этом, я прочитала миллион сообщений от мамы, которая переживала, потому что я весь день не выходила на связь. Я написала ей про тариф, про Колизей, даже отправила несколько селфи, но промолчала о тебе, Адам. Ты был моей сказкой, волшебной, дивной, невероятной сказкой. Я хотела, чтобы ты принадлежал только мне, словно драгоценность в моей особой шкатулке с самыми сокровенными тайнами. И я не была готова делиться тобой ни с кем. Казалось, если я промолчу, то волшебство не закончится, реальный мир не ворвется в нашу жизнь, безжалостно разрушая мою чарующую мечту. Ты был моей мечтой, Адам. Мечтой, которая стала реальностью. Человеком, который показал мне, что такое жить, любить, чувствовать и… мечтать.

На следующий день я проснулась очень рано, и как бы мне ни хотелось не будить людей в комнате, начала собираться. Приняла быстро душ, надела джинсы и рубашку. Интернет все еще не работал, и у меня не получилось проверить прогноз погоды. Спустилась я часов в восемь, хостел был пуст, на стойке регистрации стоял Джузеппе, который пришел на смену Киаре. Он мне обольстительно улыбнулся и на ломаном английском принялся рассказывать нелепые истории из своей жизни. Я толком не слушала его, изредка кивала и следила за часами в ожидании твоего прихода. Стрелка медленно двигалась по циферблату, а я была так взволнованна, что не смогла заставить себя позавтракать. Твое появление можно сравнить с первыми лучами солнца после серой холодной зимы. С тем самым моментом, когда душа поет и дыхание становится частым. Вот что я испытала, увидев тебя.

– Бонджорно, – сказал ты Джузеппе и тут же поцеловал меня в губы. Быстро, неожиданно и очень приятно. Идеальное доброе утро.

– Я принес тебе сим-карту, – с улыбкой сообщил ты, – интернет еще не починили?

– Нет, – пробормотала я, и ты, взяв меня за руку, повел к первому попавшемуся столику.

Сим-карта была на твое имя, Адам, именно тогда я увидела, как правильно пишется фамилия Виттьело. Тридцать гигабайтов, сто двадцать минут разговоров по Европе и безлимитное количество эсэмэсок, удобный туристический тариф. Ты взял мой телефон, достал из кармана заготовленную скрепку и секунду спустя аккуратно передал мою маленькую швейцарскую симку.

– Все, теперь ты человек из двадцать первого века, – пошутил ты, возвращая мне телефон. На меня тут же посыпались оповещения из всевозможных приложений, но я выключила звук. Меня тронуло, что ты думал обо мне и решил мою маленькую проблему.

– Сколько я должна тебе? – поинтересовалась я, и ты нахмурился.

– Я ненавижу брать деньги, если хочешь, угости меня. Купишь по дороге в Ватикан маритоцци, я как раз не успел позавтракать.

– Так значит, мы идем в Ватикан?

– Мы идем показывать тебе Рим, ведь ты здесь всего на три дня. Поэтому нам надо поторопиться.

– А что такое маритоцци?

– Лучшие булочки в мире! – заявил ты и добавил: – Кто не пробовал их, тот не жил вовсе.

– У тебя великое будущее в сфере рекламы, – пошутила я, и ты усмехнулся.

Мы отправились в Ватикан пешком, солнце слепило глаза и обжигало кожу, но я купалась в его лучах и нежилась в такой невероятно теплой осени. Я закатала рукава своей рубашки по локоть и завязала ее на талии.

– Жарко так, – неловко произнесла я под твоим взглядом.

В этот момент ты пялился на меня, на мой оголенный живот, но быстро взял себя в руки.

– Булочная вон там, – сказал ты и провел рукой по голове, взлохмачивая волосы. Твоя привычка Адам – ты часто так делаешь. Мы прошли в узкую булочную, в которой пахло сдобой и свежевыпеченным хлебом. Ты быстро сказал что-то по-итальянски и полез в карман за деньгами.

– Ну уж нет, – сказала я, и ты усмехнулся.

– Валяй, Лили из Лозанны, накорми меня сладкими булочками.

Я закатила глаза, достала кредитку и оплатила две круглые булочки, щедро набитые кремом и посыпанные сахарной пудрой, а еще два кофе.

– Дегустация! – воскликнул ты, раскрывая бумажные пакеты и передавая мне булочку, которая пахла просто божественно. Сладко. Я надкусила ее, испачкав губы в воздушном креме. Ты наклонился и поцеловал меня, Адам, второй раз за утро, теперь более жадно, требовательно, с напором.

– Вкусно, – заявил ты с наглой улыбочкой и облизнул верхнюю губу, – очень вкусно!

Я засмущалась и не знала, что ответить, поэтому принялась с наслаждением есть булочку. Ты тоже решил не терять даром время, уплетал свою, пачкаясь в креме.

– Это настоящий оргазм! – весело заявил ты, и я наигранно нахмурилась.

– Ну, не знаю, – скептически пробормотала я.

– Мадемуазель Лепран опять не впечатлена? – со смехом в голосе поинтересовался ты.

– Проблема на этот раз не во мне: вы, мужчины, гораздо легче получаете оргазмы.

– Зато ваши сильнее, – со знанием дела добавил ты, и я рассмеялась,

– Серьезно? Что ты можешь знать о женском оргазме?

– Я, как заслуженный клиторолог, знаю очень многое, – поигрывая бровями, нахально заявил ты, и я расхохоталась.

«Клиторолог» – Адам, только ты мог придумать нечто подобное, только твои глупые шуточки меня так сильно смешили.

– Напротив нас Ватикан, – сообщил ты с улыбкой, – идеальное место, чтобы пообсуждать оргазмы!

– Ни стыда ни совести, – качая головой и пытаясь подавить улыбку, произнесла я, но не сдержалась и вновь рассмеялась.

Мы подошли ближе, и ты поведал мне в своей любимой манере профессионального экскурсовода:

– Лили из Лозанны, представляю вашему вниманию карликовое государство, самое маленькое по площади в мире! Город, который находится в городе, и не абы в каком, а в центре Рима, столицы Италии! Что еще. Ах да! Это столица Римско-католической церкви, местонахождение Святого престола и Папского двора. Объект Всемирного наследия ЮНЕСКО. Вроде ничего не забыл, – задумчиво почесывая подбородок, закончил ты. – Вот, кстати, видишь на дороге белую линию по кругу? Это граница между Италией и Ватиканом! Мы можем, как в том романтическом кино, поцеловаться на границе двух стран!

– «Спеши любить», – вспомнила я название фильма, – ты смотрел эту мелодраму для девочек?

– Я вообще разносторонний человек, – как ни в чем не бывало ответил ты.

Помнишь, уже с утра там выстроилась длиннющая очередь?

– В Италии сейчас бархатный сезон, – объяснил ты, – люди едут со всей Европы, чтобы насладиться солнышком, вкусной едой, и, конечно же, хотят посетить святыню.

Очередь двигалась медленно, но рядом с тобой время летело незаметно. Ты показал мне Ватикан, Адам.

– Колоннада Бернини, – сказал ты, обводя рукой площадь, – она охватывает всю площадь Святого Петра, – продолжил ты, – если мне не изменяет память, здесь всего 284 колонны в 4 ряда, а над ними – 162 гигантские статуи святых.

– Эти колонны похожи на своеобразный забор, – подметила я.

Ты кивнул:

– Так и есть, это ограждение Ватикана. – Ты поднял руку, указывая на центр площади, и сказал: – Это обелиск из Гелиополя. Его привез Калигула. Вокруг обелиска два фонтана, это работы Мадерно.

Рядом с нами оказалась полная итальянка в ярко-ф иолетовом платье. Она быстро что-то говорила группке туристов с заметным итальянским акцентом, я не сразу поняла, что она ведет экскурсию на английском.

– В центре установлен египетский обелиск из розового гранита высотой 25 метров, перенесенный сюда в 1586 году по настоянию папы Сикста V Обелиск был привезен в Рим в 37 году н. э. по указанию императора Гая Юлия Цезаря Августа Германика, известного также как Калигула. Говорят, что в бронзовом шаре на вершине обелиска покоится прах Юлия Цезаря. Благодаря разметке на брусчатке площади обелиск может служить еще и как солнечные часы.

Мне кажется, она даже не дышала, произнося это. На одном дыхании из нее вылетали предложение за предложением.

– А ты, оказывается, не вешаешь мне лапшу на уши, – похлопав тебя по плечу, весело произнесла я, – специально подготовился к нашему походу в Ватикан?

– О да, вчера не мог уснуть и выучил наизусть всю «Википедию», – с сарказмом заявил ты и взял меня за руку.

А я вертела головой в разные стороны, пытаясь запомнить это красивое место. Купол собора Святого Петра, колонны и даже фонтаны. Солнце играло с водой, она сверкала и переливалась. Мы провели в Ватикане больше пяти часов, Адам. Мне не хватит никакой бумаги описывать все чудеса, что ты показал мне. Все позолоченные потолки и невероятное картины, собор, который поразил меня масштабами, мозаиками, узорами даже на полу. Знаешь, Адам, я никогда не была верующим человеком, но, посетив Ватикан, я поверила в человека. А Сикстинская капелла… я не сделала ни одного снимка там, ведь это запрещено: работники музея, словно коршуны, бродят туда-сюда и следят за соблюдением правил.

– Сикстинскую капеллу считают жемчужиной Ватикана. Она расписана лучшими художниками эпохи Возрождения, а венцом творения, – ты выделил это слова кавычками в воздухе, – называют фрески на потолке, их делал Микеланджело. Мало кто знает, что он ненавидел эту работу и утверждал, что она отняла у него все здоровье, – шепнул ты мне на ухо, головой указывая на «Сотворение Адама». – Хочешь шесть любопытных фактов о капелле?

Ты стоял так близко, что я почувствовала тепло твоего тела и спиной прислонилась к твоей груди.

– Конечно, – шепотом ответила я.

– Факт номер один: первоначально Сикстинская капелла должна была стать убежищем, в котором смог бы укрыться папа римский Сикст IV. Кстати, капелла получила свое название в честь папы.

Ты шептал мне на ухо, потому что там было запрещено громко разговаривать. Святое место. От твоего шепота у меня участилось дыхание. В затылке покалывало, ты провел носом вдоль моей шеи и продолжил:

– Факт номер два: ее размеры в точности повторяют очертания ветхозаветного храма Соломона. – Ты нежно пробежался пальцами вдоль моей руки и переплел наши пальцы.

– Факт номер три: несмотря на то, что венцом творения Сикстинской капеллы называют работу Микеланджело, росписью зала занимались самые крутые художники того времени: Сандро

Боттичелли, Доменико Гирландайо, Пьетро Перуджино, Козимо Росселли. Гобелены делал сам Рафаэль. А вот Леонардо да Винчи не позвали. Он любил экспериментировать с красками, и его картины со временем начинали выцветать. В Ватикане решили не рисковать и не позвали одного из титанов эпохи Возрождения. Мастера создали шестнадцать великолепных фресок, до нас дошло только двенадцать. Каждая из фресок – композиция на библейскую тему.

Ты оставил едва уловимый поцелуй у меня на шее там, где бешено стучал пульс. Я даже не знаю, как запомнила эти факты, твой шепот, губы, руки – это все, что я тогда чувствовала. Но ты не остановился и продолжил говорить проникновенным голосом:

– Факт номер четыре: Микеланджело всегда говорил, что он больше скульптор, нежели художник. Однако предложение папы мастер воспринял как вызов и взялся за работу, особенно ему польстило, что не позвали Леонардо. – Твой шепот проникал внутрь меня, я повернулась к тебе лицом, заглядывая в темные глаза, ты потерся носом о мой нос и продолжил:

– Все пять лет, которые Микеланджело потратил на работу над росписью, он жаловался своим друзья и говорил, как ненавидел этот потолок. – Я уткнулась носом тебе в грудь, вдыхая твой запах, ты погладил меня по голове и, наклонившись, продолжил шептать мне на ухо:

– Легенда о том, что Микеланджело работал, лежа на спине, не соответствует действительности. Он создал своеобразные подмостки-леса, на которых ему приходилось стоять, запрокидывая голову вверх. – Я приподняла голову и оставила ответный, едва уловимый поцелуй у тебя на шее, и руки в моих волосах напряглись, но ты не остановился:

– Факт номер пять: Микеланджело был основателем гуманизма, существует теория касательно «Сотворения Адама». Ученые полагают, что изображение Бога на красном фоне напоминает очертания человеческого мозга. – Я приподняла голову, изучая на потолке знаменитый мотив. А ты прикусил мочку моего уха и зашептал:

– К тому же Всевышний тут изображен в виде мудрого седобородого старика. Этот образ стал архетипическим, и после Микеланджело практически все стали изображать Бога именно так. – Я покрылась мурашками и нервно сглотнула.

– Я почти впечатлена, и какой же будет последний факт? – хрипло спросила я.

Ты улыбнулся и ответил:

– Смотри вон туда – это «Страшный суд». Практически через четверть века после росписи капеллы Микеланджело призвали сделать еще одну фреску, на этот раз на алтарной стене. На стене уже были фрески Перуджино, но их уничтожили ради нового шедевра. – Ты продолжил шепотом, я потерлась щекой о твою гладковыбритую скулу, ты тяжело вздохнул. – Микеланджело принялся за работу. Но за то время, что прошло между первой и последней работой, в церкви произошли некоторые перемены, наступило время Реформации. «Страшный суд» вызвал не только восхищение, но и яростную критику. Обнаженные образы на фреске признавали непристойными. Микеланджело на удивление стойко переносил все нападки недоброжелателей и продолжал работать, хотя был крайне вспыльчивым и злопамятным человеком. Единственным безмолвным и едким ответом на критику стало появившееся на фреске изображение Бьяджо да Чезена с ослиными ушами – он был одним из самых яростных противников творчества Микеланджело. Обвивающая фигуру змея означает, что этот человек отправляется в ад за свою похоть. – Ты развернул меня к себе и жестом указал на изображенного на стене человека с ослиными ушами, я не смогла сдержать смешок.

– Мне определенно нравится Микеланджело!

Ты наклонился и нежно поцеловал меня в щеку, я видела улыбку, играющую у тебя на губах.

– Все же понтифик велел другим художникам «прикрыть» наготу фиговыми листами, растениями, животными, одеждой, – прошептал ты. Я повернулась, заглядывая тебе в лицо, ты слегка нахмурился и сказал: – Конечно же, шедевру был нанесен ущерб. Другой папа вовсе хотел уничтожить «Страшный суд»: он считал, что фреска слишком откровенна. К счастью, его отговорили.

Ты положил руку мне на плечо и притянул к себе.

– Все, факты закончились. Впечатлены, мадемуазель Лепран?

Я была впечатлена, тобой. Твоим глубоким голосом, твоими прикосновениями, нежными, едва уловимыми поцелуями. Сикстинская капелла ушла на второй план.

– Вроде очень даже впечатлены, – с наглой улыбочкой заявил ты, и я слегка толкнула тебя в грудь.

– Ты был почти у цели, но, как известно, почти не считается.

Я так любила слушать твой смех, в тот момент ты громко расхохотался, тем самым привлекая к себе парочку недобрых взглядов. Ты взял меня за руку и потянул к выходу из капеллы.

– Сложно. сложно впечатлить тебя, Лили, – сказал ты, и я фыркнула.

– Ты просто не стараешься!

Ты переплел наши пальцы, и я помню, как громко билось мое сердце рядом с тобой, Адам.

Знаешь, что я действительно запомнила в Ватикане? Мне врезалась в память «Пьета». Я помню, как ты сказал, что по-итальянски «пьета» означает «жалость». Еще одна работа Микеланджело, которую ты показал мне. Мраморная скульптура Богоматери и мертвого Христа, лежащего у нее на коленях. Она нежна, чувственна и печальна.

– Он создал этот шедевр, когда ему было двадцать три года, – сказал ты, внимательно разглядывая статую, – выглядит так реалистично. На ее благородном лице столько горя.

Да, Адам. Я была согласна с тобой. Каждая морщинка на ее лице, каждая складочка одежды были мастерски переданы в камне. В тот момент я сознала, что и печаль может быть прекрасной.

– Откуда ты все это знаешь? – поинтересовалась я. – Ты словно ходячий учебник по искусству.

– Эпоха Возрождения – любимая тема моей итальянской бабушки. Моя мами просто с ума сходит по Рафаэлю, Леонардо и Микеланджело. Порой мне кажется, эта страсть перешла ко мне как наследственная болезнь.

– Это здорово… – пробормотала я. Мне хотелось сказать тебе, что у меня папа искусствовед и что у меня все в точности наоборот: я возненавидела из-за него все, что касается искусства. Но я промолчала, во-первых, в тот прекрасный день, полный объятий, поцелуев и созерцания шедевров, созданных рукой человека, мне не хотелось вспоминать о плохом. Во-вторых, кто сказал, что я ненавидела искусство? Ты водил меня по залам музея Ватикана, в коллекцию которого входили и Кандинский, и древнеегипетские статуи. Я держала твою руку и наслаждалась этим походом всем сердцем. А факты о Сикстинской капелле и твой шепот до сих пор вспоминаю с невероятной теплотой и с часто бьющимся сердцем. Мне кажется, вместе с любовью к тебе во мне проснулась и любовь к искусству. Ведь твои глаза так сверкали, когда ты смотрел на все это.

– Правда, феноменально, что это все создал человек? – хрипло сказала я, и ты кивнул.

– Именно это поражает и пленяет меня больше всего. Все это сделано руками человека. В эти моменты я начинаю осознавать, что люди невероятно талантливы и для человека нет невозможного.

Я держала тебя за руку. Мне хотелось спросить тебя, правда ли я невероятная? Был ли ты честен, когда первый раз поцеловал меня? Полна ли я возможностей? Возможностей полюбить и быть любимой. Именно это интересовало меня тогда. Но, конечно, я ничего не спросила, ты продолжал крепко держать меня за руку, я смотрела на статую, которой было несколько сотен лет, стояла в невероятно красивом соборе и была благодарна Вселенной, как никогда в своей жизни. Я благодарила ее за встречу с тобой, Адам.

Во второй день нашего пребывания в Риме я еле открыла утром глаза. Ведь мы заснули часа в четыре утра, долго переписываясь. Вайфай так и не починили, но благодаря тебе у меня был интернет 4G. Я даже не помню, о чем мы так долго говорили. Будто весь день не пробыли вместе, словно боялись расстаться даже на несколько часов. Я помню, как засыпала с мыслями о тебе, сон победил, и я сдалась ему в плен, не желая этого, но не в силах сопротивляться. Ты вновь ждал меня в девять утра внизу у стойки регистрации. В тот день я надела то голубое платье, которое купила во Флоренции. Погода обещала быть сказочной, я накрасилась, распустила волосы и побежала по лестнице – не могла даже дождаться лифта, так сильно мне хотелось увидеть тебя. Я подбежала к тебе и крепко обняла. Ты не ожидал этого и уронил папку.

– Вот это я называю доброе утро, – с довольной улыбкой сказал ты и поцеловал меня в губы. Я ответила на поцелуй страстно, с вожделением, казалось, я сильно соскучилась по тебе, несмотря на то что расстались мы всего десять часов назад.

– В этот раз ты взял с собой папку? – оторвавшись от тебя, поинтересовалась я.

– Хочу порисовать сегодня.

Помню, мне позвонила мама, я показала тебе жестом молчать. Ты, как последний клоун, встал по стойке смирно, отдал мне честь и одними губами беззвучно произнес:

– Есть, сэр!

Я еле подавила смех, отвечая на звонок. Мама поинтересовалась, как у меня дела, достаточно ли денег я взяла с собой и когда я планирую возвращаться назад. Если честно, я старалась не думать, что у меня осталось всего два дня с тобой, Адам. Но своими расспросами мама вернула меня с небес на землю.

– Я возвращаюсь послезавтра, – сказала я и видела, как ты нахмурился. Я закончила разговор и взяла тебя за руку. На тебе была голубая майка и темно-синие потертые джинсы. Ты как ни в чем не бывало нацепил на глаза очки, которые делали тебя похожим на рок-звезду, в очередной раз взъерошил волосы и, поудобнее ухватив папку, начал рассказывать о наших планах на сегодня. Мы долго гуляли, где-то останавливаясь, ели мороженое. И все это время я наблюдала за тобой. Рим с его граффити на стенах и мусором на улицах больше не вызывал во мне брезгливости. Все было прекрасно: солнце, зеленые деревья, итальянская речь, звучащая в кафе и магазинах, твоя теплая рука в моей руке, архитектура, здания и площади с фонтанами и толпой туристов. Я влюбилась в Рим, в его руины и древность, в его церкви и вечно опаздывающие автобусы. Помню, я остановилась, и ты бросил на меня непонимающий взгляд.

– Что такое? – спросил ты, и я не знала, что ответить. Мы тогда стояли на широкой красивой площади, я оглянулась вокруг, справа кафе и рестораны, набитые туристами террасы прямо под открытым небом, шумные разговоры посетителей. Слева большая церковь с прекрасным куполом. Посередине огромный фонтан, вокруг которого собралась толпа. А рядом со мной ты, самый прекрасный итальянец из всех, кого я встречала. Собственные мысли казались мне абсурдными, нелепыми, слишком романтичными.

– Как называется эта площадь? – спросила я, стараясь не смотреть на тебя.

– Пьяцца Навона, – ответил ты и приобнял меня, – я тоже обожаю ее за атмосферу праздника, есть в ней что-то дарящее радость.

– Какие факты о ней ты знаешь? – с хитрой улыбкой поинтересовалась я, и ты хмыкнул.

– Она возникла на руинах стадиона Домициана. Этот высокий фонтан называется фонтан Четырех рек. – Затем ты указал на купол: – Церковь Сант-Аньезе-ин-Агоне.

Мы подошли ближе к фонтану.

– Неужели это и есть вся информация об этом месте? Точно не впечатляет.

Ты рассмеялся и обнял меня.

– Я люблю Рим за то, что он словно галерея под открытым небом. Фонтан – работа Бернини, – начал ты.

Я подняла голову и посмотрела на высокий обелиск: под ним мастер сотворил из камня пещеру, белый мрамор волной взмывал вверх, на ней восседали четыре массивные фигуры.

– Семь фактов? – заинтригованно спросила я, и ты задумчиво почесал подбородок.

– Не знаю, наберется ли семь. Но кое-что точно знаю.

– Например?

– Например. Я помню, что заказчиком этого памятника был Иннокентий X, папа римский – глава семьи Памфили, еще знаю, что обелиск датируют первым веком нашей эры, он был привезен в Рим императором Каракаллой из Египта. Грани обелиска украшены изображениями правителей Рима, которые одеты как фараоны. Это своеобразный символ превосходства христианской веры над язычеством.

– Как претенциозно! – гнусавым голосом заявила я. – А почему «фонтан Четырех рек»?

– Статуи символизируют богов четырех великих рек того времени, – ты взял меня за руку и повел по кругу, указывая на скульптуры: – Дунай, Ганг, Ла-Плата и Нил. Смотри, – ты кивнул в сторону одной из них, – Дунай держит в руке свиток с высеченными эмблемами папства и геральдическими символами рода Памфили. Под изваянием Ла-Платы лежат монеты – символ процветания Америки. Ганг держит весло – символ развитой навигации Индии. А у Нила закрыты глаза, словно он не может смотреть на здание перед собой. Таким образом Бернини выказал неуважение своему сопернику Борромини. Ведь напротив статуи Нила возвышается его творение. – Ты показал на церковь Сант-Аньезе.

– Ты серьезно? – фыркнула я. – Ох уж эти люди искусства! Какие они все-таки пакостники!

Ты рассмеялся и чмокнул меня в лоб.

– Есть такое, но, несмотря ни на что, Бернини был гением! Смотри, он не только передал пейзажи континентов, каждой реки, но и воссоздал погодные явления: можно заметить, как ветер треплет листья пальмы между Гангом и Нилом, – закончил ты и заглянул мне в глаза. – Однако существует теория, что Бернини лишь нарисовал эскиз фонтана, а работу выполнили его ученики. Знатоки утверждают, что в ней нет той плавности и элегантности, которой славился мастер.

– Не могу согласиться или не согласиться: не помню, видела ли другие его работы.

– Я тебе сегодня покажу, – пообещал ты.

Я слушала тебя очень внимательно, рассматривала все, о чем ты говорил. Твой проникновенный, приятный голос открывал для меня новый мир. И этот мир вызывал во мне столько восхищения и вдохновения. Я поддалась наплыву эмоций, встала на носочки и прильнула к твоим губам. Мы стояли совсем близко к очередному шедевру Вечного города, брызги фонтана попадали мне на руку, охлаждая разгоряченную на солнце кожу. А я пробовала на вкус твой язык, переплетала его со своим и хотела раствориться в этом моменте окончательно. Ты приподнял меня за талию и отвечал на мой поцелуй так ласково и волшебно. Я тогда подумала, Адам: любовь, рожденная в Вечном городе, может ли она быть вечной? Тогда я так отчаянно хотела, чтобы ответ на этот вопрос был «да!». Сейчас же я понимаю, что это невозможно и глупо – надеяться на вечную любовь. Мы нехотя оторвались друг от друга, твоя папка валялась рядом с нами, когда именно ты уронил ее, я так и не поняла. А затем к нам подбежал парень и вручил бумагу, которая была сделана на манер старой газеты. Заголовок кричал «Добро пожаловать в Рим!», а прямо под ним была напечатана наша черно-белая фотография. На которой мы столь страстно целуемся, забыв обо всем на свете.

– Ноу мани! – быстро бросил парень и убежал в центр площади к стилизованному под старинный фотоаппарату, из которого, к удивлению, прямо на наших глазах вылез свеженький снимок, и паренек поспешил вручить его другим туристам со своим коронным «ноу мани». Фотоаппарат был на трех ножках, рядом лежала огромная черная шляпа, и мелочь сверкала в ней на солнце.

– Думаю, туристы щедро его благодарят, – засмеялась я, забирая у тебя из рук «газету», – это очень крутой способ заработать! И главное – оригинальный.

Ты, улыбаясь, полез в карман и вытащил пару монет.

– Считаю, и нам тоже необходимо сказать ему спасибо.

Взяв за руку, ты потянул меня к черной шляпе, в которую звонко кинул монеты.

А сейчас я пишу тебе и смотрю на эту самую «газету». Это единственная оставшаяся у меня наша фотография. Черно-белая, неважного качества, но зато момент, который на ней запечатлен, – бесценен. На снимке мы останемся навеки влюбленными, целующимися в Вечном городе Риме на площади Навона. Юбка моего платья развевается от легкого ветерка, мои руки обвивают твою шею, а твои сомкнуты вокруг моей талии, держат меня крепко, сильно, приподнимая над землей. И ты целуешь меня, а я тебя. Магия жизни. Волшебство любви.

Тот вечер мы заканчивали на шумной террасе кафе, вокруг бегали мальчики с розами в руках и, пользуясь романтичной обстановкой теплого вечера, продавали их беззаботным туристам.

– For your lady! – кричали они на английском с едва понятным произношением. И ты тоже пал их жертвой, Адам. Ты купил мне нежно-розовую розу, с пышным благоухающим бутоном.

– For my lady! – с иронией в голосе произнес ты, передавая мне цветок.

Огни города сверкали в ночи, мы пили вино, ели пасту. Я заказала карбонару, ты – пасту с соусом песто. И мы воровали друг у друга спагетти. В тот момент я была самой счастливой девушкой на земле. Я так благодарна тебе за эти моменты. Не могу перестать любить тебя, ведь все мои самые счастливые моменты были прожиты вместе с тобой. Я не могу перестать мечтать о тебе. Ты синоним слова «счастье» для меня, Адам. Ты и только ты. Как бы наивно и глупо это ни звучало.

Глава 17

Лили

Мы с Жеромом, как обычно, встречаемся в шесть утра.

– Доброе утро! – здоровается он и улыбается мне широкой улыбкой.

– Доброе, – потягиваясь и тихонько зевая, отвечаю я. Всю ночь не могла уснуть. Спотыкаюсь об обувь Адама, и Жером ловит меня налету.

– Выглядишь усталой, уверена, что хочешь сегодня бегать?

– Конечно, – говорю я и бросаю злобный взгляд на пару кедов.

– Они ни в чем не виноваты, – посмеиваясь, замечает Жером.

Я молча достаю наушники, и он хмурится. Впервые за все время наших общих пробежек я веду себя бестактно.

– Мне нужна музыка сегодня, – опуская глаза, бормочу я, и он кивает.

– Без проблем, я тоже свои прихвачу.

Я благодарно улыбаюсь, мы спускаемся по лестнице и начинаем бежать. Я ощущаю себя такой живой и свободной, когда несусь по пустому городу. Солнце постепенно поднимается, и на дорогу падают причудливые тени. Я бегу быстро, кроссовки ударяются об асфальт, легкий ветер развевает мои волосы. Чувство полета невероятно. Я останавливаюсь и полной грудью вдыхаю воздух, ощущаю металлический привкус на языке, обожаю это ощущение! В наушниках играет Max Richter «Spring». Я стою на набережной и впитываю в себя красоту мелодии и Парижа. В душе комок грусти и боли. Я закрываю глаза и пытаюсь почувствовать умиротворение и покой. Это совсем не просто. Но я стараюсь сосредоточиться на ощущениях. В воздухе пахнет весной и цветами, чувствую лучи солнца на коже, и от этого так тепло и приятно. Жером подходит со спины и неожиданно приобнимает меня за плечи. Этот жест наполнен заботой. Я открываю глаза, они полны непрошеных слез. Он улыбается мне и подмигивает. Как бы говоря, что все будет хорошо. И я как никогда хочу в это верить.

Когда мы приходим домой, вся семья в сборе и завтракает на кухне. Адам сидит рядом с Эммой, взъерошенный и сонный. Она что-то рассказывает ему, жестикулирует, солнечные лучи заливают комнату, освещая ее. Золотые волосы сверкают и переливаются, розовый румянец на щеках и наивная, детская улыбка на лице делают ее очень милой. Адам выглядит задумчивым, отрешенным, словно он вовсе ее не слушает. Эмма же всячески привлекает его внимание и бесконечно касается. Погладит по руке, по предплечью, взъерошит играючи его волосы.

– Тебе можно зачесать волосы назад гелем, как это делают все модные хипстеры! – Она звонко смеется и, видя меня на пороге кухни, спрашивает: – Что думаешь, Лили? Ему пойдет?

Я пытаюсь улыбнуться. Стараюсь вести себя естественно.

– Думаю, будет идеально, – не глядя на них, бросаю я.

– Доброе утро! – говорит мама и подает мне кружку.

Она тоже сияет. Жизнь с Жеромом делает ее счастливой. Я сажусь напротив Адама, и он смотрит куда угодно, только не на меня.

– У тебя усталый вид, плохо спала? – интересуется Эмма.

– Да нет. вы вели себя тихо, – отвечаю я и замолкаю. Не смогла сдержать колкость.

Эмма посмеивается, а Адам молчит.

– Выглядишь лучше, синяк, правда, темнеет. Но в целом не такой помятый, как вчера, – не выдержав, обращаюсь я к нему.

Адам поворачивает голову и смотрит мне в глаза.

– Это потому, что я выспался, – отвечает он без каких-либо эмоций.

Я чувствую, как краснею, и опускаю глаза.

– Да, перед встречей с директором лучше выспаться, – неловко шутит Эмма.

– А зачем вам к директору? – интересуется мама. Она нарезает тонкими ломтиками хлеб и не видит, как лицо Эммы краснеет.

– Да, так. ничего особенного. Надо подписать рекомендации для поступления. – Эмма не умеет врать, ее щеки пылают. – Кстати, Лили, – зовет она и нервно теребит салфетку, – Поль сказал, что позвал тебя гулять, и я подумала.

Мама не дает ей договорить:

– Кто такой Поль? – с интересом спрашивает она и присаживается с нами за стол.

– Наш одноклассник, – с улыбкой отвечает Эмма, довольная тем, что смена темы удалась, и добавляет: – Он классный!

– До такой степени, что Адам решил вчера сломать ему нос, – вставляю я, и Эмма бросает на меня укоризненный взгляд, а у мамы на лоб лезут брови. Адам молча откидывается на спинку стула.

– Она шутит, Амели! – быстро пытается поправить ситуацию Эмма.

Я смотрю на костяшки пальцев Адама, они сбиты и исцарапаны.

– Ты не боишься повредить руку? – продолжаю я как ни в чем не бывало. Я чертовски злюсь. Понимаю, что веду себя по-детски, но мне так тяжело сдержать поток эмоций.

– Боюсь, – как ни в чем не бывало твердо отвечает он. – Но люди порой совершают идиотские поступки, ведь так? Сначала делают, потом думают, – он произносит последние слова и хмурится.

– Мне нужно в душ, – резко встав из-за стола, говорю я.

– Стой, Лили, – просит Эмма. – Я тут пыталась предложить двойное свидание, вообще-то! Я с Адамом и вы с Полем, что думаешь?

– Ни за что на свете, – не скрывая своего нежелания, заявляет Адам.

– Почему бы и нет, – тут же отвечаю я.

Мама переводит взгляд на каждого из нас, но решает не влезать. Она встает и идет за мной.

– Лили, а что это было там, на кухне? – тихо спрашивает она и прикрывает дверь в мою комнату, чтобы никто не услышал наш разговор.

– О чем ты?

– Ты Адама на дух не переносишь.

От неожиданности я замираю:

– Мам, тебе показалось, – говорю я и целую ее в щеку.

«Я просто-напросто люблю Адама.» – думаю я, стоя под струями воды в душе. Поэтому веду себя как конченая истеричка.

* * *

Мы стоим перед школой в ожидании родителей Адама. Солнечная погода слишком контрастирует с моим настроением.

– Вас не исключат, – говорит ему Эмма и тихонько сжимает его руку. – Не переживай.

– Эмма, честно, это последнее, о чем я сейчас думаю, – отвечает Адам и выдыхает клубы сигаретного дыма.

Эмма хмурится и пытается заглянуть ему в лицо, но он отворачивается.

– Я же вижу, что ты себе места не находишь. Но уверена, директор лишь попросит вас оплатить ремонт двери, и на этом все.

Адам делает очередную затяжку и тихо, но четко произносит:

– Мы можем подождать в тишине.

Мне вовсе не хочется находиться рядом с ними. Особенно, когда в воздухе витает такое напряжение. Я вижу через дорогу Сесиль и рада ей как никогда.

– Мне нужно кое с кем поздороваться, – говорю я и тут же бегу ей навстречу. Слушать, как Эмма и Адам выясняют отношения – не самое приятное занятие.

– Привет! – смущенно здороваюсь я с Сесиль. Ее губы расплываются в улыбке.

– Давно не виделись, ты как? Освоилась?

– Немного, но очень жалею, что не взяла твой номер телефона! Пару раз хотела позвать на обед и все никак не могла тебя найти.

– Давай свой телефон, запишу, – добродушно предлагает она.

Я достаю из сумки смартфон и кладу в протянутую руку Сесиль.

– Что вчера произошло в театре? – с интересом спрашивает она и возвращает мне телефон.

– Поль и Адам подрались, их родителей вызвали к директору. Феррар вчера угрожала исключением. Они выбили дверь в раздевалке, – быстро рассказываю я, не желая развивать эту тему.

Сесиль фыркает, и в ее глазах начинают сверкать смешинки.

– Если бы Феррар была директором, в школе не осталось бы учеников! Их точно не исключат, тем более в конце года. Уж доучатся в этом замечательном заведении! – весело заканчивает она и добавляет: – Это не первая драка – они всегда найдут повод.

– Он сломал Полю нос, – пожав плечами, говорю я, – не думаю, что подобное так просто сходит с рук.

– Поль скажет, что упал. Вот увидишь, он никогда не признается, что кулак Адама добрался до его физиономии.

Я стараюсь вести себя равнодушно.

– Да мне вообще все равно.

На самом деле по дороге в школу я только и думала о предстоящей встрече с директором. Как бы я ни злилась на Адама, мне абсолютно не хочется, чтобы у него были проблемы. В душе появляется глупое чувство вины. Ведь причиной драки была я, как сказала мне Эмма. И хоть я с этим не согласна и считаю, что каждый должен отвечать за свои поступки, я надеюсь, что не стану причиной его исключения.

– А вон и Поль с родителями. Мне всегда так смешно бывает смотреть на пап и мам в таких ситуациях. Ведь мамы действительно переживают и бесконечно читают нотации, а папы со скучающим видом посматривают на часы. Уверена, у них в голове единственная мысль: «Скорее бы это все кончилось». По-моему, они устают от нотаций больше самих виновников.

– Возможно, потому, что слушают их по второму кругу и думают: «Ну уж нет, я все это слышал в свои восемнадцать, с меня хватит».

Сесиль смеется:

– Должно быть, так и есть!

Родители Поля не исключение. Отец даже не пытается скрыть на лице скуку и желание сбежать куда-нибудь подальше. Мать бросает на Поля укоризненные взгляды и продолжает читать ему нотации. Они подходят совсем близко, и Поль одаривает нас обаятельной улыбкой. Нос вправили, на нем красуется пластырь. Он гордо задирает подбородок, словно чемпион мира по боксу.

– Дамы, приветствую! – кривляясь, здоровается он, а его мама закатывает глаза.

– Какая же ты у меня бестолочь, – бурчит она недовольно, и я с трудом сдерживаю смех. – Молись, чтобы тебя не исключили, иначе я не знаю, что с тобой сделаю! – тут же добавляет она, и Поль по-детски тянет: – Ну, мам, что ты переживаешь!

Мать тяжело вздыхает и обрушивает на него грозную тираду:

– Милый мой, переживать должен ты! Выбить дверь в театре! Просто немыслимо! Сломать нос! Вот начнутся проблемы с дыхательными путями, будешь знать!

– Селин, дорогая, не нервничай, – тихо просит отец и, бросив кроткий взгляд на сына, говорит: – А ты, Поль, молчи.

Поль корчит недовольную рожу, но перечить не смеет. Вместо этого он улыбается нам с Сесиль и, кивнув головой и отвесив поклон, прощается:

– Дамы, мне необходимо удалиться.

– Клоун, – шипит его мама, но видно, что и она старается сдержать смех.

Мы с Сесиль громко фыркаем, и он бросает напоследок:

– Лили, не забудь про наше сегодняшнее свидание.

– На свете нет девушки, которая в здравом уме пойдет с тобой на свидание, – тут же спускает его с небес на землю мама, и Поль хохочет.

– А потом спрашивают, откуда у детей комплексы! – весело подтрунивает он.

– Как только совести тебе хватает веселиться! – возмущенно восклицает Селин, и в разговор снова вклинивается отец.

– Поль, хватит, – вновь просит мужчина и удрученно глядит на школьные ворота. – Надеюсь, это не займет много времени, и я все-таки успею на встречу.

С этими словами они исчезают в воротах школы, а Сесиль хватает меня за руку.

– Про какое свидание он говорил?

– Это немного долгая и запутанная история, – отвечаю я в надежде, что она не захочет услышать продолжение. Отвожу от нее взгляд и натыкаюсь на Адама и его родителей. Мама осматривает сына, параллельно причитая на итальянском. Адам – точная ее копия, хотя рост взял у отца.

– Итальянские мамы другие. Сомневаюсь, что мама Поля так дотошно изучала его поломанный нос.

– Адам оставался на ночь у нас. Уверена, как только она поймет, что с ним все в порядке, тут же начнет воспитательные беседы.

– Да, скорее всего, ты права.

Звенит звонок, мы с Сесиль переходим дорогу и подходим к ним.

– Я чуть позже должна буду принести справки секретарю директора. Может, услышу что-нибудь и сразу же тебе напишу, – говорит она.

– Это было бы замечательно! – отвечает ей Эмма. – Я знаю, что их не исключат. Но все равно не нахожу себе места, – признается она.

– Все будет хорошо, – бросает Адам и лезет в рюкзак за бутылкой воды.

Что-то идет не так, потому что все содержимое вываливается наружу и падает на асфальт. Он опускается на корточки и, бормоча ругательства, собирает свои вещи. Легкий ветерок уносит листы из папок, и Эмма бежит за ними. А из тетради по истории вываливается закладка, ветер ее подхватывает, и она взмывает в воздух. Адам пытается ее поймать, но не успевает. Закладка приземляется прямо перед моими ногами, и я замираю на месте. Это не закладка. Это наши фотографии, сделанные в будке. В Италии. В Риме. Помню, мы гуляли по улочкам, и я увидела фотобудку. Я потянула его в кабинку. Эти снимки остались у него. Они тоже черно-белые, четыре маленькие фотографии в ряд, одна за другой. На первой мы даже не поняли, что нас уже снимают, и получились с крайне озадаченными и удивленными лицами, на второй мы весело расхохотались, на третьей целовались, на четвертой мы забылись в этом поцелуе. Я поднимаю голову и встречаюсь глазами с Адамом. Мне хочется спросить его, какого черта эти снимки делают у него в рюкзаке. Но в его взгляде столько невысказанного. Я чувствую, что тело покрывается мурашками, а пульс учащается.

– Почти все собрала! – запыхавшись, подбегает к нему Эмма, и я наступаю на «закладку», скрывая снимки подошвой своих старых кед.

– Спасибо, – говорит ей Адам и, не глядя на нее, забирает свои листы. Все заходят в ворота, я оттягиваю время, делаю вид, что проверяю телефон. Как только все проходят вперед, я поднимаю снимок и, сложив вдвое, прячу в карман.

– Я не опоздала! – радостно кричит Полин, и я подпрыгиваю от неожиданности. Слышу, как пульс стучит в ушах, и не могу успокоиться.

– У меня семнадцать опозданий за этот триместр, я и пунктуальность – вещи несовместимые, – как ни в чем не бывало продолжает она.

– Я видела твоих родителей с Полем, – говорю я, избегая неловкого молчания. Она кивает.

– Из-за этого придурка я не ночевала дома! Берегу свое психологическое здоровье. Мама вчера была в бешенстве! Как же меня достали его тупые выходки, – недовольно бормочет она и, набрав в легкие побольше воздуха, кричит: – Эмма!

Моя сводная сестра резко останавливается и, повернув голову в нашу сторону, срывается с места и мчится к подруге.

– Я уже боялась, что ты не приедешь! Написала тебе кучу эсэмэсок, что с твоим телефоном?

– Он сел, а что случилось?

Эмма бросает на меня смущенный взгляд и, нервно прикусив губу, говорит:

– Итальянка объявилась.

Полин смотрит на нее во все глаза.

– Откуда ты знаешь?

– Он сам сказал, – коротко отвечает Эмма и опять неловко косится в мою сторону.

– Он сказал что-нибудь еще?

Эмма опускает голову и тихо шепчет:

– Он хотел порвать.

Полин резко подхватывает под руку подругу и мимоходом произносит:

– Лили, прости, но нам надо поговорить наедине, – в ее голосе столько волнения, будто случилось нечто очень-очень плохое.

Я остаюсь одна и перевариваю услышанное. Очевидно, им нужно обсудить нечто, не предназначенное для моих ушей. Впрочем, какая мне разница. Я даже рада их уходу, у самой трясутся руки и дыхание сбито. Мне так чертовски повезло, что Эмма не увидела снимки.

В середине первого урока мне приходят сообщения от Сесиль.

«Из того, что я успела подслушать, Адама и Поля не исключают. Родители выписали чеки за дверь. А парни наказаны до конца года, будут оставаться после уроков на час. Перешлешь сообщение Эмме? У меня нет ее номера».

Я пересылаю Эмме, прочитав его, она широко улыбается.

«Спасибо, Сесиль!» – пишу я в ответ.

Испытываю облегчение, но все же очень злюсь на Адама за его легкомысленность. Он вообще подумал, что было бы, если бы эти снимки увидела Эмма? Как можно хранить их так безалаберно. Парни возвращаются ко второму уроку. Адам сверлит меня взглядом, но я делаю вид, что не замечаю. После урока он подходит ко мне и тихо просит:

– Можем поговорить две минуты?

– Нет, – коротко отвечаю я и хватаю сумку со спинки стула.

– Адам, идешь? – зовет его Эмма.

– Вернись к своей девушке, – глядя прямо ему в глаза, говорю я.

– Отдай мне фотографии, – он говорит шепотом, чтобы никто не услышал.

– Никогда в жизни.

Я пытаюсь пройти, и он ловит меня за локоть.

– Это мои снимки.

– Я их потеряла, – нахально заявляю я и замираю. Поль, Эмма и Полин косятся в нашу сторону, явно не понимая, что происходит между нами и о чем мы шепчемся. Я вырываю руку из хватки Адама и выхожу из класса. Мчусь в туалет. Запираюсь в кабинке и достаю сложенные вдвое фотографии. Смотрю на них, и сердце бешено колотится в груди. Помню, как бережно он вложил их в свою папку, когда мы вернулись домой в тот день. Порой он совершал трогательные поступки, которые задевали каждую струну моей души. Я решаю приклеить их в свою красную тетрадь. Ведь это место прекрасных воспоминаний.

* * *

Двойное свидание назначено на шесть вечера. Сейчас почти шесть, и я все еще не одета. Идти совсем не хочется.

– Лили, мы выходим! – кричит мне Эмма, и я вздыхаю. Пойду в джинсах и майке.

Эмма не комментирует мой внешний вид. Адам вообще не смотрит в мою сторону. Около подъезда нас ждет Поль с широкой улыбкой на лице.

– Лили, выглядишь прекрасно, – с усмешкой говорит он.

– Жаль, того же нельзя сказать и о тебе, – отвечаю я с сарказмом.

Он поднимает руки:

– 1:1, моя ненаглядная.

Я закатываю глаза.

– Мы успеваем на счастливый час! – явно меняя тему, воодушевленно восклицает Эмма. – Кто хочет коктейль?

Энтузиазм проявляет только Поль. Мы идем по авеню Ла Мотта-Пике, в конце которой располагаются два кафе, и оба они забиты.

– Предлагаю постоять в очереди в «Турвиль», – говорит Поль. – Мне там больше нравится.

– Хорошо, – соглашается Эмма.

Мы с Адамом молча переглядываемся. Эмма неловко заправляет прядь волос за ухо.

– Так, парни. Давайте вы уже помиритесь, а то вечер обещает быть долгим.

Парни упорно молчат, мне становится жалко Эмму. Она действительно старается. Поэтому я пытаюсь начать разговор.

– Что это за здание? – я указываю рукой на масштабное строение через дорогу. Оно выделяется на фоне других построек.

Поль тут же отвечает:

– Это военная школа.

– Красивая, – констатирую я.

Поль пожимает плечами:

– Как и все в Париже.

И вновь наступает гнетущая тишина.

– Ее окончил Наполеон, – подает голос Адам.

Я заглядываю ему в глаза и ничего не могу с собой поделать – с губ срывается вопрос:

– Семь любопытных фактов о Наполеоне?

Адам удивленно косится в мою сторону. Конечно, это неожиданно. На один короткий миг он задумывается.

– Наполеон, или Набулио, родился на Корсике в 1769 году, – начинает он. – Когда ему было восемь лет, его отправили учиться в Шампань. Над ним частенько смеялись: он говорил с итальянским акцентом. Может, поэтому был обидчивым и с детства не доверял людям. За всю жизнь не имел ни одного друга, кроме семьи – семи братьев и сестер. Был силен в математике. Она привела к карьере в артиллерии. Он также ввел новую моду: Наполеон перевернул двууголку широкой строной шляпы к лицу. Что я еще могу сказать?… Наполеон был суровым правителем и никого не щадил. Расстрел восстания роялистов, казнь тысячи пленников во время Египетской кампании. Он сразу показывал, на что способен, и его боялись. Но он сделал Францию великой. При Наполеоне была введена нумерация улиц. Мы до сих пор живем на базе гражданского права, созданного им. Он основал первую среднюю школу, лицеи, – Адам рассказывает это все на одном дыхании. Меня всегда поражало, сколько всего он знает!

– Обалдеть, я ничего из этого не знала! – восклицает Эмма. – История все-таки такой интересный предмет!

Я смотрю на Адама. Так хочется сейчас обнять его. Прильнуть к нему и сказать: я помню каждый факт, который ты поведал мне в Италии. Я помню каждый твой поцелуй, площадь, скульптуру и здание. Возможно, он читает все это в моем взгляде. В его глазах я вижу немой ответ. Он говорит мне, что тоже помнит. Помнит все до мелочей. Громкий крик неожиданно разрывает воздух. Все оборачиваются в ту же секунду. За криком следует череда грязных ругательств и всеобщих охов и ахов.

– Ловите его! Он украл мою сумочку! – кричит женский голос.

Меня охватывает странное оцепенение. Ее вопль слишком пронзительный, больно бьет по ушам. Но из-за невысокого роста мне не сразу удается уловить суть происходящего. Передо мной собралась толпа, каждый выгибает шею и пытается разглядеть причину крика и ругани. Вдруг люди быстро и резко расступаются в стороны, и я вижу, как на меня несется огромный мужчина, лицо которого наполовину скрыто шарфом. Он такой огромный. Под два метра и в теле.

– Держите его! Держите! – продолжает кричать женский голос. Но мало кто рискнет остановить вора. Люди спешно отходят в стороны, а тех, кто не успевает, преступник толкает со всей силы, валит с ног и продолжает нестись. В руке у него дорогая сумка. Я смотрю на его огромные руки, которыми он крепко вцепился в украденное, на его черный шарф и коротко постриженные волосы. И не могу пошевелиться. Замираю на месте. Стою словно вкопанная.

Мужчина продолжает бежать. Вижу, как он приближается, и ужас во мне усиливается. Я не могу ни закрыть глаза, ни сделать шаг в сторону. Я продолжаю стоять на месте и думаю, что если он оттолкнет или налетит на меня, то с легкостью покалечит. Но осознание не помогает обрести контроль над собой. Оно лишь усиливает панику. Дыхание учащается, сердце неистово колотится в груди.

– Лили! – кричит Эмма, и я понимаю: сейчас он врежется в меня со всей силы. Страх парализует, сжимает горло, вселяя дикий ужас. Адам выдергивает меня с места, мужчина проносится мимо и отталкивает его. Адам летит на круглые столы и тянет меня за собой. Люди подскакивают со своих мест. Стулья и столы с грохотом падают. Я шокирована и напугана. Шрам начинает болеть с новой силой. Я хватаюсь за кисть. Словно из нее опять рекой льется кровь. У меня ощущение, что так оно и есть. Я отползаю от Адама, полностью дезориентированная. Вдох-выдох, главное дышать. Чувствую боль в районе груди и нехватку воздуха. Сердце продолжает биться с невероятной скоростью. Я покрываюсь холодным потом, меня бьет озноб. Это все происходит не со мной. Это все происходит не со мной.

– Лили, – тихо говорит Адам и наклоняется близко-близко. Он аккуратно ловит мои руки и нежно поглаживает их. Шрам все еще болит. Я пытаюсь вырвать руку. Но Адам ласково обхватывает ее и шепчет:

– Все хорошо.

Я позволяю ему держать мою руку. Смотрю ему прямо в глаза. В его карих глазах столько тепла. Я концентрируюсь на его лице и прикосновениях. Теряю всякий ход времени, мне хочется раствориться в Адаме и тепле, исходящем от него. Постепенно боль притупляется. Адам аккуратно ведет пальцем по кисти, это успокаивает, но все равно недостаточно. Воздуха в груди не хватает. Он складывает мои ладони чашечкой и прислоняет к моему лицу.

– Сделай глубокий вдох, теперь выдох.

Я делаю, что он мне говорит, дышу в собственные ладони. Адам стоит передо мной на коленях, и его голос звучит ровно, спокойно. Я опускаю голову и делаю жалкую попытку вдохнуть.

– Продолжай смотреть на меня, – просит он, я делаю очередной судорожный вдох, но слушаюсь, поднимаю глаза и заглядываю в его.

– Ты в безопасности.

Его голос звучит твердо, а взгляд блуждает по моему лицу. Он садится рядом со мной и тянет меня к себе на колени. Я все еще пытаюсь нормализовать дыхание. Кладу голову ему на грудь и слышу биение его сердца. Адам гладит мои волосы и шепчет на ухо:

– Я рядом.

Закрываю глаза и полностью отдаюсь ощущениям. Его сердце выбивает спокойный ритм, и я сосредотачиваюсь на этом. Дыхание постепенно приходит в норму.

– Умница, вдох-выдох, – продолжает шептать он. Его голос словно создает невидимый кокон вокруг меня и внешнего мира. Я опускаю руки и делаю глубокие вдохи.

– Получается, – шепчу я, и он нежно гладит меня по лицу.

– Просто дыши, – говорит он.

– Может, нам надо вызвать скорую? – со страхом в голосе спрашивает Эмма.

– Не думаю. Просто отведи ее домой и позвони родителям, – говорит Адам.

Я поворачиваю голову и встречаюсь с ее взволнованным взглядом. Она сидит на корточках совсем близко. Я даже не заметила, когда она успела так придвинуться. Я забыла о ее существовании. Также чувствую, что внимание всей толпы направлено на меня. Мне становится неловко, и я тушуюсь. Закрываю волосами лицо, прячась от любопытных взглядов.

– Это была паническая атака? – растерянно шепчет Эмма. – Она самая.

Я хочу отодвинуться от Адама, но повсюду валяются осколки. Тарелки, бокалы. Все попадало со столов и разбилось вдребезги. Поль протягивает мне руку и одним рывком поднимает.

– Спасибо, – благодарю я.

– Ты в порядке?

Я молча качаю головой. Вопрос до нелепости глуп и бессмыслен.

– Пошли домой, Лили, – рассеянно говорит Эмма и берет меня под руку. Я поворачиваю голову и бросаю последний взгляд на Адама. Он тоже встал и весь в пыли, а на предплечье у него большая царапина, из которой сочится кровь.

– Ты порезался, – испуганно произношу я.

Эмма резко останавливается:

– Где? – Она мгновенно подбегает к нему и осматривает руку. – Это надо обработать. Пойдемте быстрее домой.

– Я сейчас вызову Uber и все сделаю сам, – говорит Адам и тянется за телефоном, – позаботься о Лили, – не глядя ей в лицо, просит он, и она замирает.

– Адам.

Он устало вздыхает.

– Просто прошу тебя, не надо спорить.

Эмма сжимает губы в тонкую линию и кивает:

– Напишешь мне, когда доедешь до дома?

– Хорошо, Эмс. Я могу воспользоваться туалетом? – спрашивает он официанта.

– Разумеется, – отвечает тот, и Адам, не попрощавшись, заходит в кафе. Эмма с грустью смотрит ему вслед.

Официант поднимает упавший стол и, глянув на меня, предлагает:

– Воды, мадемуазель?

– Нет, спасибо, – тихо отвечаю я.

– Пойдем, Эмма, – зовет Поль, – я доведу вас до дома.

Она молча берет меня за руку и тянет вверх по улице.

– Просто ужас, – бормочет она себе под нос, и я с ней абсолютно согласна.

Родителей еще нет. Эмма не дозванивается до них. Поль осматривает нас двоих и неуверенно предлагает:

– Может, остаться с вами?

– Если хочешь, – равнодушно отвечает сводная сестра.

Я молча иду в свою комнату и на ходу бросаю:

– Мне надо принять душ.

– Лили, – зовет меня Эмма, и я останавливаюсь, – тебе что-нибудь нужно? Какие-нибудь таблетки? Или поесть?

Я качаю головой:

– Приступ прошел.

– Это больше не повторится? – наивно спрашивает она, и ее огромные голубые глаза смотрят на меня с испугом и тревогой.

– Нет, – уверенно вру я и повторяю: – Мне нужен душ.

– Конечно-конечно, – бормочет она.

Я прохожу к себе в комнату и обессиленно падаю на постель. Руки Адама на моей спине и в моих волосах, его нежный шепот, спокойный, уверенный взгляд вытащили меня из лап ужаса. Я достаю телефон, нахожу его номер и пишу: «Спасибо, что помог выбраться». Нажимаю «отправить» до того, как успею передумать. Он сразу же читает, но ничего не отвечает. Рука сама тянется к сумке и достает тетрадь. Похоже, изливать душу на бумаге стало моим новым хобби. Я, как всегда, открываю чистый лист и начинаю писать:

Есть еще одна площадь, про которую я хотела тебе написать, – Пьяцца делла Ротонда, на которой стоит храм всех богов – Пантеон. Ты показал мне его на третий день в Риме. Я собрала вещи, оставила их в сейфе хостела, купила обратный билет на автобус, который должен был забрать меня в три часа ночи. И с тяжелым сердцем отправилась гулять с тобой. Ты вел себя как ни в чем не бывало, будто я вовсе не уезжаю. Мы не говорили о том, что будет дальше, потому что, казалось, если не говорить об этом, то ничего не случится. Я каким-то магическим образом не уеду, а этот день никогда не кончится. Порой люди ведут себя глупо. Но мне нравилась наша глупость. Мы жили моментами, наслаждались тем, что происходит здесь и сейчас. Мы держались за руки, обнимались, целовались и не позволяли будущему разрушать магию настоящего. Помню, как ты показал мне Пантеон первый раз.

– Храм всех богов! – продекламировал ты.

Вход в храм был обозначен портиком из шестнадцати гранитных колонн, и, конечно, возле него выстроилась огромная очередь. Я тяжело вздохнула и призналась:

– Есть в Риме единственный минус.

– Дай угадаю: ты говоришь об очередях?

– Да, но что поделать, нет совершенства в этом мире.

– Ты, вообще-то, имеешь честь разговаривать с самим совершенством, – елейным тоном сообщил ты, и я улыбнулась.

Твои шуточки, Адам, были абсолютно точно далеки от совершенства. Но я все равно их обожала. Я обожала то, как ты дурачишься. Ты помнишь, как мы попали внутрь? Маленькая подсказка – мы не стояли в очереди. Я увидела, что в храме есть вход и выход. Нам повезло, охранники отвлеклись на неорганизованную очередь, пытаясь объяснить людям, как нужно стоять, а я, схватив тебя за руку, повела к выходу, который был абсолютно пуст. Мы чудом вошли в этот храм никем не замеченными.

– Лили, ты маленькая проказница, – с иронией в голосе пожурил ты.

– Я просто воспользовалась моментом, – пожав плечами, ответила я и, подняв голову к потолку, замерла – прямо по центру зияла огромная круглая дыра, не знаю, как иначе описать то, что я увидела.

– Есть любопытные факты, которыми ты готов со мной поделиться? – поинтересовалась я, и ты кивнул.

– Мы стоим в античном, некогда языческом храме, посвященном древнеримским богам. Как ты понимаешь, храм – яркое воплощение величия Римской империи. Говорят, он был построен во втором веке нашей эры. В седьмом веке его освятили, сделав культовым сооружением католической церкви.

– Ничего себе! Как люди строили такое в то время?

– Это тайна, не дающая покоя многим ученым. Кстати, то, на что ты смотришь, – отверстие в центре купола диаметром в девять метров – называется «глаз Пантеона».

– Это воистину око…

– Знаешь, что меня привлекает в Риме? – неожиданно спросил ты.

– Грандиозность, изящество, красота, искусство и история на каждом шагу?

– Да, конечно. Но еще и осознание того, что миллионы людей стояли на том же месте, что и мы с тобой, и смотрели на те же самые вещи. Вдохновлялись ими, творили и мечтали однажды достичь того же величия.

Я задумалась над твоими словами и не знала, что ответить, а ты продолжил:

– Например, этот храм за все время своего существования привлекал внимание как художников и ученых, так и обывателей. Микеланджело считал его ангельским творением. Рафаэль Санти хотел быть похороненным в храме, который, по его мнению, соединял в себе людей и богов. – Ты взял меня за руку и привел к нему, Адам. Ты привел меня к Рафаэлю, который покоился там, где мечтал.

– Ты мечтаешь о славе? – минутку помолчав, спросила я, мне очень сильно хотелось тебя понять. – Жаждешь стать знаменитым художником?

И ты без всякого колебания открылся мне:

– Я хочу творить и, конечно, жажду признания. Но мне гораздо важнее вложить смысл в сотворенное мною. Чтобы то, что я делал, не было пустым. Я хочу цеплять за живое, оставлять след в человеческих душах.

Знаешь, когда ты говорил об этом, в твоих словах действительно чувствовалось острое желание творить, не было ни капли претенциозности. Ты действительно хотел использовать свою жизнь, единственную возможность, которая тебе дана, чтобы сделать нечто большее для людей. Меня поразило это и вдохновило на поиск смысла для себя. Я часто задумываюсь, в чем смысл моей жизни. Многие утверждают, что смысл жизни прост – надо просто жить. Вдыхать воздух полной грудью, жить на всю катушку. Но я стояла в храме, который возвели люди тысячу лет назад, и понимала: вот оно – то, что осталось после них. Империи больше нет, но свидетельства ее величия наблюдаем мы, люди двадцать первого века. И неизвестно, сколько еще простоит этот храм и сколько поколений, политических режимов он переживет. Или Рафаэль Санти. Титан эпохи Возрождения. Его давно нет, однако его творения сделали его бессмертным. Ты знал, чего хочешь от жизни, горел творчеством – это очень сильно повлияло на меня. Я стала задаваться вопросами, о которых раньше и не думала. На что я готова тратить драгоценные минуты своей жизни? Чего именно хочу достичь: денег, свободы, покоя, счастья или же чего-то другого? Многие уезжают в Тибет в поисках истины, ищут ее в медитациях и духовных практиках. Другие же зарабатывают миллионы, миллиарды. Есть те, что растворяются в детях. Многие живут, думая только о себе, встречаются и те, кто, забыв о себе, живет для других. Я думаю, у каждого человека свой смысл жизни, свои желания и цели. Я еще не нашла то, от чего бы у меня горели глаза, но я в поисках, Адам. Ты показал мне, что такое бывает и нельзя бояться, прятаться и растворяться в серых буднях. Надо искать себя и то, что делает нас счастливыми. И я буду, Адам. Я буду искать.

Мы тогда вышли из храма и зашли в ближайшее кафе пообедать. Официанты в париках весело сновали между столиками, кое-кто был даже в гриме.

– Сегодня Хеллоуин! – воскликнула я.

Мы заказали брускетту с помидорами, я выбрала ризотто с шампиньонами, а ты же взял лазанью.

– Да, точно, 31 октября, – ответил ты, таская с моей тарелки ризотто. – Вкусно! – А затем отрезал маленький кусочек лазаньи и положил мне на тарелку: – Ноу меня вкуснее.

Я усмехнулась и попробовала твою лазанью, хрустящую, щедро посыпанную сыром. Мне безумно нравилось то, как мы делимся едой.

– Мы должны отпраздновать, – сказала я, прожевав лазанью. – Да, твое блюдо вкуснее, в следующий раз закажу лазанью.

Адам, ты взял и отрезал половину от своей лазаньи и аккуратно переложил мне на тарелку.

– Приятного аппетита, – с улыбкой произнес ты, и мое сердце защемило от тепла и нежности.

– Спасибо, – смущенно пробормотала я.

Вроде бы маленький жест, но он так меня тронул. Жизнь же вообще состоит из мелочей, Адам. А ты был таким чутким, уделяя внимание даже мелочам.

– Я знаю, где мы можем купить костюмы. А также знаю неплохой клуб, в котором обычно бывают классные диджеи, – продолжил ты тему Хеллоуина.

– Только нам нельзя сильно напиваться: в три часа у меня автобус, – напомнила я.

– Может быть, тогда стоит, наоборот, напиться и пропустить автобус? – Ты сказал это, глядя прямо мне в глаза, и взгляд твой был таким серьезным и проникновенным, что сомнений не оставалось – ты не шутишь.

Я неловко убрала пряди волос за уши и отрезала очередную порцию восхитительной лазаньи. И ничего не ответила. Что я могла сказать? «А давай!» Мне было страшно. Нет, я не боялась тебя и, разумеется, тебе доверяла. Мы провели три дня, практически не расставаясь. Мне казалось, я знаю тебя. Но все равно мне было не по себе. У меня заканчивались деньги, я чуть ли не последние потратила на обратный билет на автобус. Я не могла себе позволить оплатить еще несколько ночей в хостеле. Ты несколько раз, как бы между прочим, говорил, что живешь в студии. Я понимала, на что ты намекаешь. Но я не была уверена, что мне хватит смелости остаться с тобой на ночь под одной крышей. Я знала, что это кардинально изменит все. Я теряла себя с тобой, Адам. Возможно, мне хотелось сохранить хоть капельку здравомыслия. Оставить себе хоть что-то.

– Ну так что, мы идем тусить сегодня? – подкидывая мне в тарелку помидоры, спросил ты, вырывая меня из водоворота мыслей.

– Идем, но в два часа ночи твоя золушка превратится в тыкву, и ты доведешь ее до общественной кареты, ладно?

Ты нацепил на нос очки, скрывая от меня глаза, и, равнодушно пожав плечами, ответил:

– Как скажешь.

Ты был раздражен моим упрямством, но не хотел давить на меня. Мы доели в тишине, я не знала, что сказать, ты же боялся наговорить лишнего. После мы плутали по улочкам, переходили мосты, шли, держась за руки, по солнечному Риму, я все еще с удивлением подмечала количество церквей, ты же был крайне задумчив, молчалив. Ты привел меня к магазину костюмов, перед которым тоже стояла очередь.

– О господи, и тут очередь! – воскликнула я, и ты слабо улыбнулся.

– Есть нерушимые традиции, и это одна из них.

На витрине стояли манекены, переодетые в костюмы папы римского, развратной монашки и Иисуса Христа. Я рассмеялась как маленький ребенок, показывая на них пальцем, и сквозь смех попыталась произнести:

– Богохульство!

А затем, увидев в руках у Иисуса лазерный меч из «Звездных войн», я не выдержала и расхохоталась в голос.

– Да, в Риме проповедники и богохульники делают деньги на одной и той же теме, – весело подметил ты, и я рассмеялась сильнее.

Очередь двигалась медленно, но мы все-таки попали внутрь.

– Давай выберем парные образы? – предложила я.

– Лучшие американские парочки из сериалов?

– Ты смотришь подобные сериалы?

– Я тебе говорил, что я разносторонний человек, к тому же Netflix захватил весь мир, – ты щелкнул меня по носу.

– Ну так, есть идеи? – Я подошла к многочисленным вешалкам и стала смотреть, что есть в наличии. Ты же нашел пачку временных татуировок и ярко-красный парик.

– Может, просто будем рок-звездами? Налепим тату, парик и дело в шляпе.

Я как раз достала из кучи вещей черный корсет, тот самый, что был на сексуальной монашке с витрины.

– Беру свои слова обратно, ты просто обязана надеть это, – с чертовщинкой в глазах заявил ты.

– Если у них есть XS, то я смогу хотя бы померить, – закатив глаза, ответила я, и спустя две минуты ты с довольной улыбочкой протянул мне вешалку с корсетом размера XS.

– Как ты смог так быстро найти его среди огромного количества хлама в этом магазине! – не веря своим глазам воскликнула я.

– У меня был хороший стимул, – нагло заявил ты и добавил невинным голоском: – Примерочная вон там.

Я еле сдержала смех, а ты чмокнул меня в щечку. Ты так часто это делал, но каждый раз мое сердце наполнялось невероятной нежностью.

Примерив корсет, я покрутилась у зеркала, он сел на меня как влитой, обтянул талию, пуш-ап приподнял грудь, по бокам тянулась прозрачная сеточка, оголяя кожу, а по животу, словно змейка, выкручивала узоры красная лента.

– Если я пойду в таком виде в клуб, то тебе нельзя будет отходить от меня ни на секунду, – сказала я, открывая шторку примерочной.

Твой взгляд, Адам, я не забуду никогда, в нем было столько мальчишеского счастья и нечто иное, абсолютно не мальчишеское, напротив, взрослое мужское желание. Я немного стушевалась под твоим взглядом, но ты тут же разрядил напряжение, торжественно положив руку на грудь, там, где бьется сердце, и отчеканил:

– Клянусь всем, что у меня есть, что не отойду от тебя ни на полсекунды!

Я в очередной раз звонко рассмеялась, привлекая внимание консультантки. Она, не растерявшись, тут же стала дополнять мой образ: принесла пышную мини-юбку и чулки.

– Это будет смотреться ПЕРФЕКТО, – жестикулируя, заявила она. Я взяла у нее юбку, но от чулок отказалась.

– Думаешь, стоит рискнуть? – спросила я тебя, ты пожал плечами.

– Если тебе сегодня хочется побыть развратницей, то почему бы и нет?

Знаешь, в твоем взгляде не было осуждения или наигранного понимания.

– Если я буду выглядеть распутницей, многие решат, что это сигнал к действию.

Ты подошел ко мне вплотную и тихо спросил:

– Чего тебе хочется, Лили? – когда ты произносил мое имя, оно всегда звучало особенно.

– Я хочу подурачиться, – честно призналась я.

– Тогда дурачься, – с улыбкой ответил ты, – и, если тебе станет от этого спокойнее, я правда буду рядом.

Я посмотрела на тебя с благодарностью, ты наклонился и оставил поцелуй на моих губах.

– Спасибо, но в любом случае слишком дорого получается, мне не хватит денег купить юбку и корсет.

Ты неожиданно аккуратно толкнул меня в примерочную и закрыл за собой шторку, а потом поцеловал так. невероятно сладко, страстно, я забыла в тот момент обо всем на свете, ты обвил руки вокруг моей талии, иначе бы я просто упала, у меня подкосились коленки. Я чувствовала твой поцелуй всем телом, жар, исходящий от тебя согревал что-то внутри меня. Одной рукой я продолжала держать юбку, другую запустила тебе под майку, пробегая пальцами по спине. Твое тело напряглось, мышцы стали стальными. Не прекращая поцелуя, ты забрал у меня из рук юбку и резко оторвал этикетку от корсета у меня за спиной.

– Жду тебя у выхода, – хрипло пробормотал ты, нежно коснувшись носом моей шеи.

Секунда – и ты исчез из примерочной, голова у меня кружилась, однако я поняла, что именно ты собирался сделать.

– Адам! – позвала я, снимая корсет и надевая футболку. Ты не отозвался. Я быстро вышла из примерочной, в голове был туман. Сумка свисала у меня с плеча, майка надета задом наперед, в правой руке корсет – я торопилась к кассе в надежде поймать тебя до того, как ты успеешь оплатить покупки. Но я опоздала. Ты, по своему обыкновению, как ни в чем не бывало болтал с очередной девушкой, на этот раз своей обаятельной улыбкой и блеском карих глаз ты пытался очаровать сотрудницу магазина. Вместе с моим нарядом ты купил ту самую пачку временных татушек, которую показывал мне ранее. Продавщица с улыбкой передала тебе пакет с покупками, я же испепеляла тебя взглядом. Как только ты повернулся и увидел меня, ласково улыбнулся.

– Я не просила тебя этого делать! И позволь поинтересоваться, откуда у тебя деньги, что ты ими соришь?

Ты рассмеялся, а я строго на тебя посмотрела.

– Я не шучу!

– Ладно-ладно, ничего криминального. Я подрабатываю иллюстратором. Рисую обложки, логотипы, портреты и многое другое.

– Понятно, и часто у тебя бывают заказы?

– Не жалуюсь, – с улыбкой ответил ты.

Конечно, меня впечатлило, что ты уже самостоятельно зарабатываешь, но я была слишком возмущена, чтобы в этом признаться.

– Но, предупреждаю, это в последний раз, когда ты тратишь на меня свои деньги. Если мне что-то надо, я сама могу себе это купить!

Ты опустил голову и заглянул мне в глаза, они смотрели на меня по-щенячьи мило.

– Не смотри на меня так, это не сработает.

Ты наклонился близко-близко к моему лицу.

– Уверена, что не сработает? – сладким голосом спросил ты, и я стукнула тебя в грудь.

– Уверена!

Ты потянул меня к себе и крепко обнял. Я сделала глубокий вдох, чувствуя твой запах. Ты потянулся к моей руке и забрал у меня корсет, положив его к остальным покупкам.

– Твои запах сбил меня с толку, но я все равно до сих пор злюсь.

– Знаешь, в такие моменты ты меня немного бесишь. Самую малость, но тот факт, что мой запах сбивает тебя с толку, капельку спасает ситуацию.

– Я становлюсь менее бесячей?

– Не уверен, что такое слово есть, – слегка нахмурившись, с улыбкой сказал ты, – но да, тот факт, что ты тащишься по мне, делает тебя менее бесячей.

– Какой же ты самовлюбленный нахал! Никто от тебя не тащится, слышишь? Уж точно не я.

– А жаль, – весело сверкнув глазами, сказал ты, – я думал, что мои чувства взаимны.

Мое сердце пропустило удар от этих слов, уверена, я покраснела и абсолютно точно не от злости. Но я, как всегда, растерялась и не знала, что именно тебе ответить. Твои чувства были взаимны как никогда, Адам.

Глава 18

Эмма

Я сажусь на диван и прикрываю глаза. Пытаюсь осознать увиденное и понять, что сейчас произошло. Прямо на моих глазах Адам обнимал Лили так. Интимно. Трясу головой, стараясь избавиться от воспоминаний. В конце концов, у меня просто разыгралась фантазия.

– Я в шоке, – подает голос Поль. – Прям в шоке.

– Я тоже, – признаюсь я и замолкаю.

Поль присаживается рядом со мной и начинает ерзать.

– Милые подушки, – говорит он.

Я открываю глаза и киваю:

– Да, Амели решила добавить уюта.

В его руках белая подушка с нежно-розовыми пионами.

– Тебе нравится с ней жить?

– Честно говоря, я очень боялась, что это будет меня напрягать. Но на самом деле она чуткая, не лезет куда не надо. При этом проявляет внимание. Они с папой очень подходят друг другу. Я, честно, рада за него.

– Понятно.

Поль словно хочет спросить что-то еще. Он щелкает пальцами и стучит ногой по полу.

– Что такое, Поль? – произношу я и смотрю ему в лицо.

Он громко вздыхает и опускает глаза:

– Происходящее между Адамом и Лили тебе не показалось. – он замолкает и неуверенно добавляет: – Странным?

Я замираю, и сердце в груди сжимается.

– Думала, только я одна заметила, – честно признаюсь ему.

Поль качает головой:

– Нет, не только ты. Они словно знают друг друга уже очень давно. И то, как она прижалась к нему.

Он опять неловко замолкает, а я качаю головой:

– Уверена, мы додумываем того, чего нет. Адам просто среагировал быстрее всех. А Лили была явно не в себе.

Поль бросает на меня скептический взгляд, но ему хватает такта не пытаться убедить меня в обратном. Я сама не верю в собственные слова. Но надеюсь, что у случившегося есть объяснение. Я проверяю телефон. Папа все еще не перезвонил. Не знаю, стоит ли написать сообщение и рассказать о случившемся. Боюсь перепугать их, а с другой стороны, не имею ни малейшего понятия, как вести себя в сложившейся ситуации. И, самое главное, я не знаю, в безопасности ли сейчас Лили. Она выглядела очень уставшей, и я не хотела доставать ее вопросами.

– Куда же запропастились родители? – раздосадованная, ругаюсь я.

И, словно по волшебству, из прихожей доносятся лязг ключей и громкие голоса. Амели и папа смеются над чем-то. Я быстро встаю с дивана, телефон с колен летит на пол, а я бегу в коридор. Папа бросает на меня взгляд, и выражение его лица сразу же становится беспокойным.

– Что такое?

– Я звонила вам! – взволнованно говорю я. – У Лили была паническая атака!

Амели выглядит озадаченной, она хмурит брови и скептически спрашивает:

– Вы уверены?

За моей спиной встает Поль и твердо произносит:

– Абсолютно точно.

– Она сейчас в своей комнате, сказала, что ей надо принять душ, – вставляю я. – Она не могла дышать. Она задыхалась.

Услышав это, Амели бросает сумку прямо на пол и мчится в комнату дочери.

– Очевидно, это не частое явление, – бормочет Поль и, глядя на ее реакцию, у меня в голове проносится та же мысль.

– Ладно, я пойду. Ты уже не одна, – прощается он, и папа провожает его до двери.

– Спасибо, что составил компанию, – махнув на прощание, говорю я и устало тру глаза. Что за день.

Амели тихо, на носочках, возвращается, старается не скрипеть – пол в нашей квартире ужасен.

– Она спит, душ так и не приняла. – тихо шепчет она.

– Что случилось, Эмма? – спрашивает папа.

Родители проходят в зал и смотрят на меня во все глаза в ожидании рассказа.

– Там был вор, он выхватил сумку у женщины. Знаете, эти дорогие Birkin? У женщины была из крокодиловой кожи, по крайней мере, так казалось с виду. Это все случилось прямо среди бела дня в толпе. Он убегал. – я нервничаю под их пристальными взглядами, рассказываю быстро и сбивчиво. – Лили его увидела, испугалась, а потом ей стало трудно дышать. Но, клянусь, все произошло слишком быстро. Мы не успели вызвать скорую, так как она смогла восстановить дыхание. Адаму каким-то чудом удалось ее успокоить.

Амели закрывает глаза и нервно трет виски.

– Бедная моя девочка, – еле слышно произносит она.

Папа обнимает ее за плечи.

– Что было дальше? – спрашивает он.

– Мы пришли домой, и она ушла к себе в комнату. Я знаю, что рассказ очень короткий, но это все.

Папа кивает и просит:

– Принеси Амели стакан воды, пожалуйста.

Я сжимаю руки в кулаки, меня саму передергивает от воспоминаний. Ни разу в жизни я не видела ничего подобного. Ухожу на кухню и возвращаюсь с водой.

– Как именно Адам успокоил ее? – хриплым голосом спрашивает Амели.

– Не знаю, но он не растерялся и помог ей с дыханием. – неуверенно отвечаю я, ведь сама до конца не понимаю, как Адаму это удалось. – Он разговаривал с ней и. – Я запинаюсь, не хочу подробно рассказывать, что именно делал мой парень.

Я подаю стакан воды Амели, а сама сажусь в соседнее кресло.

– Спасибо, Эмма, – благодарит она и делает несколько маленьких глотков.

– Почему Лили так испугалась? – тихо спрашиваю я. – Что с ней случилось?

Амели бросает на меня печальный взгляд:

– Она возвращалась с каникул. Это было поздно ночью, и на нее напали. Не просто отобрали сумку – ее чуть не изнасиловали. Шрам на тыльной стороне ладони с того случая. Она закрылась рукой от направленного на нее ножа.

Я в ужасе смотрю на свою мачеху, и она, словно читая мои мысли, согласно кивает.

– Да. Потом ее долго преследовали кошмары, она толком не могла спать. Но в последние пару месяцев все было хорошо. Она прошла терапию, и успокоительные помогали. Хотя она упорно пропускает свои сессии с психологом, и я уже не знаю, что с этим делать, – устало произносит Амели. – Уж лучше бы она никогда не ездила в эту чертову Италию!

– Италию? – ошеломленно переспрашиваю я и тут же прикусываю язык.

– Да, они с подругой решили устроить себе приключения.

– А давно это случилось? На каких именно каникулах?

Амели делает еще один глоток, а мое сердце бешено колотиться в ожидании ответа.

– Это было на осенних каникулах. В самом начале учебного года. Она потом столько занятий пропустила. Но панических атак в течение дня никогда не было. Помню, она чувствовала себя неважно в темных помещениях, пришлось покупать ей ночник. Но и это постепенно прошло.

– Видимо, похожая ситуация напугала ее. Триггер или как это называется? – говорит папа.

Амели кивает:

– Скорее всего, так и есть. Надо позвонить ее психологу и рассказать об этом.

– Да-да, нужно понять, что делать дальше, – соглашается он и крепче обнимает Амели. – Все будет хорошо, мы со всем справимся.

– Я до сих пор так злюсь на нее, – неожиданно признается Амели. – Как можно было купить билеты на ночной автобус? Зачем она решила ночью идти пешком домой?… Чем она вообще думала?

Папа ласково гладит ее по голове.

– Брось, Амели. Ты что, не помнишь себя в молодости? Когда ты молод, ты неуязвим. По крайней мере, так думает большинство.

Она с ним соглашается, а я молча встаю с кресла и направляюсь в свою комнату. Услышанное словно ударило меня обухом по голове. Я пытаюсь сказать себе, что миллион человек проводят каникулы в Италии. Я пытаюсь убедить себя, что это всего лишь совпадение. Тем более девушка Адама была итальянкой. В этот момент я понимаю, что он никогда не говорил мне, что она итальянка. Я сама сделала такой вывод. Его девушка могла быть кем угодно. Одна мысль беспорядочно сменяет другую. Сегодняшний разговор с Полин всплывает в памяти.

– Как именно она объявилась? – спросила она.

– Я не знаю, скорее всего, позвонила.

– Нет, Эмма. Звонок – полнейшая ерунда, ради одного звонка не заканчивают отношения. Они сто процентов встретились.

– Нет, не может быть. Как бы они встретились?

– Может, она приехала в Париж?

– Он бы сказал мне. наверное, – неуверенно произнесла я, так как ни в чем не была уверена.

Полин задумчиво нахмурилась и несколько секунд просто молчала.

– Брось его первой, Эмма, – вдруг сказала она и заглянула мне в глаза, – если он вспомнил о ней спустя пять месяцев, если они встретились и эта встреча так его впечатлила, что он решил поставить точку в ваших отношениях, то он того не стоит, Эмма. Пошли его первой.

Я смотрела на подругу и не могла понять, как ей объяснить, что это Адам. Мой Адам. Бросить его. невозможно, немыслимо. Он часть меня. Самая лучшая часть меня.

Я прохожу мимо комнаты Лили. Дверь осталась приоткрытой, и я вижу ее спящей. Это не может быть она. Ведь правда, не может? Я схожу с ума и придумываю то, чего нет. Внутренний голос требует, чтобы я перестала прикидываться дурой и посмотрела правде в глаза. Но я не готова. Я просто-напросто не готова.

Глава 19

Лили

Мама присаживается ко мне на постель, я открываю глаза и тут же резко сажусь. Глазами ищу красную тетрадь и, увидев ее на полу, спокойно выдыхаю. Только не хватало, чтобы она это прочитала.

– Эмма мне все рассказала, – говорит она и ласково берет меня за руку. – Как ты себя чувствуешь?

– Бывало и лучше, – честно отвечаю я. Тихонько тру бедро и запястье. Удары об асфальт не прошли даром, но я только сейчас начинаю чувствовать боль.

– Я поговорила с Бертраном. Он ждет твоего звонка по видеосвязи сегодня.

Я морщусь, и мама не выдерживает:

– Лили, прекрати вести себя безответственно!

– Мам, мне сложно говорить о случившемся с мужчиной, – наконец признаюсь я. – Мне сложно рассказывать ему, как сильно я испугалась, когда почувствовала чужую руку у себя на теле. Как омерзительно было, когда лазили по карманам и лапали меня.

Мама выглядит ошеломленной, ведь до этого я не рассказывала ей таких подробностей. Один раз, еще в больнице, сказала, что прикасались ко мне там, где я не хотела, и все. У нее в глазах собираются слезы, и я начинаю ненавидеть себя за сказанное.

– Только не плачь, пожалуйста. Я и так чувствую себя виноватой за случившееся.

Мама крепко обнимает меня и нежно целует в щеку:

– Все будет хорошо, моя девочка. Мы найдем другого психолога, с кем тебе будет комфортно.

Я глажу ее по спине и тихо бормочу:

– Спасибо.

Надеюсь, новый психолог не будет спрашивать об отце. Я не озвучиваю этого вслух, потому что знаю, это вызовет шквал вопросов, отвечать на которые я не готова.

Адам так и не ответил на мое сообщение. Весь вечер я просиживаю в своей комнате, стараясь не встретиться с Эммой. Не знаю, как смотреть ей в глаза после произошедшего. Мне стыдно за собственную слабость. А еще мне стыдно за то, что у нее на глазах я вцепилась в ее парня. Вцепилась мертвой хваткой, полностью теряя контроль. Уверена, она не понимает случившегося и пытается найти этому логическое объяснение. Вот только у меня сейчас нет сил притворяться и делать вид, что ничего не произошло. Ночью мне удается кое-как уснуть, а утром я впервые за долгое время просыпаюсь в 8:10 и от неожиданности не знаю, как быть. Привыкла начинать день с пробежки, но сейчас даже толком позавтракать не успеваю. Быстро принимаю душ и выхожу из комнаты с рюкзаком на плече.

– Побежали, Лили, – кричит Эмма, – я налила тебе кофе в термос и купила круассан. Съешь по дороге.

– Спасибо! – искренне благодарю я, заглядываю в ее глаза в поисках вопроса, недовольства или непонимания. Но Эмма лишь улыбается мне и поторапливает.

– Давай быстрее, – она выходит из квартиры.

Я облегченно вздыхаю и мчусь за ней.

Мы вовремя успеваем в школу. Первый урок – математика. Со звонком в класс входит мадам Пено и садится за стол. В классе стоит шум, и она, недовольно хмурясь, просит всех замолчать:

– Тихо!

Мы замолкаем, и она кивает:

– Так-то лучше. Доброе утро. Надеюсь, вы выспались. У нас сегодня сложный материал.

Пено складывает книги в стопочку и, пробежав глазами по столу, спрашивает:

– Где журнал?

– Леа сегодня не пришла, – подает кто-то голос. Ответственной за журнал девочки действительно нет.

– Лили, будь любезна, принеси журнал, – просит учительница.

Я встаю из-за стола и выхожу из класса. В коридоре тихо, поэтому, когда слышу шаги у себя за спиной, я оборачиваюсь и резко замираю. Адам вышел из класса вслед за мной. Он быстро догоняет меня и тоже останавливается.

– Как ты себя чувствуешь? – спрашивает он, и я начинаю нервничать. Нам лучше не оставаться наедине. Он такой красивый, от одного взгляда на него я теряюсь, и в голову лезут запретные мысли.

– Все нормально, – коротко отвечаю я и возобновляю шаг. Адам преграждает мне путь.

– Я очень много думал в последнее время. Больше всего на свете я ненавижу себя за то, что не приехал тогда в Лозанну, – признается он.

Я тяжело вздыхаю и пожимаю плечами.

– Это все не имеет никакого значения теперь.

– Неправда, это важно. Я видел, как изменилось твое лицо, когда ты увидела те снимки. Ты тоже все помнишь.

От упоминания о фотографиях я начинаю злиться.

– Кстати, об этом! Ты, черт возьми, чем думал, когда вложил их в тетрадь? А если бы Эмма их увидела?

– Мы все равно должны ей рассказать, Лили.

Я качаю головой.

– Ты в своем уме?

– Нам нужно с ней поговорить. Вдвоем. И рассказать все, как есть.

– Ты ненормальный, Адам! Как, по-твоему, она воспримет все сказанное нами, и главное: зачем нам ей говорить об этом? Ты сделал свой выбор. Ты выбрал ее.

– Прекрати говорить о том, что я сделал! – Адам вспыхивает и тоже начинает злиться. – Я сделал огромное количество ошибок! Я знаю, Лили. Но я не готов отпустить тебя и все, что нас связывает. Я не могу забыть тебя, ты понимаешь?

Он подходит ближе и берет меня за руку.

– Так продолжаться не может, нам надо поговорить с ней.

Я выдергиваю свою руку. Мне страшно от одной мысли о том, что мы расскажем все Эмме. Мне страшно увидеть то, что сделает с ней правда. Я не готова. Я не могу сделать ей так больно.

– Адам, не знаю, что ты себе надумал. Но между нами ничего нет. А у тебя есть девушка. Так что оставь меня в покое, – я говорю это резко и грубо. Внутри меня столько возмущения и негодования. Как он может предлагать мне подобное? Как он планирует рассказать все Эмме?

– Мы должны сказать ей правду, я не могу ей больше лгать, – тихо признается он и заглядывает мне в глаза, – она заслуживает правды.

– Никто не заслуживает разбитого сердца, Адам, – едва шевеля губами отвечаю я, резко разворачиваюсь и убегаю. Я быстро нахожу журнал в учительской. Как только вхожу в класс, вижу внимательный взгляд Эммы. Она выглядит растерянной, словно хочет о чем-то спросить, но не знает, как именно задать вопрос. Я кладу журнал на учительский стол и сажусь за парту. Чувствую взгляд Адама на себе и начинаю злиться сильнее. А в голове единственная мысль: никто не заслуживает разбитого сердца. Никто.

Четвертый урок – философия. Сегодня я устала больше обычного и уже мечтаю, чтобы первая половина дня закончилась и настал обеденный перерыв. На переменах Эмма и Полин обсуждали новые тенденции в макияже и моде. Мне нечего было добавить, да я их практически не слушала. У нас с Адамом был свой молчаливый диалог взглядов. Я устала чувствовать напряжение, устала скрывать и бояться, что правда все-таки всплывет наружу. Мне хочется спрятаться под кроватью и не вылезать оттуда до конца жизни. Я сажусь за парту и потираю виски, голова закипает от такого количества мыслей. В класс входит месье Бартоломе, очень приятный мужчина, ему на вид лет тридцать. Молодой, в отличной форме, в смешных круглых очках. Сразу видно, что он здесь для того, чтобы впихнуть в наши головы что-то интересное. Я всегда восхищалась преподавателями, которые выбрали эту профессию не ради высокой зарплаты и социального пакета, а по призванию. У него горят глаза, когда он рассказывает о своем предмете. Видно, что он очень любит свою работу. Он не использует сложных слов и не забывает, что говорит с подростками. Подача материала всегда простая, но от этого не становится менее интересной. Да и тема сегодня довольно необычна – «Сексуальность», она сразу же привлекает всеобщее внимание.

– Мне интересно, – начинает преподаватель, – для вас сексуальность проявляется в одежде или в теле человека? Что для вас сексуальность: физическая красота или же что-то, абсолютно не связанное с этим? Только не надо, как малые дети, хихикать.

Он ходит вдоль рядов, периодически забирает телефоны у учеников. Строгий, требует уважения к своему предмету. Бартоломе подходит к парте Адама, тот даже не замечает его.

– Адам, ответишь на мой вопрос? – резко спрашивает преподаватель и забирает у Адама лист. – Неплохо, неплохо, как раз в тему урока. – Бартоломе показывает набросок классу, на нем изображение женского тела. Изгиб талии и бедер, а также грудь. Кто-то начинает улюлюкать и свистеть. Но философ всех быстро затыкает.

– Отвечай на вопрос, Адам. Что для тебя сексуальность? Тело, одежда, может, что-то другое?

Адам не выглядит смущенным, напротив, с вызовом поднимает голову и говорит:

– А вы вернете мне набросок?

– Если твой ответ меня устроит, – иронично отвечает учитель и, глянув на скетч, повторяет вопрос: – Сексуальность – это тело?

– Сексуальность – это грация, – спокойно отвечает Адам.

Бартоломе выглядит довольным, кладет лист себе на стол и, прищурившись, смотрит на Адама.

– Давай объясняй свою точку зрения! – потирая руки, просит он.

Адам вздыхает:

– Грация – это неуловимые жесты, запах человека, мимолетные взгляды, шарм и еще очень много того, чего мы так и не можем понять и объяснить.

– Так, мне нравится! Развивай мысль!

– Со времен эпохи Возрождения художники и поэты, писатели, скульпторы пытались понять, что же такое «грация». Даже ученые пытались найти ответ на этот вопрос. Но это до сих пор осталось тайной.

– То есть раньше люди использовали слово «грация», а сейчас оно кануло в Лету, и на его место пришло слово «сексуальность»?

Адам задумчиво трет подбородок:

– Не факт, скорее мы реже употребляем слово «грация» и заменяем его на «сексуальность». Но то, что мы ищем за значением этого слова, так и остается чем-то неуловимым и в то же время остро необходимым, желанным.

– Так что же скрывается за этим словом?

– То, как мы видим свою любимую, – не раздумывая отвечает он. – Красота всегда в глазах смотрящего.

– Вот! – провозглашает учитель. – То есть мы плавно подходим к тому, что наш мир навязывает вам и мне стереотипы, какими должны быть красота и сексуальность. Девушек учат одеваться так, чтобы привлекать внимание, или пропагандируют фитнес, чтобы привести тело к общепринятому стандарту, сделать сексуальным. С парнями происходит то же самое. На женщин, безусловно, прессинг больше. Но у меня для вас сюрприз, и заключается он в том. – Бартоломе смотрит на Адама и подмигивает: – Давай, Виттьелло, ты же умный. Ответь еще на один вопрос, и я с чистой совестью верну тебе твой скетч.

– Это все бред, – просто говорит Адам, – нет сексуальной одежды, сексуального тела и стандартов, какими мы должны быть, чтобы вызывать желание в другом человеке. Все гораздо сложнее и не поддается объяснению, – заканчивает он и бросает взгляд в мою сторону. Я краснею и прячу за волосами лицо. А в голове проносится мысль: любовь – это шестое чувство. Таинственное, загадочное, вызывающее больше вопросов, чем известных нам ответов. Я поняла это только после знакомства с Адамом.

– Браво, Адам, – провозглашает довольный философ и возвращает ему набросок. Затем резко указывает ручкой на Поля.

– Ты не согласен, мой друг! Но хватит бросать скептические взгляды, ведь можно просто высказать свое мнение.

Поль нагло ухмыляется.

– Вы выгоните меня из класса за мое мнение, – сообщает он.

Бартоломе усмехается:

– А ты рискни!

– Ну, мне кажется, многое можно сказать по женским лодыжкам.

Философ выглядит сбитым с толку.

– Это твой фетиш? – спрашивает он, и весь класс прыскает со смеху.

– Не то чтобы, но если они оказываются у меня на шее – это значит, что я определенно нравлюсь их обладательнице, – с чертовщинкой в глазах заканчивает Поль. Он так любит быть в центре внимания. Кто-то начинает смеяться, а я закатываю глаза.

– Тонко, Поль. Очень тонко, поставлю-ка я тебе минус один на следующей контрольной, – язвит учитель, и звенит звонок. Поль начинает с ним препираться, но я не вникаю в их спор. – На следующем уроке обсудим Фрейда. На доске – номера страниц, обязательных к прочтению! Я могу дать контрольную! – перекрикивая шум, говорит учитель. Но мало кто записывает домашнее задание. Сейчас обед, и мне надо придумать, как скрыться от Эммы. Проводить час с Адамом абсолютно не хочется, встречаться после вчерашнего с Полем – подавно. Вспоминаю про Сесиль. Как хорошо, что я взяла ее номер!

Я быстро пишу ей сообщение: «SOS. Можешь со мной пообедать?» – «Я иду на обед домой, но если тебя нужно спасать, то с радостью приглашаю. Я живу за углом». – «Спасибо, встретимся возле выхода?» – «Буду ждать!»

Я шустро собираю свои вещи и чуть ли не одна из первых выбегаю из класса. Мне везет, Сесиль уже ждет меня у выхода.

– Поль проходу не дает?

Я качаю головой, врать не хочется, поэтому уклончиво отвечаю:

– Кое-кто другой.

Слова Адама и его взгляд, когда он рассказывал про грацию. Я краснею от одних воспоминаний об этом.

– Не смущайся ты так, – смеется Сесиль, и ее зеленые глаза искрятся весельем, – не переживай, я не буду допытываться, кто этот таинственный воздыхатель.

Я тоже слабо улыбаюсь, и мой телефон начинает звонить. Это Эмма. Я отключаю звук и смотрю на Сесиль.

– Надеюсь, я не побеспокоила тебя. А то свалилась нежданно-негаданно тебе на голову.

Она жестом останавливает меня:

– Все круто, не переживай.

Сесиль действительно живет за углом. На лестничной площадке нас встречает ее парень, тот самый блондин, фотографию которого мне показывала Полин. Когда он видит Сесиль, его губы расплываются в искренней улыбке, полной нежности и любви.

– Привет, малыш, – говорит он и обнимает Сесиль, а затем целует. Меня удивляет тот факт, что в жизни он гораздо приятнее, чем на снимках.

Проще, свободнее, улыбчивее. Может, он такой рядом с ней.

– С нами сегодня пообедает моя знакомая, – показывая на меня, говорит Сесиль. – Лили, это мой парень Марсель, уверена, в школе ты уже слышала о нас сплетни, – с усмешкой говорит она, и Марсель фыркает.

– Проходите, я приготовил пасту болоньезе, – говорит он.

– М-м-м, как вкусно пахнет!

– Надеюсь, на вкус тоже будет нормально.

Они воркуют и бесконечно касаются друг друга. Держатся за руки или легонько приобнимают друг друга и украдкой целуются при любой возможности. Марсель смотрит на Сесиль особенным взглядом, и только сейчас я внутренне соглашаюсь со словами Адама. Красота в глазах смотрящего. И нет норм, устоев, правил. Не надо пытаться строить из себя несуществующего персонажа. В мире обязательно найдется один человек, который увидит во всем твоем несовершенстве нечто прекрасное и невероятное и полюбит тебя всем сердцем. Я смотрю на Сесиль, которая вся светится от счастья, она сейчас такая красивая. Его любовь делает ее такой. Марсель шутливо щелкает ее по носу, и они начинают весело смеяться. Я не вникаю, над чем именно, не знаю, о чем они говорят. Одно я знаю точно, мы с Адамом были так же счастливы и прекрасны.

Глава 20

Эмма

Мы стоим в коридоре в ожидании Поля. Адам переписывается с кем-то, я пытаюсь заглянуть в экран и прочитать хоть что-то, но у меня не получается. Ничего не могу с собой поделать, ощущаю удушающую ревность. Так и хочется спросить, переписывается ли он со своей «итальянкой»? Глазами пытаюсь найти Лили, но ее нигде нет.

– Ты видела Лили? – спрашиваю я Полин.

Подруга кивает:

– Она одной из первых вышла из класса. Кажется, спешила куда-то. Я не стала спрашивать.

– Странно.

Полин пожимает плечами:

– Она не должна перед нами отчитываться.

Я пытаюсь до нее дозвониться, но безуспешно. Она не берет трубку. Я думала, совместные обеды уже вошли в традицию.

– Надеюсь, ей не стало плохо, – бормочу я.

– Она выглядела нормально, мне кажется, у нее просто дела, Эмма, – успокаивает меня Полин и добавляет: – Не парься, если ей стало плохо, она большая девочка и может попросить о помощи. Ты ей не нянька.

Я машинально киваю головой и бросаю очередной взгляд на Адама. Он хмурится и продолжает быстро стучать по экрану телефона.

– С кем переписываешься? – резко спрашиваю я и сразу же прикусываю губу.

Адам удивлен тоном моего вопроса.

– С мамой, – спокойно отвечает он. – Ты со мной говорила? Я что-то пропустил?

– Нет, просто ты так сосредоточен, вот и поинтересовалась.

Полин смотрит на меня так, будто знает, о чем я сейчас думаю. Знает о ревности и об остром желании быть центром вселенной Адама.

– Она хочет вместе пообедать, – сообщает Адам и прячет телефон в карман.

– Хорошо, мы можем посидеть в брассери на углу.

Секунду он молчит:

– Она хочет пообедать со мной наедине, – неловко говорит он, – хочет обсудить мою неконтролируемую агрессию и злость, – последнее предложение он произносит с усмешкой, стараясь разрядить обстановку. Но я недоверчиво кошусь в его сторону.

– Ты точно встречаешься с мамой?

Адам выдерживает мой взгляд и твердо отвечает:

– Точно, Эмма.

Наконец под недовольное бурчание Полин выходит Поль.

– Ты хочешь стать адвокатом, но со всеми всегда споришь, настраиваешь людей против себя и демонстрируешь ноль дипломатии. Что с тобой не так?

Подруга всеми силами старается сделать вид, что не слушает наш с Адамом разговор и отчитывает брата.

– Давай ты будешь следить за своей жизнью, – отвечает ей Поль, – я голодный как волк, где будем обедать?

– Я пошел, – коротко прощается Адам.

– Стой! – зову я. Мы отходим в конец коридора, и я смущенно улыбаюсь: – Прости, пожалуйста. Я немного ревную тебя и ничего не могу с этим поделать. – Я решаю быть честной. В конце концов это то, на чем строилась наша с ним дружба. Он смотрит на меня, и я вижу растерянность в его лице. Он не знает, что мне ответить. Я стараюсь убить неловкость и скованность между нами, крепко обнимаю его и шепчу: – Приятного аппетита и привет маме, – дружелюбно заканчиваю я.

– Обязательно передам, – с едва уловимой улыбкой отвечает он и уходит. Я смотрю, как он исчезает за углом, и чувствую, что именно так он покидает мою жизнь. Уходит из нее. Скрывается за поворотом и даже не оборачивается. Мне хочется остановить его и никуда не отпускать. Но часть меня начинает осознавать, что это невозможно. Хотя в сердце все еще тлеет надежда.

– Не знаю, как вы, но я точно хочу купить сэндвич и полежать в парке на траве. Солнце так и манит выйти на улицу! – громко говорит Поль, привлекая мое внимание. Я оборачиваюсь и соглашаюсь:

– Да, погода крутая.

Мы направляемся в буланжери. Перед ней толпится очередь из школьников, к концу которой мы примыкаем.

– Знаете, Валентин пропал на неделю, а вчера написал мне как ни в чем не бывало! – возмущается Полин. Валентин – очередной парень, с которым она весело проводит время.

– Ты дала ему от ворот поворот? – поддерживает разговор Поль.

– Еще бы! Во-первых, я не ответила на его сообщения, даже не прочитала их до сих пор. Парни, которые пропадают на неделю, точно не моя стихия. На таких я время тратить не собираюсь.

– Ну а вдруг у него что-то случилось? – подаю я голос. Полин ухмыляется и бросает на меня насмешливый взгляд.

– Помнишь моего красавчика-соседа? Вот кто был суперзанятой! Учился и день и ночь. Однажды я позвала его в пятницу вечером погулять. Он написал, как занят, и как ему жаль, и как он ненавидит учебу. В итоге я встретила его в клубе с другой девушкой.

Поль начинает весело хохотать.

– Чувак говорил тебе правду! Он был занят!

– О да, – подхватывает она. – Занят так, что даже не заметил меня! Что мне было на руку. После я была занятой для него, и он не мог понять, в чем дело и почему на мое место пришла снежная королева! До сих пор пишет и пытается вернуть мое расположение. но не тут-то было.

Поль качает головой и насмешливо говорит:

– Какая ты строгая!

Мы входим в буланжери, и я вдыхаю запах свежего хлеба.

– Что будешь, Эмма? – спрашивает Поль.

– Сэндвич с курицей.

– Это все?

Мой взгляд пробегает по многочисленным пирожным и сладким булочкам.

– Пожалуй, еще мильфей, – тихо говорю я.

– Больше ничего не хочешь? – вновь интересуется Поль, следя за мной. Я смотрю на мармелад в упаковке и говорю себе, что одного пирожного достаточно.

– Крокодильчиков или мишек? – шепотом спрашивает он.

– Я и без них жирная, думаю, я пас.

Поль хмурится и говорит мадам на кассе:

– Два сэндвича с курицей, один салат «Цезарь», два мильфея и две упаковки мармелада: крокодильчики и мишки. А, да! И три бутылки воды.

Я растерянно смотрю на него, он просто пожимает плечами:

– Ешь что хочешь, как хочешь, когда хочешь – мое золотое правило!

Полин за нашими спинами неожиданно начинает хохотать.

– Я открыла сообщения от Валентина и там фотографии, которые должны во мне разбудить страсть. Но, черт возьми, даже трехлетка круче нарисует кубики в фотошопе, чем этот парень.

Она показывает нам снимки, и смешок слетает с моих губ.

– Неужели он этого не видит?

Поль закатывает глаза и забирает пакет с нашей едой.

– Он думает, что Полин – полная дура, – говорит он, и Полин закатывается смехом.

– Не он первый. Но его, как и многих других, будет ждать разочарование в виде моих мозгов под красивой черепушкой.

Я усмехаюсь, обожаю Полин за ее характер. Мы направляемся в парк, я натягиваю солнцезащитные очки. Погода такая замечательная: ласковое солнышко согревает кожу, ветер шелестит молодой листвой.

– А ты позовешь Лили на второе свидание? – спрашиваю я Поля, пока он придерживает для нас железную калитку.

– Дамы, прошу! – как всегда кривляется он.

Как только мы проходим в парк и садимся на траву, он отвечает:

– Нет, приглашать Лили не входит в мои дальнейшие планы. Мне хватило одной панической атаки!

Я стукаю его по плечу.

– Как тебе не стыдно шутить над таким?

Поль достает из пакета сэндвич и сразу же его откусывает.

– А что такого? Черный юмор – тоже юмор, – с полным ртом невнятно говорит он и подает мне мой сэндвич.

– Зачем ты вообще позвал ее на свидание?

– От скуки, – подает голос Полин, – и потому, что Лили невосприимчива к его чарам и тем самым задевает нежное и хрупкое мужское эго.

Поль качает головой:

– Вообще нет. Лили классная, интересная, с прикольным чувством юмора. Но, очевидно, в ее жизни сейчас не тот период, чтобы искать парня и думать о романтике. А мне она нравится не настолько, чтобы ждать, когда этот период настанет.

Полин, сверкнув глазами, говорит:

– Иными словами, он не произвел на нее впечатления, но она ему не столь интересна, чтобы он старался!

– Я просто не понимаю, зачем изначально было звать ее гулять?

– Это же несерьезно. Просто погуляли. Даже не погуляли. Ты точно помнишь, чем все закончилось? – весело говорит Поль, и мне вновь хочется его стукнуть.

– У него все несерьезно, Эмма. Не бери в голову, – добавляет Полин и открывает свой салат.

Я все же задумываюсь над этим. Мне становится интересно, почему некоторые люди могут так просто относиться к теме отношений. А другие, как я, относятся ко всему очень ответственно.

– Значит, ты и меня от нечего делать хотел позвать на свидание? – спрашиваю я и вижу, как плечи Поля напрягаются, и он слегка замирает.

– С тобой было иначе. Ты мне очень нравилась. С самого начала учебного года. Я даже не знал, как позвать тебя погулять, дико нервничал, – Поль заглядывает мне в глаза, – но тебе всегда нравился Адам. И мне пришлось с этим смириться. Не всегда в жизни все бывает взаимно.

От его взгляда я покрываюсь мурашками. Мне хочется ему сказать, что я знаю, каково это. Но я не могу себя заставить.

– Я очень рада, что ты мой друг, – говорю я тихо. Потому что правда рада этой дружбе. Мне нравится, что он честен со мной, нравится его чувство юмора, нравится, что он принимает меня такой, какая я есть.

– Статус друга меня вполне устраивает, – подмигивает он и продолжает есть.

Я знаю, что между нами остается недосказанность. Но в чем-то Поль прав. Мне всегда нравился Адам. Он продолжает мне нравиться и сейчас. Я люблю его всем сердцем. Вспоминаю, как в начале года делала работу по философии. Надо было написать, как именно мы понимаем фразу Сартра. Она звучала так: «У человека в душе дыра размером с Бога, и каждый заполняет ее, как может». Помню, как писала о своей любви к Адаму. О том, как заполнила им всю свою душу. Я излила на бумагу все, что томилось у меня в душе. Мне даже было стыдно перечитывать эту работу. Я выкинула ее в мусор в порыве злости и отчаяния. А скоро он стал моим, и мой мир обрел столько красок. Каждый поцелуй, каждое объятие. Я так горячо люблю все, что с ним связано. Лезу в карман за телефоном и от переизбытка эмоций, накативших на меня, пишу ему: «Я люблю тебя больше всех на свете». Он не открывает мое сообщение и не читает его. Адам до сих пор ни разу не сказал, что любит меня. Любит как девушку. Той любовью, которую я так жду от него. О которой так сильно мечтаю.

– Эй, ты чего грустишь? – спрашивает Полин и гладит меня по плечу.

Я дарю ей кроткую улыбку.

– Не грущу.

– Правильно! Кстати, сегодня у Лео восемнадцатилетие! И мы будем тусить! Предлагаю прогулять школу и как следует подготовиться. У Лео есть старший брат, и он красавчик!

Мы с Полем громко фыркаем. Полин такая Полин! Поль открывает упаковку мармеладок и подсовывает мне их под нос.

– Боюсь, мне надо пойти на занятия. Но обещаю вас прикрыть. Скажу, что у Полин диарея от вечного поедания салатов!

Полин стукает брата по плечу, он начинает пищать как девчонка и громко кричать об абьюзе и домашнем насилии. Я смеюсь, наблюдая за этой картиной, ем сладкие мармеладки, и на секунду рядом с моими друзьями мне действительно хорошо и весело. Все тревоги и беспокойства уходят на второй план.

Глава 21

Лили

Я решаю не возвращаться в школу после обеда. Не могу себя заставить сидеть в одном классе с Адамом. Поэтому иду домой. Неожиданно я обнаруживаю в квартире Полин и Эмму.

– Лили! – восклицает сводная сестра. – Ты все-таки прочитала мои сообщения? Как же хорошо, что ты пришла! – Она тянет меня за руку прямо к себе в комнату.

– Куда ты пропала в обед? Мы тебя обыскались, – вставляет Полин. – Сегодня у Лео день рождения, и он зовет всех в клуб! – радостно сообщает она. – Мы пришли пораньше, чтобы выбрать наряды и накраситься!

– Вечеринка начинается в десять, народ, как всегда, соберется к одиннадцати, но Полин нужно очень много времени, чтобы быть уверенной в собственной неотразимости, – смеется Эмма.

Полин закатывает глаза:

– У Лео есть старший брат. И, между прочим, он красавчик!

– Да-да, мы поняли, для кого эти старания, – шутит Эмма и с широкой улыбкой добавляет: – О, Лили, тебе предстоит увидеть мастера в деле! Никто так не умеет клеить парней, как Полин.

– Не думаю, что приглашена, – аккуратно пытаюсь отказаться я.

Я бы пошла, но идти на вечеринку, где будет Адам, мне совсем не хочется, если учесть, что Лео – наш одноклассник, уверена, Адам тоже в числе приглашенных.

– Конечно, приглашена! – уверенно возражает Полин. – Дружба со мной имеет свои плюсы, – беззастенчиво заканчивает она.

Эмма вновь как-то очень громко смеется:

– Ее приглашают на все тусовки, и, разумеется, никто никогда не бывает против ее подруг, тем более Лео пригласил почти весь класс. Уверена, он будет только рад видеть тебя, – говорит она, и я твердо решаю не идти. Не хочу встречаться с Адамом. Нам лучше максимально избегать друг друга.

– Кажется, мы ее не убедили, – сузив глаза, бросает Полин.

– Лили, будет весело! Поверь, мы умеем круто тусить! – тут же говорит Эмма.

– Мне кажется, нам всем не помешает развеяться, – добавляет ее подруга.

– Да! Это точно! – тут же соглашается с ней моя сводная сестра. Она ведет себя немного странно. Слишком веселая, громкая, ее чересчур много.

Я заглядываю ей в глаза:

– С тобой все хорошо?

– Конечно! – мгновенно отвечает она. – Все просто супер!

– Ладно.

– Так ты пойдешь с нами? – вновь спрашивает она. – Пожалуйста, Лили! Давай с нами! Адам уже нас кинул, не следуй его примеру! – Она наигранно надувает губы.

– А почему он не идет?

Эмма небрежно пожимает плечами.

– Не знаю, настроения нет.

Я чувствую облегчение от того, что его не будет, и соглашаюсь:

– Ладно-ладно, пойду, – в конце концов я давно не развлекалась, и мне не помешает развеяться.

– Ура! Чур, я вас крашу! Я давно не загружала новые видео на канал, давайте сделаем тьюториал с вами.

– Я только за, обожаю потом читать комментарии, – с иронией в голосе говорит Полин и, бросив на меня взгляд, объясняет: – Однажды мне написали, что у меня жутко непропорциональное лицо и никакая косметика не скроет мои ноздри.

– Что, правда? Пропорции и ноздри? – с усмешкой переспрашиваю я и разглядываю Полин, которая выглядит так, будто кто-то там наверху решил нарисовать идеального человека.

Эмма начинает хохотать:

– Да, помню этот случай. Но давай честно, Полин, комплиментов было гораздо больше!

– Еще бы, я, черт возьми, красавица! – заявляет она и вызывает новую волну смеха.

Эмма достает из-под кровати штатив для камеры и кольцевую лампу.

– Мы сегодня фантазируем или делаем классику?

– Мы сегодня побесим твою маму и пофантазируем, – откликается Полин с хитрой улыбочкой.

– Как скажешь. У тебя есть идеи?

– Я видела кое-что на Pinterest!

Полин начинает показывать ей фотографии понравившегося макияжа.

– Эти фиолетовые смоки айс точно тебе пойдут, – сосредоточенно листая, говорит Эмма. – Я еще сделаю двойную стрелку, и будет очень красиво.

– Да пребудет с тобой сила, – шутит Полин и подает мне свой телефон. – Лили, будешь выбирать?

Я пожимаю плечами, так как ничего не понимаю в макияже:

– Я доверюсь Эмме.

Услышав мои слова, она светится.

– Я такое тебе сделаю! – обещает она, и глаза ее сверкают.

Девочки все подготавливают и начинают записывать видео. Эмма говорит громко, объясняет на камеру, как накладывать тени, как приподнять веко, сделать глаз визуально больше. Эмма выглядит сосредоточенно и уверенно. Видно, что ей правда нравится. Когда они заканчивают с Полин, она делает несколько снимков получившегося макияжа.

– Какую поставить на обложку видео, когда буду монтировать? – спрашивает она подругу.

– Последнюю, я там горячее всех бомб в мире.

– Тебе надо перестать сидеть в тиндере, – со смехом говорит Эмма, – из тебя так и лезут пикап-фразочки твоих воздыхателей.

Полин громко смеется, и я тоже улыбаюсь.

– Садись, Лили, сделаем из тебя супертелочку.

– Когда ты начала краситься? – спрашиваю я.

Эмма задумывается:

– Лет с тринадцати. Мама уже с нами не жила, я тратила все свои деньги на косметику. Папа вначале был удивлен, но потом стал дарить мне наборы. Кажется, он не совсем понимал, как воспитывать дочь, поэтому, когда я выходила из ванной с двумя фиолетовыми фингалами под глазами, всегда говорил мне, что вышло красиво.

Я отчетливо представляю Жерома: недоумение у него на лице и полнейшее непонимание, как реагировать и что говорить в такой ситуации. На губах непроизвольно появляется улыбка.

– Мне хотелось быть красивой, как мама, – вдруг признается Эмма. – А еще хотелось спрятаться. Макияж – идеальная маска.

– Так, значит, нам надо поблагодарить твою маму за то, что в нашем распоряжении есть крутой визажист, – с улыбкой говорю я, и Эмма замирает.

– Ты добрая, Лили, – неожиданно произносит она, – я, если честно, еще не совсем поняла, что ты за человек, хотя искренне пытаюсь. Но одно я знаю точно – ты очень добрая.

– И не мямля, что редко встречается среди добрых людей, – вливается в разговор Полин. Она пишет что-то в телефоне и не смотрит в нашу сторону.

– Так, все, разговоры на личные темы прекращаем, я включаю камеру, – сообщает Эмма и начинает свое колдовство. Она поглядывает на меня изучающе, и мне интересно, что именно во мне она пытается понять. Что именно ей хочется разглядеть. Она работает над макияжем больше часа. В ход идут стразы, блестки, темные тени.

– Готово! Можешь смотреть.

Я оборачиваюсь к зеркалу и смотрю на себя. Передо мной незнакомка. Темно-синие тени подчеркнули мои голубые глаза, они теперь кажутся огромными. Стрелки с серебристыми блестками переливаются под светом ламп. Эмма нарисовала мне две слезы, прямо под уголками глаз. В середине каждой из них переливается страза.

– Обалдеть, это сногсшибательно! – не скрывая своего восхищения хвалит ее Полин, – это, наверное, один из самых красивых макияжей, которые я когда-либо видела!

– У меня нет слов, – честно признаюсь я, – будто это не мое отражение в зеркале.

– Вот поэтому я и люблю косметику, – довольная собой, Эмма улыбается.

– Иди сюда, покривляйся, сделай томный взгляд – мне еще нужна обложка для видео, – с улыбкой говорит она.

Я стараюсь как могу, но они с Полин хохочут:

– О господи, я поняла, чему посвящу свою жизнь! Устрою мастер-класс «Селфи твоей мечты» для таких неумех, как Лили.

И она действительно встает и показывает мне парочку ракурсов: как повернуть голову, как опустить подбородок, как именно смотреть в камеру.

– Уроков понадобится больше, чем один, – говорит Полин.

– Вот эта крутая! – показывая снимок, произносит Эмма.

– Я выгляжу на ней как супермодель со стажем, – усмехаюсь я.

– О да!

Она берет и отправляет мой снимок Адаму. Я непонимающе хмурюсь.

– Ты только что отправила фотку Адаму? – нервничая, спрашиваю я.

– Ну да, я и Полин отправила. Я ему всегда показываю свои работы. Что-то не так?

– Да нет, я просто удивилась, – признаюсь я.

Полин смеется:

– Адам получает тысячу сообщений в день с полным отчетом о действиях Эммы, – издевается она над подругой, а та пихает ее в бок.

– Сейчас накрашусь сама, а вы уже знаете, что наденете?

– Мама только что передала мое малиновое платье водителю, он будет здесь минут через 30 – на дорогах пробки. Желтые жилеты опять бастуют, и половина центра перекрыта.

– Понятно, а ты, Лили? Выбрала?

– Я надену платье, которое мне подарила мама на Рождество. Это платье Armani, оно все в пайетках, – говорю я и натягиваю улыбку. Не могу поверить, что она отправила снимок Адаму.

– А ну, покажи, – с интересом в голосе просит Полин, а Эмма тем временем пялится в телефон.

– Адам передумал и решил пойти на вечеринку, – с довольной улыбкой говорит она.

– Адам-Адам-Адам. – пародирует Полин, и Эмма шикает на нее.

Я же выхожу из комнаты и думаю, что лучше бы он не передумал. Лучше бы он остался дома. Лучше бы она не отправляла ему мою фотографию. Может быть, это слишком самоуверенно с моей стороны, но я точно знаю, что он передумал из-за меня.

Я надеваю платье, мы вызываем Uber, девочки открыли вечером вино, во мне уже есть бокал красного. Но больше я пить не планирую.

– Лили, у твоей мамы суперский вкус, платье просто бомбическое! – делает мне комплимент Полин, она в ярко-малиновом обтягивающем очень коротком платье. Кажется, что она состоит из одних длинных стройных ног.

– Думаю, у брата Лео нет никаких шансов, – с улыбкой подмечаю я.

– Да, этот бедолага даже не знает еще, что обречен, – весело вставляет Эмма. На ней милое платье с цветочным принтом и балетки. А волосы украшает ободок с нежно-розовыми розами и белыми подснежниками.

– Ты тоже выглядишь прекрасно, – говорю ей я, и она благодарно улыбается.

– Спасибо!

Мы приходим в какой-то клуб, на улице темно, и я не понимаю, где мы. Эмма словно чувствует мое волнение и берет меня за руку:

– С тобой все хорошо или было глупо приводить тебя сюда?

– Все хорошо, – я говорю уверенно, стараясь успокоить не только ее, но и себя. – В конце концов мне надо наладить обычный ритм жизни. Не могу же я спать с ночником и избегать темноты всю оставшуюся жизнь.

Эмма внимательно смотрит мне в глаза:

– Порой наш страх бывает сильнее любых доводов рассудка, – как-то грустно отвечает она, и мне становится интересно, чего именно боится она.

– Я первый раз в клубе с тех пор, – признаюсь я, и она сильнее сжимает мою руку.

– Я буду рядом, а если вдруг тебе станет не по себе, только дай знать, и мы поедем домой.

– Спасибо, – искренне говорю я и разрешаю ей повести себя за руку внутрь.

Как только мы переступаем порог, меня ударяет волной горячего воздуха и танцевальной музыки атмосфера беззаботности. Я вспоминаю, что обожаю танцевать. Полин сразу же растворяется в воздухе, Эмма шепчет мне на ухо:

– Она вышла на охоту!

– Я думала, она шутит! – честно признаюсь я, и Эмма начинает смеяться:

– Нет! Это же Полин.

– Эмма, Лили! – зовет нас Лео с довольной улыбкой на лице и целует. – Какие вы красотки!

Эмма смущенно улыбается.

– С днем рождения, красавчик! – поздравляет она и обнимает его.

– Через часик, – отвечает он, и на его губах играет обаятельная улыбка.

– Ты уже почти взрослый, – шучу я, и он усмехается, шумный ремикс ударяет по ушам, заглушая его ответ.

– Лео, где Адам? – перекрикивая музыку, спрашивает Эмма. Лео двигается в такт музыке и пальцем указывает на барную стойку. Эмма вновь берет меня за руку, и мы пробираемся сквозь толпу к тому месту, куда он указал. Я останавливаю ее на полпути и с улыбкой начинаю двигаться в такт музыке.

– Давай, Эмма. Двигай булками!

Эмма начинает смеяться и танцевать. Она двигается неуверенно, скованно, то и дело бросает взгляды в стороны, чтобы убедиться, что никто на нее не смотрит.

– Так дело не пойдет, – кричу я, – танцуй так, словно тебя никто не видит.

– Для этого мне нужен коктейль, – со смехом заявляет она, – найдем Адама и купим выпивку. – Я нехотя киваю. Мы пробираемся к барной стойке. Адам действительно стоит там с группой парней и что-то громко им рассказывает. Толпа смеется, а я смотрю на него. На нем белая рубашка, рукава закатаны до локтя. На запястье кожаный браслет, в руке красный стаканчик. Движения расслабленные, улыбка освещает лицо, волосы, как всегда, падают на лоб, и он убирает их назад. Он выглядит таким свободным. Адам словно чувствует мой настойчивый взгляд. Резко поворачивает голову, и его глаза смотрят прямо в мои. Карие, теплые, сейчас они выглядят совсем черными. Взгляд пронзительный, глубокий. Мне хочется спросить: «Ты же помнишь? Помнишь, как мы танцевали, прижавших друг к другу? Помнишь, как я лизнула дорожку пота на твоей шее и как ты замер от моей смелости? Помнишь, как твои руки были на моем теле, а мои на твоем?» Его взгляд словно спрашивает то же самое у меня. Его челюсть напрягается, рука со стаканчиком сжимается.

– Вот ты где! – восклицает Эмма и разрушает возникший между нами немой диалог. – Закажи и нам выпить! Два виски с колой, ты же будешь, Лили?

Я молча киваю, решаю еще немного выпить. Бармен сразу же замечает Адама и наливает нам напитки.

– Cheers! – кричит Эмма и поднимает свой стаканчик. Кто-то из группы ее поддерживает, и вскоре все смыкают стаканчики, громко крича и смеясь.

Я делаю глоток холодной жидкости и ухожу на танцпол. Есть в клубах один большой плюс. Ты отключаешь голову и полностью отдаешься ритму и музыке. Я поднимаю руки, двигаю бедрами, качаю головой. Меня несет. Желание расслабиться и отпустить все, что сжимает мне грудь, становится практически невыносимым. Я допиваю содержимое стаканчика. Ко мне подтягивается веселая Полин и с улыбкой ловит мой ритм.

– Давай, Лили! Так держать! – кричит она и обнимает меня. – У нас есть все шансы стать звездами вечера!

– Я полна сюрпризов? – с усмешкой спрашиваю я.

– Немного, но мне это нравится!

Она берет меня за руку и кружит, я смеюсь. К ней со спины подходит симпатичный парень и ловит ее за талию.

– Это тот самый брат, – успевает шепнуть она до того, как он потянул ее к себе.

Я же чувствую на себе пристальный взгляд Адама и делаю вид, что не замечаю его. Танцы продолжаются. Я попадаю в толпу незнакомых мне девчонок. Ищу глазами Эмму, она о чем-то разговаривает с Полем на диванчике. Смотрю, как яркие огоньки играют на танцполе, попадая на мое платье. Свет переливается на пайетках. Мне становится жарко, я приподнимаю волосы и перекладываю их на бок. Ощущаю его приближение. Затем чувствую его крепкую грудь, ударяюсь об нее спиной и замираю. Как я узнала, что это он. Сама не понимаю. Я просто чувствую Адама. Он проводит пальцем по моей руке. Медленно. Не спеша. Вокруг все прыгают, что-то громко выкрикивают и смеются. Мы стоим среди этой толпы и каждой клеточкой своего тела я чувствую его прикосновения. Он аккуратно проводит пальцем по открытой части моей шеи, переходя на ключицу. Я закрываю глаза, и дыхание становится тяжелым. Это неправильно, просто неправильно. С этими мыслями я срываюсь с места и быстро ухожу как можно дальше от него. Он следует за мной. Я ныряю в толпу и расталкиваю людей, чтобы пройти. Замечаю Полин, она звонко смеется и лезет на барную стойку. Эта девочка точно знает, как развлекаться. Чувствую дыхание Адама прямо над собой и возобновляю побег. Из колонок доносится «Not afraid anymore» Halsey, неизвестный мне ремикс, дерзкий голос и танцевальные ритмы разносятся по клубу, увлекая в плен всех танцующих. Я выхожу в коридор, и Адам ловит меня за руку, притягивает к себе.

– Куда спешишь? – хрипло шепчет он мне на ухо.

– Подальше от тебя, – честно отвечаю я. Он наклоняется ближе, сердце стучит в ушах. Он проводит носом вдоль моей скулы, вдыхая запах, от этого жеста, такого интимного, у меня начинает кружиться голова. Я запускаю пальцы в его волосы. Мечтала об этом с тех пор, как увидела его. Они такие мягкие, такие приятные. Он смотрит мне в глаза с сосредоточенным выражением лица. Его губы сжаты в тонкую линию. Мне так интересно, он все такой же приятный на вкус? Такой же манящий? Такой же пьянящий? Взгляд падает на его шею, вены набухли. Я кладу ладонь и провожу по ней пальцем, чувствую влажность его кожи, как сильно он напряжен. Я приподнимаю подбородок:

– Нервничаешь, Адам?

Он опускает руку, ведет вдоль моей спины и аккуратно, но с силой обхватывает бедро.

– Нервничаешь, Лили? – отвечает он вопросом на вопрос, и я откидываю голову. Так приятно в темноте касаться его. Так приятно не иметь расстояния между нами. Так приятно ощущать его прикосновения. Я встаю на носочки и целую его. В жизни бывают неконтролируемые желания. Когда разум кричит: «Ни в коем случае», а сердце в ответ: «Да пошел ты!» Я целую его. Адам сразу же отвечает на поцелуй. Он прижимает меня к стенке и приподнимает над полом. Я обнимаю его за шею и притягиваю ближе. Его рука у меня на подбородке, он целует меня с силой, очень жадно. Я глажу его по спине. Пробираюсь рукой под рубашку и пробегаю пальцами по твердым мышцам. Чувствую, как он напрягается и слегка прикусывает мою губу. Я ловлю его язык и переплетаю со своим. Он все такой же вкусный. Я целую его подбородок, щетина покалывает мою кожу, я перехожу на шею. Его руки в моих волосах, он притягивает мою голову для очередного поцелуя. Глубокого, жадного, неистового. Его руки на моем теле, его прикосновения повсюду. И, возможно, мы бы целовались так очень долго, но неожиданно толпа из пяти человек врывается с шумом в коридор, и мы замираем. Осознание содеянного накрывает меня. Ведь тут, где-то рядом, Эмма. Она могла бы нас увидеть. Адам понимает меня без слов.

– Я поговорю с ней, – тихо шепчет он мне на ухо, и я толкаю его.

– Не смей! – зло бросаю я, и меня трясет.

– Лили, так дальше продолжаться не может! – повышает он голос в ответ.

– Не может, ты прав. Нам не стоит встречаться. Не стоит находиться наедине.

Я пытаюсь уйти, но он останавливает.

– Лили, это не выход. – Он заглядывает мне в глаза и пытается достучаться до меня. Но я не могу. Не могу даже представить лицо Эммы, когда Адам расскажет ей всю правду. Не могу думать о том, что он разобьет ей сердце.

– Держись от меня подальше, – с тихой ненавистью прошу я, и он замирает. – Это было ошибкой, больше никогда не подходи ко мне.

Видимо, что-то в моем взгляде отталкивает его, он бросает на меня сердитый взгляд.

– Да катись ты к черту, Лили!..

Я выбегаю из коридора до того, как передумаю. До того, как вновь поцелую его. До того, как я решу, что разбить сердце Эмме не так уж и страшно ради моего собственного счастья. Как только я вываливаюсь из клуба, прохладный воздух бьет мне в лицо, остужая горячую кожу. У входа курят молодые люди. Это успокаивает, я здесь не одна, глубокой ночью. Свет фонарей освещает улицу. У меня трясутся руки, когда я пишу эсэмэску Эмме и сообщаю, что ушла домой. Вызываю Uber, меня мучает совесть. Как мне теперь смотреть ей в глаза, как теперь разговаривать с ней? Чувство вины заполняет меня. Машина приезжает быстро и довозит меня до нашей квартиры. До ее дома. Дома, в который она приняла меня с открытым сердцем. Тихо пробираюсь в квартиру, стараясь не разбудить родителей. В глазах стоят слезы. Мысли о случившемся не дают покоя. Интересно, любовница отца испытывала такие же муки совести, когда влюбилась в женатого человека? Я падаю на постель прямо в платье. Красная тетрадь валяется на покрывале. Мне хочется разорвать ее в клочья или запустить ею в стену. Я закрываю глаза и делаю глубокий вдох. Воспоминания о нашем поцелуе приносят мне боль и удовольствие одновременно. Его губы были такими требовательными. Его губы были такими мягкими. Тянусь к тетради, включаю свет и начинаю писать. Ведь мне так необходимо выпустить то, что кипит внутри и не дает покоя.

В тот день мы гуляли до самого вечера, как те ванильные парочки, крепко держась за руки и целуясь у всех на виду. Шагая рядом с тобой по Вечному городу, я все еще не могла поверить в то, что судьба забросила меня именно сюда. Но я была ей так благодарна, так сильно благодарна, Адам.

– Нам стоит уже выдвинуться в клуб, – неожиданно сказал ты, когда мы сидели на ступеньках какого-то здания и не могли перестать целоваться, – время близится к одиннадцати.

– Я могу переодеться в туалете хостела и забросить оставшиеся вещи в сейф.

– Мне нужно принять душ и переодеть майку, наклеить татуировки, – задумчиво пробормотал ты, – может, переоденешься и оставишь вещи у меня, поможешь мне с татушками, после клуба забежим ко мне, а потом в хостел за рюкзаком, я доведу тебя до автовокзала, если время будет поджимать, закажем такси. Что скажешь?

Я прикусила губу, обдумывая этот план.

– По правде сказать, я бы тоже не отказалась от душа, – призналась я, и ты довольно хмыкнул.

– Тогда решено, и не переживай ты так, я обещаю не приставать!

– Еще бы, ведь у меня черный пояс!

– Да-да, именно страх останавливает меня, – шутливо согласился ты, и я пихнула тебя в бок.

– Ай! Дамочка, не распускайте руки! – ты запищал как девчонка, вызвав новую порцию смеха.

Ты привел меня к обшарпанному на вид зданию, к обычной римской пятиэтажке грязно-желтого цвета. Лифта не было, мы поднялись на последний этаж пешком, и ты открыл старую деревянную дверь.

– Добро пожаловать! – объявил ты, включая свет.

Комната была маленькой, справа – мини-кухня, слева – двуспальная незаправленная кровать. Окна обрамляли легкие белые занавески, у окна – мольберт, на котором покоилась твоя папка, рядом с кроватью я заметила комод, на нем была навалена груда вещей. Твоя серая футболка была во главе пирамиды – та самая, с маленькими дырочками, в ней ты был в день нашего знакомства. Комната была очень пустой, но мне нравилась ее простота и аскетичность, и еще мое внимание привлекла вымытая посуда, которая сохла около раковины, честно признаюсь, меня удивило, что она чистая.

– Туалет и душ тут. Хочешь, иди первая, чистые полотенца в шкафу под раковиной, – произнес ты, указывая на маленькую дверь сбоку.

– Спасибо, – сказала я и забрала у тебя из рук пакет с моим костюмом.

– Не благодари за ерунду, – отозвался ты.

Ванна была чистой, в ней пахло свежестью, все ванные принадлежности опрятно стояли на своих местах, полотенце аккуратно свисало с крючка. Ты не был чистюлей, но абсолютно точно поддерживал порядок там, где это было необходимо. Чистая посуда и ванна сказали это за тебя, Адам. И да, девочки всегда очень внимательны к таким вещам. Более того, мне понравилось, что я увидела. Это означало, что ты мог разбросать свои вещи в комнате, но был достаточно опрятен, чтобы не завести тараканов на кухне. Золотая середина.

Я быстро приняла душ, даже помыла голову, мне захотелось полностью освежиться. Намыливаясь твоим гелем для душа, я представила тебя стоящим под водой в душевой кабине и покраснела до кончиков пальцев от собственных мыслей. Закончив с душем, я высушилась и надела свой хеллоуинский наряд. Юбка была очень короткой, но все же прикрывала бедра. Хотя я и не надеялась, что этот кусочек ткани может закрыть хоть что-то, к счастью, я ошибалась. Выйдя из душа, я наткнулась на твой пристальный взгляд, ты разливал белое вино по бокалам.

– Чао, белла! – произнес ты хриплым, глубоким голосом и подмигнул мне в своей особой обаятельной манере.

– Привет и тебе, красавчик, – ответила я с иронией. Капли с волос падали мне на спину и руки. Ты подал мне бокал холодного вина и сказал:

– Тебе звонил папа.

Я недоуменно нахмурилась и ничего не ответила, телефон в руке завибрировал снова, на экране горело «папа», и я, словно ошпаренная, отложила его. Будто у меня в руках бомба замедленного действия. Ты ничего не сказал, я тоже молчала, уставилась на картину, которая висела над холодильником. На ней были изображены цветы. Пионы нежно-розового цвета. Я смотрела на них не моргая до тех самых пор, пока звонок не прекратился.

– Я в душ, – тихо послышалось у меня за спиной, а после донесся щелчок замка. Я до сих пор не знаю, зачем мне звонил папа, Адам. Я до сих пор не перезвонила ему. Я до сих пор не разговариваю с ним. Когда ты вышел из ванной, я все еще стояла на том же месте и смотрела на пионы.

– Их нарисовала моя мама, – ты обнял меня со спины, ты был на удивление холодным, я положила руки поверх твоих и погладила твою прохладную кожу. – Это была ее студия, она мечтала учиться в Риме, и, когда поступила в университет, родители решили сделать ей вот такой подарок.

– Это круто получить в подарок студию в городе мечты. – Я откинула голову тебе на грудь, и ты так привычно потерся подбородком о мои волосы. Я так любила каждое объятие с тобой.

– Так, значит, рисовать картины – это семейное дело?

– Что-то типа того. Ты пахнешь моим гелем для душа, – с тихим смехом пробормотал ты.

– Да, – сказала я, – теперь я пахну горной свежестью точно так же, как и ты.

– Мне нравится. Есть в этом что-то.

Ты не договорил, что именно. Но я знала, что в этом есть. Теперь еще одна вещь объединяла нас. Да, это был твой гель для душа, ничего сверхъестественного, но для нас двоих это было важно. Маленькая приятная деталь. Я повернула голову, ты был без майки, но в джинсах и вышел из ванной босиком. Капли стекали по твоей груди и животу. Я первый раз видела тебя без одежды, хотя мечтала об этом несчетное количество раз.

Я подняла руку и неуверенно провела по твердым мышцам, стирая капли с кожи. Ты замер, словно статуя, сглотнул, челюсть напряглась. Я пробежалась пальцами по кубикам твоего пресса.

– Впечатлена, Лили из Лозанны? – разглядывая меня, спросил ты.

– До статуи Давида тебе далековато будет, – съязвила я, а ты в ответ ухмыльнулся.

Я продолжила изучать тебя, между нами возникло напряжение.

– Где ты хочешь, чтобы я наклеила татуировки? – тихо спросила я.

– Где тебе нравится, – не своим голосом ответил ты.

Мне понадобилась вся сила воли, чтобы отвести руку от твоего тела. Татуировки были весьма заурядны. Орнаменты, голова льва, дракон, было что-то еще, но я не помню всего.

– Мне нужны ножницы и полотенце, чтобы намочить их, – хрипло сказала я. Ты молча открыл ящик и достал оттуда все необходимое. Я вырезала несколько татуировок, после приклеила первую тебе на грудь. Того самого льва с открытой пастью.

– Делаешь из меня мачо? – усмехнулся ты.

Я улыбнулась:

– Боюсь, лев на груди не особо поможет стать мачо.

Ты снова усмехнулся и слегка ущипнул меня за бок, от неожиданности я подпрыгнула на месте, и мы с тобой в голос расхохотались. Я намочила переводную татуировку, и, продолжив процедуру, перешла на руки. Признаюсь честно, я абсолютно бездумно клеила эти отвратительные татуировки, они были ужасного качества, и половина из них даже полностью не перевелась на кожу. Ты видел это, но тебе было глубоко плевать. Ты следил за моими прикосновениями, пил вино и периодически целовал меня в губы. Окна были открыты, вечерний ветерок врывался в комнату, и мои волосы довольно быстро сохли.

– Ты готов! – сказала я, хлопнув тебя по плечу и разглядывая орнамент, который только что приклеила на бицепс. – Пара минут, и рок-звезда готова покорять новые вершины! Я лучший тату-мастер.

Ты вновь поцеловал меня в губы и пробормотал мне на ухо:

– Лили, ты просто идеальный тату-мастер. Ни капли боли, одно наслаждение.

Мы вышли из дома ближе к полуночи, я шла в клуб в отличном настроении. Как истинный джентельмен ты накинул мне на плечи свою джинсовую куртку. Рим не спал, нарядные люди сновали туда-сюда, с пластиковыми стаканчиками вместо бутылок. Ты объяснил мне, что в стаканчиках алкоголь, его перелили, чтобы не схлопотать штраф. Теоретически купить алкоголь в Риме после полуночи нельзя, на практике же в большинстве кафе или магазинов тебе предложат пластиковый стакан. Италия, такая Италия. Многие из гуляющих кричали нам что-то по-итальянски, ты отвечал им и притягивал меня ближе к себе. Вечерний ветерок ласкал мои голые ноги, я была в своих черных ботиночках, и, помнится, подумала, что столько километров они бы никогда в жизни не прошли в Лозанне. На тебе была майка с логотипом «30 Seconds to Mars». Горе-тату, приклеенные кое-как, обхватывали твои предплечья и бицепсы. Рим был наполнен праздничной атмосферой. Хеллоуин и праздником не назовешь, но толпы людей на улице в костюмах, туристы и местные, гуляли как в последний раз. Террасы кафе заполнял веселый гул, город сверкал в ночи, освещая многочисленные фонтаны и площади. Я влюбилась в Рим и в тебя. Мы дошли до клуба, который назывался «Распутин», – вход был бесплатным, владельцы делали деньги на напитках. Нас проверили на наличие алкоголя в карманах и пустили внутрь. Как только мы зашли, ты снял с меня свою куртку и бросил ее на ближайшее кресло. Громкая музыка волной накрыла нас, кажется, играла Sia. В клубе сверкали неоновые цитаты, светомузыка рябила глаза. Ты тут же закружил меня в танце. Помню, как мы пробирались к бару, несколько разодетых барменов работали без остановки.

– Виски с колой или водка с содовой? – прокричал ты.

– Виски, – ответила я, и очень скоро ты подал мне стаканчик. В этом стаканчике было больше колы, чем виски, но меня хорошо унесло. Диджей и правда оказался очень крутым. Один зажигательный трек сменялся другим. Я чувствовала, как пот течет по спине. Мы танцевали так близко друг к другу. Твои руки на моем теле, мои на твоем, поцелуи, от которых кружится голова. Мне хотелось тебя съесть. Я прикусила твою губу, и ты, улыбнувшись, наклонился к моей шее и в ответ нежно прикусил кожу в том месте, где бешено стучал мой пульс. Ты часто выбирал это место для поцелуев. Музыка уносила меня, я закрыла глаза, отдаваясь ей и тебе, Адам. Твои руки были везде: у меня на талии, шее и даже ногах. Я пробралась тебе под майку, и пальцы бегали по твоей мокрой, разгоряченной коже. В какой-то момент мы оказались вдвоем на пошлом бархатном диванчике, ты посадил меня на колени и, собрав в кулак мои волосы на затылке, жадно поцеловал. Мне не хватало воздуха, Адам. Я первый раз в жизни испытывала такую бурю эмоций. Было ощущение, что мое сердце готово выпрыгнуть тебе навстречу, так сильно оно колотилось в груди. Я кусала тебя, играла с твоим языком и полностью теряла всякий рассудок.

– Пойдем ко мне, Лили, – хрипло прошептал ты прямо мне на ухо. И посмотрел на меня таким горячим взглядом, что я задрожала в твоих руках.

– Пойдем, – я едва смогла выговорить это слово.

И ты взял меня за руку, привычно накинул мне на плечи свою джинсовую куртку и повел к выходу. Прохладный воздух ударил по моим разгоряченным щекам, я чувствовала твою руку в своей и не думала ни о чем. Все, чего мне хотелось, – это вновь поцеловать тебя, Адам. Ты поймал такси, назвал адрес, и мы поехали к тебе. В такси ты притянул меня ближе, я положила голову тебе на плечо и приподняла подбородок навстречу твоим губам. Ты нежно целовал мое лицо. Лоб, глаза, нос, щеки, губы. Едва уловимо, ласково, сладко. Я расслабилась под твоими поцелуями, хотя сердце бешено колотилось в груди. Мы быстро приехали, и ты, взяв меня за руку, потянул к подъезду, а после по лестницам вверх. Ты целовал мои руки вновь и вновь. А когда мы переступили порог квартиры, я громко хлопнула дверью, и ты вновь обжег мои губы страстным поцелуем. Я так сильно хотела тебя, Адам. Мое тело жаждало твоих прикосновений, моя душа жаждала твоих объятий. Я потянула вверх край твоей майки, желая избавиться от нее как можно скорее и насладиться твоей кожей и твердыми мышцами. Ты поднял руки, помогая мне снять ее с тебя. Я встала на носочки и поцеловала твою шею, медленно спускаясь поцелуями вниз, я целовала все – ключицы, плечи, грудь. Из твоей груди вырвался глубокий стон. Я повернулась к тебе спиной, приподняла волосы и попросила:

– Сними его, – мой голос звучал хрипло от желания и от переизбытка чувств. Ты медленно потянул за молнию, освобождая меня от корсета, который с шумом упал на пол. Я продолжала стоять к тебе спиной, чувствуя твои горячие пальцы кожей. Дорожкой нежных поцелуев ты покрывал мою шею. Ты был терпелив, хотя я ощущала, как сильно ты разгорячен. Как сильно ты этого хочешь. Желание, тяга, страсть, нежность. Все смешалось. Твои руки бродили по моему телу, едва уловимые прикосновения к животу, груди, шее. Я покрылась мурашками.

– Я хочу тебя, Адам, – тяжело дыша, призналась я и, повернувшись, встретилась с тобой взглядом. Ты нежно погладил меня по щекам, провел носом вдоль шеи, вдыхая мой запах.

– Я тоже тебя хочу, Лили, – хрипло прошептал ты мне на ухо, и в следующее мгновение я лежала на твоей кровати.

Ты был удивительно нежным и невероятно горячим, Адам. Ты снял с меня ботинки и носки, а после потянул вниз юбку. В каждом твоем прикосновении чувствовалась забота, безопасность, страсть и. любовь. Нет, такое невозможно придумать. То, как ты целовал меня, как твои руки касались моего тела, то, как ты смотрел на меня, когда входил в меня. Все это было громче всех слов о любви, Адам. Все это кричало о ней. О диком желании и привязанности. А когда ты был внутри меня, я ощутила себя наполненной, словно наконец нашла недостающую часть себя. Мы стали одним целым. Ты и я. Чувствовать тебя, целовать тебя, видеть тебя и растворяться в тебе, в твоем тяжелом дыхании, в страстном желании, в твоей нежности – самое прекрасное, что случалось со мной в жизни.

Я люблю тебя, Адам.

Глава 22

Лили

Утром меня будит стук в дверь, мама тихо проходит в комнату и садится на мою кровать.

– Просыпайся, моя хорошая. Сегодня спектакль, в котором участвует Эмма. Мне нужно, чтобы ты выбрала ей букет.

Я натягиваю одеяло на голову, стараясь спрятаться от ее голоса. Мама смеется и щекочет меня. Я дергаюсь в постели, возмущенно мычу и в конце концов разражаюсь смехом.

– Хорошо вчера погуляли? – с улыбкой спрашивает она и укоризненно добавляет: – Лили! На кого ты похожа, сколько раз говорить тебе, что надо снимать макияж перед сном! Да как так можно?

Я в очередной раз натягиваю одеяло на голову и бормочу:

– Больше не буду.

Мне не надо на нее смотреть, я знаю, что она качает головой и хмурится:

– Так, вставай! Душ, завтрак, а потом за цветами! Эмма уже на репетиции.

Мама выходит из комнаты, а я нехотя сажусь на постель. Платье валяется на стуле, я полностью раздета. Вчера не смогла заставить себя принять душ, сейчас же даже боюсь посмотреть на себя в зеркало. Спектакль. Театр. Я абсолютно забыла про это. Встаю с постели и направляюсь в ванную. Мне надо успеть сделать целую гору домашнего задания, но этим я, скорее всего, как всегда, займусь ночью. Смотрю на свое отражение в зеркале и тихо бормочу ругательства – я похожа на восставшую из могилы зомби. Несколько раз умываюсь, чтобы хоть немного смыть этот ужас. Душ помогает взбодриться. Я захожу в комнату и широко открываю окна. На улице весна! Солнце слепит глаза и греет своими лучами. Я надеваю свое самое любимое голубое платье и сандалии. Выхожу из комнаты и кричу:

– Мам, какие ей цветы купить?

– Иди пока поешь, Жером приготовил тебе на завтрак омлет.

Каждый раз, когда он уделяет мне внимание, мое сердце сжимается, мне хочется и плакать, и смеяться одновременно.

– С помидорами и сыром, – гордо сообщает он и подает мне тарелку.

– Спасибо, – благодарю я и хватаю кусочки свежего багета.

– Мы с тобой уже два дня не бегаем, если так дальше дело пойдет, то прощай моя и без того неидеальная форма.

Я слабо улыбаюсь:

– Омлет очень вкусный! Мы обязательно продолжим наши пробежки.

– Хорошо повеселились вчера? – спрашивает он, и я опускаю глаза.

– Да, было классно. Шумно, весело.

– Здорово, – тянет он и пьет свой кофе.

У меня пропадает аппетит, омлет вкусный, но воспоминания о том, что я вчера сама поцеловала Адама, отбивает всякое желание что-либо делать. Хочется спрятаться под кроватью и никогда не высовывать оттуда нос. Но я заставляю себя проглотить омлет и ставлю тарелку в посудомойку.

– Так какие цветы любит Эмма? – спрашиваю я.

В этот момент мама заходит на кухню:

– Вот карточка, наличных у меня нет. А цветы купи, какие захочешь.

Я перевожу взгляд на Жерома, и он пожимает плечами:

– Она всякие любит.

Я выхожу из дома и направляюсь на рю Клер, ступаю на брусчатку и словно попадаю в сказочный мир. Этим субботним утром жизнь на улице кипит. Здесь так много всего. Овощные, мясные, сырные лавки, цветочные магазины, кафе и террасы, супермаркеты – чего только нет на этой узкой улочке. Я останавливаюсь перед цветочным магазином и рассматриваю букеты. В корзинах стоят пионы. Их много, и они невероятно пахнут. Я хочу купить пышный, очень-очень пышный букет пионов.

– Бонжур, мадемуазель! – здоровается со мной полноватый мужчина и широко улыбается, у него между зубов щели, и улыбка выглядит искренней и забавной.

– Бонжур! Можно мне, пожалуйста, букет пионов, очень-очень пышный!

– Сорок или тридцать штук? Какого цвета: малиновые или нежно-розовые?

– Нежно-розовые, сорок, будьте добры.

Он заворачивает цветы в коричневую бумагу, я оплачиваю и, схватив букет двумя руками, направляюсь домой. На мгновение терзания, стыд, тревоги – все отступает на второй план. Ведь на улице так хорошо. Весна и Париж – лучшая комбинация. Когда я прихожу домой, мама уже собралась: на ней красивое бежевое платье и туфельки того же цвета на маленьком каблучке.

– Спектакль начинается в четыре, но из-за забастовки надо выйти пораньше.

– Чего хотят эти желтые жилеты? – спрашиваю я.

Жером разводит руками:

– Уже никто ничего не понимает.

Мы отправляемся на машине и по дороге к небольшому театру попадаем в пробку. Школа сняла помещение для благотворительного концерта, помимо спектакля в программу входят танцы, чтение стихов, даже стендап и, конечно, мини-концерт нашей школьной группы. В общем, мадам Феррар для благого дела собрала всех, кого могла. Мы еле находим парковочное место и подходим к зданию. Перед ним толпятся родители, ученики, учителя – все пришли поддержать выступления ребят и заплатить двадцать евро за вход с человека. Мы расплачиваемся, нам не дают билетов, лишь пропускают. Я несу букет – он довольно тяжелый, руки у меня затекли, и Жером, как истинный джентльмен, решает мне помочь:

– Давай я понесу.

Я передаю ему цветы, но не успеваю вздохнуть с облегчением, как мадам Феррар вырывает меня из толпы.

– Лили, следуй за мной, у нас тут форс-мажор.

Мама вежливо здоровается с учительницей и подгоняет меня:

– Давай-давай, иди помоги.

«Словно у меня есть выбор», – думаю я и следую за мадам. Она проводит меня за сцену, тут стоят декорации, на которых изображены интерьеры домов, лес и сад.

– Девочка, которая помогает Адаму подготавливать сцену, заболела! Он один не успеет за такое короткое время все расставить.

– Но я даже не знаю, где что должно стоять, – возражаю я, – простите, но мне действительно кажется, что лучше вам помочь ему.

– Я отвечаю за музыку, Лили! – Феррар сует мне в лицо планшет. – Вот, изучи фотографии. Адам ставит все тяжелое, ты добавляешь мелочи. Скатерть, вазу, картины, ковер, подушки, – она продолжает свой список и пальцем указывает на фотографии. – Оставь у себя и перед каждой сценой смотри на фотографию. Уверена, ты справишься! – Видно, что мадам волнуется, она проверяет время и хмуро бросает: – Мне надо уходить, совсем скоро начнется спектакль. К первой сцене уже все готово, поэтому изучи вторую. – Она поправляет волосы и зовет: – Адам, я нашла тебе помощницу!

Из коридора выходит Адам и замирает при виде меня. Феррар убегает, и он ворчит:

– Да уж, у жизни определенно есть чувство юмора.

Я бросаю на него хмурый взгляд:

– Только вот не начинай, отработаем эти сцены, и каждый пойдет своей дорогой.

Он ничего не отвечает, а я опускаю глаза в экран, пытаясь запомнить мелочи. Спектакль начинается, я нервно грызу ногти. Надо отдать должное Адаму, он мне помогает и выполняет почти всю работу сам. Я успеваю разложить подушки и поставить вазу. Он полностью контролирует происходящее. Эмма светится на сцене. Так непривычно видеть ее в роли высокомерной дамочки, но она справляется с ней на все сто. Постановка длится минут сорок, не больше. Мы с Адамом практически не остаемся наедине все это время. Выступающих много, и все они толпятся за сценой в ожидании своего выхода. И вот наступает долгожданный конец. Дарси и Элизабет целуются под всеобщие овации. Все кланяются, зрители в зале свистят и хлопают так громко, словно увидели какую-то знаменитую бродвейскую постановку. Актеры смеются, убегают со сцены, кого-то журят за забытый текст, кого-то хвалят за импровизацию. Мы с Адамом молча уносим декорации.

– Это все ты нарисовал? – не выдержав, спрашиваю я, и он выглядит сбитым с толку.

– Хватит, – вместо ответа говорит он, – хватит пытаться вести себя так, как будто ничего не было. Хватит выливать на меня дерьмо, убегать, а потом говорить со мной. Черт возьми, я не железный, Лили.

По нему видно, как сильно он зол и как его бесит происходящее.

– Чего ты вообще хочешь от меня? – громко спрашивает он. – Может, достаточно? Или сводить меня с ума – новый вид развлечения?

– Я ничего не хочу, ты прав. Я должна заткнуться и перестать делать глупости.

– То есть наш поцелуй входит в категорию глупостей? – Он смотрит мне прямо в глаза. – То есть глупость – то, что я чувствую к тебе?

Я тоже начинаю злиться.

– Мне плевать, что ты чувствуешь, ясно? Я ничего к тебе не чувствую!

– Именно поэтому ты поцеловала меня? – взрывается Адам. – Господи, Лили, ты не просто поцеловала меня, это был чертов взрыв мозга. Все потому, что ты ничего не чувствуешь?

Я замираю, а он подходит ближе.

– Ты вчера тоже вспоминала ночь Хеллоуина, не так ли?

Его лицо в сантиметрах от моего. Неожиданно злость и раздражение пропадают. Я заглядываю ему в глаза и тону в его взгляде:

– Больше всего на свете вчера мне хотелось забрать тебя домой и проснуться с тобой утром, – признается он, и мое сердце пропускает удар.

В ушах стучит пульс. Все вокруг теряет очертания, я вижу лишь Адама, и эмоции в его взгляде обрушиваются на меня, сметая все на свете. Мне как никогда хочется обнять его и быть вместе с ним. Я так сильно его люблю, что сдерживать этот порыв практически невозможно.

– Здорово, что вы оба решили рассказать мне правду.

Неожиданно. Резко. Голос полон обиды и разочарования. Эти слова выбивают у меня воздух из легких. Я медленно оборачиваюсь и смотрю на нее. Эмма стоит в углу сцены и переводит взгляд, полный негодования, с меня на Адама.

– Это так классно, когда близкие люди не врут, – добавляет она, нервно прикусывая губу. – Ведь каждый из нас заслуживает знать правду. – На этих словах ее голос начинает дрожать, и она убегает.

– Твою мать, – бормочет Адам и бежит вслед за ней. Я же остаюсь на месте, не имея представления, что мне делать и как быть. Врать и говорить ей, что она не так поняла, унизительно. Оправдываться – унизительно. Подойти и извиниться не хватит никаких сил и смелости. Что могут поменять слова? Кого спасло от боли слово «извини»? Слышу, как звонит мой телефон, – это мама.

– Да, – хрипло отвечаю я.

– Лили, вы там где? Уже все вышли, а вас все не видно.

– Мам, мне нужно домой, – тихо шепчу я.

– Как? Ты плохо себя чувствуешь?

– Нет, не переживай, мне просто нужно домой, я доберусь на метро.

Мама на другом конце молчит.

– Я могу тебе чем-то помочь? – наконец спрашивает она.

– Мне просто нужно побыть одной, – честно признаюсь я, и она меня отпускает.

Некоторые станции метро также закрыты из-за забастовки, но работники на стойке информации объяснили мне, какие пересадки сделать, чтобы добраться до «Эколь Милитер» – станции, рядом с которой мы живем. Спустя полчаса я наконец попадаю домой. Здесь тихо и тепло. Я прохожу в свою комнату, сажусь на пол у окна. Немыслимо, сколько дров я успела наломать за такой короткий период. На душе грустно и тоскливо. Выражение лица Эммы стоит перед глазами, ее слова о правде эхом звучат в голове. Мне хочется ей сказать, что я старалась держаться от него подальше, но понимаю, насколько жалко это будет звучать. Поднимаюсь на ноги и беру красную тетрадь. Это будет моим последним воспоминанием о нас с тобой, Адам. Моей последней записью, последним, что нас связывает.

Мы совершили столько ошибок, сделали больно человеку, который этого вовсе не заслуживает. Можно быть эгоистами и сказать, что любовь прощает все грехи. Но это не так. Я до сих пор не простила своего отца. Ирония в том, что я поступила так же, как он. Стала одной из тех, кто делает что-то за спиной у близких, молчит, обманывает и разбивает сердца. Ты можешь преследовать свои цели и думать только о себе. Только как потом смотреть в зеркало? Как спокойно засыпать с мыслями, что кому-то из-за тебя сейчас очень и очень больно? Я не знаю. Моя совесть напоминает мне о бессонных ночах, о злости и ненависти, что я копила в душе. Нам не стоило находиться близко друг к другу, когда мы рядом, все выходит из-под контроля. Рядом с тобой мне крайне сложно оставаться с холодной головой. Чаще всего я злюсь на тебя, в другие моменты растворяюсь в любви к тебе и ничего не могу с этим поделать. Чувствую себя жалкой, и от этого ощущения становится совсем тяжко. Ты будто раздавил меня. Но я не хочу писать тебе слезливые тексты, наполненные болью. Я не хочу тонуть в жалости к себе. Я хочу рассказать тебе о том, что нас связывало, о том, что было прекрасно. Лучше, чем прекрасно. Я хочу написать свое последнее воспоминание о тебе и попрощаться с прошлым.

В ночь Хеллоуина я, конечно, пропустила свой автобус. В ту ночь я окончательно отдала тебе всю себя.

– Останься со мной до конца каникул. – прошептал ты мне на ухо утром, разбудив шепотом и прикосновениями.

Мы укрылись твоим тонким, но очень мягким одеялом. Ты касался моей теплой после сна кожи. Губы целовали мое тело, и моя кожа покрывалась мурашками. Я перевернулась и обняла тебя за шею, притягивая тебя ближе, наши тела переплелись. Ты был таким теплым, нежным и сильным. Чувствовать, как ты касаешься меня, обхватываешь мои бедра, целуешь шею, грудь – это было блаженством, Адам. Мое шестое чувство. Я наконец осознала, что такое видеть, слышать, чувствовать запах, прикасаться, пробовать на вкус человека, которого любишь. Наше тяжелое дыхание заполняло комнату, ранние солнечные лучи проникали сквозь белоснежные занавески, с которыми играл ветерок, за окном пели птицы. Наши вздохи и едва уловимые стоны смешивались со звуками просыпающегося города. Было около пяти утра, а может, шесть утра – не знаю. Я перевернула тебя на спину и забралась сверху, крепко прижимаясь бедрами к твоему телу. Наши руки были повсюду, наши поцелуи были неконтролируемыми. это было сумасшествие, Адам. Чистой воды сумасшествие. Я не знала, как перестать прикасаться к тебе. Я не знала, как не растворяться в тебе. Ты смотрел на меня, и я видела такие же эмоции на твоем лице.

Ты помнишь наш первый совместный завтрак? Мокрые после душа, мы счастливо улыбались друг другу, потому что не могли иначе, счастье лилось из нас рекой. Я взяла твою серую майку и накинула на голое тело, ты натянул джинсы, но не застегнул ремень, он продолжал болтаться, джинсы сидели низко на бедрах, у меня пересохло во рту, и я еле сдержалась, чтобы снова не наброситься на тебя.

– Будешь омлет? – спросил ты, заглядывая в холодильник. – У меня есть только яйца и позавчерашний хлеб.

– Я буду все что угодно, – ответила я.

Ты начал готовить омлет, я подошла к окну и ахнула:

– У тебя есть балкон!

Он был маленький, но на нем стоял круглый железный столик и два стула, а вид… вид был на соседнее темно-оранжевое здание и маленькую улочку, на которой к тому времени уже кипела жизнь. Мы позавтракали на этом балконе, щурясь от яркого солнца, ели почти каменный хлеб и яйца. И это было идеально. Как и все каникулы, проведенные с тобой, Адам. Засыпать, просыпаться с тобой, принимать вместе душ, заливая водой весь пол в ванной, готовить с тобой пасту из сосисок и есть ее на балконе. Счастье, радость, восторг. Ты помнишь, как мы придумали «бюджетную пасту»? Я купила очередной билет на автобус, но в этот раз на воскресенье, мама, конечно, была удивлена тому, что я решила остаться в Италии еще на несколько дней. Она даже поинтересовалась, не замешан ли в этом какой-нибудь итальянский мачо. Я, посмеиваясь, бросила на тебя хитрый взгляд и ответила, что мачо определенно не замешан в этой истории. А потом я посчитала все свои деньги, и оказалось, что у меня их практически не осталось. Ты попробовал убедить меня, что деньги есть у тебя, но замолчал, качая головой и посмеиваясь над моим убийственным взглядом. Тогда ты и придумал бюджетную пасту с сосисками. Дешево и сытно. А самое главное – вкусно. Мы отваривали спагетти, нарезали маленькими кружочками сосиски, обжаривали их на масле, затем добавляли к пасте вместе с кусочком сливочного масла, тертым сыром, черным перцем и зеленью. Самая вкусная паста во всей Италии была на нашей кухне, Адам. А затем мы выбирались на балкон, ты открывал дешевое вино, которое нас быстро пьянило, и под доносившееся с улицы пение Фрэнка Синатры мы ели. А на десерт был тирамису, сладкий крем, посыпанный кофейной пудрой. Ты кормил меня из ложки, пачкая мое лицо, а потом слизывал крем, я ворчала, но не сопротивлялась. Мне было приятно и так хорошо.

Я не красилась все эти дни, губы опухли и покраснели от твоих поцелуев, а поцелуи солнца украсили загаром мое бледное лицо, даже волосы стали пышнее, может быть, потому что ты вечно касался их и взлохмачивал. Кожа дышала итальянским воздухом и нежилась в твоих объятиях. Рядом с тобой я чувствовала себя самой красивой, и мне ничего не нужно было для этого. Было достаточно твоего влюбленного взгляда.

Помню, однажды я предложила тебе посмотреть сериал.

– У тебя же есть подписка на Netflix? Предлагаю сделать сырную тарелку, выпить вина и посмотреть какой-нибудь тухлый сериальчик.

Ты тогда легонько толкнул меня на кровать, мои темные волосы рассыпались по белоснежной подушке, и ты навис надо мной всем телом.

– Или же пусть тухлый сериальчик посмотрит на нас, – с чертовщинкой в глазах сказал ты, и я рассмеялась.

– О, как тонко!

Мы так и не включили сериал в тот вечер. Сидели в тишине, обнимались, и каждый из нас думал о своем, но мы были там друг для друга.

– Я хочу нарисовать тебя, Лили, – тихим шепотом произнес ты и, заглядывая мне в глаза, провел пальцем вдоль моего голого живота. – Нарисовать вот такой. на моей постели, со скомканным в ногах одеялом и влюбленным взглядом, можно?

Твои глаза прожигали меня насквозь. Язык не слушался, и все, что я смогла сделать, это лишь кивнуть. Я продолжала сидеть на постели, ты убрал мои волосы за спину, тем самым открывая грудь, одна нога была полностью скрыта под одеялом, изгиб бедра просматривался под белой тканью.

– Постарайся не шевелиться, – поцеловав меня в губы, попросил ты.

Ты не встал около мольберта, лишь взял свою папку, положил ее себе на колени, вытащив из нее лист. В руках у тебя был не карандаш, а уголь для рисования. Черная маленькая палочка. Ты неожиданно рванул с места, хватая с кухонного островка пепельницу, а из кармана джинсов достал сигареты. Признаться честно, я боялась дышать, Адам. Ты затянулся сигаретой, выдыхая дым, и я зачарованно наблюдала за тобой. Ты же безо всякого стеснения разглядывал меня. Вокруг было тихо, лишь царапанье твоего уголька о бумагу нарушало эту тишину. В тот день ты смотрел на меня иначе – внимательно, рассматривая каждый изгиб моего тела. Твой горячий взгляд разжигал во мне желание, будто ты пытался заглянуть в мою душу. Одна сигарета за другой – мне нравилось смотреть, как ты куришь. Дым обволакивал тебя, делая еще более загадочным. Ты рисовал, растирал уголь на бумаге, черный цвет окрасил твои пальцы и даже внешнюю сторону кисти. Я не знаю, сколько ты рисовал меня, было ощущение, что время остановилось. Лишь в конце ты выдохнул последнее облако дыма, затушил сигарету и, одним махом скинув папку на пол, набросился на меня с поцелуем. Я помню следы от угля на своем теле, будто ты пометил меня. Черные полосы от твоих пальцев на бедре, животе, груди и руках. Ты был тогда жадным и страстным, сильные прикосновения, дикие поцелуи, громкое дыхание, ты звал меня по имени:

– Лили.

Это было наше последнее утро вдвоем. В тот день мы не гуляли и даже не ели. Мы провели его в постели. Ты пах мной, а я тобой. Неизбежность расставания делала каждое касание нужным. Я так и не увидела твой набросок. Ты хотел доработать его и показать мне готовую картину. А я не стала спорить и настаивать.

– Я приеду на выходные в Лозанну, – пообещал ты, – я уже купил билет на поезд и зарезервировал комнату в отеле. В пятницу в восемь вечера встретишь меня на вокзале?

Я тогда так крепко обняла тебя и поцеловала, отдавая в этом поцелуе всю благодарность, признательность и любовь.

– Встречу, – прошептала я тебе в губы.

Я бы встретила тебя, Адам, хоть на краю света. А в Лозанне тем более. Уже стемнело, когда мы шли на автовокзал. Помнишь, по дороге мы остановились около фонтана Треви. Днем его практ ически невозможно рассмотреть из-за толпы туристов, окружавших его. Но нам повезло, вечером он был свободен и прекрасен. Нежно-голубая подсветка подчеркивает масштаб памятника, он будто оживает и кажется, что перед глазами разворачивается античная драма, выполненная в камне. Ты тогда остановился и достал из кармана монетку.

– Нужно загадать желание и, непременно стоя спиной к фонтану, закинуть монетку, – с улыбкой сказал ты.

Конечно, я загадала тебя, Адам. Я загадала: Лили + Адам + Италия = вечная любовь. Знаю-знаю, до ужаса банально, доужаса сопливо, доужаса нелепо. Но, стоя там, в Вечном городе, у потрясающего фонтана, я в это верила, Адам. Верила всей душой и всем сердцем. Так закончилось наше приключение в Италии. Ты посадил меня на автобус, зацеловав до беспамятства. Я со слезами на глазах заняла свое место, но в сердце вместе с грустью порхала и надежда. Ведь ты обещал приехать ко мне, ведь я совсем скоро тебя увижу.

Вот на этом я закончу свой рассказ, Адам. Дальше нас ждали боль, разочарование и бессилие. По крайней мере, меня. А мне хочется помнить ту надежду, что ты вселил мне в сердце. Она распускалась в нем, словно прекрасный пион – пышным, благоухающим цветком.

Лили + Адам. Чему равняется это сейчас? Я не знаю.

Для надежды ничего не имеет значения. Каждый раз, когда я вижу тебя, она распускается с новой силой в моем сердце и тихо шепчет: «Аморе». Мне нужно уехать, мне нужно держаться от тебя подальше. Я не смогу строить свое счастье на слезах Эммы. Как бы сильно я тебя ни любила.

Я закрываю тетрадь, беру телефон и делаю то, что поклялась никогда не делать. Я звоню отцу. Он отвечает с третьего гудка.

– Да.

– Это Лили, – выпаливаю я, прежде чем передумаю и брошу трубку.

– Лили? – удивленно переспрашивает он. – Что-то случилось?

– Можно я приеду к тебе? – вместо ответа говорю я.

Секунду он молчит, а затем тяжело вздыхает:

– Конечно, можно, Лили. Я куплю тебе билет, когда ты хочешь приехать?

– Сегодня, – тихо отвечаю я.

Он вновь замолкает:

– Я сейчас посмотрю расписание поездов и самолетов, – наконец произносит он.

– Спасибо, – искренне благодарю я.

Кладу трубку и оглядываю комнату. Это самое правильное решение, говорю я себе и начинаю собирать вещи. Затем оставляю маме записку на столе. Через полчаса мне на телефон приходит электронный билет на поезд. Отправляется он через час. «Я встречу тебя на вокзале», – написал папа. А я пытаюсь вспомнить день и год, когда мы последний раз виделись, и. не могу.

Глава 23

Эмма

Я бегу со всех ног по пустому коридору, слезы застилают мне глаза, ноги путаются в подоле платья. Он меня догоняет и ловит за руку.

– Эмс, – тихо зовет он, – давай поговорим.

Я вырываю свою ладонь и бросаю на него взгляд, полный злости, обиды и боли.

– О чем поговорим, Адам? О том, что ты даже не целуешь меня последнюю неделю? Или о том, что ты за моей спиной целуешься с моей сводной сестрой?

Он виновато опускает голову:

– Она и есть та девушка из Италии, – говорит он то, что я уже и так знаю. То, от чего я убегаю последние дни и о чем стараюсь не думать. Ведь проще сделать вид, что все хорошо. Проще не замечать, как он смотрит на нее, проще не видеть его рисунков. Проще убегать от осознания, что человек, которого я люблю всю жизнь, никогда не ответит мне взаимностью.

– Я ненавижу ее, – честное признание слетает с губ вместе со слезами, – я так сильно ее ненавижу.

Адам поднимает голову и смотрит мне прямо в глаза.

– Эмма, дело вовсе не в ней, – тихо говорит он.

– Нам же было хорошо, – язык меня не слушается, руки трясутся.

Адам закрывает глаза и глубоко вздыхает.

– Я всегда тебя любил, но не понимал, что это за любовь, что это за привязанность, Эмс, – он открывает глаза и смотрит прямо в мои. – Я люблю тебя как друга, как сестру, как одного из самых близких людей на свете. Но ведь этого недостаточно. Ни тебе, ни мне. Это не та любовь, которая нам необходима. Я очень долго пытался полюбить тебя иначе. – Он замолкает и виновато сжимает губы, видно, что он дико нервничает. – Я не могу, Эмма. Я просто не могу.

– Почему? – наивно спрашиваю я. – Когда мы были вместе, неужели тебе правда было меня недостаточно?

Он тяжело вздыхает:

– Пять месяцев назад мне было больно. А ты была рядом, Эмс. Такая добрая, такая светлая и такая любящая. Я просто. – Он замолкает и не заканчивает.

Смотрит мне в глаза.

– Я очень сильно перед тобой виноват. Я не хотел, чтобы так получилось. Я должен был все сразу рассказать, как только увидел Лили.

– Я просто была заменой? – шепчу я невысказанное им и жду, когда он возразит и скажет, что я ошиблась. Но он молчит и виновато хмурится.

– Я всегда думала, что ты тот самый человек, который позаботится обо мне и никогда не обидит.

– В этом и заключается вся проблема, Эмма. Я не тот человек, я не тот самый, который сделает тебя счастливой, и я очень долго живу с этой мыслью. Но я не хотел делать тебе больно. Я, черт возьми, не знал, как поговорить с тобой. Поверь, я пытался.

Я вспоминаю тот вечер, когда он приходил ко мне в комнату, когда я бросилась на него, слезно умоляя не оставлять меня.

– То, что между нами, – это не любовь, Эмма, – неожиданно говорит он, – это болезненная потребность убежать от окружающего мира и спрятаться друг в друге. Я бежал от Лили, а ты бежишь от себя.

Его слова больно ранят, слезы подступают к глазам с новой силой. Я толкаю его и кричу:

– Я люблю тебя, и то, что я чувствую, называется долбаной любовью!

Он не защищается, позволяет мне излить на него всю злость, и когда я, запыхавшись, останавливаюсь, Адам просто говорит:

– Это не любовь, Эмс. И когда-нибудь ты это точно поймешь.

Я проглатываю ком в горле:

– Почему ты не сказал мне правду?

– Ты не хотела слушать.

И я знаю, что он прав. Я, черт возьми, знаю это. Я не знаю, что ему ответить, оставляю его в коридоре и бегу в раздевалку. Там играет музыка, Полин радостно хватает меня за руку и пытается затянуть в танец, но я резко вырываюсь и быстро переодеваюсь.

– Что такое? – спрашивает она озадаченно и заглядывает мне в лицо.

Я ничего не отвечаю, просто не в силах вымолвить хоть слово, знаю, что за словами последуют истерические рыдания, поэтому стойко молчу. Я догадывалась об Адаме и Лили. Скорее нет, я все знала. Но знание не уберегло меня от боли. Я снимаю салфетками потекший макияж, надеваю джинсы и майку, а затем выхожу к родителям. Папа встречает меня с прекраснейшим букетом пионов.

– Ты была на высоте! – гордо заявляет он и обнимает меня.

– Лучше всех, – добавляет с радостной улыбкой Амели.

– Такие красивые цветы, – смущенно говорю я и прячу в букете лицо. Чувствую, как глаза вновь увлажняются.

– Лили выбирала, – говорит мне отец, и я сильно прикусываю губу, чтобы не разрыдаться прямо здесь и сейчас.

– Жером, Амели, и вы тут! – неожиданно доносится голос мамы, и я резко оборачиваюсь. Она стоит недалеко от нас и, как всегда, безупречно выглядит. В строгом белом костюме с идеально уложенными светлыми локонами и стильной сумочкой на плече.

– Что ты тут делаешь? – спрашиваю я, не в силах сдержать своего удивления.

Она приподнимает подбородок.

– Как это что? Ты все уши мне прожужжала про этот театр. Конечно, я прилетела!

Не знаю, что со мной происходит, но тот факт, что она прилетела из Штатов ради этого, так трогает меня. Быстрым движением я возвращаю букет папе в руки. И не в силах больше сдерживать слезы, я бросаюсь к ней на шею и начинаю громко плакать. Чувствую, как она напрягается, понимаю, что запачкаю ее белый костюм, и она будет ругаться. Жду, когда она остановит меня и строго потребует объяснений. Но вместо этого я чувствую ее теплые прикосновения и поглаживания.

– Эмма, что с тобой? – тихо спрашивает она меня.

– Я так сильно по тебе соскучилась, – еле слышно произношу я и понимаю, что так и есть. Я чертовски по ней соскучилась.

– Жером, я заберу ее к себе, – говорит мама, голос ее звучит грубовато, она очень много курит.

Я смотрю на папу, он выглядит озадаченным и даже расстроенным.

– Конечно, – просто соглашается он.

И мама выводит меня из театра. Отец давно понял, что проникнуть в мою голову и понять все нюансы моего внутреннего мира у него не выйдет. Он просто дает мне личное пространство, и я ему за это благодарна. Мама вызывает такси, и мы приезжаем к ней.

В этой квартире есть моя комната, но можно посчитать на пальцах одной руки, сколько раз я оставалась здесь на ночь. Окна выходят на площадь Виктора Гюго, я смотрю на забитые туристами террасы кафе и не знаю, что сказать.

– Амели обижает тебя? – как-то резко спрашивает мама, и я сразу же качаю головой.

– Нет, она замечательная, с ее приездом дома стало теплее и уютнее.

Мама как-то растерянно кивает.

– Хорошо, тогда в чем проблема?

– Почему вы развелись с папой? – отвечаю я вопросом на вопрос.

Мама замирает, бросает на меня озадаченный взгляд.

– Объясни, почему ты спрашиваешь? – просит она и тянется к сумке за сигаретами, а со стола прихватывает пепельницу.

Я сажусь на белый диван, на колени кладу зеленую подушку с вышитыми белыми гортензиями и играю пальцами с шелковой бахромой. Я не смотрю ей в глаза. От волнения пересыхает горло, я так давно хотела задать ей этот вопрос, но страхи, подпитанные моей трусостью, не позволяли мне этого сделать.

– Это было из-за меня? – хрипло, едва слышно спрашиваю я. – Только прошу, ответь честно.

Она делает затяжку и неловко поправляет волосы:

– Почему ты думаешь, что это было из-за тебя, Эмма?

Нервно ломаю пальцы рук, боюсь, что если она услышит мой честный ответ, то воспримет его как мою очередную слабость и начнет меня воспитывать. Но мне надоело заниматься самообманом. Я хочу услышать правду, а для этого нужно и самой быть честной.

– Ты всегда была мной недовольна, а папа всегда меня защищал. Я была причиной каждого семейного скандала, – не своим голосом произношу я, и мама нервным движением стряхивает пепел с сигареты.

Минуту мы молчим, я боюсь поднять глаза и встретиться с ней взглядом. Что же творится в ее голове, не имею ни малейшего понятия. Я обхватываю себя руками и съеживаюсь в углу дивана. Начинаю жалеть о сказанном. Надеюсь, что она не начнет отчитывать меня прямо здесь и сейчас, а просто пропустит мои слова мимо ушей. Мама аккуратно присаживается рядом и кладет свою руку мне на бедро.

– Я очень люблю тебя, – неожиданно тихо произносит она, – и, поверь, ребенок не виноват в том, что два взрослых человека не нашли общий язык. – Она замолкает, словно ищет правильные слова. – Я вышла замуж очень рано и практически мгновенно забеременела тобой. – Она рассеяно ведет ладонью по моей ноге, и я слышу дикое волнение в ее голосе: – Когда ты подросла и больше не нуждалась во мне, я стала понимать, что не знаю, где мое место в жизни, Эмма. Я была матерью, женой, но я не нашла себя.

Ее признание застигает меня врасплох. Я поворачиваю голову, и наши взгляды встречаются. В ее глазах я впервые вижу уязвимость и несвойственную ей ранимость.

– Не знаю, поймешь ли ты меня, – неловко бормочет она.

Я беру ее за руку и тихонько сжимаю, маленький жест – просьба продолжать и не молчать.

– Мы развелись, потому что совместная жизнь не делала нас счастливыми. Мне нужна была свобода и время подумать, понять, кто я есть. Я больше не могла быть только женой и матерью. – Последнее предложение она говорит почти шепотом. – Прости меня, я знаю, что это крайне эгоистично. Но я не могла продолжать так жить. Я ненавидела свою жизнь. Ощущала себя в оковах.

Очередная затяжка и виноватый взгляд в мою сторону.

«Сегодня день каких-то дурацких извинений», – думаю я.

– Ты смогла найти то, что искала? – спрашиваю я, и мне действительно интересно.

Она выдыхает дым и стряхивает пепел.

– Я поняла, кто я есть.

– Как? – шепчу я.

– Через любовь к себе, – безо всяких раздумий отвечает мама и, заглянув мне в лицо, продолжает: – Все, что ты хочешь получить от другого человека, – любовь, внимание, заботу – научись давать себе сама.

Она тушит сигарету и обнимает меня, а я не выдерживаю и начинаю плакать. Ее объятия становятся крепче.

– Адам любит другую, а я думала, что смогу. – голос обрывается.

Собственные мысли кажутся такими глупыми. Я думала, что смогу заменить ее. Занять ее место в его сердце. Я думала, что смогу сделать так, что он забудет о ней и полюбит меня.

– Тише, все будет хорошо, – шепчет мама, но из меня выходит очередная порция рыданий.

– Я так любила его. Я была уверена, что он тот самый. Он всегда был моим. Мой Адам.

Мама гладит меня по волосам нежно, бережно, что очень непривычно.

– Никто никогда не будет принадлежать тебе, Эмма. Ты никого никогда не сможешь заставить полюбить себя. Как бы отчаянно тебе не хотелось.

– Но почему он выбрал ее? – наивно сквозь слезы спрашиваю я.

Мама тяжело вздыхает и пальцами вытирает слезы на моих щеках.

– У любви нет ответа на вопрос «Почему?», Эмма.

Я не знаю, как остановить поток слез. Мама понимающе грустно улыбается, словно знает, что именно я сейчас чувствую.

– Эмма, я рядом. Поверь, в конечном итоге все происходит к лучшему.

Но я ей не верю и начинаю злиться – не могу представить, как именно расставание с Адамом может обернуться к лучшему.

– Тебя никогда нет рядом, – вырывается у меня. Ведь рядом всегда был только Адам. А теперь и его нет в моей жизни – от одной этой мысли все внутри меня сжимается, а сердце сдавливает в груди. Мама молчит. Уверена, она не знает, что ответить.

– Просто доверься мне, – тихо просит она, и я сквозь слезы честно отвечаю:

– Не могу. Я не знаю, как тебе верить. Стоит мне одеться не так, как ты хочешь, и. – я замолкаю. Зло вытираю слезы и опускаю глаза.

– Я лишь хочу как лучше, – растерянно говорит она, и я качаю головой.

– Ты хочешь, чтобы все было по-твоему. Но это не значит «как лучше».

– Эмма, – начинает мама, – я просто.

Она тоже замолкает, и вот в этот момент между нами снова вырастает стена недопонимая и обид. Я жду, что она обвинит меня в инфантильности и неумении реагировать на критику. Я жду, что она скажет, что у меня нет вкуса и мне нужно к ней прислушиваться.

– Я знаю, что ты права. И знаю, что ты хочешь, как лучше. У меня нет вкуса, мне надо похудеть и выгляжу я как клоун. – Новый поток слез стремительно стекает по лицу.

Мама неожиданно обнимает меня крепко-крепко и шепчет:

– Эмма, детка, выкинь всю эту чушь из своей головы! Послушай. Я, конечно, не ты и не понимаю тебя. И да, мне не нравятся твои образы. Но, быть может, это твой путь? Смелый и яркий! В конце концов, я ничего сверхъестественного не достигла. Я всю жизнь плыву по течению. Вся моя жизнь происходит в рамках «нормального». Быть может, твоя должна быть другой? Никого не слушай. Даже меня. Продолжай быть смелой и яркой, Эмма! Знаю, мне не достанется звание «Матери года», но прошу тебя. Давай попробуем. Ты самое дорогое, что у меня есть.

Это признание застает меня врасплох, даже обескураживает. Я обнимаю ее в ответ. Чувствую ее теплые руки у себя на спине, ощущаю ее запах. Смесь сигарет и духов J'adore от Dior. Кажется, она пользуется ими всю жизнь. Помню, как скучала по этому аромату. Мне хотелось приходить домой и ощущать этот запах в воздухе, но его не было. Я обнимаю ее крепче и вновь начинаю плакать. В одно мгновение я отчетливо осознаю: никто не идеален и все совершают ошибки. Пять месяцев назад я воспользовалась состоянием своего лучшего друга, потому что в моих мечтах мы были идеальной парой. Думала ли я тогда, что это ошибка? Нет. Я была уверена, что поступаю правильно. Я была уверена, что сделаю его счастливым. Вместо этого я заставила его чувствовать вину за то, что он не любит меня. Мои мечты не сбылись, они превратились в настоящий кошмар.

«Это не любовь», – сказал он. Я до сих пор не согласна. Ведь я правда люблю его и очень нуждаюсь в нем. Но в чем-то он был прав. Для него это не любовь. Для него это груз вины. Для него любовь – Лили. Миниатюрная, худенькая, абсолютно не в его вкусе. Но что-то щелкнуло в нем рядом с ней. Что-то такое, что неподвластно доводам рассудка.

– Когда ты возвращаешься в Штаты? – хриплым голосом спрашиваю я.

Жить с Лили под одной крышей – выше моих сил. Мама продолжает гладить меня.

– Я останусь в Париже, – неожиданно отвечает она, – не обещаю, что надолго. Но пока я нужна тебе, я побуду рядом.

А мне большего и не надо. Я крепче обнимаю ее за плечи.

– Тогда я поживу с тобой, – тихо произношу я и чувствую ее тепло и поддержку. Никогда бы не подумала, что получу все это именно от нее.

Глава 24

Лили

Папа встречает меня на перроне. Я смотрю на него издалека и боюсь подойти ближе. Я видела фотографии, которые выставляют его приемные дети. Но одно дело – смотреть на него на снимках, другое – видеть так близко. Он постарел, но не сильно. Черные волосы чуть тронула седина, вокруг глаз собрались морщинки. Я делаю глубокий вдох и подхожу к нему, волоча за собой свой маленький чемодан на колесах.

– Привет, – прочистив горло, говорю я.

Он резко поворачивает голову в мою сторону.

– Не видел, как ты вышла, – неловко поясняет он и добавляет: – Привет.

Как банально звучит простое «привет» спустя несколько лет безмолвия! Он смотрит на мой чемодан и недоуменно хмурится.

– Ты же сказала маме, что уезжаешь? Я не стал ей звонить, потому что мы. – он обрывается на полуслове.

– Потому что вы не общаетесь, – заканчиваю я за него. – Да, я предупредила ее.

На самом деле я написала записку и оставила ее в комнате. Знаю, мама будет очень злиться. Но звонить ей или дожидаться ее прихода, чтобы объяснить всю ситуацию, у меня не было сил.

– Ну, пойдем, – говорит он и тут же, спохватившись, спрашивает, – тебе помочь с чемоданом?

– Нет, он маленький, – просто отвечаю я.

Мы молча идем на парковку, он подходит к белой Audi А4 и достает ключи. Вижу, как ему неловко, и испытываю те же ощущения. Куда я приехала и, главное, зачем? Вопросы, не дающие мне покоя. Он открывает багажник и тянется за чемоданом. Но я опережаю его и сама засовываю его внутрь. В Лозанне идет дождь, город встречает меня серыми тучами и лужами, словно не рад мне. Мы садимся в машину. Он заводит двигатель и включает радио, чтобы заглушить нашу неуютную тишину. Я снимаю с плеча сумку и замираю. Моя красная тетрадь не торчит из нее. Начинаю судорожно рыться в сумке. Ее нигде нет. Но я отчетливо помню, что клала ее и точно не оставила в комнате.

– Все хорошо? – подает голос папа, и мы останавливаемся на красный свет.

– Потеряла кое-что, – признаюсь я, – впрочем, это даже к лучшему.

Есть в этом определенный символизм. Словно сама жизнь намекает мне, что пора поставить большую и жирную точку. Интересно, тот, кто найдет ее, откроет, прочитает? Или же выбросит сразу же в мусор? Скорее всего, я потеряла ее по дороге на Лионский вокзал или же на вокзале, а может быть, в поезде. Какая к черту разница, где? Папа заезжает в старый квартал. Я догадывалась, что он живет именно здесь. Мы с друзьями частенько гуляли тут, но я никогда его не встречала. В этот раз он ждет, пока я сама вытащу свой чемодан. Мы поднимаемся в лифте на четвертый этаж. Все это делаем молча. Уверена, он написал предупреждающую эсэмэску своей семье, что мы будем с минуты на минуту. Как только двери лифта открываются, входная дверь квартиры тоже распахивается.

– Добро пожаловать, Лили, – восклицает Марго, жена моего отца, и на ее губах выступает взволнованная улыбка. – Как доехала?

– Без приключений, – отвечаю я и прохожу в просторную прихожую. Там уже ждут двое ее детей. Девушку зовут Анна, и она на три года меня старше, сына зовут Арно, он старше меня на год. Они оба похожи на свою мать. Светловолосые, кареглазые с курносыми носами и тонкими губами. Арно старается мне приветливо улыбнуться, и Анна бросает хмурый взгляд на брата, после она замечает мой чемодан и недовольно поджимает губы.

– Так она решила с нами пожить? Несколько лет делала вид, что нас не существует. А тут вдруг вспомнила! – Нотки негодования в ее голосе удивляют меня. Я, если честно, теряюсь и не знаю, что ответить.

– Иди в свою комнату, – просит ее папа, и Марго бросает предостерегающий взгляд на дочь. Та уходит, но громко хлопает дверью.

– Мы тебе очень рады, – пытается спасти ситуацию ее брат и неловко улыбается.

На кончике моего языка вертится «вижу», но я прикусываю губу и молча улыбаюсь ему в ответ.

– Пошли, я покажу тебе комнату, – говорит папа и проводит меня в гостевую спальню. Здесь голубые занавески и минимум мебели. Кровать, стол, стул и все.

– Ванная общая, прямо по коридору, – сообщает он.

– Спасибо.

– Тебе что-нибудь нужно, Лили? – спрашивает он и рассматривает меня. Он делает так с тех самых пор, как увидел меня, и от его взгляда мне некомфортно. Ощущение, что у меня на голове вырос рог.

– Немного устала, хотела бы отдохнуть, – отвечаю я, намекая, что ему следует уйти.

– Да, конечно. Если что, мы все дома.

Он закрывает за собой дверь, и я сажусь на кровать, подо мной мнется идеально голубое одеяло, и я в который раз за последние пару часов спрашиваю себя, что же я тут делаю.

Я сижу в этой комнате несколько часов. Дочитываю одну книгу и начинаю другую. В дверь стучатся.

– Это я, Марго. – Она приоткрывает дверь и заглядывает внутрь. – Ужин на столе, если ты проголодалась, можешь присоединиться к нам.

Сначала я хочу отказаться, а затем решаю быть вежливой и, натянув улыбку, говорю:

– Я с радостью.

Они ужинают в столовой, здесь большой камин, на котором стоят фотографии в рамках. Один снимок заставляет меня замереть на месте. На нем я с папой. Мне лет пять, мы где-то на природе, он держит меня на руках, мои же крохотные ручки обвивают его шею. У меня улыбка от уха до уха – зеркальное отражение его собственной. Я подхожу ближе и беру рамку в руки. Я смутно помню этот день, кажется, мы тогда купались в озере. Чувствую внимательные взгляды всех присутствующих.

– Давно это было, – говорю я и кладу снимок на место. – Пахнет очень вкусно, – делаю я комплимент Марго, лишь бы сменить тему. Я еле-еле сдерживаю эмоции, чувствую, как трясутся руки, и сжимаю их в кулаки. То, что здесь стоит этот снимок, никак не вяжется с моим восприятием действительности. Ведь мне казалось, что папа просто-напросто вычеркнул меня из жизни. Анна бросает на меня злой взгляд, но по крайней мере молчит. Мне кажется удивительным тот факт, что она в чем-то меня обвиняет. Мой папа ушел в их семью, однако я не устраиваю истерик. Возможно, она хотела со мной подружиться в самом начале, но я видеть их не хотела. Ни ее, ни Арно, ни тем более Марго. Однако, глядя на них сейчас, во мне больше не кипит та злость, что раньше. Возможно, я смогла смириться с тем, что случилось. Или, быть может, мое собственное прошлое научило меня, что в жизни не все так просто, как хотелось бы. Или правду говорят, что боль со временем притупляется? С последним я не согласна. Мне кажется, со временем мы учимся лучше ее прятать. Марго передает мне тарелку с салатом, и я накладываю себе порцию. Арно рассказывает про футбольную игру и предстоящий полуфинал УЕФА. Я не слушаю его. Телефонный звонок нарушает его монолог. Папа достает трубку из кармана и, прищурившись, смотрит на экран.

– Это твоя мама, – удивленно бормочет он и отвечает на звонок. Я замираю, а сердце бешено колотится в груди.

– Да, Амели, не переживай, она со мной, – пауза. – Прямо сейчас ужинает, – очередная пауза. – Нет, она ничего не рассказала, – он снова замолкает. – Хорошо, поговори с ней сама. – Он передает мне трубку, я встаю со стула и подношу телефон к уху.

– Мам, – тихо говорю я.

Она начинает ругаться:

– О чем ты только думала? Как ты могла так со мной поступить? Что произошло, черт возьми?! Почему ты и Эмма вдруг решили пожить у других родителей?! Лили, выкладывай. Иначе я приеду в Лозанну и вытащу из тебя правду клешнями! – орет она.

– Эмма уезжает к маме в Штаты? – удивленно переспрашиваю я. Мама тяжело вздыхает:

– Ее мама сейчас в Париже. И на вопросы должна отвечать ты, а не я, – зло бросает она.

– Мам, я пока тут поживу. Думаю, окончу старую школу.

– Нет, – тут же отрезает она, – ты не будешь жить там, ты будешь жить со мной под одной крышей, ясно тебе? Собирай свои вещи прямо в эту же секунду, я сейчас куплю тебе билет.

– Мам, – шепотом зову я, и, видимо, что-то в моем голосе ее пугает, потому что тон сразу же меняется.

– Да, детка, тебя кто-то обидел? – в вопросе слышится беспокойство. Мне становится стыдно, ведь никто не обидел меня. В этой истории главный злодей и есть я сама.

– Я очень сильно облажалась, – признаюсь я не своим голосом. Слезы собираются в уголках глаз.

– Что случилось, малыш? – тут же спрашивает она.

– Мне стыдно, и я пока не готова тебе рассказывать, – честно говорю я и хмыкаю носом, – мне так стыдно, мам.

– Детка, приезжай. Уверена, мы все поговорим и найдем выход.

Я качаю головой, хоть и знаю, что она меня не видит.

– Я не могу, пожалуйста, не заставляй. Я побуду здесь.

Она замолкает. Никогда в жизни она так просто меня тут не оставит. Уверена, все, о чем она думает, это как убедить меня уехать. Но, видимо, она решает дать мне время подумать, потому что говорит:

– Мы вернемся к этому разговору, а сейчас передай телефон отцу.

Я делаю что меня просят, а затем извиняюсь перед всеми:

– Мне как-то нехорошо, я побуду у себя.

Я ухожу в комнату и забираюсь на постель с ногами. Эмма тоже решила пожить у матери. Не представляю, как сильно удивился Жером, услышав эту новость. Я разрушила их маленькую семью. Тянусь за телефоном и вижу миллион пропущенных от мамы, в поезде перевела его на беззвучный режим, а потом забыла включить. Теперь понятно, почему она позвонила отцу. Я нахожу наш диалог с Эммой. И не знаю, что мне делать. Выхожу из приложения и захожу несколько раз подряд. Затем набираюсь смелости и пишу ей: «Никаких слов на свете не хватит описать, до какой степени я ненавижу себя за случившееся. Я знаю, что извинения ничего не решают. Это пустые слова. Но знай, ты последний человек на планете, которого мне бы хотелось обидеть. Я поживу у отца в Лозанне. Тебе не нужно уходить к матери. Ты больше меня не увидишь ни в школе, ни в доме. Обещаю».

Я нажимаю отправить до того, как успею передумать и струсить. Эмма сразу же читает мое сообщение. Я не жду ее ответа. Я знаю, она не ответит. Я бы на ее месте вообще заблокировала бы свой номер. Убираю телефон подальше и закрываю глаза. Как же все сложно. Как же стыдно и больно. Неуверенный стук в дверь нарушает тишину.

– Лили, я могу войти? – глухо звучит папин голос.

– Входи, – говорю я, не двигаясь с места.

Он оглядывает меня, смотрит на чемодан в углу, который я так и не разобрала.

– Мама рассказала про нападение на тебя, – он явно нервничает, толком не находит слов продолжить предложение.

– Мне так жаль, Лили. Ты должна была позвонить мне, ее же вообще не было в городе. Как ты могла весь день просидеть в больнице в ожидании ее приезда. Почему не сообщила мне? – Он выглядит растерянно.

Я смотрю ему прямо в глаза.

– Как часто ты звонил мне? – Голос звучит грубо, и я ничего не могу с этим поделать. Папа виновато опускает голову, и я закатываю глаза.

– Послушай, ты не должен чувствовать вину или угрызения совести. В конце концов все закончилось хорошо, мама приехала и забрала меня.

– Тебя чуть не изнасиловали и обокрали, а я об этом не знаю! – гремит он и обессиленно опускает руки. – Лили, так не должно быть! Я должен был встречать тебя на автовокзале, посадить в свою машину и довести до дома. Ты не должна была идти одна ночью, потому что у тебя не было денег на такси!

– Ты мне ничего не должен, – резко перебиваю его я, – ты сделал свой выбор очень много лет назад. А последние годы вообще не вспоминал о моем существовании.

– Я не знал, как говорить с тобой! Как вести себя! Что бы я ни сказал и что бы ни сделал, ты огрызалась и хамила мне. Я решил дать тебе время свыкнуться с мыслью.

– Ах, так теперь это все моя вина, – горько смеюсь я.

– Во всем виноват я один! – неожиданно кричит он и прикусывает губу. – Я влюбился в другую женщину, и в этом заключается моя главная вина перед тобой и твоей матерью! Но что ты хочешь от меня? Я должен был продолжать жить с Амели? Я должен был продолжать, глядя ей в глаза, врать? – Он переводит дыхание и продолжает. – Лили, ты же уже не маленькая. Ты же понимаешь, этот мир далек от совершенства. Люди неидеальны, и каждый из нас имеет за спиной багаж ошибок и сожалений. Но сколько можно держаться за обиды прошлого? Может, стоит попробовать. – он запинается. А я начинаю плакать, горько, навзрыд. Сама от себя не ожидала, но все эмоции, которые я сдерживала весь сегодняшний день, вываливаются из меня. Папа выглядит сбитым с толку. Но его слова про багаж ошибок попадают в самое сердце. Я злюсь на себя за излишнюю эмоциональность, за слабость, но ничего не могу с собой поделать.

– Лили, – бормочет он и рассеянным жестом ерошит волосы. Жест напоминает об Адаме, и поток слез становится сильнее. Папа неуверенно садится на кровать и легонько гладит меня по коленке.

– Все будет хорошо, кроха. Вот увидишь.

Детское прозвище едва ли помогает мне успокоиться, напротив, будит во мне новую волну обид, боли и стыда.

– Мне так сильно тебя не хватало, – сквозь слезы говорю я, и он с сожалением поджимает губы, – этой осенью я поехала во Флоренцию. Скучала по тебе так сильно. Ты не поздравил меня с восемнадцатилетием. А я так ждала. Чувствовала такое бессилие. Не нашла смелости в себе высказать тебе, до какой степени скучаю и злюсь на тебя. А потом я вспомнила про Флоренцию, и мне захотелось посмотреть город, в котором ты когда-то жил… и там.

– Иди сюда, – хрипло говорит он и неуклюже приобнимает меня.

– А там я встретила его.

Ирония заключается в том, что я рассказываю о своем разбитом сердце отцу, с которым думала, что не заговорю до конца жизни.

– Я влюбилась в него по уши, – размазывая сопли, признаюсь я, – как последняя глупая дурочка. Мы прожили эти каникулы в Риме. А потом. – у меня истерика, и я начинаю заикаться, папа молча гладит меня по спине. А я чувствую такую острую необходимость выговориться. Чувствую острую необходимость в том, чтобы он выслушал меня. Понял и принял.

– На меня напали, забрали телефон, и я потеряла с ним связь. А потом, – продолжаю я, и голос звучит хрипло, – он оказался парнем моей сводной сестры, а я его поцеловала. Я поступила как последняя тварь. Она не заслужила. Она такого не заслужила. Она была так добра ко мне.

– Тише, кроха, – шепчет он, и каким-то образом ему удается немного меня успокоить. Легкие поглаживания, тепло, исходящее от него.

– Я всю жизнь ненавижу Марго за то, что она сделала с нашей семьей. Я ненавижу тебя за все мамины слезы и за предательство. Ты ведь был для меня центром вселенной. Но я оказалась ничем не лучше вас двоих. Я так сильно ненавижу сейчас себя, – я признаюсь ему в своих чувствах, и он замирает. Я жду, когда он разозлится и посмотрит на меня с осуждением, но этого не происходит. В его глазах столько эмоций, но осуждения и недовольства в них нет.

– Я сейчас приду, – быстро говорит он.

Я не понимаю, куда он уходит, и резко замолкаю. Прослеживаю взглядом, как он поднимается и выходит из комнаты. Он возвращается быстро. В руках у него сверток. Он неуклюже пытается закрыть дверь ногой и неловко мне улыбается.

– Это твой подарок на день рождения, – видно, как он волнуется. Я тоже сбита с толку и, нахмурившись, забираю у него из рук коробку в подарочной упаковке с блестящим красным бантом. Я смотрю на нее, и у меня трясутся руки.

– Просто открой.

Я рву бумагу, приоткрываю и вижу внутри белую коробку с логотипом яблока сбоку. Поднимаю глаза на отца, он пожимает плечами.

– Это ноутбук, и он. – папа запинается, – розового цвета.

У него тоже в глазах стоят слезы, я делаю судорожный вдох. Розовый. Он запомнил. Он помнил. Папа вновь садится на кровать и нежно гладит меня по колену.

– Я не знал, как вручить его тебе. В день твоего рождения я не знал, как позвонить тебе спустя столько лет. Позже ты не брала трубку. Я хотел попросить тебя встретиться, чтобы наконец сказать тебе о том, что люблю тебя. И о том, что никогда не бросал. Ты возвела такую непробиваемую стену между нами, кроха, что я просто-напросто не знал, как вновь появиться в твоей жизни. Прости меня. – Искренность и сожаление в его словах находят отклик в моем сердце. Я бросаюсь ему на шею, обнимаю его крепко и чувствую, как его руки обнимают меня.

– Мама сказала, что тебе надо ходить к психологу, и, оказывается, твой врач Бертран считает, что нам с тобой нужны общие семейные сессии. Он утверждает, что тебе не нравится с ним разговаривать, потому что он спрашивает обо мне, – тихо начинает папа.

Я молча киваю, Бертран долго копался в моих отношениях с отцом. Будто все дороги вели именно к этому вопросу. Это главная причина, почему я не любила наши сессии. Он словно видел меня насквозь.

– Я очень скучала по тебе, – еле слышно говорю я.

И я так ненавидела скучать и чувствовать эту слабость в душе. Бертран будто специально напоминал мне о том, насколько сильно я нуждаюсь в папе.

– Я не думал, что развод до такой степени отразился на тебе, – как-то грустно заключает он. – Знай, я готов пройти любые сессии, если это поможет нам вновь стать ближе. Я тоже скучаю по тебе, кроха, – говорит он, щелкнув меня по носу, и мои глаза опять наполняются слезами.

Папа смотрит на меня внимательно, словно пытается подобрать правильные слова.

– Ты не виновата, – наконец говорит он, – в молодости все кажется трагедией, особенно, когда дело касается первой любви. Но мир не черно-белый, Лили. Грани стерты, нет четких рамок. Многие на твоем месте вовсе не чувствовали бы себя виноватыми. Напротив, действовали, исходя исключительно из собственного эгоизма. То, что тебе стыдно, то, что ты мучаешься и переживаешь, как бы смешно ни было. говорит о том, что ты хороший человек.

Он говорит это с твердой уверенностью, и это помогает. Он словно забирает половину груза с моих плеч и переносит на свои. И в его взгляде столько любви, доброты и поддержки.

– Я тоже не знал, что мне делать. – продолжает папа. – Но я решил быть честным. Если не знаешь, что делать, Лили, поступай с людьми честно. Если разлюбила, скажи как есть. Если все еще любишь – признайся. Это и есть правильно. Быть честным с самим собой и окружающими. Правда может ранить сильно, и от этого не убежать. Но сладкая ложь – все равно ложь, и на ней далеко не уедешь, просто будь честной, – повторяет он и сжимает мою руку.

Глава 25

Эмма

Папа смотрит на меня как на сумасшедшую, когда я прихожу за своими вещами и объявляю о желании жить с матерью. Мы сидим в зале, и он бросает на меня недоуменные взгляды.

– Я уделял тебе мало внимания? Знаю, что мы с Амели проводим много времени вместе, но мне казалось, в этом нет никакой проблемы.

Я качаю головой, а у самой в голове проносится мысль, что мы с ним очень похожи и во всем происходящем всегда ищем собственные ошибки.

– Пап, я очень счастлива, что в твоей жизни есть Амели и что ты проводишь с ней время. Я просто немного соскучилась по маме, – отчасти я говорю правду. Я соскучилась по маме, но из дома хочу уйти, чтобы не видеть Лили. Ни за завтраком, ни за обедом, ни за ужином, ни просто в одной квартире рядом с собой. Я очень сильно злюсь на нее. Даже странно, но на нее я злюсь больше, чем на Адама. Какая-то жалкая часть внутри меня хочет найти ему оправдание, дождаться его извинений и постараться все наладить. Однако я больше не так наивна, как пять месяцев назад. Я знаю, что ничего не наладится, ничего не будет, как прежде, да и Адам. Он не станет вымаливать у меня прощения.

Папа видит, что я не договариваю, но не настаивает и не лезет мне в душу. Между отцом и дочерью всегда есть дистанция, папа теряется и не знает, как поступить лучше. Амели заходит в зал с листом в руках.

– Лили уехала к отцу, – недоуменно произносит она. – Даже не спросила, не посоветовалась. уехала, оставив записку на кровати.

Видно, что Амели очень злится, она достает телефон и пытается дозвониться до дочери.

– Что между вами произошло? – тихо спрашивает папа, и Амели удивленно приподнимает брови, услышав его вопрос.

– Она тоже уезжает жить к маме, – объясняет он, и она переводит взгляд на меня

– Эмма, – зовет она, но я качаю головой.

– Может быть, она тоже соскучилась по папе, – пожав плечами, отвечаю я и встаю с кресла, – мне нужно собрать свои вещи.

Амели хочет настоять и спросить что-то еще, но папа останавливает ее.

– Она ничего не скажет, – доносится до меня его голос, он все-таки меня очень хорошо знает.

Дверь в комнату Лили открыта, в ней царит идеальная чистота, постель заправлена, на столе все аккуратно сложено, и вещи не валяются по всей комнате. Моя полная противоположность. У меня всегда царит легкий беспорядок, разбросана косметика и одежда, кровать почти никогда не бывает заправлена. Я смотрю на полочку, на которой в ряд стоят книги. Они выстроены по размеру, и среди них нет ни одного любовного романа. Биографии, энциклопедии, фантастика, восточные практики, книги по мотивации. В моей комнате одни любовные романы, сказки о первой любви с однообразным концом «и жили они долго и счастливо». Все же мы с ней очень разные. В комнате пахнет ее цветочными духами, и я так жалею, что она уехала. Мне хотелось высказать ей, глядя в лицо, все, что я о ней думаю. Вылить на нее негодование и обиду. Мое внимание привлекает торчащая из-под кровати тетрадь. Она ярко-красная, и в этой идеальной чистоте ее невозможно не заметить. Я беру ее в руки, из нее падает лист. Похоже на старую газету, грязно-желтая бумага с темными пятнами. Заголовок гласит «Добро пожаловать в Рим», а под ним плохого качества черно-белый снимок. При взгляде на эту фотографию у меня в глазах снова появляются слезы. На ней Адам и Лили. И они целуются. Целуются так, словно весь оставшийся мир исчез на мгновение. Это так романтично и так больно. Мне хочется разорвать этот снимок, но я открываю тетрадь, чтобы положить его на место. Листы исписаны мелким почерком. Я щурюсь, пытаясь разобрать написанное. Глаза привыкают к неразборчивым закорючкам. И я начинаю читать: «Дорогой Адам». Я резко захлопываю тетрадь, сердце стучит в ушах. Мне любопытно и страшно одновременно. Я знаю, этот текст не предназначен для моих глаз. Но ничего не могу с собой поделать. Медленно открываю тетрадь и продолжаю читать. Слова превращаются в предложения, чувствую, как ускоряется мой пульс. Слышу звуки шагов в коридоре и, испугавшись, что меня найдут в комнате Лили, быстро выхожу. У меня в руках ее личный дневник. Руки трясутся, а дыхание учащается. Я захожу в свою комнату и запираю ее на ключ. Дрожащими руками открываю первую страницу и продолжаю читать. От волнения все внутри дрожит, я оказываюсь не готовой к таким откровениям. Мне очень больно читать историю их любви. Мне больно читать про то, как Адам относился к ней, как на нее действовали его прикосновения. В душе все переворачивается. Ревность, смущение, обида, злость, терзания и какое-то бессилие. Перелистывая страницу за страницей, я чувствую, как слезы катятся по щекам. Что-то вызывает во мне горькую усмешку, что-то заставляет улыбаться, ее слова даже греют мою душу, потому что они пропитаны такой трогательностью, искренностью и любовью. Их любовью. Я смотрю на их снимки из фотобудки. Она приклеила их прямо на страницу. Адам и Лили такие счастливые, такие беззаботные и такие красивые. А мне очень больно на это смотреть. В какой-то момент мне приходит от нее сообщение, и злость новой волной затапливает сердце. Злость, обида, негодование, чувство, что меня обманули и предали. Но когда я дочитываю последнюю страницу, ощущаю ни с чем не сравнимую пустоту.

«Именно поэтому мне нужно уехать, именно поэтому мне надо быть от тебя подальше. Потому что я не смогу строить свое счастье на слезах Эммы. Как бы сильно я тебя ни любила.»

В этот момент я чувствую себя проигравшей. Хотя никакого соревнования вовсе не было, но это именно то чувство, которое я испытываю. Я ненавижу Лили за то, что она забрала у меня Адама. Но неожиданно на меня снисходит озарение. Адам никогда не принадлежал мне. Лили никогда не крала его у меня. Он все это время был ее Адамом. Она – та самая девочка из Италии, потерять которую он так боялся, та самая девочка, которую он рисовал и о которой рассказывал мне с горящими глазами. Если бы она не потеряла телефон, все было бы иначе. И человек, который влез в их отношения, – я. Я со своим эгоистичным желанием и глупой уверенностью. Я со своими капризами, обидами и уязвимым самомнением. Часть меня с этим не согласна, та самая – эгоистичная и думающая только о себе. Но мне надоело быть дурочкой, мне надоело быть той, что вечно требует внимания, той, которую всегда обижают, и той, что нуждается в чьей-то заботе. Я сама должна позаботиться о себе. Я сама должна взять свою жизнь под контроль и попытаться сделать себя счастливой. Ни Адам, ни кто-либо другой никогда не сделают этого за меня. Мне надоело прятаться и скрываться от этого сложного мира.

– Эмма, пора принять правила игры, – шепотом говорю я себе, – ты не можешь спрятаться от боли и разочарований в Адаме.

Собственный голос звучит глухо и хрипло. Но впервые в жизни я не хочу быть жертвой обстоятельств и винить других. Я хочу достойно встретить этот удар.

В комнату стучит папа, он всегда делает три быстрых стука, в отличие от Амели, которая стучит лишь один раз. Я открываю дверь:

– Что-то случилось?

– Амели поговорила с Лили, та говорит, что натворила что-то. Может, вы, наконец, расскажете нам правду?

Я смотрю в его глаза, он обеспокоен и нервничает.

– Хорошо, – говорю я и слышу, как входная дверь открывается.

– Привет, Адам, – здоровается Амели, – Эмма у себя в комнате, проходи.

Я очень удивлена его приходу, а затем он говорит то, что вызывает во мне печальную улыбку.

– Я ищу Лили, – неловко отвечает, мой бывший лучший друг? Мой бывший парень? Конечно, он ищет Лили, зачем еще ему приходить.

Амели озадаченно замолкает.

– Лили уехала к своему отцу в Лозанну.

Я выхожу из комнаты и встречаюсь с ним взглядом. Он расстроено опускает голову.

– Вы знаете, когда она вернется?

Я не даю ей ответить.

– Нам надо поговорить, – я обращаюсь к нему спокойным, холодным тоном. Адам поднимает голову и задумчиво кивает. Уверена, он ждет слез и истерик, но я собираюсь его удивить.

Он молча следует за мной в комнату.

Папа и Амели переглядываются, но ничего не говорят вслух.

Адам закрывает за собой дверь и стоит в ожидании моих слов. Я не заставляю его ждать долго.

– Я ненавижу тебя за то, что ты не рассказал мне правду, – стараясь сдержать эмоции, начинаю я, голос все-таки вибрирует, – но я понимаю, почему ты ничего не сказал. Я также ненавижу ее за то, что ты любишь ее, но понимаю, что ее вины в этом нет, – продолжаю признаваться я. – А еще, Адам, я ненавижу себя за свой эгоизм и слабость. За то, что так отчаянно нуждаюсь в тебе. В твоем понимании, твоей доброте, отзывчивости и любви. Ты был всегда рядом, и я, как последняя идиотка, решила, что так будет всю нашу жизнь.

Он нервно взъерошивает свои непослушные волосы.

– Я не знаю, что тебе ответить, Эмс, – тихо признается он, – я хочу перед тобой извиниться. Но понимаю, что любые извинения будут звучать нелепо. Просто знай, мне очень жаль.

– Мы оба наломали дров, Адам. Каждый из нас облажался.

Он упирается головой в стенку и закрывает глаза.

– Не имею ни малейшего понятия, что мне делать, – растерянность и смятение в его голосе трогают меня. Видеть его расстроенным не доставляет мне никакой радости.

Я смотрю на своего лучшего друга, на человека, который был рядом со мной с детства. И понимаю, как бы я ни злилась на него, как бы ни ненавидела, как бы ни корила за обман и предательство. Я все равно желаю ему счастья. Полин назвала бы меня ненормальной. Однако я не могу в одну секунду забыть двенадцать лет, которые нас связывают. Двенадцать теплых лет дружбы, любви и принятия.

– Если ты ее любишь, поезжай за ней, Адам, – я подхожу близко и беру его за руку. Если все, написанное в той тетради, – правда, то это действительно та любовь, за которую надо сражаться и бороться. Сейчас я начинаю осознавать смысл этой фразы. Драться за любовь надо, когда она взаимна. Но точно глупо добиваться ее и предлагать себя в качестве замены, когда человек любит другую. В надежде, что благодаря тебе он забудет и сможет двигаться дальше. Сейчас я понимаю, что быть любимой означает быть для человека особенной. Той самой.

– Не отпускай ее так просто, – шепчу я, – в этот раз тебе точно надо поехать в Лозанну.

Адам открывает глаза и смотрит в мои. Прямо, открыто, проникновенно. С грустью, печалью и сожалением.

– Ты удивительная, – говорит он.

Я качаю головой и беру с постели красную тетрадь.

– Купи билет до Лозанны и в поезде прочитай это, я уточню у Амели адрес.

Адам ловит меня за руку, тянет на себя и крепко обнимает.

– Ты когда-нибудь сможешь меня простить? – спрашивает он.

Я честно и без раздумий отвечаю:

– Не знаю.

Я действительно не знаю, пройдет ли когда-нибудь эта боль в сердце, перестану ли, глядя на него, чувствовать отчаяние. Я выбираюсь из его объятий.

– Я отправлю тебе адрес эсэмэской, а теперь. – я замолкаю, и в горле начинает першить. – Прощай, Адам, – мой голос дрожит, язык не слушается. Я хочу произнести это твердо, уверенно. Но не получается, я прощаюсь с ним с тоской по несбывшимся мечтам, с глубокой печалью по моей невзаимной любви.

В его глазах тоже целая буря эмоций. Он не готов прощаться – я вижу, однако понимает, что мы не можем иначе. Он подходит, нежно целует меня в лоб и, не сказав больше ни слова, выходит из моей комнаты. Вот так и заканчивается наша с тобой история… Мой дорогой. мой любимый друг.

На пороге моей комнаты стоят родители, по их взглядам понятно, что они ждут объяснений.

– Нам надо заварить чай, и мне нужен адрес Лили, – говорю им я, – после этого, обещаю, что все расскажу.

Амели диктует мне адрес, папа разливает нам чай. Я обхватываю ледяными пальцами горячую кружку и начинаю свой рассказ. Я рассказываю все как есть. Об Италии, о своих мечтах и о том, как мы все втроем запутались в этой любви, дружбе, жизни. О том, как каждый из нас совершил ошибки, и они, как снежный ком, покатились вниз, превратившись в настоящую лавину, которая снесла все на своем пути.

Глава 26

Лили

Время близится к часу ночи, я ворочаюсь в постели и не могу уснуть. Непривычно все. Запах в комнате, постельное белье и даже тени на стене, падающие от света уличных фонарей. А еще слишком тихо. Только я думаю о мертвой тишине, как ее разрывает звонок в дверь. Я замираю, но, разумеется, не выхожу из комнаты. Спустя мгновение дом вновь погружается в молчание, и звонок оживает снова. Я присаживаюсь на постели и прислушиваюсь к шагам в коридоре.

– Кто там? – сонно спрашивает Анна и громко зевает.

– Я ищу Лили, – голос Адама за дверью звучит глухо.

Я подскакиваю с постели и выбегаю в коридор. «Что он тут делает?» – думаю я. А у самой от волнения не хватает кислорода. Анна бросает на меня недоуменный взгляд. Папа и Марго тоже выходят в коридор, даже Арно, лениво облокотившись о дверь своей комнаты, посматривает на меня.

– Так. Ты знаешь, кто это? Мы открываем? – спрашивает Анна озадаченным голосом.

– Лили, нам надо поговорить, – отвечает Адам, – открой.

Я молча киваю Анне, обхватываю себя руками и жду, когда дверь отворится.

– С тобой не соскучишься, – говорит она едко. А все остальные молчат.

Адам стоит на пороге, и его освещает свет из коридора. На нем темно-синяя майка, а на спине рюкзак. Волосы, как всегда, в беспорядке. У Анны глаза на лоб лезут при виде его. Она тут же начинает поправлять волосы, но он на нее даже не смотрит. Все его внимание направлено на меня.

– Привет, – неловко пожав плечами, произносит он.

Звучит так неестественно и до нелепости глупо.

– Как ты нашел меня? Что ты тут делаешь? – растерянно бормочу я один вопрос за другим.

Адам взглядом обводит всех присутствующих.

– Мы можем поговорить наедине?

Я бросаю взгляд на папу, тот коротко кивает:

– Все спать. Лили, я не против, если ты пригласишь своего друга в комнату, – прочистив горло, смущенно бросает он.

– Пойдем, – зову я Адама. Мы заходим в мою новую спальню, я включаю свет и смотрю куда угодно, только не на него. – Ты можешь начинать отвечать на мои вопросы.

– Я люблю тебя, – вместо ответа твердо произносит он, его признание застает меня врасплох. Я замираю и не знаю, что сказать. Он сокращает расстояние между нами. – Адрес мне дала Эмма, она спросила у твоей мамы, а еще она отдала мне это.

Он лезет в рюкзак и достает мою красную тетрадь, при виде которой сердце пропускает удар. Все происходит слишком быстро, осознание того, что Эмма отправила его сюда, разрывает мне сердце от теплоты и благодарности.

– Эмма дала тебе адрес? – глупо переспрашиваю я.

Адам заглядывает мне в глаза.

– Она сказала, что за любовь нужно бороться, – тихо, с печалью в голосе говорит он, и мои глаза наполняются слезами, я открываю рот и не нахожу правильных слов. Адам ловит мою руку и аккуратно, не спеша переплетает наши пальцы. Я судорожно качаю головой и вырываю кисть.

– Это неправильно, тебе лучше уйти.

– Без тебя я никуда не пойду, – хмуро бросает он.

– Прекрати, Адам, – я сжимаю кулаки и сильно прикусываю губу, – просто уйди.

– Ты прекрати, Лили. Перестань! Хватит гнать меня. – Он обхватывает мое лицо и заглядывает мне в глаза.

– Это неправильно, – шепотом повторяю я, сердце борется с разумом.

– Неправильно притворяться, что ты ко мне ничего не чувствуешь.

– Мы не можем! – кричу я, и его взгляд становится как никогда серьезным.

– А расстаться мы можем? Это правильно?

Я отталкиваю его от себя и отворачиваюсь от него.

– Просто уйди.

Но он ловит меня за руку и тянет на себя.

– Лили, ты не поняла? Я никуда не уйду. Я, черт возьми, люблю тебя, а ты любишь меня!

Он упирается лбом в мой лоб и заглядывает мне в глаза.

– Я люблю тебя, Лили, – повторяет он, и от тона его голоса я покрываюсь мурашками, – пожалуйста, дай нам шанс. И, прежде чем ты снова начнешь идти на поводу у страха и собственного стыда, прежде чем ты начнешь придумывать оправдания и объяснять мне, почему мы не можем быть вместе.

Он тянет меня к себе и целует. Его губы накрывают мои, и в них столько нежности, томления и эмоций. Он тянется к моей шее и бережно гладит ее, а затем притягивает меня ближе. Наши тела соприкасаются. Адам целует меня. Этот поцелуй сводит меня с ума, он освобождает все те эмоции, что я так отчаянно пытаюсь похоронить в себе. Стоит Адаму лишь коснуться меня, внутри все словно взрывается, и моя любовь летит к нему навстречу. Он долго целует меня, поцелуй становится жадным, требовательным. Нам начинает не хватать воздуха. Он нехотя отстраняется, но не сводит с меня глаз. Я обнимаю его и утыкаюсь носом ему в грудь. Я так устала бороться с этой любовью. Я так устала сражаться со своими эмоциями. Так сильно хочу быть с ним и так сильно люблю его. Я заглядываю в глаза Адаму и понимаю, что быть честной, принимать ответственность за свой выбор очень-очень сложно.

– Мне страшно и стыдно, – не своим голосом признаюсь я.

– Я не хочу тебя терять, я не могу тебя потерять. – Взгляд карих глаз серьезен, и в них отражается столько эмоций. Я закрываю глаза и представляю, как он сейчас уйдет навсегда из моей жизни. Просто выйдет за дверь, бросив банальное «прощай». Мое сердце разрывается на части лишь от одной мысли о новом расставании. Я обнимаю его, отчаянно нуждаюсь в прикосновении к нему. Чувствую, как его руки обхватывают мои плечи. Мне становится так тепло. Я глубоко вдыхаю его запах.

– Просто дай нам шанс, – шепчет он мне на ухо.

Как же сложно принять правильное решение, когда его просто-напросто не существует. Я тянусь к его губам и целую. Потому что тоже люблю его.

Неизвестно, как закончится наша история любви. Будем ли мы жить долго и счастливо или же через год возненавидим друг друга. Ни у меня, ни у него нет ответа на этот вопрос. Но пока он целует меня и смотрит на меня таким взглядом, я не могу отпустить его. Не могу.

Эпилог

Эмма

Год спустя

Я загружаю видео и очень волнуюсь. В нашем мире сложно проявлять эмоции и слабость. Люди любят смотреть на идеальные картинки вымышленной жизни инстаграма, а не слушать о твоих проблемах. Но я искренне считаю, что подобное видео должно быть на моем канале. Оно наконец загружено. Я уже пересмотрела его трижды, но все равно нажимаю на «play».

«За последний год благодаря конкурсам и марафонам от L’Oreal Paris, в которых я решила поучаствовать, вас пришло очень много. Мой блог с полутора тысяч вырос до восьми. В связи с этим мне захотелось поговорить с вами о личном и рассказать свою историю. Все потому, что я стала получать довольно часто комментарии о том, что я красива от природы и любой макияж меня красит. Если вы посмотрите мои самые первые видео, вы поймете, что это не так. Я ничего не удаляла. Потому что именно в сравнении виден мой прогресс и проделанная работа. Я бы назвала свою историю „Гадкий утенок“. Мало кто знает, но последний год я лечусь от РПП. Что это такое? Если загуглить, то „Википедия“ выдает вполне простое определение – расстройство пищевого поведения. Группа синдромов, связанных с нарушением приемов пищи, которые считаются психическими расстройствами. Видов этих расстройств много, но самые известные – анорексия, булимия и компульсивное, или психогенное, переедание. Я страдала последним. Эмоциональное заедание проблем, которое перерастало в ненависть к себе и своему телу. Важнейшая причина развития РПП – ошибочное заблуждение: „Ты не нормальный, пока не соответствуешь общественному стандарту красоты“. Истории про Золушку в разных вариациях. Из замухрышки в красавицу. Ток-шоу с модными переодеваниями, сериалы и фильмы про превращение серой мышки в божественную сексапильную красотку. Обложки журналов, рекламные ролики и стенды. Все вокруг указывает, что главная наша ценность – внешность. Идея очень опасная, особенно если ты уязвимый подросток в самом расцвете прыщей, брекетов, очков, лишних килограммов. Будучи подростком, я сравнивала себя с моделями и задавалась вопросом: почему они такие красивые, а я такая страшная? Мне казалось, счастье – это низкий вес, белозубая улыбка, идеальная кожа и блестящие волосы. Ведь это именно то, что навязывает окружающий мир как стандарт красоты. Моей идеей фикс было преображение. Я думала: чтобы тебя заметили и оценили, ты должна измениться и стать красивой. Мало где упоминается о душевных качествах человека или о том, что вкусы у всех разные. Так вот, я записываю это видео с одной целью. Я хочу вам сказать: чтобы вас любили, ценили и уважали – вам не надо меняться внешне.

Красота ни в коем случае не равна счастью. Ни один человек не полюбит вас за тонкую талию, вы не заведете друзей благодаря стройным ногам. Мне не понятно, почему эту простую истину общественное поле не транслирует и по-прежнему бесконечно эксплуатирует идею преображения. Преобразись – и будешь счастлива! Ляг под нож хирурга, вырежи лишний жир, исправь неправильную форму носа, иди на фитнес и садись на строгую диету. И ни в коем случае не люби себя с животом, целлюлитом и прыщами! Это и есть точка начала РПП – ты садишься на общественно одобряемую диету, худеешь, а счастья не случается. По правде сказать, в твоей жизни вообще ничего не меняется. Тогда ты наедаешь все обратно, снова слышишь, что счастье определяется красотой, снова диеты, запреты, срывы, и так по кругу. Ты себя ненавидишь, ты несчастен и в упадке. Твоя самооценка находится на отметке от -1 до 0. И ты не знаешь, как найти выход. Я в тот момент влюбилась. Влюбилась в своего лучшего друга, который был добр ко мне и принимал меня такой, какая есть. Сейчас я понимаю, что влюбилась бы в любого на его месте, кто проявил бы заботу обо мне. Мне нравилось, что в его глазах я нормальная и не нуждаюсь в изменениях. Самая главная проблема заключалась в том, что я продолжала себя ненавидеть, я продолжала себя не любить. У таких отношений нет будущего. Они не строятся на равных, они не строятся на здоровом фундаменте. Потому что любовь начинается в первую очередь с любви к себе. Сейчас я это знаю, тогда не понимала. Тогда я пряталась в его заботе обо мне, требуя все больше и больше внимания, ведь только благодаря этому я ощущала себя особенной. Я записываю это видео и рассказываю вам свою историю, потому что вас уже восемь тысяч человек, а я бьюти-блогер. Индустрия красоты строит весь свой маркетинг на наших с вами комплексах и желании быть красивой, как. Ким К., Белла Хадид, Хайли Бибер, Кайли Дженнер. Купите крем, как у них, купите такую же косметику, как они, выглядите, как они, будьте их жалкими копиями. Я – бьюти-блогер и призываю вас быть самими собой. Любить себя такими, какие вы есть. Смотреть в зеркало, видеть недостатки и называть их своими изюминками. Знайте, никакая я не красотка. Я такая же обычная, как и вы все. С целлюлитом, растяжками, лишними килограммами. Порой у меня высыпают прыщи на лице, а синяки под глазами бывают просто пугающими. Но я люблю все это. Я приняла себя и свое тело. Ведь другого у меня не будет. Любите себя и никогда не сравнивайте себя с другими. Вы уникальны, и в этом ваша самая большая изюминка. С любовью, ваша Эмма».

Я закрываю крышку ноутбука и потягиваюсь. Надеюсь, это видео поможет. Даже если один-единственный человек на земле остановится, послушает и услышит меня. Значит, все не напрасно. Я бы очень хотела услышать что-то подобное, когда была помладше. Знаю, что, посмотрев это видео, Полин будет подтрунивать надо мной, но также знаю, что она гордится мной. Она исполнила свою мечту и поступила в университет IFA Paris, лучшую школу модельеров. Там учится мало парней, поэтому ее увлечение в тиндере набрало новые обороты. Я обожаю слушать ее захватывающие истории в стиле: «И ради этого я делала эпиляцию?!» Именно Полин рассказала мне про марафоны от L’Oreal. Она подключила папу и Амели, и они втроем буквально уговорили меня попробовать. Первым заданием было сделать лифтинг-макияж, и здесь на помощь пришла мама, полностью предоставив мне свое лицо. Я накрасила ее, используя все цвета радуги, и ей понравилось! Она сказала, что это смело и необычно, и настояла на том, чтобы я загрузила видео и поставила теги конкурса. Моя работа отличалась от проектов других конкурсантов, и я прошла в следующий тур. Мне помогали все, даже Поль согласился на мужской макияж, и, конечно, я использовала все оттенки розового и стразы. Видео с ним набрало больше всего просмотров, то ли его чувство юмора подкупило публику, то ли мой макияж принцессы на строгих мужественных чертах его лица. Ему очень идет розовый, конечно, он кривлялся и выглядел комично.

Поль сейчас учится на юридическом в Ассас. Уверена, преподаватели сходят от него с ума вместе со всеми девочками на курсе.

Я не выиграла первое место на конкурсе, но с гордостью взяла бронзу. И я так благодарна своим близким. А также себе. Комплекс самозванца все еще сидит глубоко внутри, но я борюсь с ним и свыкаюсь с мыслью, что я визажист.

Я не спала всю ночь. Сейчас раннее утро, и мне нестерпимо хочется на улицу. Накидываю на плечи джинсовую куртку и выхожу встречать рассвет. Я наблюдаю, как поднимается солнце. На часах около половины седьмого, и ярко-красный огненный шар нависает над площадью Бастилии, его лучи постепенно падают на бульвар Генриха IV, а дальше летят на запад. Проходит всего несколько минут, и солнце уже заливает ярким светом остров Сен-Луи. Кроны деревьев отбрасывают причудливые тени на особняки набережной Бурбон. Солнечные лучи скользят дальше, оживляя город. Париж просыпается, тихо зевает. На улицах постепенно появляются люди, чувствуется запах кофе. Я надеваю наушники и включаю музыку, затем раскрываю свой самокат и решаю покататься по городу. Город пуст, поэтому я разрешаю себе разогнаться и лечу по пустынным широким проспектам. Мои фиолетовые волосы развеваются на ветру – еще одна перемена за прошедший год. Мне так нравится их сиреневый цвет. Помню, когда мама впервые меня увидела, она потеряла дар речи! Я видела, как шок сходит с ее лица и на его место приходит негодование. Видела, как она борется с собой, чтобы вновь меня не раскритиковать. В конечном итоге она кое-как натянула улыбку и сказала:

– Мне кажется, тебе стоит отстричь челку!

Я расхохоталась, наблюдать за ней было очень смешно. А на следующий день я отстригла челку и, надо сказать, она мне очень пошла. Не зря же у меня мама один из самых востребованных стилистов в мире моды! Сейчас вспоминаю все это, и на лице блуждает улыбка. Я разгоняюсь еще сильнее. Мне так нравится ветер в волосах. Я чувствую себя такой свободной! Я жива, и у меня за спиной крылья. В наушниках поет Selena Gomez, и я начинаю тихо, под нос подпевать:

I needed to

Мне нужно было

Lose you to find me

Потерять тебя, чтобы найти себя.

This dancing was

Этот танец

Killing me softly

Убивал меня нежно.

I needed to

Мне надо было

Hate you to love me

Возненавидеть тебя, чтобы полюбить себя.

Мне надо было потерять Адама, чтобы найти себя. Мне надо было возненавидеть его, чтобы полюбить себя. И мне надо было простить его, чтобы начать двигаться дальше. Ведь люди не боятся новой любви, они боятся старой боли. Я больше ничего не боюсь. Я свободна. СВОБОДНА. Я разгоняюсь и чувствую, как ветер подталкивает меня в спину, подгоняя. Словно говорит мне, что я на правильном пути. Я постараюсь жить, здесь и сейчас. Жить, как я хочу, по собственным правилам. Я так боялась потерять Адама. Боялась остаться одной и погрузиться в темноту. Но во тьме звезды сияют ярче. Сияют так, как нигде и никогда. И среди миллионов огоньков. Я нашла свою единственную. Самую яркую и неповторимую.

Я нашла себя.

Лили

Дорогой Адам.

Ты держал меня за руку, твои пальцы нервно сжимали мои, ты слегка улыбнулся мне, Адам. И повел вдоль перрона на выход.

– Закрой глаза, – попросил ты.

Я покачала головой:

– Это еще зачем?

– Просто сделай. – Ты улыбнулся той самой умопомрачительной улыбкой, чтоукрала мое сердце во Флоренции полтора года назад. Я закатила глаза, но все же закрыла их. Ты аккуратно приобнял меня сзади за плечи и стал вести. Мы шли медленно, пропуская спешащих местных жителей и туристов. Ты шептал мне направление на ухо, и моя кожа покрывалась мурашками. Я почувствовала, что мы вышли из здания вокзала, когда в лицо ударил легкий ветер и солнечные лучи упали на кожу, согревая ее. Ты стоял сзади, я откинулась и положила голову на твою твердую грудь. Ты поцеловал меня в макушку и прошептал на ухо:

– Открывай, Лили.

И я открыла глаза, Адам. Я не имела ни малейшего представления о том, что увижу, не знаю, можно ли быть готовой к такой невероятной красоте. Но я точно не была готова. Я стояла, ошеломленная, и смотрела на венецианский Гранд-канал. Солнце поднималось над белым куполом неизвестного мне здания, оно играло с водой, та переливалась и сверкала под его лучами. Немыслимое количество лодок и гондол рассекали по каналу. Солнечные лучи играли в окнах великолепных палаццо. Я вдохнула теплый влажный воздух, и ты обнял меня, положив голову мне на макушку.

– Здесь невероятно красиво, – пробормотала я.

Все знают, что Венеция – это город на воде, все видели многочисленные открытки и фотографии. Но, Адам, честное слово, одно дело знать, что такой город существует, другое – видеть его собственными глазами. Ты поцеловал меня в щеку, и я почувствовала улыбку на твоем лице.

– Впечатлена, Лили из Лозанны? – с усмешкой спросил ты.

– Очень, Адам из Парижа, – честно ответила я.

Ты взял меня за руку и повел вниз по белым ступенькам. Я переплела наши пальцы и остановила тебя. Ты стоял на несколько ступенек ниже, поэтому наши лица находились на одном уровне. Я заглянула в твои теплые, любимые карие глаза. Наклонилась и поцеловала тебя. Вот так и произошел наш первый поцелуй в Венеции. На ступеньках вокзала Санта-Лучия. В море солнечного света, под голубым небом, шумом катеров и воды. Ты обнял меня за талию и притянул к себе, нежно провел языком по моей нижней губе, поддразнивая, а потом углубил поцелуй. От тебя, как всегда, пахло сигаретами, утренним кофе и твоим, моим самым любимым запахом в мире. Кто-то прошел мимо нас и, громко засвистев, выкрикнул что-то по-итальянски. Твои губы расползлись в улыбке, и ты посмотрел на меня таким загадочным взглядом.

– Что он сказал?

– Это секрет, – нагло подмигнув, ответил ты и продолжил смотреть на меня.

– Я порой думаю, что отдала бы что угодно за то, чтобы узнать твои мысли, – честно призналась я, и ты усмехнулся.

– В данный момент я думаю, как буду делать тебе массаж в комнате одного из этих палаццо, – с чертовщинкой в глазах сообщил ты.

– Какого рода массаж? – расплываясь в улыбке, спросила я.

– Конечно, он будет непристойный, – поигрывая бровями, заявил ты.

– Бесстыдник, – поддразнила я, и ты засмеялся в голос.

– О, мне точно не стыдно, ми аморе. Ты сама во всем виновата. Слишком красивая!

Мое сердце распустилось как бутон розы весной, когда я встретила тебя, Адам. И вот спустя год мой цветок продолжает цвести и благоухать.

– Пойдем, – сказал ты, – нам еще надо посмотреть пару достопримечательностей.

– Будешь играть в гида?

– Что поделать, если путь в трусики моей девушки лежит через исторические факты, – весело бросил ты, и я стукнула тебя по плечу, наигранно возмущаясь. Ты поймал мою руку и нежно поцеловал.

Тот день был насыщен на исторические факты и достопримечательности: площадь Сан-Марко, мост Риальто, прогулка на гондоле по каналам Венеции. Мы ели пасту с чернилами каракатицы, улыбаться после которой точно не стоит, а ты только и делал, что улыбался, чем изрядно веселил меня. Я постоянно фотографировала, чтобы оставить воспоминания о нашей поездке. На большинстве ты кривлялся, как трехлетний ребенок. Я выслала несколько наших общих фотографий папе и маме. Папа ответил мне историческим рассказом. Уверена, мама совала телефон Жерому в лицо, показывая наши с тобой снимки. С Эммой мы практически не общаемся, Адам. Последний раз виделись на Рождество, которое праздновали в альпийском городке Штаад. Ты, наверное, помнишь, что она приехала туда с Полем. Вы даже по-взрослому пожали друг другу руки. Думаю, он был ее группой поддержки. Мы общались вежливо, неловко и старались максимально избегать неприятных тем. Но обе приготовили подарки. Я подарила ей новые тени, она мне книгу по психологии.

После встреч с Бертраном я решила поступить на психологический факультет в Сорбонне. Ты так поддержал меня, Адам. Я тогда сказала тебе, что хочу помогать запутанным, обиженным, грустным мальчикам и девочкам бороться за себя. Ведь в каждом из нас живет ребенок, обиженный, закомплексованный и сбитый с толку. Ты сказал, чтобы я ничего не боялась и следовала зову своего сердца. Ты такой замечательный, Адам. На прощание Эмма тихо прошептала что-то тебе на ухо. Помню, ты замер, а затем крепко обнял ее. Она со смехом постучала тебе по плечу и вырвалась из объятий. Эмма сказала, что простила тебя, Адам. Знаю, для тебя это было очень важно. В тот вечер Эмма уехала с Полем. Они все еще друзья. Не знаю, случится ли когда-нибудь между ними нечто большее. Порой он смотрел на нее таким особенным взглядом. Таким смотрят лишь те, кто очень любит. Одно я знаю точно. Я ей безумно признательна. Ведь именно благодаря Эмме я наконец смогла простить себя. И полноценно окунуться в нашу с тобой любовь.

Помнишь, как, разглядывая уличные лавки в Венеции, я спросила тебя:

– Почему тут повсюду маски?

– В феврале здесь бывает карнавал. Пятьсот лет назад знать и простолюдины прятали свои лица и смешивались с толпой. Говорят, что за маской могла скрываться даже монахиня, спешившая на встречу со страстным любовником. Короли могли веселиться с простым народом, простой народ мог погулять с вельможами. Время тайн, случайных связей и приключений.

– Наверняка еще и пик заражения венерическими заболеваниями. – добавила я, и ты расхохотался.

– Лили, ты такая романтичная натура! – подтрунивал ты.

Помнишь, как мы возвращались на пароме с острова Бурано, там, где разноцветные домики? Ты с таким веселым огнем в глазах рассказывал мне местную байку, почему дома на острове разных цветов.

– Это чтобы мужья их не путали и случайно не оказались у соседки. – Слово «случайно» ты сопроводил забавным жестом-кавычками и смешно поиграл бровями.

– Италия. такая Италия, – пробормотала я с улыбкой.

Ты наклонился и оставил нежный поцелуй у меня на щеке. Я придвинулась ближе к тебе и переплела наши пальцы. Паром был забит людьми, не было свободных мест, практически негде было встать. Мы теснились, словно сардины в банке. Мне это нравилось, потому что я стояла так близко к тебе. Мимолетные движения тела, легкие объятия и поцелуи. Мы не могли перестать касаться друг друга. Ты нашел укромное местечко возле окна, и я была счастлива, что мне больше никто не наступает на ноги. Я смотрела на паромы, катера, как они бороздят волны. Погода была сказочной – это был май. Я подставляла солнечным лучам лицо. А рядом со мной ты, Адам. Такой свободный, расслабленный. Карандаш за ухом, папка с рисунками под мышкой. На половине твоих набросков я, изображенная в разных местах, позах, настроениях. Ты умеешь рисовать меня такой разной, но всегда прекрасной. У тебя талант видеть красоту, подмечать ее и передавать на бумаге. Не зря же ты поступил в школу искусств и считаешься уже одним из самых одаренных студентов. У тебя большое будущее, Адам. Я в этом не сомневаюсь.

Знаешь, бывают моменты, когда ты просто смотришь на жизнь как бы со стороны. Оборачиваешься на людей вокруг, слушаешь диалоги. Там был парень-азиат, который закрывал соседнее окно своей кофтой, чтобы его девушке в лицо не светило солнце. Это выглядело довольно забавно, она смотрела фотографии в телефоне, обрабатывала их, а он стоял с поднятыми руками, прикрывая окно, выгнув неестественно голову, чтобы заглянуть к ней в экран и вставить свои комментарии. Мы переглянулись с тобой и еле сдержали смех. На них смотрели все. Откуда-то послышалось «Such a gentleman.» с американским акцентом. Кто-то громко заржал и сказал по-французски: «Quel idiot»*. Я смотрела на твой профиль и думала: на этом пароме собрались люди со всех уголков земли, решившие в мае посетить Венецию. Меня насмешил комментарий француза, с ним я была согласна больше, чем с восторженной американкой. Хотя, по правде сказать, если бы я была на месте этой девушки, мне было бы приятно. Но я была на своем месте, рядом с тобой. Ты крепко обнимал меня и периодически шептал мне пошлые шуточки на ухо. Для меня до сих пор секрет, почему твои идиотские шуточки смешат меня так сильно. Но я, конечно, не подавала виду, бросала на тебя недовольные взгляды, чем сильнее раззадоривала.

А затем начался закат, и этот закат я не забуду никогда в жизни, Адам. Ты поднял руку, указывая на небо в крошечном окне, и я проследила за ней. Мы не стали доставать телефоны, не стали судорожно пытаться поймать закат на камеру. Мы просто смотрели на алое небо с невероятно яркими оранжевыми тучами и малиновыми всполохами. Огненный шар опускался все ниже и ниже. Небо пылало. Возможно, мое воображение сделало этот закат еще более прекрасным, чем он был на самом деле. Но это ведь к лучшему. Камера всегда упрощает, сжимает, не передает истину. Я тогда подумала, что, возможно, я никогда не узнаю ни смысла жизни, ни своего предназначения. Но, может быть, я на этой земле, чтобы увидеть этот закат? Оставить его в своей памяти и позволить своему воображению сделать его лучшим закатом в моей жизни. Соленые брызги летели в разные стороны, паром возвращался в Венецию, а солнце опускалось над городом на воде, окрашивая небо в невообразимые краски. Я держала тебя за руку. Мы были этому свидетелями, понимаешь? Наша любовь была этому свидетелем.

Если ты меня спросишь: «Что такое любовь?»

Я отвечу, что любовь – это мы.

Я скажу тебе, что любовь – это самое невероятное, что мне приходилось испытывать.

Любовь – это шестое чувство, самое загадочное и таинственное.

Я люблю тебя, Адам.

Твоя Лили

__________________________________

* Вот придурок (франц.).

Конец

Content

Делон Дана Шестое чувство

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Эпилог