Мальцева Виктория

Вспомни меня. Книга 1

Глава 1. Пробуждение

White Rabbit – The Matrix Resurrections | Full Epic Trailer Version – Official Trailer Song Music

Первое, что я помню – это кусочек неба и жжение. Жгло как будто везде, но больше – лоб и щёки. Руки ещё, примерно от локтей и до кончиков пальцев.

Второе – это он. Весь чёрный почему-то в том моём ещё не до конца трезвом восприятии. Он смотрел в упор и вызывал ужас – лысый, вернее, бритый, с острыми глазами и широченными такими же тёмными бровями.

Третье – парень с разбитым лицом около меня. Он лежал без сознания, неуклюже раскинув руки и ноги. Его футболка, перепачканная в его же крови, была разорвана у горловины. Хуже всего выглядел его рот – месиво из песка, крови и кожи.

Я рвусь помочь избитому, спасти нас обоих от чёрного жестокого демона. Не знаю, что давало мне такую уверенность, но почему-то с самого начала у меня было некое знание, что единственный, кто в этом мире способен дать ему отпор – это я. Именно я имею над этим чудовищем власть. Ещё не ясно какую именно, но что-то точно есть.

– Отойди от него!

Я не обращаю внимания на его приказной тон. Качаясь, ищу у страдальца пульс – он легко прощупывается на шее, в районе сонной артерии. Ватными руками стараюсь схватить лежащего на раскалённом песке парня и оттащить с солнцепёка в тень. Мне, конечно же, не хватает сил, и я решаю хотя бы намочить его лицо, чтобы не так горело на солнце. Пока иду к воде, набираю в ладони, меня шатает так, как если бы я была в лодке, а вокруг бушевал бы шторм. Вода выплёскивается из моих рук, и мне приходится снова и снова её набирать, глубже зарывая ступни в песок, как будто это могло бы помочь мне удержать равновесие.

Страшный человек даже не пытается мешать – настолько очевидна моя беспомощность. В конце концов, мне удаётся донести совсем немного воды до избитого, чтобы смыть кровь с его лица. Тот, получив холод и соль прямиком на живую рану, приходит в себя. Я почти не слышу его воплей, потому что отчаянно борюсь с руками, обездвижившими меня.

– Я же сказал, не подходить к нему!

Не имея возможности драться, я кричу, что есть мочи и, очевидно, от перенапряжения проваливаюсь…

Глава 2. Не подходить к нему

Снова небо, теперь серо-голубое. Тогда было ярко синее. И света теперь как будто меньше. Вечер?

Он сидит всё там же – у камня, свесив голову, словно от жуткой боли. Его бритая голова отвратительна и вызывает у меня приступ тошноты. Но желудок оказывается пустым – еды в нём, похоже, давно не было.

Как только становится легче, я тру лицо ладонями и морщусь – оно обожжено, невозможно прикоснуться.

– Отвали от меня! – требую, потому что он снова пялится своей чернотой.

Не сразу, но его фигура всё-таки поднимается, вернее возвышается надо мной и оказывается громадной. Я понимаю: если он захочет меня придушить, ему хватит двух его пальцев. Ещё он может схватить меня за шиворот и легко зашвырнуть в море… или океан перед нами. Физически у меня нет шансов против него. Есть нечто на каком-то другом уровне, как я уже говорила, и видимо исключительно по этой причине он уходит. В лес.

Лес, преимущественно хвойный, белый песок и вода. Где я? Мы… где?

Я ничего не помню. Даже имени. Своего. Ни единого воспоминания о том, кто я и что здесь делаю. Последние несколько часов растираю виски, шею, вжимаю пальцы в глаза – никакого эффекта. Всё так же пустота, тошнота и головная боль. Ближе к ночи ко всему этому добавляется ещё и жажда.

Я не знаю, какими были мои предыдущие ночи, но хочется верить, что эта – худшая из них. Холодно. Во рту пересохло, очень хочется есть. Из-за усталости я всё-таки иногда проваливаюсь не столько в сон, сколько в полудрёму. И постоянно ощущаю ЕГО присутствие где-то рядом. Или, может быть, это мнительность.

Ночь длится так долго, что кажется, будто утро уже никогда не наступит. А утро – это надежда, что память всё-таки вернётся.

Глава 3. Собрание

Небо. Яркая, слепящая синева. Солнце практически в зените. Я поднимаюсь, смотрю на свои руки, потом на песок. И вспоминаю… что ничего не помню. Ничего, кроме мучительной ночи и странных, пугающих людей.

На мои плечи что-то наброшено. Стягиваю с себя – это толстовка светло серого цвета на молнии и с капюшоном. По кромке капюшона протянут белый шнурок, прочный, как маленькая верёвка. Концы не завязаны в узел, а обшиты тёмно-синей тканью с надписью «Marco». Рукава намного длиннее моих рук, а край толстовки достаёт почти до колен. Уже жарко, но бросать такую ценную вещь не разумно – ночью было очень холодно. Обвязываю её вокруг талии – кто знает, сколько ещё таких ночей мне предстоит пережить.

Трогаю себя за волосы. Они средней длины, немного ниже плеч, так что я беру прядь в ладонь, и мне виден их цвет – светлые. Не белые, не жёлтые, а такие же, как высохшая трава. Ногти обрезаны коротко и совсем недавно. На одном из пальцев виднеется полоска более светлой кожи – как если бы что-то продолговатое долго защищало её от солнца, и пока всё остальное темнело, она была надёжно укрыта, защищена. На моих ногах узкие джинсы и белые кроссовки с жёлтой вставкой. На мне белая футболка без надписей.

Очень странное ощущение – быть собой, быть внутри себя и не иметь представления, кто ты. Страх вперемешку с тревогой, нескончаемые усилия ухватить за хвост хотя бы одно воспоминание и за ним вытянуть из сознания остальные.

Неопределённость порождает неукротимый тремор внутри. И ты… переключаешься на то, что происходит с тобой прямо сейчас, не подозревая, что это и есть твой инстинкт самосохранения.

С прошлым когда-нибудь разберёмся, о будущем подумаем чуть позже, а прямо сейчас мне жутко хочется пить. И это единственное, что требует неотложного внимания.

Вдалеке слышится приглушённый гомон.

Я осторожно выглядываю из-за каменного выступа, торчащего из песка, и вижу довольно широкий пляж, на другой стороне которого торчат такие же камни, как мой. Ближе к лесу пляж заканчивается довольно резким подъёмом, покрытым сухой белёсой травой. На этой траве, в тени сосен сидят, лежат и полулежат люди.

Прямо посередине пляжа виднеются два чёрных пятна и рядом с ними ещё человек.

Некоторое время я так и стою, соображая, что для меня безопаснее – оставаться в укрытии или приблизиться к людям и попросить воды. Вода – это первое, главное и единственное, что в данный момент занимает все мои мысли.

В итоге, принимаю решение начать с человека на пляже. Это парень. Молодой, коренастый. Волосы каштановые, короткие и очень кудрявые. На подбородке фигурная маленькая борода.

– Эй! – окликаю его пересохшими губами и подхожу ближе. – Здравствуй!

– О, осьнулась! Ну наконесь-то. Ты посьледняя.

– Последняя?

– Да, ись всех.

Наверное, он имеет в виду группу людей под соснами. Говор у него как… как акцент. Как если бы он говорил не на своём языке.

– Как тебя зовут? – спрашиваю.

Прикрыв на мгновение глаза, он качает головой.

У меня мурашки, и мир вокруг ходит ходуном, но что странно –становится капитально легче. Тремор и тошнота на месте (может, от жажды?) но страх теперь не такой острый – я не одна в этой ситуации. Есть ещё как минимум один человек, не знающий своего имени, а значит так же точно ничего не помнящий, как и я. Нас двое. Я не одинока. И от этого у меня даже плечи немного расслабляются.

– Слушай, у тебя нет воды? Попить?

Он протягивает руку к одному из чёрных сооружений – это бывший в прошлом чёрный пластиковый пакет, накрывающий углубление в песке. С той стороны, которая была обращена к яме, на нём образовались капельки испарений.

– Вот. Есьли прямо сильно надо – то вот. А так… все хотят, – он поворачивается и кивает в сторону людей на пляже.

Я снова смотрю на них, на этот раз чуть внимательнее. Все молчат, кроме одного. Он единственный говорит, остальные внимают. Даже то, как они распределились вокруг него, рисует некую систему, в которого он – центр. Его голый череп словно маяк для других, ориентир.

– Мы разделимся на группы, – негромко, но каким-то безапелляционным тоном сообщает он, когда я к ним приближаюсь. – Цель – найти источник пресной воды. Остальное после.

При дневном свете Демон оказывается молодым человеком лет двадцати – двадцати двух, просто очень высоким. Его бритая голова имеет такие идеальные пропорции, что мне хочется всё бросить и рисовать её. Я даже мысленно уже делю её на сектора и переношу набросок на бумагу.

– А если нас хотят убить? – беспокоится девушка рядом с ним.

– Если в самое ближайшее время не найдём воду – им не придётся этого делать.

Его голос спокойный, но уверенный. Мне это не нравится. И я замечаю кое-что: у всех людей, сидящих на песке в той или иной мере обожжены лица и руки. Кроме бритого. Все выглядят подавленными и растерянными, кроме одного – бритого.

– Девушки остаются тут, с ними двое парней. Остальные расходятся в разных направлениях по двое. Ты, – тут он кивает в сторону другого уже знакомого мне лица – разбитого, – идёшь со мной.

– А какого… ты тут командуешь, а? Типа главный, что ли? – подскакивает тот.

– Лучше заткнись.

Его взгляд из-под чёрных бровей даже не суровый, он угрожающий. Обещающий уничтожение.

В моей памяти всплывают десятки картинок того, как зверски, безжалостно он избивает человека. Все они нечёткие, но с таким множеством деталей и подробностей, будто я видела это в реальности. Но… я не могу сказать точно. Точно я помню только то, как он вчера запрещал мне помочь избитому.

– А правда, на каком основании ты тут раздаёшь указания? – вмешиваюсь я.

Взгляды переключаются на моё лицо, и мне тут же хочется вжать голову в шею и спрятаться обратно за камень. Но почему-то я делаю обратное: расправляю плечи, вытягиваюсь, чтобы казаться выше, и выставляю ногу вперёд.

– Тоже мне, «альфа» тут нашёлся!

И что странно, взгляд его вместо того, чтобы стать ещё зловещее, внезапно становится нормальным. Он не спеша оглядывает меня с головы до ног, и когда его глаза задерживаются на моей талии, обвязанной толстовкой, мне кажется, его губы меняют форму на нечто отдалённо напоминающее зародыш улыбки.

– О, последняя очнулась! – объявляет другой парень.

Этот высокий, красивый, и очень кудрявый. Он умеет улыбаться. Глядя на него, я чувствую, как мой собственный взгляд смягчается.

– Я повторю для тебя вкратце всё, что пропустила, – предлагает он с нормальной, человеческой улыбкой. – Нас двадцать: десять мальчиков и десять девочек. Один инвалид.

Он кивает на девицу с квадратным лицом и жидковатыми волосами. У её ног лежат две конструкции из добротно скрученных между собой палок. Я не могу вспомнить, как они называются, но почему-то знаю, для чего предназначены – для вспоможения ходьбе.

– Почти все пришли в себя вчера, – продолжает парень, – некоторые очнулись этой ночью. Ты последняя. Всех нас объединяет одно. Есть предположения, что именно?

Есть ли у меня догадки? На нас смотрят напуганные, растерянные лица.

– Память?

– Точнее, её отсутствие, – кивает кудрявый. – Сейчас мы пытаемся понять, что делать дальше. Первое – все хотят пить. Ты хочешь?

– Да.

Очень хочу. Так сильно, что даже думать тяжело.

– Почему я не могу пойти на поиски воды вместе со всеми? – интересуюсь.

– Почему она не может? – повторяет мой вопрос кудрявый и смотрит на бритого.

– Потому что мы не знаем, что ждёт нас за десятком вон тех деревьев. Но если она прямо рвётся – пожалуйста. Бери её в свой отряд. Остальные девочки остаются здесь.

– Кто-нибудь ещё хочет пойти на поиски воды? – спрашиваю я, очевидно, у «девочек».

В ответ тишина. Вернее, вначале тишина, а потом красноречивая ухмылка бритого. С ней же он поднимается и, больше не проронив ни слова, разворачивается спиной и направляется в лес.

Следом за ним как-то нехорошо устремляется и избитый. Чтобы догнать вожака, ему приходится бежать, и он делает это прихрамывая. Как только достигает цели, получает то, что я почему-то ожидаю:

– Пошёл вон!

Избитый пару мгновений стоит в недоумении, его плечи и руки опущены.

– Ты же сказал….

– Я передумал!

Он больше не оборачивается. Его большая спина и лысый череп через пару мгновений исчезают за барханами песчаных дюн у кромки леса.

– Я пойду! – вдруг говорит кто-то негромко, но возле самого моего уха. – Хочешь, я пойду с тобой?

Это девушка. У неё так коротко острижены волосы, что я не сразу это понимаю. Они светлые и так забавно торчат во все стороны, что я сразу нарекаю её Цыплёнком.

Глава 4. Лес

Лес неоднородный. Хвоя сменяется лиственными деревьями и кустарником, затем вновь возвращается. Пару часов спустя мы пробираемся по скалистой местности всё время вверх.

– Скалы означают горы. А горы – это почти всегда ручьи, – вслух рассуждаю я.

Мне уже очень тяжело. От жажды тошнит и кружится голова, зато голод отошёл на третий план. Цыплёнок слабее меня. Я вижу, что двигается она из последних сил и часто останавливается.

– Доберёмся до вершины – сможем осмотреться. Обязательно что-нибудь найдём ценное, – обещаю ей.

– Конечно, – соглашается.

Её едва слышно, но она не жалуется. Ни разу за последние несколько часов.

На вершине выступа мы действительно находим кое-что ценное – поляну. А на поляне, среди низкой травы – красные ягоды, сладкие и пахучие, но очень уж крохотные. Они прячутся под широкими листьями, а мы всё равно отыскиваем их и едим с жадностью, молча и не тратя времени на разговоры. Собрав все до единой, лежим с закрытыми глазами под рассеянной тенью дерева. Я аккуратно трогаю подушечками пальцев свои лоб и щёки – кожа уже не такая болезненная – ожог начинает спадать.

– Хоть бы они не были ядовитыми… – вдруг вздыхает Цыплёнок.

Я даже поднимаюсь, чтобы видеть её лицо.

– Ты серьёзно? Лопаешь ягоды и… даже не уверена в их безопасности?

– А какая разница? Ядовитые или нет, так или иначе мукам конец… – негромко сообщает она свои соображения.

У меня только брови взлетают. И всё? Вот так легко она готова поставить свою подпись под капитуляцией? Без борьбы? Без сопротивления?

– Они не ядовитые. Я не могу вспомнить название, но точно уверена, что они безопасны. Мне их вкус знаком.

– Мне как будто тоже, – признаётся она и тоже поднимается. – Пойдём дальше? Сил вроде прибавилось. Но пить всё равно очень хочется.

Сил и впрямь прибавилось. И настроения.

– Смотри, видишь вон ту расщелину? – показываю ей. – Я думаю, если ручей и есть в этой местности, то наверняка там. Нам теперь нужно только найти достаточно безопасный спуск.

Легко сказать – найти. Одно дело подниматься по каменным выступам вверх, цепляясь руками и ногами то за камни, то за ветки кустов, и совсем другое – спускаться вниз. Сорваться так гораздо проще.

– Я думаю, нам нужно продираться через кустарник, – соображаю вслух. – Даже если упадём, будет шанс ухватиться за ветки или хотя бы застрять в них.

– Согласна, – говорит Цыплёнок.

Кажется, у неё вообще нет своего мнения ни о чём. Она соглашается с любым решением и, что хуже, всегда ждёт его. Сама даже не пытается думать или что-либо предпринимать.

Под сросшимися своими верхушками в один сплошной свод кустами оказывается лабиринт из тоннелей – высохших от недостатка света веток и листьев, образовавших пустоты. Мы спускаемся задом-наперёд – так, чтобы голова находилась выше ног. Это нелегко – вокруг пыль, частично перегнившие листья, наверняка кишащие насекомыми, и духота. Пить хочется ещё сильнее.

– Чёрт… Надо было всё-таки без кустов путь искать… – сокрушаюсь я.

– Да, надо было, – соглашается Цыплёнок.

Однако, на этом пути нас ждёт награда: еда. Дерево – совсем маленькое, судя по толщине ствола – каким-то чудом растёт из трещины на каменистом склоне, даёт плоды и роняет их на кусты. Я разглядываю несколько штук на моей ладони почти с блаженной улыбкой.

– Лесной орех! – с таким же упоением сообщает их название Цыплёнок.

Всё её лицо перепачкано разводами пота и пыли, но глаза сияют от счастья. Мы находим камни подходящего размера, разбиваем орехи и с жадностью их уплетаем.

– Пить фуфет хофеться потом ещё фильнее! – предупреждает Цыплёнок набитым ртом.

– Ерунда! Влага есть и в орехах – это лучше, чем ничего. И потом, калории прибавят нам сил.

Наевшись, мы собираем всё, что нам удаётся найти и складываем каждая в подол своей футболки. Теперь передвигаться мы можем только при помощи одной руки, зато сытые.

Спустя примерно час, полуживые выбираемся из тоннелей, которые мне примерно с половины пути уже стали казаться моим посмертным адом. Внизу ощутимо прохладнее, но самое главное, слышится шум чего очень жидкого.

– Ты слышишь это? – спрашиваю напарницу.

– Да! – тоже шёпотом отвечает она.

И мы почти одновременно срываемся, перепрыгивая кочки и камни, огибая кусты, как две горные козы. То, что так животворяще журчит, как назло тоже облеплено кустами, но эти – непроходимые. У них длинные ветки-плети, сплошь покрытые острыми шипами. Мы с Цыплёнком летим вдоль них и вдоль берега ручья, как шальные, в поисках бреши в этом колючем заборе. И такое место вскоре находится.

Но… там уже занято.

Глава 5. Хозяин леса

Гора из коричневой шерсти, услышав нас, разворачивается и встаёт на задние ноги. Я знаю, кто это, я помню, что сейчас категорически нельзя поворачиваться к нему спиной и убегать – это спровоцирует у зверя инстинкт преследования, но убей не помню название животного.

– Ме-е-едве-е-едь! – воплем подсказывает Цыплёнок.

– Тихо! Не поворачивайся спиной! Не беги! Медленно… по шажочку отходим назад!

Едва я успеваю выдать инструкции, как медведь приподнимает верхнюю губу, обнажив зубы, и издаёт грозное:

– Рррррррррр!

И уже через мгновение мои ноги несут меня со скоростью света. Я перепрыгиваю кусты целиком, перебираю ступнями камни, как ступеньки, и ору «А-а-а-а!». Почему-то в этом «А» попадаются и согласные буквы, но мне некогда размышлять о том, что бы они могли означать.

В конце концов, когда ног своих я уже почти не чувствую, мне приходит на ум, что, если бы медведь принял решение гнаться за мной, он бы уже давно догнал и съел. А может быть, он решил, что Цыплёнок вкуснее? У меня уже почти просыпаются угрызения совести, как вдруг я отчётливо слышу топот её кроссовок и пыхтение позади себя.

– Ты… здесь? – то ли спрашиваю, то ли констатирую, как только у меня это получается, хотя всё ещё задыхаюсь от продолжительного бега.

Моя попутчица тоже, очевидно, не может ещё говорить и поэтому кивает. Мы стоим, прижавшись к мощному стволу раскидистого дерева, и смотрим друг на друга.

– Я ж говорила… бежать нельзя и поворачиваться… тоже… – зачем-то упрекаю её.

Цыплёнок закрывает глаза и прижимается к стволу ещё сильнее, теперь спиной. И мне становится её жаль.

Я аккуратно выглядываю из-за дерева – проверяю, нет ли медведя, и осознаю, как это глупо и по-детски. Откуда-то мне известно, что этот зверь лазает по деревьям и бегает гораздо шустрее меня. У человека нет против него шансов, вернее, есть только один – надеяться, что у животного найдутся другие хлопоты. Что собственно и произошло в нашем с Цыплёнком случае.

– Ладно. Пока что нам, похоже, везёт, – констатирую.

– И при том, по-крупному, – соглашается Цыплёнок, искоса взглянув на меня.

Мы опускаемся на землю и сидим рядышком, уложив спины и головы на ствол.

– Орехи только растеряли, – вдруг говорит Цыплёнок.

– Господи… точно!

Я не то слово расстроена. Это была единственная встретившаяся за всё время многочасового пути серьёзная еда.

– Ты не помнишь, где было то дерево?

Цыплёнок поворачивает голову в сторону склона, лоскутами покрытого то деревьями, то кустарником, то просто торчащего каменистыми выступами, и с грустью качает головой.

– Ладно. Это не страшно. Еду найдём ещё. Главное, воду нашли. Нужно напиться. Нам срочно нужно напиться.

– Может, подождём пока медведь уйдёт и вернёмся… туда? – предлагает Цыплёнок.

На секунду я допускаю такой вариант, но потом меняю решение:

– Что-то совсем не хочется. К ручью можно подойти и с другой стороны. К тому же, рано или поздно он должен во что-то впадать – другой ручей, реку или, в конце концов, в море.

Откуда я всё это знаю? Да, я точно уверена, что все реки впадают в моря или океаны. Тогда почему у меня нет ни единого воспоминания о себе?

– Ты что-нибудь помнишь? – спрашиваю у Цыплёнка. – Хоть что-нибудь?

– Ничего.

– Совсем?

– Совсем, – качает она головой.

– Но названия ягод и животных ты же помнишь, а я нет.

– Не знаю, – пожимает она плечами. – Они просто… как-то… всплывают.

У неё всё лицо в рыжих пятнышках – они и на носу, и на лбу, и на веках. Даже на кончиках ушей. Но её это не уродует – она напоминает мне солнечный блик на воде.

Внезапно она поднимает на меня свои светло-голубые глаза с вопросом:

– Как думаешь, что это? Социальный эксперимент? Или конец… всего? Тест военных на выживаемость группы молодёжи? Почему нас равное количество по полу? Это похоже на заготовку для образования пар. Как бы… как если бы мы должны были выбрать себе пару для выживания. И кому-нибудь было бы интересно, как это происходит в стрессовых условиях. Например, будет ли теперь красота в цене или физическая сила? Знания или смелость, решительность? И военные так смогут определить, какой дальше вектор задать человечеству?

Военные… Да, я припоминаю таких. У меня есть… некие знания о… мире в целом. Например, мне известно, что наша планета является частью солнечной системы, что на ней развилась уникальная в обозримом человечеству радиусе атмосфера, создавшая пригодные для жизни условия. Я также помню, что человечество очень долгое время было уверено в плоской форме нашей планеты, пока не было доказано, что она круглая. Первым это предположил древний философ. Я не могу вспомнить его имя, но знаю, что придуманной им системой мер долготы и широты Земли люди пользуются до сих пор. Я также знаю, что они живут в городах, но в моей памяти нет ни единого образа города.

– Вполне очевидно одно, – вздыхаю. – Что бы ни случилось с нашей памятью, сделано это было искусственно.

– Разве такое возможно?

– Очевидно да, и мы – живое тому доказательство.

– А зачем? – восклицает она, едва не плача.

Тут мои идеи заканчиваются.

– Не имею представления. Пойдём, напьёмся уже, наконец.

Глава 6. Грибы

Напиться нам удаётся только пару часов спустя. Оказалось, что ручей почти сразу за полянкой, где мы повстречали медведя, резко трансформировался в водопад. И чтобы спуститься к тому месту, где он снова становится ручьём, нам пришлось сделать внушительный круг.

Пили мы жадно и долго, умыли лица, отчистили шеи и руки, и даже немного одежду. К лагерю решили идти вдоль ручья. Во-первых, можно снова попить, когда захочется, а во-вторых, рано или поздно он выведет нас на побережье, и там уже главное будет правильно повернуть. Мой внутренний компас говорил, что лагерь справа, а Цыплёнок как всегда даже не пыталась спорить.

Спорю я сама с собой. Внутренние споры удаются мне особенно хорошо.

– Дуры мы, что полезли в гору.

– Почему? – удивлённо спрашивает Цыплёнок.

– Потому что все ручьи, если они есть, впадают в большую воду. Всё, что нам нужно было сделать – это пойти вдоль берега. Не надо было слушать этого напыщенного индюка…

Я очень злюсь на себя за то, что не пораскинула мозгами самостоятельно.

– Но… он же так и сказал – идти вдоль берега.

– Когда это? – останавливаюсь я, как вкопанная от возмущения.

– Эмм, – пожимает она плечами. – Может быть, до того, как ты… подошла? Я уже сейчас не помню.

– Но он же сам в лес пошёл! В самую середину!

Она снова пожимает плечами.

– Может, ему в туалет нужно было?

Господи… я как-то об этом не подумала. От огорчения… вернее, поняв, что потратила слишком много энергии и внимания на ненужные эмоции, когда следовало всё это до последней капли израсходовать на выживание, я смотрю себе под ноги. И вижу…

– О! Грибок! – как всегда вовремя подсказывает Цыплёнок.

– Выглядит… вроде бы… съедобно.

У гриба большая коричневая шляпа и толстая сочная ножка. Он определённо съедобен.

– О! Ещё один! И ещё!

И вместо орехов мы заполняем подолы своих футболок грибами.

– Даже если хорошие, сырыми их есть нельзя… – высказывает сомнения в рациональности наших действий Цыплёнок.

– Но можно высушить на солнце и сварить суп, – не сдаюсь я.

– А… в чём?

– Что «в чём»?

– Варить суп в чём? Ну, типа… ёмкость же нужна, как это… кастрюлька?

Оох… А она всё-таки умеет выводить из себя, оказывается.

– Не знаю ещё! Потом придумаем!

Если совсем голодно будет, можно и не варить, а так сушёными сгрызть. Это лучше, чем всю ночь напролёт мучиться от боли в животе, как вчера.

– Да-да, ты права, конечно же… – соглашается мой хвост.

Когда с тобой постоянно спорят – это раздражает. Но когда с тобой всегда только соглашаются – это хуже, тошнить начинает. От скуки.

Глава 7. Альфа

MorMor – Pass The Hours

Я оказалась права: не всегда лёгкий, но верный путь вдоль ручья всё-таки приводит нас на побережье. И не только.

Метров за триста до моря ручей разделяется на серию небольших бассейнов, образованных в округлых углублениях скалистого склона. С самого последнего из них вода стекает небольшим водопадом прямо на песочный пляж. Именно тут мы и обнаруживаем практически всю группу уже знакомых людей. Двое парней по очереди «принимают душ» под водопадом, остальные, расположившись в различных позах на каменных выступах вокруг заводи, генерируют «версии»:

– Что, если всё это какое-нибудь реалити-шоу? И за каждым кустом спрятана камера, а нас показывают по главным каналам по всему миру? – делает предположение рыжая девушка.

– Ага, и отдельный сайт в сети ведёт прямую трансляцию в режиме реального времени! – развивает её идею кто-то ещё.

– Может, и так, – снова говорит девушка.

Я любуюсь её волосами цвета… оранжевого металла, похожего на драгоценный, но не являющегося им. Делаю это в большей степени машинально, потому что все мои мысли в данную секунду заполнены проблемой «реалити-шоу». Дело в том, что я не имею понятия, что это такое. Может ли моя память быть повреждена в большей степени, нежели память всех остальных? Почему так произошло и с чем связано? Может ли быть, что мои знания о мире изначально отличаются от знаний остальных людей? Как такое могло случиться? Насколько «реалити-шоу» общедоступное явление?

Цыплёнок суетится, оглядывается, шарит глазами везде с кисловатым выражением лица. Наконец, осмеливается пропищать:

– А где…

Не понятно к кому она обращалась, но я тоже заметила, что его нет. Собственно, ещё даже до того, как мы спустились и окончательно присоединились ко всем.

– Альфа? – уточняет девушка с рыжими волосами. – Так он вас ушёл искать. Вместе с Ленноном.

– Альфа? – не выдерживаю. – Это не его имя!

– Но ты же сама так его утром назвала, разве нет? – напоминает мне девица, такая же упрямая, как и её огненные волосы.

– Это же ирония была!

– Не знаю, – пожимает она плечами и отворачивается, – все теперь его так называют.

– Да какой он Альфа? Индюк, скорее!

У людей вытягиваются лица, и мне сразу же становится очевидным – они со мной не согласны. И от этого начинаю нервничать ещё сильнее.

– С какой стати он тут взялся всеми командовать? Кто назначил его главным? Я вот, например, не изъявляла такого желания!

– Он командует, потому что кто-то должен. Вместе выжить будет намного проще, чем по одиночке, – отвечают мне.

– А вы ничего не заметили, нет? Ничего подозрительного? Почему у каждого из вас обгоревшие лица, и единственный без ожогов – он?

– Потому что пришёл в себя первым? – подсказывает мне Рыжая. – А как ты думаешь, будет ли твой лоб красным, если пролежит весь день под прямыми солнечными лучами? Особенно у моря, где интенсивность отражения от песка и воды ещё сильнее? Нет! Он покроется пузырями, и вместо кожи у тебя будет самое настоящее мясо, вон как у него, – тут она кивает головой в направлении избитого.

– Его-то как раз ваш «Альфа» вот так – до мяса – и отделал!

– Не знаю, – снова пожимает плечами Рыжая. – Я этого не видела. Но видела, как он оттаскивал бессознательных в тень, в том числе и тебя.

– У меня сразу после… истерика была, он помог справиться. Рядом был, разговаривал, – раздаётся чей-то голос.

– И со мной тоже…

– И со мной.

– И вас это не настораживает? – уже взрываюсь я.

Почему все они видят заслугу в том, что должно вызывать подозрения?

– Если кому и быть Главным, Старшим, то почему не ему? И имя Альфа ему подходит.

– Эй! – окликаю избитого. – Расскажи им, как тебя били! А главное, за что?

– Это правда? – обращается к нему Рыжая, но тот вместо ответа поворачивается к нам спиной и натягивает на голову футболку.

Все начинают ухмыляться, а я стою, как… оплёванная.

– Вы глупцы! – заявляю им. – Раскройте глаза! Он не один из вас, он один из них! Он единственный из всех не обгорел, он «очнулся первым» и проводил сеансы психотерапии со слабыми духом, он сразу взял на себя всякое командование, он «единственный знает, что делать», и это не вызывает подозрений? Вы серьёзно? Вот так добровольно согласитесь со статусом «альфы-вожака», который он сам себе назначил? И смиренно пойдёте туда, куда он поведёт?

– Это ты его так назвала, – снова напоминают мне.

Я даже не знаю, кому принадлежал голос – так много лиц повёрнуты ко мне.

– Повторяю: это ирония была!

– Фух, Слава Богу… вы здесь! – вдруг слышу знакомый голос.

Это кудрявый, любезно ответивший на все мои вопросы сегодня утром, спрыгивает с одного выступа на другой и спускается к нам. Только теперь мне удаётся рассмотреть его получше – на нём белая, но теперь местами испачканная грязью футболка с фотографией мужика в очках и подписью «Джон Леннон». Такие плечи у него широкие и руки сильные, что рукава этой футболки натягиваются на них, как на бубне. Думаю, всем дамочкам, здесь присутствующим, мечтается спрятаться за его спиной, но сильнее всего притягивают его всегда доброжелательные глаза и улыбка. Сейчас, правда, он не улыбается, а смотрит на меня с укором.

– Зачем убежала? – спрашивает.

– Я не убегала!

– Он… когда понял, что вы потерялись…

– Мы не терялись! – поправляю.

– Ну… вы же должны были со мной пойти. В моей группе.

– В твоей группе был Он, а с ним я никуда пойду.

Кудрявый качает головой, и с ещё большим укором заявляет:

– Со мной должна была быть только ты. А он – сам по себе. И когда все вернулись… ну, почти все, кроме вас и ещё двоих, он…

– Очень сильно разозлился, – помогает ему Рыжая, которую не спрашивали.

–… да, – соглашается Кудрявый Леннон. – Очень сильно разозлился, а точнее озверел.

– Пастух потерял несколько овец из своего стада? – делаю предположение.

Кудрявый глубоко и тяжко вздыхает.

– Думаю, он просто… реально беспокоился о вас, когда вы пропали.

И я замечаю, что кудрявый Леннон не называет того, кого мы обсуждаем «Альфой».

– А ты? Ты беспокоился? – спрашиваю я.

Просто так. Просто заполняю словами свободное пространство. Ничего особенного не ожидаю, но в ответ получаю такой серьёзный взгляд… даже немного тягучий… совсем немного, что этот разговор совершает совсем неожиданный поворот.

– Переживал.

– А вот эта куртка его… – Рыжая протягивает руку и трогает свисающую с моей талии толстовку.

– Чья? – оборачиваюсь я.

– Альфы.

Хм. Если она думает, что я достаточно глупа, чтобы снять с себя настолько ценную вещь, то глубоко заблуждается.

Я ничего ей не отвечаю, только затягиваю рукава толстовки вокруг своей талии ещё плотнее.

Глава 8. Огонь

Сквозь редкие в этом месте деревья можно разглядеть единственную фигуру на побережье – это тот же парень, который добывал парниковым методом воду. Сейчас он возится с деревяшками – наверное, задался целью добыть огонь. Огонь – это очень хорошо. Можно будет, наконец, согреться и грибы испечь.

– Эй, Умник, огонь на этот раз? – окликаю его, приблизившись.

– Умник?

– Ну это же очевидно! Кто тут самый умный?

Я даже подмигиваю ему в ответ на вопросительно поднятые брови. Мне нравится этот парень с шипящим произношением слов. Думаю, с ним можно иметь дело.

– Угу, – кивает он и показывает мне свои красные ладони. – Осинь больно…

– Давай я? – предлагаю.

Умник вручает мне сверло и планочку, клубок трута. Но надолго меня не хватает: минуты на две.

– Блин! Это вообще не реально сделать! – пыхчу я, потому что ладони огнём горят, но только не дурацкое дерево.

– Нужен шнуросек. Верёвоськая такая, – он раздвигает руки, чтобы показать примерную длину. – А у меня нет…

– У меня есть! – сообщаю ему благую весть.

Ну, не совсем у меня, конечно же – чьей бы ни была толстовка, обмотанная вокруг моих талии и бёдер. Шурок из капюшона мы выдираем без всякого промедления, затем Умник притаскивает подходящий прут, чтобы сделать «лук». В петлю мы просовываем сверло и неровным концом снова упираем в деревяшку. Работа наша теперь поднимается на совершенно новый уровень, но сколько бы мы ни тёрли, огня так и нет. Едва начинает намечаться какое-нибудь тление на нашей деревяшке, силы заканчиваются у добывающего огонь, а сменщик начинает процедуру практически заново.

– Я думаю, деревяшка недостаточно мягкая, – сообщаю свои соображения Умнику.

И подняв на него глаза обнаруживаю прямо перед ними ноги. Не похоже, чтобы они принадлежали напарнику в моём нелёгком деле, если только он не вытянул их до удвоенного размера за те минуты, пока мой взор был сосредоточен на сверле, луке и деревяшке. Это даже смешно… то, как комически я взбираюсь взглядом на вершину этой фигуры. Мне даже приходится подняться, чтобы она так не возвышалась надо мной. Некоторое время мы стоим так друг напротив друга и смотрим в глаза. Его – злющие, как и предупреждал Джон Леннон, мои… не знаю, какие. Упрямые, возможно.

– Где вы были? – гремит гром.

– Еду искали! – сверкает молния.

Не признаваться же, что за водой попёрлись преодолевать леса и горы, когда она вон спокойно ждала нас в пятнадцати минутах ленивой прогулки вдоль пляжа по левую руку от места обретения сознания.

– Нашли?

– Да.

– Что?

– Орехи, ягоды, грибы…

– Хорошо, – внезапно смягчается. – Грибы выбросить. Поиском еды завтра займёмся.

И всё, интерес ко мне потерян.

– Давно трёте? – интересуется он у Умника, засовывая руки в карманы и откровенно расслабляясь.

И вот тут-то я и замечаю на его бедре вдоль шва мягких штанов светло-серого цвета синюю вшитую бирку «Marco». И мои ладони машинально вцепляются в единственную способную согреть меня ночью вещь, словно кто-то грозит отнять.

– Давно, – уныло сознаётся Умник.

– Можно усовершенствовать эту конструкцию. Идёмте, покажу, как.

Он ведёт нас в лес. В лесу мы все ищем молодую поросль, но конечно же находит «подходящее место» именно он. Выломав из этой поросли длинный и достаточно прочный, но при этом гибкий прут, засовывает его между торчащими из земли в виде буквы V стволами кустарника. Пару мгновений задержавшись взглядом на шнурке, а точнее, на эмблемах с надписью «Marco», он привязывает один его конец к пруту, а второй зажимает в руке. Дальше используется та же техника, что и у нас с Умником, за исключением того, что половина силы, необходимой на трение, переложена на упругий прут. Теперь верёвку нужно только оттягивать, преодолевая сопротивление, обратное движение выполняет дерево.

Первый дымок появляется уже минут через десять, а ещё через пять наш трут воспламеняется…огнём!

– О, Госьподи! О, Госьподи! Огонь! – орёт Умник.

Совсем не умеет держать себя в руках. А я думаю… Очень странно, что человек, потеряв память, продолжает владеть такими мудрёными способами добычи огня. Я вот, например, сильно сомневаюсь в том, что вообще имела представление, как это делается, ещё до того, как все папки в моей голове удалили. Даже Умник вон… не знал. А он знает! Подозрительно всё это. Вот это вот всё.

Глава 9. Хозяин лагеря

Я не очень-то доверяю себе. Не хочется на себя наговаривать, но, по-моему, в моей памяти информации и опыта осталось меньше, чем в памяти всех остальных.

– Слушай, Умник, погляди-ка на эти грибы. Как думаешь, они съедобны?

Повертев в руке самый крупный, внимательно рассмотрев его со всех сторон и максимально близко от огня, он уточняет:

– Все такие? Как этот?

– Все.

– Сь вероятносю 99,99% эти грибы сьедобные. Белый гриб – один из самых сьедобных.

– Отлично! – у меня аж от сердца отлегло – ну наконец-то поедим. – Как бы нам их испечь? Ну, чтобы не спалить? На прутиках?

– Да, – кивает. – Палоськи подойдут.

В лесу уже совсем темно, но, когда глаза присматриваются, понять, где какая палка торчит, всё же можно. Проблема одна – побег сломать нужно таким образом, чтобы один конец оказался острым – затачивать-то нам их нечем, а грибы нежные и крошатся. Один мы с Цыплёнком уже испортили, но не выбросили, потому что от голода так скрутило желудки, что рука не поднимается. В конце концов, примерно час спустя, мы возвращаемся к нашему хранителю огня с четырьмя прутами, унизанными кусочками грибов.

Я замечаю, что в лесу тоже уже полыхает костёр. Спрашиваю у Умника:

– Это ты с ними поделился?

– Нет, – качает головой. – Сями расьвели.

Знаем мы уже, кто этот «сами».

Спустя ещё полчаса наша троица отщепенцев от общего коллектива греется у своего собственного костра на пляже.

Часть углей мы отгребли в сторону и сконструировали над ними держатели для наших прутиков, потому что под прямым огнём наши грибы горели, а не пеклись. Каждый, время от времени, протягивает к ним руку, чтобы покрутить. В моём попечении таких прутиков два, и я верчу их попеременно.

– Один мне, один тебе, один Умнику, – считает Цыпа, – а четвёртый кому?

– Разделим и сами съедим! – отвечаю без малейшего промедления.

– А… ему можно… ну, отдать?

Она робко кивает в сторону лагеря, где народ уже развёл свой костёр. Я разворачиваюсь и молча смотрю на неё. Просто эта просьба застала меня врасплох, так что даже дар речи пропал.

Почему люди так слепо ему доверяют? Как же так вышло, что всем он нравится, даже Цыплёнку? В чём фокус?

Со мной он не такой, как с другими. Со мной он агрессивный и злой, а с другими спокойный, уверенный. И вполне понятно, почему: я единственная, кто его раскусил, поэтому передо мной ему не нужно разыгрывать свою роль.

Я так проваливаюсь в собственные думы, что не замечаю, как от леса отделяется тень. Вернее, замечаю, но не придаю должного значения. Вместо нормальной логики, в моей голове в это мгновение царствует какая-то отчаянно кривая, размякшая «недо-логика». Я распрямляю спину и плечи, чтобы казаться стройнее, кровь приливает к моим щекам… а лучше бы к мозгу.

И только когда прямо перед моими глазами проносится нога в серой штанине, до меня доходит, что вся наша конструкция летит ко всем чертям, а грибы вместе с палочками – в костёр.

– Я же сказал! Грибы выбросить!

Вначале я оторопело смотрю на то, как тонкие деревянные веточки теряют свою прямую форму и очень быстро прогорают, разделяясь на более мелкие фрагменты, как кусочки грибов чернеют и обугливаются.

– Ах ты, с-с-сволочь… Ах ты, гад… – выдыхаю вначале шёпотом, потому что от шока голос пропал.

Но он почти сразу возвращается с удвоенной силой:

– Да как же ты меня БЕ-Е-Е-СИШЬ!

Резонанс от моего ора расходится по всему лесу и отразившись от гор, возвращается эхом. Я даже на ноги вскакиваю и вытягиваюсь в струну, чтобы быть… на этот раз, зловещее.

– Ты меня тоже бесишь! И поверь, не меньше! Ещё двое таких же «умных», как ты, пропали неизвестно где! Сборище дебилов какое-то!

Я смотрю на него в упор, переваривая информацию, но почему-то она оседает не в том месте, в котором надо. Где-то на заднем плане я слышу робкое «Ребята, усьпокойтесь! Мы все усьтали просьто…», но состояние моё – невменяемое бешенство. Тьма в глазах и в голове. Трясущимися от злости руками я разматываю связанные вокруг талии рукава толстовки, размахиваюсь и швыряю ему в лицо. Как-то странно дёрнувшись, он хватается за щёку. Вначале я думаю, что от неожиданности, но потом, когда он убирает от лица руку и смотрит на свои пальцы, на них видна кровь. И хотя к этому моменту совсем уже стемнело, и свет от огня искажает все оттенки, она настолько яркая, болезненно алая, что я мгновенно остываю. Прихожу в себя.

Цыплёнок сидит на песке, закрыв лицо ладонями и тихонько всхлипывает. Умник бурчит что-то неразборчивое себе под нос.

– Эй! У вас всё в порядке? – внезапно доносится голос от второго костра в лесу.

Это Леннон. Он даже привстал, стараясь разглядеть нас получше.

– В полном, – получает такой сухой, что даже как-то скрежещущий ответ.

Он наклоняется, поднимает толстовку и, зажав её в руке, уходит. На этот раз к людям. Я смотрю ему в след и вижу, как изредка он подносит руку к лицу, пока идёт – очевидно, вытирает кровь.

У меня и в мыслях не было причинять ему любой физический вред. Как такое могло получиться? Потратив почти весь остаток вечера на размышления, я прихожу к выводу, что всё дело в металлической молнии. То ли её зубцы неудачно оцарапали его лицо, то ли бегунок.

Он даже не был в лагере. Вынырнул из темноты с совсем противоположной стороны. И вот, где он был? При том, совершенно один? Да почему же никто кроме меня не задаётся такими простыми вопросами? Кто все эти люди? Клоны овец?

Глава 10. Охрана

Угрызения совести терзают ровно до того момента, как общество начинает укладываться спать. И не потому, что я чёрствая или бессердечная. Как раз наоборот: слишком эмоционально воспринимаю комедийно драматическое представление «Кто первая займёт место для ночлега рядом с ним».

– Смотреть противно, – бурчу и поправляю ветки-настил для ночлега.

– Почему? – спорит Цыплёнок. – Все хотят ощущать себя хотя бы в относительной безопасности, пока спят. А рядом с ним безопаснее всего.

И тут я обнаруживаю, что когда она смотрит на тех, кто успел отхватить себе место рядом с подстилкой вождя, в её глазах как будто… зависть?

В эту ночь, когда рассеянность и слабость, связанные с первым пробуждением, уже полностью исчезли, каждый из нас старается позаботиться о комфорте. Не знаю, кто первым придумал ломать еловые ветки и делать из них подобие матрасов, но его примеру последовали и все остальные. Поскольку толстовки у меня больше нет, приходится и одеяло тоже соорудить из таких же веток и листьев. Укрывшись, ощущаю себя медведем в берлоге, но за этот первый и самый нелёгкий день я устала так сильно, что засыпаю, не обращая внимания на мысли о гусеницах и мелких насекомых, живущих с вероятностью сто процентов в листьях подо мной и надо мной. Закрываю глаза и стараюсь разглядеть в себе хоть какие-нибудь воспоминания. Может быть, в сознании, разморенном сном, приоткроется хотя бы одна дверь, за которой я увижу свет памяти?

Просыпаюсь посреди ночи то ли от чьего-то храпа, то ли от уханья ночной птицы где-то совсем поблизости. Стволы сосен, чуть более чёрные, чем окружающая их тьма, навевают ужас, но… воды я от жадности выпила очень много накануне. К тому же, кто-то сказал, что, наполнив желудок водой перед сном, можно обмануть голод хотя бы на время, пока уснёшь.

Я отодвигаю ветки, консервирующие моё тепло, и холод ночи обжигает. Так сильно, что меня почти сразу начинает потряхивать. Надо же, думаю, днём не знаешь где укрыться от жары, а ночью так холодно, что даже дыхание образует пар.

Кто-то улёгся прямо напротив моих ног. В темноте я едва не наступаю на него, но вовремя успеваю сделать свой шаг шире. Ветки, поломанные моей ступнёй шумно хрустят, и я замираю. Но никто не просыпается, поэтому я двигаюсь дальше.

Не успеваю отойти и на пару десятков метров, как чувствую, что позади меня кто-то есть.

Останавливаюсь и резко оборачиваюсь – он тоже встал и не двигается.

И мы застреваем в этом «смотрении» в глаза друг другу. Из всего, что происходит в этом месте, в этом сумасшедшем мире, наши регулярно примагничивающиеся взгляды – самая странная вещь из всех.

– Я не хотела!

– Знаю.

– Извини!

– Хорошо.

«Хорошо», а глаза не отрываются. Как и мои, впрочем.

– Раз так, можно мне, пожалуйста, одной… отойти?

– Нет.

– Почему?

– Потому что это лес. И звери – не самые опасные в нём животные.

Ну, разумность в его доводах присутствует, это сложно отрицать.

– Я отвернусь, – обещает.

Лунный свет прекрасно освещает его лицо. Я смотрю то на его царапину, то в глаза. Очень странная штука – доверие. Вроде бы и должно подчиняться логике, а нет! Вырывается из-под её контроля и живёт, как хочет. Ну вот почему я… тоже ему доверяю? Почему не испытываю ни страха, ни тревоги рядом с ним, ведь видела же, как он избивал человека! Причём, что бы я ни говорила себе или людям, с самого начала оно у меня было. Всегда. Может, есть что-то ещё, связанное с ним, какое-нибудь событие, которое я не помню, но оно осело где-нибудь в подсознании?

Когда возвращаемся, постель у моих ног оказывается пустой. Кто-то ещё, наверное, захотел в туалет, кто-то, кого я всё-таки разбудила.

Я укладываюсь на своё место, укрываюсь ветками с головой и приказываю себе игнорировать завывания в животе. Завтра будет другой, не менее нелёгкий день, еда найдётся хоть какая-нибудь, но, чтобы добыть её, мне понадобятся силы. Много сил.

В ту ночь мне снится ребёнок, точнее, мальчик. Самое примечательное в нём – улыбка. Он как-то… сияет ею, что ли. Мы сидим рядом на деревянной перекладине и болтаем ногами. У него очень много волос на голове, и я рассматриваю их, а он усиленно мне рассказывает наше будущее. Потом я не смогу вспомнить, что именно он говорил, но чувство… полного беспечного комфорта, которое я при этом испытала, остаётся со мной до самого конца следующего дня.

Глава 11. Любить его будет больно

Утром, когда я открываю глаза, постели у моих ног уже нет. Ещё не все проснулись, но многие уже разбрелись по лагерю, большинство заняты омовением у бассейнов с водой.

Цыплёнок тоже уже проснулась и выглядывает из-под веток, смотрит на меня своими бледно-голубыми глазами.

– Доброе утро, – говорю.

– Доброе утро, – улыбается в ответ.

– Доброе утро! – здоровается с нами кто-то третий.

Это Джон Леннон собственной персоной. Физиономия у него довольная.

– Вставайте. Он ждёт вас на пляже.

И он действительно ждёт. Стоит, широко расставив ноги, засунув руки в карманы своих штанов, и смотрит на… берег без воды. Бескрайний.

– А вода где? – вырывается у меня тут же.

– Отлив, – объясняет Леннон. – И судя по его протяжению, мы не на берегу моря. Это океан.

Идти по обнажённому океаническому дну довольно забавно. Кое-где уцелели водоросли и смиренно ждут, прижавшись к песку, когда вода вернётся. Крохотные крабы то тут то там поспешно меняют место своей дислокации, и тут же покоятся внушительные останки их взрослых сородичей.

– Прилив уже начался, – ровным и безымоциональным голосом сообщает нам он. – У вас не больше пары часов, и нужно поторопиться.

– Поторопиться куда? – спрашивает Цыплёнок.

– Набрать еду. Я же сказал, что еда будет сегодня.

Последние слова он произносит, кротко взглянув на меня.

– О, это очень хорошо! – радуется Цыплёнок. – Мы голодны.

– Да, все уже оголодали, – поддерживает её Леннон.

– А где… еду набирать? – интересуюсь я.

– Здесь.

Едва он касается руками мокрого песка, я сразу понимаю, зачем. Там, гораздо глубже, в мокрых слоях морского дна спрятались на время отлива раковины с моллюсками. Их можно есть! Их очень даже можно есть!

Всё это всплывает в моей памяти одной большой волной, как будто был штиль, но вот подул ветер и внезапно нагнал одну единственную лазурно голубую гору воспоминаний. Мои руки снимают мокрый песок слой за слоем, торопятся в азарте совершить находку первыми, пока те другие руки роют свою уже вдвое более глубокую ямку. И вдруг мой палец пронзает острая боль. Я отдёргиваю руку, но по всей ладони, перепачканной мокрым песком, уже струится кровь.

– Осторожно! Не порежься осколками раковин! – почти вскрикиваю я.

Он на мгновение застывает, потом поднимает глаза и впервые смотрит на меня. Не впервые вообще, но впервые не как вожак, а как человек. И делает это так долго, что мне даже становится неловко. Потом, словно опомнившись, возвращается к своей работе. Я не замечаю, что бы его движения как-то изменились, но в то же время задумываюсь о том, откуда в моей голове все эти картинки? Откуда эти знания? Словно всё это уже было.

Добывать моллюсков оказывается просто, хотя закапываются они очень глубоко – иногда на расстояние больше метра в глубину. Чтобы дышать, им приходится приоткрывать раковину и высовывать длинную ногу на поверхность. Похожа она на хобот какого-нибудь ужасного доисторического животного и выглядит, прямо скажем, не очень. Когда моллюск затягивает ногу обратно, в песке остается углубление. По этим углублениям их и можно вычислить – чем оно больше, тем больше раковина, и тем глубже она прячется. Чем меньше это углубление – тем меньше придётся копать, но и обед будет скромнее.

– В них полно протеинов, витаминов, и других необходимых селовеку весесьв! Одного такого хватит, сьтобы обесьпесить энергией и силами на пару дней! Это грандиосьная находка, Альфа!

О боже, думаю. Ну почему же я не вспомнила об этих моллюсках первой? Это были бы сто очков на мой счёт. Люди были бы мне благодарны и, как следствие, стали бы прислушиваться к моему мнению.

– Возьмите ровно столько, сколько нужно для еды на один раз. Хранить их нельзя, – командует наш герой.

Надо сказать, я тоже ему признательна за эту идею. Откуда-то мне известно, что моллюски – это вкусно, полезно, сытно.

Двое парней из лагеря направляются в нашу сторону. Подходя к нам, они зовут его:

– Альфа!

Я вижу, как перекосило его лицо. Ему не нравится, когда его так называют, но предложить людям другое имя он не может. Или не хочет? Или не может, но не по той же причине, по которой все остальные? В любом случае от того, что он испытывает дискомфорт, я тоже чувствую неловкость. Это ведь я его так «нарекла». В тот момент и подумать не могла, что издёвка станет его титулом.

– Двое так и не вернулись, – сообщает один из подошедших.

– Я знаю, – сухо отвечает он.

Ага, думаю. Значит, не все тут овцы. Есть и другие, кто может соображать. Ну, или хотя бы ставит весь этот коллектив под сомнение вместе с его вожаком.

– Леннон, мне понадобится помощь. Пойдёшь со мной?

С каких это пор вожаки просят, а не приказывают?

– Конечно.

– Умник, остаёшься за главного, понял? Проследи, чтобы все поели.

Ага! Привилегия быть уважаемым и иметь право выбирать, оказывается, предоставляется не всем. Вот вам и расслоение общества.

– Будет сьделано! Даже не бесьпокойся.

– И ещё раз: моллюсков возьмите ровно столько, сколько нужно для еды на один раз. Хранить их нельзя.

– Я сьнаю! Отравления могут быть ужасьными. Вплоть до летального исьхода!

– Не знаю насчёт летального, но за… людьми нужно следить. Понимаешь? И за девочками присмотри.

Он бросает в мою сторону недобрый взгляд, открывает было рот, чтобы что-то ещё произнести, но затем просит:

– Отойдём на пару слов, Умник.

Глядя им вслед, я задумываюсь. Может ли быть такое, что ему не нравится не только имя, но и статус? Может ли быть такое, что он вынужденно взял на себя роль предводителя? Может ли быть такое, что я ошиблась на его счёт?

Мы с Умником быстро приходим к мнению, что к добыче обеда следует привлечь всё население нашего лагеря, за исключением пропавших и тех, кто отправился на их поиски. Прилив очень скоро накроет наш сад морских фруктов метрами ледяной солёной воды.

На моё удивление копать моллюсков приходят не все. Ну, по крайней мере, мне не удается насчитать пятнадцать положенных человек.

– Интересно, – говорю, – а где остальные?

– Ну, может плохо себя чувствуют? – предлагает Цыплёнок. – Вчера многим было плохо, болели животы.

Меня начинает раздражать её привычка вечно всех оправдывать. Я искренне не понимаю, почему работают не все, а кушать будет каждый? С другой стороны, она права: животы вчера болели. Подозреваю, что у всех. И у тех, кто не добыл еду – от голода, и у тех, у кого получилось её найти – ещё сильнее.

Моя раковина оказывается просто огромной – больше двух моих ладоней. Ею при желании, если не жадничать, можно накормить троих. Цыплёнку тоже удается добыть раковину, но у неё маленькая, меньше средней.

– Ничего! Мне хватит! – улыбается она.

Надо же… такое ощущение, что у неё никогда не бывает ни занудного настроения, ни отрицательных эмоций. Отложив свою добычу в сторону, она тут же бросается на поиски другого углубления, и на этот раз ищет побольше. Заметив, что я наблюдаю за ней, объясняет:

– Он вернётся голодным.

А я думаю: «Не он, а они». В лагере отсутствует четверо парней. Всё то время, пока мои истерзанные песком и мелким ракушечником руки роют вторую яму, охотясь за ещё чьим-нибудь обедом, я ставлю под сомнение не собственный альтруизм. Мне интересно, как называется чувство, которое я испытала, когда Цыпа проявила заботу о нём.

Вода прибывает слишком быстро. Её температура настолько низкая, что босые ступни словно сжимают промышленными тисками – так больно. И я обнаруживаю в себе упорство: невзирая на боль, на усталость, из последних сил ускоряюсь. Моя яма стремительно наполняется водой, сочащейся из её стенок, но это мне даже немного помогает – жижу выгребать намного легче, нежели грести стёртыми пальцами грубый песок. И у меня получается добыть ещё одну раковину. Эта величиной с три моих руки.

FINNEAS – Love is Pain

Возвращаются они, когда на берег потихоньку начинают опускаться сумерки. Оба невесёлые. Леннон сразу спешит к людям, и уже через минуту в деревне слышен девчачий смех и его заводной хохот.

Главный идёт прямиком к морю – ищет уединения. В том, как он опускается на песок, бездна усталости. Я хмурюсь, глядя на него. Сегодня весь день меня занимали глубокие думы и ещё более глубокие сомнения.

Он поднимает к голове руки. Растопырив пальцы, совершает такое движение, как если бы машинально собирался пропустить между них пряди волос. Ага, думаю, значит до этого приключения лысым ты не был. И волос когда-то было много, судя по тому, как широко ты загребаешь то, чего теперь нет, и они точно не были короткими. Он замирает, словно впервые не обнаружив шевелюры, потом проводит ладонью по черепу и уже обеими руками по лицу.

Надо сказать, он уже не лысый. За эти дни его череп покрылся тем, что на подбородке было бы щетиной, но у него просто очень короткие волосы, четко обозначившие направление своего роста.

Вижу его не только я. Цыпа тоже. Смотрит, как завороженная. Затем внезапно подскакивает, будто кто-то её со всей силы подбросил, и в руках у неё я замечаю запечённую на костре раковину – она не выпускала её весь вечер, берегла, чтобы никто «случайно» не подумал, что это лишняя порция. Вначале она резво бежит к нему, перепрыгивая песочные барханы и кусты изумрудно-белёсой травы, но приблизившись, замедляется и стоит какое-то время позади, словно растерявшись или испугавшись.

Он чувствует, что не один, и разворачивается, смотрит то на раковину, то на заботливую девушку. Затем его напряжённое лицо разглаживается и расплывается улыбкой. Нормальной.

Это впервые, когда он улыбается, и это…

Как же называется это чувство? Я испытываю его не в первый раз. Причём, теперь ещё острее. Чувство неправильности? Несправедливости? Обиды? Да, идея сохранить еду для тех, кого нет в лагере, была её, но раковину ведь достала я.

Она усаживается рядом с ним и что-то рассказывает, пока он ест. Он не торопится, хотя видно, что за этот день во рту его не побывало и маковой росинки. Усталость, которая залегла под его глазами тёмными кругами, линиями на лбу и заломами у его рта, словно разглаживается, рассеивается. Он снова смотрит на неё. И снова. И снова. Потом что-то говорит, она заливисто хохочет, чуть запрокинув голову, и он опять улыбается. Ей.

А у меня это пакостное чувство… щемящей тоски где-то под рёбрами.

Глава 12. Гигиена

Однако зацикливаться на отрицательных эмоциях некогда. Я – судя по всему, человек практичный и приземлённый – почти мгновенно переключаюсь на вопросы бытового характера.

Уже на второй день жизни без памяти хронический голод вытесняет на задний план острая потребность помыться горячей водой. Особенно в интересных местах. Мысль лихорадочного рыщет в закоулках полупустого сознания в поисках решения этого животрепещущего вопроса и, в конце концов, находит.

Вдоль всего побережья этого дикого и необитаемого места, будь оно островом, полуостровом, или просто куском суши у моря (мы ещё не знаем наверняка), можно найти мусор цивилизации. Чаще всего это пластиковые бутылки разных цветов и степени прозрачности, фрагменты полиэтилена, куски ментолового цвета верёвки, ошмётки рыболовной сети и другие пластиковые останки.

В первый день, когда мы с Цыпой возвращались с поисков воды, я заметила полузарытую в песке металлическую ёмкость. Тогда моя голова была целиком занята более насущным вопросом – поиском еды, теперь же, когда голод вечно с тобой, но поступление пищи в организм происходит относительно регулярно, всё, о чём крутятся мысли – это какой-нибудь металлический сосуд, который можно было бы поставить на горячие угли и спустя время получить немного горячей воды.

И в моей памяти всплывает торчащий из песка бочок чего-то предположительно цилиндрической формы сделанного из металла. В моих надеждах и мечтах это нечто приобретает образ алюминиевой кружки.

На её поиски я и отправляюсь днём, когда становится ясно, что жизни Цыпы ничто не угрожает. И на этот раз удача улыбается мне во весь рот – предмет, закопанный у песчаных дюн почти уже около леса, действительно оказывается алюминиевой кружкой. Она покрыта коррозийными пятнами и выпавшей в осадок солью, однако всё ещё цела и пригодна для использования. Я долго оттираю её мелким песком и ракушечником, так что она даже начинает сиять новизной. Ну, почти.

Деликатную гигиеническую процедуру решаю отложить на то время, когда все улягутся спать – всё-таки по территории нашего лагеря и в радиусе пары километров от него постоянно шастают десять парней. Да и девушек в свидетели тоже не особенно хочется получить.

Я жду, пока все уснут, и стараюсь не крутиться, чтобы не вызывать ни у кого подозрений. Как только всё стихает, вылезаю из своего относительно тёплого убежища и сразу же жалею, что не назначила процедуру на дневное время – от холода меня аж трясёт. Зато у затухшего костра тепло, и пока вода греется в кружке на углях я едва не засыпаю. Мне также приходит мысль, что полу остывшие угли можно как-то придумать использовать, чтобы согреваться ночью.

– Ладно, – говорю себе под нос. – Подумаю об это потом. А пока надо уже по-быстрому решить вопрос с омовением, а то не уснуть же – всё же чешется.

Самое простое в данной ситуации было бы отойти на пару шагов в лес, но лес ночью – это даже для моей феноменально устойчивой психики сильный перебор. Не то что бы мне было прям страшно, но… страшновато.

Поэтому я выбираю берег. Там открыто, достаточно светло благодаря лунному светильнику, местность просматривается далеко, и медведи к морю не подходят – делать им тут совершенно нечего. А если всего пару сотен метров пройти в сторону, начнутся каменные валуны, за которыми и можно будет, наконец, спрятаться.

Но стоит мне завернуть за такой камень, очень даже подходящий по высоте, как мой рот накрывает что-то очень внезапное и сильное. Мои руки и всё моё тело в долю секунды обездвижены, и нечто внушительных габаритов тащит его за камни в лес. А я – тряпичная кукла, которая от шока и неожиданности даже не способна сообразить, что надо же сопротивляться!

Сделать это удаётся только в лесу. Кто-то продолжает удерживать меня так крепко, что дышать тяжело, придавливает грудью к стволу дерева.

– Тише! – вдруг шипит на меня. – Это я.

В моей крови так зашкаливает адреналин, что я не сразу понимаю, кем бы могло быть это «Я».

– Сейчас отпущу тебя. Главное не шуми! Не шевелись! Не издавай ни-ка-ких звуков!

В ответ я начинаю брыкаться. Не знаю, проснулся ли инстинкт самосохранения, но голос «Я» теперь не просто узнаю, он мне до боли знаком.

– Тише! – шипит он. – Сейчас всё испортишь! Смотри вон!

Он удерживает мою голову и туловище так, что даже если бы я и хотела дёрнуться, не получилось бы. Мои спина и затылок прижаты к его груди, а вся моя передняя часть – к дереву. Даже ноги скованы одной его ногой. Спрут самый настоящий.

Вдруг я вижу ещё человека. Он выныривает из-за камня, следуя тому же маршруту, что и я. Его фигура двигается вначале на нас, и я даже успеваю подумать, что мучить меня теперь будут двое, но человек сразу сворачивает, как только камень заканчивается. Обходит его вокруг один раз, затем ещё раз. Он явно удивлён обнаружить… вернее, не обнаружить ничего. Или никого?

Рука, до этого сжимавшая мой рот, ослабляет хватку. Так как я молчу и больше не вырываюсь, потому что сосредоточенно наблюдаю за человеком на пляже, меня отпускают со всех сторон. Хотя грудь его, придавливающую меня сзади я бы вернула. В плену было, по крайней мере, тепло. А теперь меня трясёт вдвойне: и от страха, и от холода.

Мы стоим за деревом молча, каждый теперь по отдельности, и наблюдаем, как человек на пляже рыскает между камнями, проходит дальше по берегу, потом возвращается, снова обходит вокруг моего камня дважды. К этому времени мы уже даже не стоим, а сидим на игольчатом настиле из сухой сброшенной хвои под деревом. Наверное, это сосна, думаю я. Хотя, других вариантов и нет – на побережье лиственные деревья не растут.

Мне уже очевидно, что человек ищет меня. Вопрос в том, зачем?

– Кто это? – спрашиваю шёпотом.

Он отвечает не сразу.

– У меня так же точно два глаза, как и у тебя. И они не владеют идеальным ночным видением. Но хромой у нас в лагере только один.

Да, он прав: хромой имеется, и он один. Зачем я ему?

Как только странный преследователь удаляется восвояси, я сообщаю:

– Мне в туалет надо.

– Иди, – позволяют мне. – Недалеко только. Как закончишь, отведу в лагерь.

Потом добавляет:

– А кружка зачем?

Хоспади, думаю, хорошо, что темно и не видно, какая я красная.

– Ничего интересного для тебя.

Он смотрит на меня во все глаза, явно подозревает в чём-то нехорошем.

– Просто помыться надо!

– А, – говорит он. – Ну так ты ж всю воду расплескала. Давай, пошли уже, наберём заново.

– Не я расплескала!

Но он делает вид, что не слышит, шурует себе по направлению к лагерю. И всё, что мне остаётся – это бежать за ним вслед.

– Мне тёплая нужна…

Не знаю, почему мне так стыдно сознаваться в своих потребностях, потому что Альфа реагирует на них куда как более естественно:

– Согреем.

Уснуть невозможно. Адреналин всё ещё в крови, хотя вокруг и храпят люди. Все на месте, насколько я могу судить – и Хромой, и Альфа. Моя логика в полном раздрае, как и уверенность в собственной правоте. Чего хотел от меня Хромой? Если ничего плохого, то почему ни разу не окликнул? Он появился почти сразу за мной, значит, не мог не видеть. Почему и зачем Альфа «показал» мне «преследователя»? Он же мог просто показаться… ему достаточно было всего лишь появиться на сцене, чтобы Хромой отменил все свои планы, если они у него были. А если всё это постановка? Заранее продуманный и разыгранный спектакль? Зачем это Альфе? Восстановить моё доверие. Зачем это Хромому? Да он же безвольный раб – что прикажет хозяин, то и выполнит. Даже если задание потенциально может ему навредить.

Кому верить? Кого опасаться?

Что, если я до сих пор ошибалась? Только вот, в ком?

Глава 13. Орехи

На следующий день отлива нет. Вернее, он есть, но совсем не такой, какой нам нужен. Вода отходит всего на несколько метров, а моллюски у самого края прибоя не живут: сколько бы мы ни рыли, даже там, где есть углубления, под ними ничего нет.

– На приливы и отливы влияют Луна и Сонсе, –  задумчиво вспоминает Умник. – Поэтому их часьтота и сьтепень меняюся в зависимоси от дня месяца и времени суток.

Я понимаю две вещи:

Первая. Альфа соображает и ориентируются на ходу.

Вторая. Он не знал, когда будет отлив. Если бы знал, придумал бы, как запастись провизией.

Можно же, например, было организовать нечто вроде хранилища для моллюсков в песке и регулярно поливать их водой? Вечно они бы там не прожили, но до следующего обеда протянули бы наверняка. Для такого смекалистого парня, как Альфа, подобное решение – просто раз плюнуть. Так почему же он не додумался до него? Потому что не знал графика и протяжённости приливов и отливов в этой местности.

Парни придумали охотиться на рыбу при помощи заострённых копий. Сделать такое копьё сложно – нет достаточно острых инструментов. Всё, что мы можем себе позволить – это раковины от вчерашних моллюсков. На одно такое копьё у меня уходит несколько часов, но оно оказывается не самой сложной частью операции. Здесь обитает плоская рыба, которая зарывается в песок. Некоторые особи достигают такого внушительного размера, что теоретически попасть в неё заострённой частью копья должно быть не так и сложно. На деле же получается это даже не у всех парней. Вода настолько ледяная, что мне приходится каждые пять минут выбегать на сушу и согревать ступни, закапывая их в нагретый солнцем песок. Спустя два часа безрезультатной беготни туда-сюда, я понимаю, что мой единственный шанс поесть сегодня – это лес.

– В лесу живёт медведь! –  напоминает Цыплёнок.

Её глаза раскрыты так широко, что похожи на тарелки с небесно-голубыми донышками.

– Я помню. Но если мы не будем есть хотя бы раз в сутки, силы добывать еду быстро закончатся. Ты думаешь, кто-то из этих людей накормит тебя?

Она бросает взгляд в сторону парней на берегу. Эта группа отделилась от остальной по очень простому принципу – каждый из них смог поймать рыбу. Некоторым удалось сделать это дважды.

Они без зазрения совести взяли из лагерного костра огонь, развели на удалении собственный, словно подчеркнув, что делиться не намерены, и теперь запекают на углях рыбу.

– Думаю, поделятся с нами. Мы же вчера все вместе откапывали моллюсков.

– Да, но каждый съел то, что выкопал.

– Не каждый, –  уточняет она, но я не обращаю на это внимания.

В общем, в лес я иду одна. На этот раз пробираюсь осторожно и изо всех сил вглядываюсь в стволы деревьев в надежде вовремя разглядеть тёмную шерстяную спину. Сейчас лето – полно ягод. Медведь не голодный, а значит, не должен нападать, если только его не напугать.

Я обнаруживаю у себя отличную память на места и умение ориентироваться. Вчера, не отдавая себе в том отчёта, я вела нас с Цыплёнком вдоль склонов и выступов – по ним гораздо легче ориентироваться, нежели по стволам деревьев, которые все похожи друг на друга.

Но по мере продвижения вперёд меня не покидает ощущение, что за мной кто-то наблюдает. Я это чувствую. И когда отчётливо слышу хруст сломанной ветки позади себя, мгновенно прячусь за толстый ствол дерева. Я жду минут пять и выглядываю – никого. Через минуту выглядываю ещё раз – никого.

Но мне не могло показаться. И это ощущение чужого взгляда на затылке – это всё не просто так.

Проходит ещё около десяти минут, но никто не появляется.

Будь это животное, думаю, оно бы уже сдвинулось с места. Значит, человек? Можно вернуться назад и обыскать деревья. Но что, если этот кто-то сильнее меня? Что, если он не просто наблюдает за мной? Что, если он… чего-то хочет?

Я напрягаю память, пытаясь найти такое место, где можно было бы исчезнуть из поля зрения преследователя хотя бы на время. Спустя минуту в моей голове готов план. Главное теперь –  оказаться там быстрее, чем решится напасть тот, кто идёт за мной.

До покатого скалистого склона удаётся добраться уже минут через десять бега, настолько быстрого, что я дышу с трудом. Дыхание срочно нужно успокоить, иначе преследователь услышит меня раньше, чем должен потерять из виду. В том месте, где склон образовывает острое ребро, я карабкаюсь вверх до выступа –  за ним и спрячусь. Делаю это, практически задыхаясь – страх и тревожность не дают держать под контролем баланс сил.

Очутившись наверху, я зажимаю рот обеими руками и максимально растягиваю вдохи и выдохи через нос. Это помогает. Моё дыхание становится нормальным и бесшумным как раз к тому моменту, когда из-за стволов сосен и кедров появляется тот, кого я жду.

Это человек. Мужчина. И я его знаю. Это… Избитый, которого все в лагере теперь называют Хромым. Он действительно прихрамывает на одну ногу, и я даже знаю почему – однажды увидела. На ней у него здоровенный синяк. Сустав тоже опух и кожа вокруг него лилово малиновая, как если бы по нему очень сильно ударили… чем-нибудь. Другой ногой, например, обутой в большую белую кроссовку.

Хм, думаю. Он шёл за мной по пятам. Что бы это могло значить?

Выяснять сразу мне как-то не хочется. Хоть и хромой, он всё равно вдвое больше меня. Ну, пусть не вдвое, но больше и сильнее. К тому же, ведёт себя этот парень странно. Ни с кем не сближается, держится обособленно, но ест жадно, много и всегда успевает. Очевидно, ему тоже ничего не удалось поймать, и он решил, что я знаю, где можно достать другую еду.

Он долго ходит кругами вокруг и прислушивается. Причём делает это настолько… по-звериному, что в какой-то момент его уши и впрямь начинают казаться волчьими.

Я вспоминаю, как Альфа, вновь уходя утром на поиски пропавших, окликнул меня, и когда я подошла, сделал шаг, чтобы быть ещё ближе, и прошипел на ухо: «Держись от него подальше!». Ему не нужно было показывать пальцем. Я хорошо поняла, кого он имел в виду. Возможно, в том числе и по этой причине не бросила своё копьё на берегу, а взяла с собой.

И я ложусь плашмя, прижимаюсь всем телом к камню – рано или поздно он додумается поднять глаза. Мой выступ здесь не один, и подняться на него не так и просто. Мне повезёт, если Хромой не догадается, что я здесь, или сделает вид, что не догадался – с больной ногой забраться сюда ему будет сложно, а у меня есть пути к отступлению.

Внезапно я покрываюсь мурашками, у меня даже волосы дыбом встают: как же он гнался за мной с настолько больной ногой? Как же это вообще возможно? Или ему действительно очень сильно было нужно меня догнать? Зачем?

А солнце, тем временем, выползает из-за склона и постепенно заливает площадку, на которой я прячусь. Кожа на лице и руках снова начинает печь, и я не придумываю ничего лучше, чем лечь лицом вниз и спрятать под себя руки. Белая ткань футболки, прикрывающая мою спину и плечи – это конечно не стопроцентная защита, но лучше, чем ничего. Может, вот он, его план? Притворяться, будто не знает где я, пока не изжарюсь заживо или спущусь сама?

Но у него, похоже, нет никакого плана. Он словно мается – бродит от склона к лесу и обратно, иногда садится на землю, и, обняв колени руками, раскачивается. От этой картины мне становится не просто страшно… Когда не знаешь, чего ожидать – это всегда самое жуткое.

Внезапно из лесу доносится хруст и шуршание. Слышу это не только я, но и Хромой. Он даже привстаёт, словно охотящийся зверь. И в одно мгновение ока срывается в направлении шума.

И даже теперь я не доверяю обстоятельствам. Что если он воспользовался этим шумом, чтобы обмануть меня и сделать вид, что ушёл?

Выступы на этом склоне выглядят преодолимыми, и я решаю подняться выше – может быть, даже на самый верх – насколько хватит сил и проходимого пути.

У меня получается. Уже полчаса спустя я стою на вершине скалы. Перед моими глазами завораживающая картина: лес, не густой, потому что выживающий на скалистой местности, наша маленькая речка, собирающая в себя все окрестные ручьи, заснеженные макушки гор вдали и океан позади меня, отделённый пройдённой полосой хвойного леса. Отсюда мне легко видны все ореховые деревья в округе – будто зная наперёд, что голод теперь – это постоянный спутник, я запомнила, какого цвета были листья дерева, которое однажды уже накормило меня. Их форму не увидеть с этого расстояния, но цвет и текстуру кроны вполне можно. Я выбираю самое большое и самое близкое ко мне дерево, такое, добраться до которого было бы проще и быстрее всего. Солнце уже не так сильно палит кожу, оно словно устало за долгий день и теперь льёт свой золотисто-оранжевый свет только туда, куда достанет.

Мой мир настолько прекрасен, что даже голод становится не таким острым и требовательным. Страх растворяется в золоте света, в изумрудной зелени лесной шубы, одевающей склоны гор. Я вижу источник треска и шуршания, избавившего меня от выматывающей осады Хромого – крупную, скорее, круглую медведицу и двух медвежат. И я вновь думаю о своих близких.

Тоска – вот это слово. Я испытываю её почти постоянно. Особенно тяжело по ночам, днём легче, потому что днём голова и руки заняты добычей еды.

Мне удаётся найти много орехов, но я беру ровно столько, сколько помещается в завёрнутый подол футболки так, чтобы обе руки были свободны. В одной у меня заточенное для ловли рыбы копьё – мало ли, для чего ещё оно могло бы мне пригодиться в лесу, а в другой дубина. Я не случайно на неё набрела, а долго искала подходящую. С таким вооружением чувствую себя увереннее и свободнее.

Все остальные опавшие орехи, ещё не найденные ни людьми, ни животными, я закапываю под деревом. Вторую закладку делаю неподалёку от лагеря – с другой стороны ручья, в песке на пляже. Почему-то пляж всё же кажется мне самым безопасным местом, невзирая даже на ночное происшествие с Хромым.

Цыплёнок получает от меня десять орехов, но съедает только пять. Другие пять бережно заворачивает в край своей футболки. Я даже не спрашиваю, зачем, вернее, для кого.

Глава 14. Тайник

White Rabbit – Jefferson Airplane Surreal

Ей стало плохо не сразу. Прошло, может быть… минут тридцать-сорок. Вначале появилось красное пятно на плече.

– Что это?

В её глазах испуг, но паники ещё нет.

– Я не знаю, – говорю. – Может, ты оцарапалась где-нибудь?

– Нет! Я точно помню. Ну, то есть, я хочу сказать, с памятью у меня конечно, проблемы, как и у всех, но я не царапалась!

– Хорошо-хорошо! Всё пройдёт, не переживай.

Пятно краснеет на глазах.

– Пойдём к ручью… попьём, – предлагаю. – Можно попробовать сполоснуть водой это место, ну а вдруг поможет?

Что ещё я могу придумать?

У ручья она начинает нервно чесать живот, и я понимаю, что дело дрянь.

– Посиди здесь, я Умника найду.

Когда мы прибегаем к ручью – уже втроём с Умником и Рыжей – Цыплёнок едва способна понять наши вопросы – всё её тело покрыто алыми пятнами, практически на глазах превращающимися в малиновые.

– Это аллергическая реакция, – констатирует Рыжая. – И похоже, сильная.

Умник кладёт руку себе на лоб и выдаёт протяжное «У-у-у» – как будто хоронит уже кого-то, Рыжая отступает на полшага назад. Я припоминаю, что такое аллергическая реакция – это не должно быть заразно, но в режиме выживания лучше принять меры предосторожности.

Спустя ещё минут десять у Цыплёнка появляется отдышка, а через час мы видим первые судороги.

– Ей крышка. Без медицинских препаратов мы ничего не сделаем, – с прискорбием сообщает Рыжая.

В ней есть определённая доля чёрствости – это я уже успела понять, но сейчас ей так же тяжело быть свидетелем нелепой смерти, как и нам с Умником.

– Предположим, что мы – часть эксперимента, – рассуждаю вслух. – Пусть у него разные цели, но все они объединены словом «социальный». В таком случае, наша смерть не является целью, она может быть только побочным эффектом. Поместив нас в суровые условия выживания, они должны были позаботиться дать шанс тем, у кого есть смертельно опасные заболевания. То есть, если, к примеру, у человека астма или больное сердце – у него должны быть при себе лекарства, снимающие приступ. Это как… уравнять его шансы на выживание и борьбу за место в социуме с остальными.

– Если бы это было так, ещё пару часов назад над нами кружил бы вертолёт с командой спасателей.

– И весь эксперимент сорван? Двадцати людям стёрли память, представляешь объём работы?

– Это не хирургическое вмешательство – ни у кого нет шрамов на черепе.

– Даже если использовали гипноз, не думаю, что это так просто.

– И сьто? Про медикаменты? Продолжай! – напоминает мне Умник.

– Про медикаменты… у неё должно быть что-то с тобой. При себе.

– Может быть, – соглашается, наконец, Рыжая. – Обыщите её.

– Я? – вытягивает лицо Умник.

В общем, мне становится очевидным, что обыскивать подругу придётся самой.

В течение всего последнего часа Рыжая восседает, скрестив ноги, в двух метрах от нас – на всякий случай, чтобы не заразиться. Умник всё это время гладит больную по голове, по мягким цыплячьим волосам. А я стараюсь не спрашивать себя, в чём моя проблема? По крайней мере, не сейчас. Я заставляла себя хотя бы взять подругу за руку, но так и не смогла. Потом мне пришло в голову, что за все последние дни я ни к кому другому не прикасалась. Ни разу. Мне это неприятно.

И сейчас дотрагиваться до тела подруги – биосистемы, выделяющей тепло, мочу и фекалии, а также слюну и иное… – мне противно до такой степени, что я закрываю глаза и думаю о холодной воде в заводи.

В её карманах ничего нет.

– Посмотри бельё, – командует Рыжая.

– Бельё давай ты! – рявкаю я в ответ, да так, что та аж деланно откидывает голову и спину назад.

– Полегче, эй!

Я пробую докричаться до сознания Цыплёнка, но оно какое-то невменяемое. То есть, оно как бы есть, она даже иногда открывает глаза, но словно не слышит ничего.

И я представляю себе, как мы её хороним. Как вырываем большущую яму на берегу, как Главный вместе с Ленноном укладывают туда её тело, как Умник говорит слова прощания. В моих глазах появляется вода, в носу щиплет, и на этой волне я лезу в её бюстгальтер. Он сделан из кружевной ткани – очень красивый, в отличие от моего. Но ни в какой его части нет потайного кармана, ничего из того, мы надеялись найти.

Трусы… их практически нет. Тоже кружево, но здесь его ещё меньше, чем в районе груди.

– А у неё секси-обмундирование, – комментирует Рыжая. – Умник, хватит пялиться!

– Она умирает! – с возмущением напоминает тот.

И я с ним согласна: как можно думать о чём-то ещё, кроме как спасти человека, когда он явно отдаёт богу душу?

– Да ладно, может, ещё очухается. Штанины проверяли?

– Штанины? – переспрашиваю.

– Да. Низ джинсов у неё посмотри какой широкий. На её месте, если бы я что и хотела спрятать, то положила бы это туда.

Она права. Штанины закатаны и держатся не сами по себе, а при помощи хлястиков на кнопках. При этом они настолько широкие, что при желании там можно было бы спрятать не только таблетку, но и целую аптеку.

В правой мы находим кольцо. В левой – то, что искали. Только, это не таблетка. Это два шприца и две пластиковые капсулы.

– Я думаю, это оно, – Умник практически вырывает находку у меня из рук.

– А если нет? А если это что-то другое? Наркотик, например? Очень похоже, – Рыжая даже приближается к нам, нарушив собственные принципы, чтобы рассмотреть капсулу поближе.

– Да… осень похоше на наркотик, – кивает Умник.

– Но у нас нет альтернатив. Либо мы вкалываем это сейчас, и оно поможет, либо она в любом случае умрёт.

Мой взгляд на вещи простой – нужно действовать.

– А если нет? – снова вносит сомнения Рыжая. – Что если это наркотик, и ты сейчас введёшь ей слишком большую дозу? Тогда она гарантированно умрёт. А аллергическая реакция не всегда фатальна, она ещё может отойти. Вот, смотрите, и дергаться уже перестала.

– Наркотики не бывают в капсюлах!

Умник раздражён. Он явно не верит в версию наркотика.

– Мы теряем время, – говорю я. – Если это лекарство, она должна принять его вовремя, иначе и оно не поможет.

Умник надламывает капсулу и набирает полный шприц.

– Вот, – протягивает мне. – Коли.

От вида маленького шприца в моей руке я покрываюсь мурашками. Потом меня бросает в жар, и на мгновение я даже задумываюсь, не может ли и у меня быть аллергической реакции?

– Коли! – приводит меня в чувство Рыжая. – Если она не очухается после этого, мы будем наверняка знать, что во второй капсуле кайф! – подмигивает.

Ну, у каждого свои недостатки, думаю. Мне вот ещё нужно понять, что ещё кроме отвращения к чужим телам и прикосновениям, прячется в моей голове.

Я ввожу иглу в её вену вод наклоном, постепенно выдавливаю из шприца лекарство. Аккуратно вынимаю и кладу на траву. Шприц нужно во что-то завернуть, в широкий лист, например, где-то спрятать, лучше закопать. Откуда в моей голове это желание – сейчас раздумывать некогда.

– Ну, теперь ясно, кто из нас медсестра, – снова подначивает меня Рыжая. – Я вот, например, понятия не имела, куда это засовывать и как.

Действительно. Когда мне поручили сделать инъекцию, я даже не задумалась о том, как это делается.

– Может, я врач? – спрашиваю себя вслух.

– На врача ты по возрасту не тянешь.

– Сколько мне… ну, на твой взгляд?

– Лет…семнадцать– восемнадцать. Ну, в крайнем случае, девятнадцать. Но не больше.

– В семнадсять она не может быть медсесьрой. В восемнадцать и девятнадцать тоже. А есьли это сосиальный эксперимент, то все мы – совершеннолетние. Её кто-то научил. Кто-то… из близких.

Близкие…

Об этом я много думала в последние дни, вернее, ночи. К трём утра обычно так сильно холодает, что я всегда просыпаюсь, и уснуть обратно уже практически нереально – слишком сильно бьёт дрожь. Что интересно, мёрзнем все, но никто ещё не простудился.

Родители. Кто они? Есть ли они? Живы ли они? Есть ли у меня братья и сёстры, или я одна? Был ли у меня парень? Любили ли меня? Почему мне невыносимы чужие тела? Что со мной не так?

Цыплёнок открывает глаза часто, поэтому момент, когда он становится осознанным, мы пропускаем.

– По крайней мере, она больше не задыхается и не дёргается, – говорю. – Значит, мы всё сделали правильно.

– Или она скоро окочурится, – не унимается Рыжая.

– Посему ты такая? – наконец, не выдерживает Умник.

– Какая?

– Жестокая, – уточняю я.

Рыжая на пару секунд задумывается, но ответить не успевает.

– Ребята… – слышим мы шипение вместо голоса.

– Уф, ну Слава Богу! – подскакивает Рыжая.

– Ка-а-ак ты? – Умник хватает её ладонь и крепко сжимает. – Лучсе? Мозесь дысать?

– Могу… но трудно…

– Мы сделали тебе укол, – говорю ей я. – Нашли капсулу в твоей штанине.

– А…. да… – кивает она и пришибленно улыбается. – Там было что-то… я забыла.

Глава 15. Держать ответ

Парни не возвращаются в этот день. Только на следующий, ближе к вечеру. За это время я успеваю обдумать очень многое и о многом пожалеть. Когда их фигуры появляются в поле моего зрения на фоне возгласов и даже вскриков остальных членов нашего коллектива, сердце готово выпрыгнуть от счастья и у меня.

Кроме того, что все четверо всё-таки вернулись живыми и относительно здоровыми, в нашем мире случается новый поворот – рюкзаки. На каждом из парней по пять, то есть, всего двадцать – столько же сколько и нас. Радость встречи очень скоро превращается во всеобщую истерию – каким бы ни было содержание сумок, жизнь каждого из нас преобразится.

Все четверо выглядят уставшими и измотанными. И грязными. От них разит потом так, что у меня слезятся глаза. Но и сквозь эти слёзы мне, наконец, видно, почему все в нашей группе так заворожены единственным её участником.

Всё вокруг меняется с его появлением. Вечер становится теплее, костёр ярче, люди улыбчивее, лес уютнее. Словно в давно пустующем доме вдруг загорелся очаг. Или же огонь в нём разжёг необычный человек: всего лишь вошёл в дверь, но от ударной волны его энергии холодные угли вдруг вспыхнули пламенем. В эти дни я поняла, что будь он в лагере, первым, к кому я побежала бы за помощью, когда Цыплёнку стало плохо, был бы он. Но его не было.

– Ну, как дела? – обдаёт он нас улыбкой.

Вернее, Цыпу обдаёт, а нам – мне, Рыжей и Умнику – достаётся то, что от неё отразилось. Он смотрит на неё не так, как на остальных. Совсем не тем взглядом, каким регулярно «обследует» членов нашего коллектива – ровно три секунды на каждого. Он смотрит на неё долго, мягко и улыбается не только ртом, но и глазами. Они становятся такими… притягательными, когда он щурится.

Цыпа тоже ему улыбается. Причём так… что я даже начинаю подозревать, а не влюбилась ли она? Я бы не удивилась. Он и близко не мачо, но, когда рядом с тобой вдруг возникают эти плечи, руки, вся эта высота его роста, как бы ты не заставляла себя быть бдительной и недоверчивой, чувство безопасности рождается и неумолимо растёт само собой. Рядом с ним спокойно. В нём, вне его и вокруг него живёт уверенность.

Леннон тоже высокий. У него также широкие плечи и крепкие руки, но… мужественность – это ведь не только о телосложении? Есть что-то ещё… неосязаемое, но куда более мощное, определяющее. И это ощущают все: и девочки, и мальчики.

– Просто супер! – пытается перетянуть на себя часть его внимания Рыжая.

Но он даже не смотрит на неё. И на меня тоже не смотрит, но, не глядя, подошёл так близко, что я ощущаю щекой тепло, исходящее от его плеча, обтянутого влажной и серой от пыли футболкой. От запаха его пота у меня начинает кружиться голова. Но не в том направлении, в каком она кружится от ароматов всех других немытых людей в этой деревне. В противоположном.

– Вы ели? – спрашивает он у единственного интересующего его человека.

Она тупит взгляд и перестаёт улыбаться. Остальные тоже не решаются выдавать подробности происшествия.

– Что случилось? – теряет он терпение.

– Ели. Но кое-кто едва не отдал богу душу, – докладывает Рыжая.

– Кто? – тихо уточняет он и, наконец, впервые одаривает Рыжую своим вниманием.

Та не теряется:

– Она, – кивает на Цыпу.

Я начинаю уважать Рыжую. Эта, похоже, самая бесстрашная тут из всех.

– Она, – теперь кивает на меня, – накормила её орехами. И мы тут едва не стали свидетелями быстрой смерти от анафилактического шока.

Он разворачивается ко мне всем телом. Впервые с тех пор, как вернулся, его глаза смотрят на меня. И моя шея втягивается в плечи автоматически, то есть абсолютно против моей воли. Ему даже говорить ничего не нужно – всё в его взгляде.

Все молчат. Наверное, молча поют мне реквием.

– Что? – защищаюсь, потому что кроме меня делать это, как обычно, не кому. – Я же не знала, что у неё аллергия! На лбу у неё это не написано!

– Да, – как-то утробно рявкает Рыжая. – Как и то, что у неё припасено лекарство на случай приступа. Это какой дурой надо быть, чтобы спрятать его и никому об этом не сказать?! А если бы мы… она не догадалась? – Рыжая снова кивает на меня. – Фактически… она спасла твою… подружку от смерти. Если бы не её вечное упёртое стремление во всё засунуть свой нос и разобраться, Курёнка сейчас уже жрали ли бы черви.

Он хмурится и вглядывается в лица каждого из нас. А я краснею от такой поддержки.

– И к тому же, орехов она могла нажраться в любой другой день и набрать их своими руками. Хотя это вряд ли – в лесу нужно уметь ориентироваться, рисковать попасться на глаза крупному животному или… не животному. И думать там надо хорошо, а не хитрить.

Во мне бушует такая мощная эмоциональная буря, что я понимаю только отчасти глубокий смысл сказанного. Больше даже как намёк, потому что всё то, что Рыжая вменяет сейчас Цыпе, станет мне очевидным позднее. Я не умею видеть людей насквозь, а вот у Рыжей, похоже, в этом талант. И я даже начинаю немного её опасаться.

– Хорошо, что у тебя нет аллергии на моллюсков, – стараюсь увести разговор в другую сторону.

– Не знаю, – пожимает плечами Цыплёнок. – Может, и есть. Я не знаю.

– Ну, не было же в тот вечер, когда мы все их ели?

– А я не ела.

Главный, уже успевший повернуться к нам спиной, чтобы ретироваться по своим делам, останавливается, как вкопанный. Рыжая тоже аж уши оттопырила. И все мы получаем хороший такой кусок романтики от нашего группового любовного торта:

– Я отдала свой Альфе.

Меня начинает подташнивать.

– Как это? Ты отдала ему тот… большой. А маленький разве не съела?

– А маленький кто-то стащил, пока я жарила у костра большой.

– То есть, ты моллюска вовсе не ела? Так? – уточняет, нахмурившись, Рыжая.

– Так.

И он, наконец, оборачивается. В его глазах… тепло.

– Если б я не знал, как ты отреагировала на орехи, сейчас бы отругал тебя за этот поступок. Свою еду НИКОМУ отдавать нельзя! НИКОМУ! Если хочешь выжить. Пойдём, у меня кое-что для тебя есть.

И они уходят туда, где у него кое-что для неё есть. Не держатся за руки, но их ладони находятся так близко, словно они хотят, но не решаются при всех это сделать.

– Спасибо, что поддержала, – говорю Рыжей.

– Да ладно! – хмыкает та. – За вами так забавно наблюдать. Такой цирк!

Я снова не понимаю, о чём она. Но это, в общем-то, обычная вещь. Когда дело касается Рыжей, такое со мной часто случается. И, подозреваю, не только со мной.

Невзирая на всеобщую истерию по поводу рюкзаков, Главный объявляет, что их раздача будет проводиться завтра при свете дня, потому что содержимое каждого персонифицировано. Никто не хочет, чтобы его личные вещи достались кому-то другому, поэтому скрипя сердцем люди соглашаются.

Ближе к сумеркам происходит неожиданное – меня на короткое время навещает сам центр нашей маленькой Вселенной. Он усаживается рядом на песок за барханом, где я прячусь от ветра и рисую пейзаж на песке. Так, балуюсь Главное, здесь ещё не так холодно, как в лесу – песок отдаёт накопленное за день тепло, и я тихонько греюсь.

– Как ты? – спрашивает.

На его голову надет капюшон его толстовки – он чаще всего именно так и ходит – прячет свой уже не такой и голый череп.

– Прекрасно, – вру. – А ты?

– Тоже. Этот… – он кивает в сторону лагеря, – больше не таскался за тобой?

И хотя он не называет никаких опознавательных признаков обсуждаемого персонажа, мы снова оба знаем, о ком речь.

– Один раз. Когда я за орехами ходила.

– И?

– Я спряталась. Он подождал какое-то время, потом ушёл.

И я не уточняю, насколько долгим было это время. Опускаю детали о том, как Хромой «вымораживал» меня часа три, а точнее, «поджаривал» на солнцепёке.

– Хорошо, – кивает. – В лес одна не ходи. Я же предупреждал! Это опасно.

– Знаю. Еды не было, – объясняю.

– Это понятно. Но расставляй приоритеты! Голодная смерть наступит ещё не скоро, а что на уме у этого… я не знаю.

– Никто не знает.

Как и то, что на уме у тебя. Он ещё довольно долго сидит рядом, хоть и молча. Цыпа гуляет одна по берегу и пару раз бросает в нашу сторону взгляды. У меня возникает чувство, словно я без спросу взяла чужую вещь.

Глава 16. Имя

Shallou – Silhouettes (Audio) ft. Vancouver Sleep Clinic

Утром Альфа объявляет нам, что все двадцать рюкзаков на месте, и вскоре каждый получит свой. Но вначале нужно выяснить, где чей, потому что их содержимое отличается.

– Похоже, что все мы собирали свои рюкзаки сами и запасались тем, в чём нуждаемся больше всего, – говорит он.

Безрадостно, но все в лагере соглашаются с тем, что нужно подождать и разобраться. Каждый хочет получить именно свои вещи, а не просто чьи-нибудь. Хотя за эти первые дни мы так наголодались и намёрзлись ночью, что, я честно говоря, была бы рада любому рюкзаку, лишь бы в нём оказались тёплая куртка, шампунь и зубная паста.

Позднее, Альфа, Леннон и ещё трое парней располагаются на краю лагеря и что-то бурно обсуждают. Мне, естественно, нужно знать, что, поэтому я якобы по делам прохожу мимо. Неторопливо так. Услышать успеваю только то, что они говорят о социуме. Один из парней произносит «религия – важная часть в построении этой системы». Завидев меня, они умолкают и ничего не говорят, хотя девушки среди них тоже есть – это Цыпа и Рыжая. Цыпа сидит рядом с Альфой и держит в руках тонкие прутья, пока он маленьким ножом обрабатывает прут подлиннее и прочнее. Рыжая занята тем, что помогает в том же Леннону. Я понятия не имею, что они делают, но как-то смутно догадываюсь – это оружие… для охоты. Откуда у них ножики? Ведь решили же, что имущество в рюкзаках персонифицировано, и трогать его нельзя, пока не будет найден какой-нибудь способ выяснить, кому какой принадлежит. Я что-то пропустила?

Кто-то что-то говорит так негромко, что мне не разобрать, потом другой голос ему отвечает ещё тише, словно бы нарочно, чтобы у меня не было и шанса услышать, о чём речь, а после этого все семеро разражаются хохотом. Меня аж передёргивает. Мысль, что смеются надо мной, больно стучится в виски, но я не даю ей хода.

Я грею в своей кружке воду, чтобы помыть волосы – за них уже противно браться.

– Спасибо, Эл, – окликают меня.

Это Цыпа. У меня нет времени на разговоры, но она проявляет настойчивость – в прямом смысле хватает за запястье, чтобы заставить себя выслушать.

– Я не знала, что это ты… ну, мне помогла, – заявляет.

А я думаю: вчера на признательность у тебя был целый вечер, но ты молча улеглась спать. Чего же прицепилась ко мне прямо сейчас?

– Вообще-то, мы все трое тебе помогали. Но, будь здорова. Чего это вы там так смеялись? – решаю воспользоваться случаем и выяснить это.

– Когда?

Она как-то так странно смотрит, что у меня возникает ощущение, будто бы прекрасно знает, о чём речь, но намеренно тянет время и не отвечает.

– Час назад примерно, у костра. Когда я мимо проходила, вы там ещё деревяшки затачивали.

– А, это Альфа лук делает для охоты. Он говорит, что мы вполне можем охотиться на крупных птиц – он видел гусей где-то в лесу у озера. Да, он там озеро нашёл.

– Ясно. Здорово. Я бы тоже научилась из лука стрелять.

– Он сказал, в лес ходить будут только мальчики.

– Ну, я не удивлена даже, что он так сказал. Тоже мне, законодатель.

– Да, и об этом тоже говорили, что лагерю нужны законы и система наказаний.

– А смеялись чего?

– Альфа пошутил. Всем смешно было… Эл.

– Почему ты называешь меня «Эл»?

– У всех уже есть имена, кроме тебя. Понимаешь? Это просто первым пришло в голову. Не знаю, почему. Я, кстати, вспомнила своё имя.

А вот это уже интересно.

– Серьёзно? И какое же оно?

– Альфия.

– Альфия?!

– Да. Меня звали Альфия, это точно

– Вспомнить своё имя – большое достижение. Никому ещё не удалось, так что ты впереди всех. И как же у тебя это получилось?

– В рюкзаке была куртка, а в куртке потайной карман – его не сразу найдёшь, потому что он спрятан внутри другого кармана – побольше. В кармане был кусочек бумаги и на ней написано карандашом «Альфия».

– Можешь показать этот кусочек?

– Какой кусочек?

– Бумаги с твоим именем.

– А, это… Я как раз и хотела, но где-то… потеряла. Он маленький был. Совсем. Выпал, наверное…

Я стараюсь не рассмеяться в голос. Господи, как же примитивно! Альфа и Альфия? Серьёзно? Вот такой простой расчёт приведёт к цели? Он, может, и вызывает у меня определённые подозрения, но вот в чём я его точно не подозреваю, так это в тупости.

– Ну… Альфия, так Альфия, – говорю. – Приятно познакомиться.

– А ты? Ты не… придумаешь себе имя?

И я соображаю, что она права: у большинства из нас уже есть имена, полученные разными способами, но работающие на своих обладателей. Всегда проще сказать: «Отнеси эту порцию жареных моллюсков Леннону», чем «…вон той девице с волосами цвета сушёной травы, но не той, у которой красная футболка, а той, у которой белая. С пятном. Потому что есть та другая, тоже с такими же волосами, но у неё на футболке, тоже белой, нет пятна.»

Мне срочно необходимо придумать себе имя. С именем я стану частью общества. Без него у меня как бы нет занятого места, отведённой под меня ячейки. На ум ничего не приходит ни с первой попытки, ни со второй. И я понимаю, что в моей памяти нет имён. Ни мужских, ни женских. Я не помню ни одного человека, у которого было бы имя, ни одного лица. Поскольку у меня есть более важные хлопоты на сегодня, я решаю отложить это важное дело – толком поразмыслить над ним.

– Слушай, мне нужно забрать рюкзак. Извини, в другой раз обсудим…

– А ты ещё не забрала свой? – с удивлением поднимает брови Цыпа. – У тебя какой номер? Я помогу.

– Номер?

– Ну, да. У всех же есть. У меня вот, например, второй.

Тут она прилично оттягивает ворот своей футболки со спины и на позвоночнике так низко, что почти уже между лопаток, тёмно-серой краской выведена цифра два.

– Обалдеть… – выдыхаю.

– Да. Альфа – первый. У Умника четырнадцать. У Леннона одиннадцать. А у тебя?

Я покрываюсь мурашками, когда она заходит за мою спину и оттягивает мою футболку: неужели мы всё-таки пронумерованы?

– Семь, – объявляет Цыплёнок. – Ты седьмая.

Альфа действительно умудрился смастерить лук. И судя по тому, как ловко у него получается попадать в кленовый лист, прилепленный чем-то к дереву, стреляет он не в первый раз. В отличие от Леннона.

– Не натягивай тетиву стрелой! – со смешком подсказывает ему Альфа. – И натянуть её на лук нужно было потуже. Вот, смотри: стрела находится между указательным и средним пальцами. Хват делаешь кончиками трех пальцев: указательного, среднего и безымянного. Чем меньше ты касаешься пальцами хвоста стрелы, тем точнее выстрел.

Он поднимает руки, прижимает к лицу тетиву, натягивая её пальцами, и мышцы на его плечах и предплечьях становятся такими… явными, чёткими. Потом он стреляет, и стрела попадает в точности в маленькую птицу, та, внезапно потяжелев, камнем падает Леннону под ноги. Я не в силах сдержать восторг и охаю.

– А знаешь, почему все смеялись? – неожиданно спрашивает меня Цыпа.

Мне сейчас не до неё – весь мозг занят инструкциями, которые Альфа выдавал Леннону по поводу тетивы и правильного хвата стрел.

– Почему? – машинально спрашиваю.

– Он сказал, что у тебя лошадиное лицо.

– Кто, он? – так же машинально уточняю.

– Альфа.

И вот тут только до меня доходит. Вначале опадает осадком где-то в зоне восприятия, а потом ударяет по сознанию мощной эмоциональной волной.

– Что, прямо так и сказал?

На самом деле, мне всё это неинтересно, но от шока включился робот, запрограммированный во что бы то ни стало поддерживать разговор.

– Ну… да. Один признался, будто бы помнит, что в прошлой жизни любил лошадей, сказал, они ему снятся и он балдеет от этого. Тогда Альфа предложил ему любоваться на тебя.

– Зачем?

– Затем, что твоё лицо похоже на лошадиное.

О Боже…

Глава 17. «Некрасота»

Fading through – Vancouver sleep clinic

Мне ни приходило в голову, что я могу быть некрасивой. С самого начала воспринимала себя кем-то нормальным и обычным, но может, это не так? Я перебираю в памяти девушек, и все они в той или иной степени симпатичные, каждая по-своему. Есть одна прямо очень красивая – с длинными чёрными блестящими волосами и миндалевидными глазами. Парни вечно шутят на тему, кому она достанется. Может, наша группа – это некий баланс, и яркости необходим противовес? Что если этот противовес – я?

От огорчения у меня даже в животе разболелось.

Я брожу по лесу весь день – деревьям ведь плевать, как я выгляжу, смеяться они не станут. Орехов набрала давно, а обратно идти не хочется – днём лес кажется и теплее, и ласковее, чем лагерь.

Но как только солнце перекатывается на другой бок, и свет его становится не таким жарким, страх всё же пересиливает обиду, и я возвращаюсь к лагерю.

Людей в нём почти нет – наверняка все на берегу запекают рыбу, а может, и птицу – у кого что. У меня орехи – это единственное, что я способна самостоятельно добыть. Ну, моллюски ещё, но с ними не всегда получается.

У ручья тоже пусто, когда подхожу напиться.

Я размышляю о привлекательности. Почему, люди разбиваются на пары? Леннон вон, например, по какому принципу выбрал Рыжую для обнимашек? По какой причине она выбрала его? И ещё куча народу, зная друг друга без году неделю, уже спят вместе? Да, так теплее, но всё же…

Мне интересно всё-таки, как я выгляжу.

В заводи у ручья есть место, где вода почти не двигается – единственное зеркало, которое приходит на ум. Увидеть своё отражение в море почти нереально, а вот здесь, в тени деревьев, небольшой кусочек стоячей воды – это практически зеркало.

Видно, конечно, не очень, но… мне нравится моё лицо. Шрамов нет, уродств тоже. Ничего похожего на лошадь или вызывающего отвращение. Волосы светлые – это и так было известно, но я не знала, что они такие длинные. Они намного длиннее, чем я думала. Брови ровные, немного темнее волос. Губы не такие грубые, как у Рыжей, не большие и пухлые, как у Цыплёнка, но и не тонкие. Они аккуратные. И чтобы убедиться в этом, я трогаю их кончиками своих пальцев, и не могу оторвать взгляд от собственного отражения.

Мне интересно, какого цвета у меня глаза, и я наклоняюсь ближе к воде, чтобы разглядеть, но внезапно моё зеркало искажается мелкой рябью. Я не сдаюсь, жду, пока отражение вернётся. Но то ли здесь слишком темно, и мои зрачки максимально расширены, так что радужку не разглядеть, то ли мешают тени деревьев, то ли качество зеркала подкачало, как ни поверну лицо – цвет глаз неясен.

– Синие.

Сказано это было совсем тихо, но от испуга меня так подбросило, что я чуть в воду не свалилась. Пока ищу глазами источник голоса, мой мозг уже сличил его с хранящимися в почти пустых архивах памяти образчиками и выискал среди них подходящий.

Ну конечно! Кто б ещё это мог быть? Сидит, развалившись на каменном выступе так, словно не застрял полуголодным на необитаемом острове на краю земли без каких-либо внятных перспектив по вопросам будущего.

– Точнее, серо-синие. Металлический такой оттенок серого. Ну… типа, синий и в нём металл… из которого делают оружие… массового поражения.

Выражение его физиономии самодовольное. Он голый по пояс, а на камне рядом растянута его футболка – сохнет.

– Гигиена превыше всего? Если б только ты так же стремился к чистоте внутри себя…

Он отвечает сразу, не потратив ни секунды на размышление, словно ожидал моих слов, был к ним готов.

– У меня внутри чисто.

– Идеальная чистота?

– Неидеальная. Но с санитарными нормами полный порядок.

– Так какого цвета у меня, говоришь, глаза?

Вот теперь он настораживается.

– Синие.

– Как думаешь, а у лошадей тоже синие?

– У лошадей?

Ни один мускул на его лице не дрогнул, не выдал смущения. И этот человек говорит о внутренней чистоте?

– Ну, разве не ты утверждал, что моё лицо похоже на лошадиное?

Он замирает. Так неотрывно на меня смотрит, что даже не моргает. Потом совершенно спокойно заявляет:

– Я никогда бы такое не сказал. Ни о тебе, ни о ком-то другом.

– Да брось! – усмехаюсь я. – Ты же только что вот отыскал в моих глазах металл массового поражения!

Едва я успеваю это произнести, как он вдруг вскакивает, спрыгивает с выступа и приближается ко мне так быстро, что я едва успеваю встать на ноги, чтобы встретить его во всеоружии.

Но хоть я и стою, он всё равно смотрит на меня сильно сверху вниз. Я упорно не отвожу взгляд – не сдамся, не признаю, что он сильнее.

А он всё смотрит, так долго, что у меня начинает кружиться голова.

– Если я говорю о массовом поражении, – произносит тихо, почти шёпотом, – я имею в виду, что у тебя самые красивые глаза из всех, какие я помню. Какие видел, с тех пор, как очнулся.

Но смотрит он не в глаза, а на лоб, волосы, губы. На губы дольше, чем на всё остальное. Настолько дольше, что его сомкнутые, приоткрываются.

– Коричневые, – говорю ему.

– Что?

Он словно в трансе, будто жутко хочет спать и засыпает на ходу с открытыми глазами. Мне кажется, у него тоже очень сильно кружится голова.

– Твои глаза. Они коричневые. Тебе же интересно знать их цвет?

И тут я наблюдаю, как быстро он просыпается, от его транса не остаётся и следа. Пару мгновений он молча на меня смотрит, потом вдруг начинает хохотать. Я бы сказала, истерически.

Потом уже, оставив меня в покое, возвращаясь за своей футболкой, словно не хотя, на ходу, сообщает:

– Карие, шоколадные, кофейные, бархатные, на солнце карамельные, цвета тёмного мёда… и только у тебя для меня нашлось одно слово «коричневые»!

Его хмыканья слышны ещё какое-то время, пока он спускается вниз по выступам, уже исчезнув из вида.

Что я такого сказала? Что? Коричневый разве плохой цвет?

Глава 18. Не болезнь

Shift – Henry Green

Я плохо сплю ночью – боль в животе усилилась. К утру она становится настолько интенсивной, что как только начинает светать, я поднимаюсь и спешу в туалет – мне кажется, это должно помочь. До подходящего места практически бегу, но как только получается снять джинсы, обнаруживаю на белье кровь. Она же приливает к щекам – от шока мне становится жарко, и даже боль как будто притупляется или теряет свою актуальность.

Но память всё-таки приходит на помощь. Не сразу, правда. Это очень странный процесс, как паззл из кусочков, фрагментов прошлого, где я уже переживала подобное, и мои эмоции – радость, грусть, удовлетворение.

Я осознаю, что кровь на белье – это не болезнь. И как только это происходит, страх отпускает, но возвращается боль. Она почти невыносима. Настолько сильна, что у меня темнеет в глазах. Я ложусь прямо на землю и скрючиваюсь, сворачиваюсь, как улитка. Задерживаю дыхание и жду облегчения. Оно приходит секунд через десять. А вместе с ним и тошнота. Меня рвёт ничем, потому что ужина не было. И я теряю сознание на неизвестное время.

Прихожу в себя тоже от боли, но что странно не в животе, а на лице – падая, немного стесала щёку и висок.

Потеря сознания оказывается временным обезболивающим для нижней части моего тела. Я живу так недолго – минут двадцать, а по истечении этого срока всё возвращается.

Спустя несколько часов мне уже известно, что боль имеет волнообразный характер и усиливается при движении. Поэтому самое лучшее – затаиться, замереть и не двигаться.

А в лагере, тем временем, происходит делёжка рюкзаков. Рюкзак – это, возможно, ключ к выживанию. В рюкзаке может быть одежда, еда, лекарство. В рюкзаке, если его собирала девушка, обязаны быть страховочные средства женской гигиены.

Я трижды снимала джинсы и стирала их в ледяной морской воде, потому что у источника рядом с деревней вечно кто-нибудь есть. То пьют, то моются, то просто сидят и треплются ни о чём.

В те моменты, когда в синусоиде боли случаются впадины, я размышляю о том, как же мне быть с пятнами. Нужно как-то дойти до лагеря и там получить свой рюкзак. Желательно сделать это максимально быстро, пока не проявится моя проблема. Всё это можно было бы провернуть, если бы не боль.

Боль измотала меня, замучила, вытянула силы, но и это не главное. Она вогнала меня в яму. Да, я словно в яме, из которой нет желания выбираться. Кто-то слабый внутри меня иногда предлагает: «плюнь на рюкзак», оставайся здесь, где тебя никто не видит. А если рюкзак кто-нибудь заберёт себе – пусть. Пусть я умру, а у них будет больше шансов на выживание.

Ещё вчера «Главный» взял на себя дерзость перераспределения. Он заверил всех, что содержимое каждого рюкзака таким и останется, но… но каждый «добровольно» обязан пожертвовать любую еду из рюкзака (если таковая имеется) для девушки с аллергией.

– Вы можете утолить голод тем, что найдёте, а она нет. И пока мы не откроем новые безопасные источники пищи, ей нужно как-то выжить, – заявил он.

Лагерь молчаливо погрузился в недовольство, но никто не возмутился. Безусловное повиновение. Мне тогда пришло в голову, а как же: «Свою еду никому отдавать нельзя»? Вероятно, правила и законы выживания для всех разные.

Я долго собираюсь с силами и духом. На следующей впадине нужно будет быстро ещё раз застирать пятно, затем добраться до лагеря и забрать рюкзак. Всё это очень быстро, потому что «окно» у меня маленькое, а кровотечение сильное.

Я мастерю прокладку из мха и тонких сухих травинок. Распарываю на трусах ткань, где она сшита вдвое, мысленно благодаря себя прошлую за то, что трусы у меня не как у Цыпы из кружев, и засовываю в полученный карман мох и траву, сколько влезет. Это не спасёт, но может, даст хоть сколько-нибудь больше времени.

Sea Wolf – Whirlpool

Оставшиеся неразобранными рюкзаки охраняют двое: парень и девушка.

– Отдай, пожалуйста, мой рюкзак, – прошу девушку.

– Все пронумерованные рюкзаки уже разобрали. Остались только безымянные, и Альфа приказал никому их не отдавать.

– Это как так? – сразу же вспыхиваю я.

– До выяснения, – отвечают мне.

– И когда же состоится это выяснение?

– Не знаю. Сейчас есть дела поважнее – так он сказал. Все, кроме нас, заняты добычей моллюсков. А мы тут – охраняем.

Охрана выжимает подобие улыбок, и я понимаю, что придётся идти к нему на поклон. То есть, на берег.

Боль скручивает меня уже на подходе, но я злая, и злость придаёт мне сил.

– Эй, – ору ему, стараясь перекричать ветер и гомон людей вокруг него. – Отдай мой рюкзак!

Он распрямляется. На нём теперь вместо штанов плотно сидящие на его бёдрах джинсы и чёрная футболка. На этой пыль будет не так видна – приходит мне на ум. Джинсы цвета светло-голубого неба уже мокрые в районе его щиколоток, а колени испачканы в песке.

– Ты почему не на добыче? – злобно зыркает он на меня.

– Рюкзак отдай!

– Не будешь работать, не получишь еду. Это ясно?

Я никогда ещё не видела его таким взбешённым. Даже когда нечаянно оцарапала его лицо, он так не злился.

– Да подавись ты своей едой! Отдай рюкзак!

Он стискивает зубы. Да так, что его немаленькие в мирное время губы белеют и превращаются в линию. Он разжимает их, только чтобы приказать:

– Вечером чтоб я тебя не видел у костра. Явишься за едой, собственноручно за волосы оттащу на место лежбища. Иди давай, валяйся дальше.

Я бы, может, и сообразила что-нибудь не менее ядовитое в ответ, но мне кажется, весь мой живот от желудка и ниже до самых бёдер – воронка после разорвавшейся водородной бомбы. Думать невозможно. Мне так больно, что наплевать на глазеющих на всю эту сцену глазами людей. Наплевать на мокрые между ног джинсы – добраться бы до любого сухого места и свернуться там в бублик, переждать волну.

В себя прихожу под деревом. Вначале никак не могу припомнить, как же мне удалось добраться до леса – с головой в последние часы происходят очень странные вещи – но потом всё же вспоминаю, как бежала из последних сил. Видно, добежала и хлопнулась в обморок.

Каждый раз после обморока боли практически нет – это такое затишье, длиться которому, к сожалению, недолго.

Охрана тихо щебечет о возможности скорого нашего спасения. Собственно, об этом только все и говорят в любое свободное время.

План очень простой – стянуть рюкзак. Вопрос в том, который из них мой? В результате решаю, что любой похожий на женский подойдёт, мой или нет, не важно. Главное, в нём, если его собирала девушка, должно быть хоть что-нибудь из того, что мне нужно.

Отыскав камень повнушительнее, я что есть мочи швыряю его в ствол самой внушительной сосны в нашем лагере – ну, чтобы проще было не промахнуться.

Удар получается не очень громким, но его хватает: охранники мгновенно замолкают и поворачиваются в его сторону.

Синий я заприметила ещё издалека – наверное, это любимый мой цвет, раз уж сомнений насчёт того, какой рюкзак выбрать, не возникло. Схватив его обеими руками, несусь в лес так быстро, как могу, невзирая на включившуюся сирену позади меня – это ж надо так орать! Можно подумать, я стащила у этой девицы её собственность!

Внезапно меня снова пронзает боль, и на этот раз не в животе – в затылке. Я отключаюсь.

Когда прихожу в себя, передо мной синий рюкзак. И люди. Парень, охранявший важное имущество и вожак, конечно же.

Леннон тоже. Он зол, и то и дело хватается за голову.

–… ладно, но на хрена было бить её? – восклицает он, взъерошивая и без того лохматые кудри-локоны.

– Очнулась? – вдруг слышу знакомый голос. – Не хочешь заглянуть в сумку, которую стащила?

Поскольку я не отвечаю, он делает мне ещё предложение:

– Ты открой его. И если посчитаешь, что его содержимое принадлежало тебе – забирай.

Это мне нравится, и я не заставляю себя уговаривать. Поднимаюсь, усаживаюсь так, чтобы пятна на моих джинсах не бросались парням в глаза – плотно сжав колени, притягиваю сумку к себе и расстёгиваю молнию. Сверху оказывается пакет с вещами и неоновый дождевик. Когда я вынимаю их, всё, что остаётся в рюкзаке – картонные коробочки и пакеты с туалетными принадлежностями. Я вынимаю одну из десятков коробочек и читаю: Condoms. Понятия не имею, что это, но этими штуками заполнена почти половина рюкзака. Я развязываю пакет, нахожу в нём грязное бельё и сразу же узнаю, чьё.

Меня заливает краской до кончиков ушей.

– Твой? – спрашивает он.

– Нет. Твой.

– В средние века за воровство отнимали руку.

– Мы не в средневековье.

– Мы не известно где. И каждый рюкзак здесь – шанс выжить. В рюкзаке Цыплёнка хранится список продуктов, от которых она может умереть, и лекарства от аллергии.

Я молчу. Понимаю, к чему он клонит.

– В рюкзаке Двадцатой – лекарства от астмы. Ты помнишь, что такое астма?

Я хмурюсь.

– Да. Приблизительно.

– Очень хорошо. А теперь иди. И больше в деревне не появляйся. Твой рюкзак тебе отдадут, когда будут уверены, что он твой.

– Ты не главный.

– Не главный, – качает он головой. – Но кто-то должен следить за порядком в этом хаосе. Так что ты в ссылке за воровство. На сутки. Завтра можешь вернуться. К вечеру. И далеко не отходи – в лесу звери, сама знаешь.

Последнее, что я могу придумать – это попросить друзей о помощи. Умник в этом плане бесполезен, но вот Цыплёнок…

– Э… – говорит она.

Я попросила её поделиться средствами женской гигиены с обещанием вернуть долг, когда мой рюкзак обрящет свой путь ко мне. Это её «Э» так красноречиво. Что бы она ни придумала, ясно одно – злосчастную прокладку не получу.

– Ладно, – говорю. – А таблетки от боли у тебя нет? Главный… Первый… Вожак-самозванец упомянул, что у тебя есть лекарства.

– Ну, он не самозванец – все его хотят и уважают… ну, кроме тебя. А лекарства у меня только от аллергии, мне очень жаль, – пожимает она плечами и улыбается, как и всегда, впрочем. – А тампонов у меня нет. Я чашу взяла… а это как бы… ну, негигиенично же… пользоваться ею вдвоём. Ты же понимаешь?

– Понимаю. Не бери в голову. Переживу.

Если не умру от боли этой ночью. Потому что в прошлую от холода она только усилилась. Скорее, конечно не от самого холода, а от того, как сильно напрягается тело в попытках согреться.

Опускаясь на песок под своим камнем, я даже рада тому, что миссия закончена. Пусть все мои старания как-то выручить себя и провалились, зато теперь хоть отдохну. Я так устала, так замучалась, что покой – это единственное, что мне нужно.

Чуть передохну, наберусь сил и схожу за ветками – нужно соорудить постель.

Глава 19. Не одиночество

Chance Peña – Star hopping lover

Я в машине на пассажирском сидении. Она двигается медленно, потому что дождь слишком сильный. Даже, скорее, ливень, и дворники подвывают, размахивая по лобовому стеклу. Красные огни впереди стоящей машины сквозь стекло и воду на нём кажутся двумя вспышками красных гигантов. Я хочу взглянуть на водителя, но шею будто сковало, будто протянуло её сквозняком, так что не пошевелиться. Но мне очень надо, и я изо всех сил стараюсь сделать это. Вот мне уже видна часть лобового стекла с его стороны, вот руль, кисть руки… пальцы.

– Эй?

Голос прямо у меня над ухом. Я открываю глаза и сразу захлопываю обратно: мне нужно досмотреть, мне во что бы то ни стало нужно увидеть его лицо…

– Ты в порядке?

Мои глаза снова открываются, причём совершенно против моей воли.

Господи, как же я его ненавижу.

Снова закрываю глаза:

– В полном.

– Тебе плохо, Седьмая?

– Мне хорошо.

Он кладёт руку мне на плечо, и от неожиданно обжигающего тепла его ладони всё моё тело вздрагивает, вернее, один раз подскакивает, как лихорадочное.

– Просто оставь меня в покое! Окей? – практически выкрикиваю.

Но он же здесь главный. Он делает всё, что считает нужным, а остальные обязаны смиренно принимать его решения.

Прямо возле моей головы, прижатой щекой к песку, что-то тяжело плюхается.

И я понимаю, что подняться всё-таки придётся. Готовлюсь принять ударную волну боли и не отключиться при нём.

Сил и энергии хватает только чтобы сесть. Мне приходится придерживать голову руками, потому что даже в таком положении она так кружится, словно мы оба в каком-нибудь цилиндре в парке аттракционов.

Да-да, я помню этот парк! Перед глазами вспыхивают и проявляются картинки пёстрых кузовов качелей, рельсы и вагонетки, восхищение на грани истерики, и постоянный вопрос внутри: «А как он? А как ему? Что чувствует сейчас он? Так же внутри него сейчас разрываются снаряды с бабочками и мыльными пузырями, как у меня?». Я изо всех сил стараюсь повернуться и увидеть его лицо, но сила притяжения к спинке моего сидения настолько велика, что мне никак её не преодолеть. Кто он, этот человек? Кто тот единственный, кого я чувствую рядом даже тогда, когда не помню? И почему его важность для меня так безмерна, что я ощущаю её даже здесь, на краю своего мира?

– Ты такая горячая… у тебя жар… – бормочет он у моего уха.

Кажется, я всё-таки отключилась, и ему пришлось меня поднять. Господи, хоть бы он не видел мои джинсы сзади… как же стыдно. Сейчас он сидит рядом и придерживает меня обеими руками.

– Всё в порядке, – докладываю и стараюсь сделать свой голос таким уверенным, какой всегда у него.

– Я вижу.

Он дышит тяжело. И часто. Такое чувство, будто болезненные месячные у него, а не у меня.

– Ты уже полдня лежишь вот так… и не поднимаешься.

Полдня? Мне показалось полгода. Что, ещё даже этот день не закончился? И я вздыхаю так глубоко, как может только, наверное, человек как минимум трижды хлопнувшийся в обморок от не проходящей в течение уже вторых суток боли.

Я слышу жужжание расстёгиваемой молнии и только теперь замечаю рюкзак. Он вынимает всё его содержимое.

Целлофановый зиплок с двумя пачками печенья.

Картоновая коробка цилиндрической формы с плавлеными сырками «Смеющаяся коровка».

Коробочка из тонкого металла с двенадцатью цветными карандашами внутри и блокнот.

Фонарик на ремешке для головы.

Металлическая фляга, выкрашенная изумрудной краской с белой надписью: «1 литр 24 часа холодное и 12 часов горячее».

Толстовка.

Куртка с отражателями и вшитой сбоку биркой «водоотталкивающая ткань»

Зиплок с трикотажными штанами и футболками.

Зиплок с бельём.

Зиплок с тампонами.

Зиплок с прокладками.

Большой зиплок с медикаментами.

Ещё один большой зиплок с медикаментами.

И ещё один большой зиплок с медикаментами.

– Что это? – не выдерживаю.

– Это твой, – отвечает он и вынимает из бокового кармана клочок бумаги с цифрой 7.

Фигня, думаю. Это не мой. Я не чувствую себя настолько больным человеком. Это не моё. Такое количество лекарств может быть только у человека, смертельно больного. То есть, не у меня.

Самым последним он вынимает нечто то ли пластиковое, то ли резиновое, многократно сложенное и, судя по перфорации, явно надувное.

– А это что?

– Коврик для сна.

– А вон то?

– Спальник.

– Это всё моё? Из моего рюкзака? – спрашиваю, не веря своим глазам.

– Да, – как-то тяжко выдыхает он.

И потом совсем тихо добавляет.

– Твой рюкзак – самый ценный. В каком-то смысле даже ценнее мачете Леннона. Вот это, – тут он вынимает со дна две гигантские банки с надписью: «Комплексные витамины», – спрячь. Никому не отдавай. Впереди зима. На одной рыбе и мясе… могут начаться болезни.

Затем, покрутив в руках зиплоки с лекарствами, открывает один и вынимает баночку с капсулами. Откручивает крышку, достаёт одну и протягивает мне.

– Вот. Это жаропонижающее и обезболивающее. Сейчас принесу воды.

Он поднимается, подцепив на ходу за торчащее пластиковое кольцо флягу.

Я смотрю на оранжево-жёлтую капсулу в своей ладони. Гипнотизирую её. В теории она слишком крупная, чтобы быть проглоченной без воды, но я могу и разжевать – мне плевать, что горько. После последних суток меня сложно напугать горечью.

Его долго нет. Я успеваю подумать о том, что если рюкзак точно мой, то у меня, вероятно, какое-нибудь смертельное заболевание в области женских органов. Когда-нибудь я умру от него, если менструальные боли не убьют раньше.

Потом размышляю о своих испачканных джинсах. За время в отключке меня затопило. И ему нужно было быть полностью слепым, чтобы не заметить.

Я закрываю лицо руками и плачу. Горько. Оказывается, мне проще пережить боль, нежели унижение.

Ладно тебе! Уговариваю себя, захлёбываясь собственными всхлипами. Это же условия выживания! Даже не походные, а самые что ни на есть экстремальные. Он же не… В общем, должен понять.

Его нет так долго, что я снова отключаюсь, успев, однако подумать, что Вожак вероятно и не вернётся. У него слишком много дел, чтобы разбираться с моими неприглядными проблемами.

Но бутылка мне очень бы пригодилась. Бутылку он вернёт, никогда не заберёт себе… но может отдать кому-то другому. Кому-то, кто нуждается в ней больше, чем я. Цыпе, например.

– Проснись, пожалуйста!

У него очень мягкий голос, ласковый, как его ладонь на моём плече.

Я снова поднимаюсь, и снова меня качает, но боль уже лишилась своих острых мечей и шпаг, теперь у неё, похоже, остался только один тупой кухонный нож.

Мне видно его руку на песке. У него поранен безымянный палец с тыльной стороны ладони – наверное, оцарапался где-нибудь в лесу. Я уже давно заметила у него эту рану. Так как обработать её было нечем, и пластыря тоже не было, она, очевидно, регулярно размокала и воспалялась – выглядит всё это, мягко говоря, не очень.

И вот именно сейчас я, пребывая в каком-то полу-контуженном состоянии, выуживаю из зиплока тюбик с мазью и выдавливаю ему на палец. И если бы я на этом остановилась, так нет же, ещё и размазываю, чтобы распределить равномерно и покрыть все воспалённые участки.

Он сидит молча, недоумевает, наверное. А я всё-таки понимаю, что веду себя неадекватно, и произвожу не самое хорошее впечатление. Может, он спишет мои странности на жар?

– Вот, здесь горячая вода, как ты любишь. Только берись за кольцо, не обожгись…

О, Господи… горячая вода?! Я изо всех сил стараюсь не расплакаться от счастья. Получается с трудом. А вот встать на ноги вообще не получается. Я снова отключаюсь.

И прихожу в себя у него на руках. Он несёт меня в лес. И когда ставит на ноги, задаёт жуткий вопрос:

– Помочь раздеться?

– Нет! – практически вскрикиваю. – Я сама.

– Хорошо. Я недалеко. Если что, зови.

И, видимо, от ужаса перед тем, что он собирался, допускал возможность сделать со мной, у меня появляются силы на всё. И на то, чтобы раздеться в холодном, медленно погружающемся в сумерки лесу, помыть себя горячей водой, вытереть маленьким полотенцем, надеть всё чистое и сухое. И, наконец, почувствовать себя человеком, женщиной, защищённой элементарным гигиеническим средством. Поверх трикотажной майки с длинным рукавом я натягиваю толстовку и куртку, то есть всё, что у меня есть. Грязные вещи аккуратно складываю в освободившийся пакет – как только появятся силы, отстираю, если это будет возможно. Но выбрасывать их в любом случае нельзя, здесь одежду достать негде.

Из лесу выбираюсь медленно, придерживаясь за стволы деревьев. Сейчас мне не верится, что каких-нибудь два дня назад скакала, как горная коза, по лесу, даже взобралась на скалистую гору. Наверное, боль нанесла моим силам гораздо больший урон, чем я могла предположить, лёжа там, на песке у моря.

Он сидит на игольчатом настиле под елью, подперев спиной её ствол. Завидев меня, поднимается и подходит.

– Давай помогу, – говорит.

Я протягиваю ему рюкзак – в моём положении отказываться от помощи слишком большая роскошь – едва стою на ногах. Да и боль никуда не делась, притупилась только.

Но он снова делает это – легко поднимает меня. И я бы, может, воспротивилась бы… ещё вчера. Но сегодня – это совсем другое дело. Мой мозг словно размяк, как и мои мышцы, как и моя воля.

Поэтому я молча позволяю себя нести, и… заряжаюсь энергией. Потому что, когда кто-то готов взять тебя на руки, это очень много энергии. Самой ценной, самой полезной.

Jim Croce – Time in a bottle – 1973

В моей норке полыхает костёр. Но я не пугаюсь и не возмущаюсь – сегодня у меня на это нет сил. А ещё доверие. Странная вещь: что бы он ни сделал – плохое или хорошее, мне или кому-нибудь ещё – оно только укрепляется.

Мы сидим рядышком на моём вновь обретённом коврике для сна и греемся. Он то и дело забрасывает в него поленья, иногда снова уходит в лес, чтобы притащить сухую ветку, разламывает её на фрагменты, упёршись ногой в один конец и натягивая на себя другой. Я временами проваливаюсь в сон, просыпаюсь и снова быстро засыпаю. Мне, наконец, тепло.

Сквозь дрёму слышу, как приходит девушка и зовёт его в лагерь. Он называет её красивым именем и говорит, что не может. Она недовольна и сообщает ему, что другие его тоже ждут. Он отвечает: «Не сегодня». Потом приходит Цыпа. Я заставляю себя проснуться, но не хочу встречаться с ней взглядом, поэтому держу глаза закрытыми.

– Уже поздно. Пойдём. Пора спать, – говорит она ему тихо.

– Этой ночью я буду здесь.

– Но… все же ждут… тебя. Всем без тебя… неспокойно!

– У вас там Леннон и его мачете. И ещё восемь парней. А она здесь одна.

– Может, предложим ей переместиться в лагерь и спать вместе со всеми?

– Не сегодня. Сегодня ей удобнее здесь.

– Тогда я тоже сегодня тут переночую. Можно?

– Нет. Ты будешь ночевать в лагере.

– Почему?

Её голос… капризный, что ли?

– Потому что. Иди. Уже поздно.

Я впервые слышу, что бы он так разговаривал с девушкой. Ну, не считая меня. До этого момента я была единственной.

Единственной.

Хорошо, что мой нос завёрнут в спальник. Просто улыбку, которая сейчас рвёт мои потрескавшиеся губы, невозможно сдержать. Но можно спрятать. От всех.

Спустя ещё время меня будит не голос, а движение. Вернее, руки, снова обёрнутые вокруг меня.

Костра больше нет под камнем. Теперь под ним я, а костёр втрое уменьшился в размерах и тихонько потрескивает рядом. Спросонья я, видимо, слишком сильно подкидываюсь и слишком рьяно озираюсь по сторонам, потому что ему приходится объяснять:

– Песок под костром уже достаточно прогрелся. Теперь тебе точно будет всю ночь тепло.

Боже, если бы в тот самый первый день, когда я только пришла в себя, он заговорил бы со мной этим голосом, я никогда бы сама не поверила в то, что этот парень способен кого-то избить. А картинки в своей голове сразу списала бы на больное воображение.

– Ты простудилась… застудила себе… всё, когда спала на земле. Поэтому тебе так больно. Нужно хорошо тебя прогреть. И давай посмотрим, что там с лекарствами.

В рюкзаке на самом верху лежат пакеты с печеньем и сырки. Я вынимаю их и протягиваю ему. Он смотрит с непониманием.

– Возьми для Цыпы, – объясняю. – То есть, для Альфии.

Его лицо как будто темнеет. Он недолго смотрит в мои глаза, совсем коротко. Потом подносит руку к лицу, словно хочет укрыться от чего-то, но потом, вспомнив, что его видят и судят, убирает её. Снова бросает на меня взгляд, и он такой странный, в нём есть нечто такое, чего я ещё не видела.

– Понимаешь… я не знаю, имею ли право принимать такие решения. Или речь вообще здесь не о правах, а о здравом смысле. Я боюсь ошибиться, особенно потому, что помню так же мало, как и все остальные. Но просто ответь, можно ли, правильно ли отбирать шанс у одних и отдавать его другим?

– Это маленькая часть шанса. Целиком ты его отобрать не можешь.

Или можешь. Если забьёшь до смерти. Что в теории и практике абсолютно осуществимо.

– А если я ошибусь?

– Не ошибаться невозможно. Принимая любое решение, вместе с ним ты принимаешь и долю риска.

– Цена слишком высока. Не уверен, что мне хватит сил её платить.

Здесь понимание разговора намёками для меня заканчивается. А ему, видно, очень надо выговориться.

– Ты никому не сказала, что заболела. И я понимаю, почему, но… я не дал тебе ужин, сытно ели другие – сильные и здоровые. А ты лежала без сознания на ледяном песке…

У него глаза красные, что ли? Дым от костра попал?

– Не ледяном. Просто холодном.

– Ты никогда не жалуешься. И я не увидел то, что должен был. Я видел и, вероятно, вижу то, что хотят, чтобы я видел. Меня легко ввести в заблуждение… и я могу допустить ошибки, которые приведут к страшным последствиям. Чего ещё я не замечаю? Что ещё от меня скрыто? Как много того, что мне нужно откинуть, чтобы увидеть реальность?

Ему тяжело. Изнутри ответственность, которую он на себя взвалил, выглядит совсем не такой, какой я видела её снаружи. И меня тоже ввели в заблуждение, показали только блестящий чистенький бочок.

– Эти двое пропавших… пропали вместе со всеми двадцатью шансами на выживание. Они забрали всё. Наше бельё, наши лекарства, наши сокровенные предметы, наши спальники и наши куртки. Им плевать на восемнадцать других жизней, главное дать максимум шансов себе. Как мне быть с этим?

– Сказать о том, что случилось всем.

– И единой этой группе уже никогда не стать. Даже если и был такой шанс, теперь каждый сосредоточится только на себе.

– Скрывать от других то, что произошло правильнее?

Он опускает взгляд на песок. Задумывается.

– Я решил, что им ещё можно внушить идею общности. Идею единства. Потому что вместе у нас должно быть больше шансов выжить.

– Должно быть, – повторяю вслух.

Чего я не говорю, так это того, что не всё то, что должно, случается. Он это знает и без меня.

– Поешь, тебе нужны силы. Твоя фляга наполнена водой. Тёплой. Тебе нужно и пить тоже.

– Всю еду можно оставить себе? – уточняю.

Он вздыхает. И снова это взгляд…

– Прости, что лишил тебя возможности поесть.

– Ничего. На твоём месте я поступила бы точно так же. Кто не работает, тот не ест.

Он снова опускает глаза, а за ними и голову.

– Я знаю, что как минимум однажды ты меня накормила.

Меня аж в жар бросает от этого заявления.

– С чего ты взял?

– Рэйчел рассказала.

– Рэйчел?

– Рыжая.

– А…

У многих теперь вместе с рюкзаками появились и имена.

– Это были силы на весь следующий день. Мало кто понимает, что все эти рюкзаки, трусы и зубные пасты, палатки, фонарики, зажигалки, лекарства, куртки и дождевики стали возможны, потому что одна девочка достала для меня одну раковину. И на следующий день мне хватило сил и ясности ума, чтобы найти след воров и догнать их. И только один человек увидел это – Рэйчел. Я стараюсь не провоцировать интриг, обид, всегда контролирую себя, заставляю ко всем относиться одинаково и ровно. Но это становится всё труднее и труднее.

Он поднимает глаза и в них теперь жёсткость.

– Почему ты делаешь это? – резко спрашивает.

– Что именно?

– Стараешься казаться хуже, чем есть на самом деле. Настраиваешь против себя громко, а заботишься тихо. Легко жертвуешь своим здоровьем на благо других.

Я даже не знаю, что на это отвечать. Разве всё это обо мне?

– Ничего подобного я не делала!

– Рэйчел сказала, это ты достала самую большую раковину. Упёрто барахталась в ледяной воде во время прилива, когда все остальные вылезли. Этим моллюском потом накормили меня и заставили поверить, что заботились.

– Нет, не заставили. Это правда. Не я подумала о тебе. Это Цыпа. Она хотела достать для тебя раковину, но не смогла.

– Вода была слишком холодной?

– И слишком быстро прибывала, – киваю я, не почуяв подвоха.

– А ты смогла?

Его взгляд пронзителен, прямо протыкает насквозь, мне аж больно.

– Сегодня вечером все ели печёную рыбу, разделенную поровну между теми, кто её добывал, и кто хотя бы делал вид, что её добывал. Из всех только одному человеку было неуютно есть, зная, что ты голодная – Рэйчел. Ты заплатила слишком дорогую цену – ты переохладилась. И теперь загибаешься от боли, пока остальные сытые и довольные спят в спальниках и палатках с чистыми зубами и в чистых трусах. И им всем, кроме Рэйчел, на твои страдания наплевать.

Но я… и не ждала другого. Голод, вечный голод не стимулирует думать о других. Это нормально. Это выживание. Что меня удивило, так это ты, Альфа. Твоё присутствие здесь.

– Я прослежу, чтобы костёр как можно дольше не гас ночью. Засыпай и набирайся сил.

Это что-то высокое, вроде небольшой горы, в сплошь застроенной старинными зданиями, улицами. Под горой – речка, а за ней красные крыши и купол грандиозного собора. Я стою у парапета среди толп людей с фотоаппаратами и рюкзаками за спиной, глазею на панораму, а внутри меня такое счастье с придыханием, что я едва могу удерживать его внутри, но оно всё равно прорывается наружу улыбкой до ушей. Я кусаю себя за губу, чтобы притушить его, потому что его причина не в соборе, и не в речке, и не в крышах старинных зданий, в которые я так влюблена, не в причудливых сказочных скверах и парках, не в гранитных тротуарах, засыпанных пожелтевшей листвой. Дело в человеке, который всё время рядом. Мы путешествуем вместе. И я чувствую его всё время. Я думаю о нём каждую секунду и вижу его во всём, что так меня впечатляет, радует, восхищает. Мир прекрасен и интересен только потому, что в нём есть он. Человек. Который рядом со мной.

Beyond the Waves – Eternal

Я открываю глаза. Уже начало светать. Наверное, часов пять утра.

Он лежит на песке рядом со мной. И спит, обняв себя обеими руками – холодно. Мне хочется его согреть… и не потому, что вчера он так незабываемо отогрел меня, а потому что ему холодно. Интересно вот, как бы он отреагировал, если бы я укрыла его чем-нибудь… своим.

Под утро всегда холоднее всего. Часов с трёх ночи, может быть, и до самого рассвета. В такие часы я редко сплю – это практически невозможно, потому что трясёт, как лихорадочную.

Всё, что мне нужно сделать, это тихо расстегнуть спальник, вытянуть его из-под себя, укрыть его одним крылом. Он не просыпается, только хмурится во сне.

А мне не холодно. Не знаю, почему. Не так мягко, как было, но и не холодно. Мне почему-то так… даже теплее, чем спальнике. Наверное, это удвоенное теперь тепло наших тел.

Я закрываю глаза с мыслью, что после моего пробуждения его здесь уже не будет. Он ведь сказал, что старается никого не выделять, ко всем относиться ровно. А спать с кем-то под одним спальником – это совсем не вписывается в его тактику.

Но… проснувшись, он не спешит откинуть одеяло и уйти. Сквозь дрёму мне слышно, как осторожно, почти бесшумно он поворачивается на бок, лицом ко мне. Я это понимаю, потому что ощущаю его дыхание, и окончательно просыпаюсь. Но не открываю глаза. И он снова делает это – нюхает меня. В первый раз было вчера, когда он взял меня на руки, чтобы отнести под камень. Когда наши головы оказали совсем рядом, я слышала, как резко и глубоко он сделал вдох где-то у меня за ухом. Подумала, просто тяжело ему, наверное. Но во время приземления он это повторил. Понюхал, как нюхают звери друг друга или добычу, или воздух… в поисках врагов… или самки.

И вот сейчас опять, но не резко и украдкой, как вчера, а тихо, медленно, сосредоточенно крадётся своим дыханием по моим волосам, лбу, виску, и по щеке спускается к шее. И всё это с такой осторожностью, что, будь я во сне, никогда бы не почувствовала.

Я не выдерживаю и распахиваю глаза:

– Что ты делаешь?

– Ничего.

Вот это наглость! Наглость не в том, что он отрицает факт поимки с поличным за очень странным занятием, а в том, что даже на мгновение не смутился. Вот это самоуверенность!

И только когда он отворачивается, я успеваю заметить мелькнувшую на его лице панику. Но уже через мгновение, встав и потянувшись, он совершенно спокойным тоном сообщает:

– Уже утро. Пора отправляться на поиски еды.

Я начинаю было тоже подниматься, как он вдруг останавливает:

– Нет! Ты лежи. Насчёт еды не переживай, будет и у тебя завтрак.

– Мне бы хотя бы обед, – вздыхаю.

– И обед тоже. И ужин.

Наши взгляды встречаются. Я не уверена, стоит ли верить своим ушам, а он, только через время отмерев, добавляет:

– Выздоравливай. И набирайся сил.

Мне нравится смотреть на его спину и плечи, но не нравится, что он удаляется так быстро. И почему-то очень хочется крикнуть вдогонку: «Наплюй на свои принципы и приходи спать в мою норку следующей ночью!». И потом, когда он удалится настолько, что уже не будет слышать, добавить: «Я согрею тебя».

Глава 20. Взаимовыручка

Adele – Easy On Me

Shrike– Hozier

OneRepublic – Ships + Tides

Нос как-то подозрительно прячется в спальнике. Я не знаю, что со мной. Словно птички во мне поют. Трели такие длинные, весенние. И живот даже не болит. Я ж всё понимаю: это не прогретый песок мне помог так основательно, а человек рядом. Его небезразличие и участие отогрело изнутри, а не снаружи, и покруче любого костра и спальника.

Мир сегодня такой солнечный, яркий! Уже не верится, что вчера от жалости к себе даже проскальзывали мысли про смерть. Ну, типа, вот я тут замёрзну и умру, а они там пусть мучаются от угрызений совести.

Хотя… после вчерашнего вечернего разговора абсолютно ясно, сокрушались бы немногие и крайне кратковременно. Только теперь тупость и проигрышность решений, принятых под натиском жалости к себе, так очевидна.

Никогда не сдавайся! Никогда.

Но воспоминание о тонне лекарств в моём рюкзаке мгновенно портит настроение. Поскольку уснуть больше не получается, я решаю изучить их наименования, вдруг это даст мне какие-нибудь идеи о… моём заболевании? Если оно существует, конечно же.

Наименования средств на большинстве коробочек мне ни о чём не говорят, но к счастью, ко многим из них прикреплены стикеры с разъяснениями. Например, имеется блистер с запиской: «От болей во время месячных». Ага, думаю. Значит, если рюкзак действительно мой, то проблема у меня была и раньше. Возможно, Альфа прав, из-за переохлаждения здесь она только обострилась.

Очень скоро я слышу быстрые шаги и уже через мгновение рядом со мной шлёпается злополучный синий рюкзак. Альфа опускается рядом.

– Изучаешь?

Я киваю в ответ.

– Не переживай. Ничего серьёзного нет. Лекарств много, но они «на все случаи жизни». Антибиотики в капсулах и в ампулах – это очень хорошо. Береги их и без присмотра рюкзак не оставляй. Никому его не доверяй. В нём может быть твоя жизнь… а может, и не только твоя.

– Ладно.

Я верчу в руках блистер без наклейки. Под каждой крохотной таблеткой написаны дни недели. Очень странно. Мой сосед, заметив пластик в моих руках, застывает. Потом коротко смотрит в глаза, и очень хорошо, что коротко, потому что о его взгляд в это мгновение можно порезаться. Я понятия не имею, что его так заострило, но он быстро переключается на свою сумку, и я тоже на неё переключаюсь.

Расстегнув молнию, он вынимает куртку неонового цвета и пакет с туалетными принадлежностями. Я аж облизываюсь – у меня ничего нет из этих роскошеств. Из глубин его рюкзака торчит рукоятка огромного ножа. Он такой большой, что мешает застегнуть молнию до конца.

– Что это? – спрашиваю у него.

– Мачете.

– Вчера его не было.

– Обменялся с Ленноном.

– А что взамен?

Коротко взглянув на меня, он говорит:

– Не важно.

– Ладно. А что у тебя в той куче коробочек?

– Коробочек? – повторяет, не глядя.

– Ну тех, которые я вчера видела в этом рюкзаке. Их там тьма была. Картонные такие… на них ещё было написано «Condoms».

– Не важно, их больше нет, – отвечает, не глядя. – Я побриться хотел. У тебя зеркала нет?

– Есть. Дам, если скажешь, для чего были те коробочки.

Теперь он разворачивается всем телом и смотрит на меня в упор чуть ли не с вызовом.

– Презервативы.

– Что это?

На его скулах проступает румянец, что ли? Или мне только кажется?

– Они нужны для секса, – отвечает, наконец, ну просто тонну времени спустя, и отворачивается.

Я помню, конечно же, что такое секс. Это спаривание, необходимое для получения потомства. В моей голове есть картинки того, как это делают животные. Самцы обычно влезают на самок сверху, и если люди поступают так же…

Теперь краснею я. Очень многие в лагере уже разбились на пары. Я думала, так теплее спать. Не понимаю, зачем им в таких тяжёлых условиях потомство? А роды? Это может быть опасно.

– Зеркало дашь?

– Угу, – отвечаю.

Мне почему-то представлялось, что он будет бриться этим своим вновь обретённым гигантским ножом, но нет, у него есть бритва. Ему приходится долго искать выступ на камне, чтобы пристроить зеркало, но оно если и держится, то до первого порыва ветра.

– Давай, помогу?

Он вначале бросает в мою сторону какой-то то ли тяжёлый, то ли бархатный взгляд, но судя по тому, как неловко сжимаются его губы, словно бы противясь улыбке, я понимаю, что он очень даже не против моего участия.

– Мне не сложно подержать зеркало… – почему-то решаю добавить. – Да и к тому же, ты так здорово помог мне вчера.

Его помощь с прогретым местом для ночлега действительно неоценима. Сегодня я совершенно другой человек. Во многих смыслах.

Он кивает – со всем согласен – и протягивает мне зеркальце. Наши пальцы на короткое мгновение соприкасаются, и ни он, ни я не торопимся их разрывать. Оба медлим. И оба вглядываемся в максимально раскрытые от яркого дневного света радужки друг друга.

Позже я наблюдаю за тем, как он смачивает водой лицо, затем наносит на щёки и подбородок мыльное средство. Но когда его бритва скользит по щеке, снося белый слой пены и обнажая нежную кожу, мой мир начинает расплываться.

У него такие… правильные губы, оказывается. Он сжимает их, чтобы было удобнее бриться, а я всё жду, когда же они разомкнутся. В мою голову лезут очень странные мысли. Глупые и бестолковые – я это понимаю, но сделать с собой ничего не могу – смотрю, как заворожённая, на крохотные хлопья пены на краешке его нижней губы, когда он задирает голову и сбривает то, что осталось на шее. Меня вдруг обуревает острое, неконтролируемое, безнадёжно преобладающее надо всем прочим желание приблизиться к его лицу и… поцеловать.

– Хей! Доброе утро! Как вы тут?

От неожиданности мои руки вздрагивают и роняют зеркальце на песок. Это Леннон. Я так увлеклась, что не заметила его приближение, не услышала шаги.

– Мы лучше, – Альфа смотрит на меня и щурится.

Потом поднимает с песка зеркальце и сбривает оставшееся с шеи.

– Клёво. А мы не очень.

Альфа не останавливается, методично продолжает делать, что делал. Леннон тянет с продолжением, я не решаюсь вмешиваться в дела власти. Наконец, самый главный не выдерживает.

– Ну?

– Жду, пока добреешься.

И вот тут перед моими глазами зеркальце на песке. Оно так неудачно приземлилось, когда я его выронила, что песок засыпал всё стекло целиком, даже краешка не оставил. Потому я и зависла, не подняла его сразу – будто почувствовала что-то нехорошее… и непреодолимое.

– Говори уже. Я закончил.

Леннон глубоко вздыхает и, наконец, выдаёт:

– Девушку изнасиловали. Сегодня ночью.

Пару мгновений спустя Альфа задаёт самый главный вопрос:

– Кто?

– Не знаю. Она не говорит. Плачет только.

И второй главный вопрос задаю уже я:

– Кого изнасиловали?

– Подружку твою. Беленькую… с аллергией.

– Цыпу? – я даже дышать перестаю.

Мне не до конца понятно значение термина «изнасиловали», но это явно что-то нехорошее.

– Её имя Альфия, – поправляет меня главный.

Он закрывает глаза, будто смотреть ему теперь больно. Потом ещё и пальцы вдавливает в свои виски. И мне становится ясно: «нехорошее» произошло сегодня ночью не только с Цыпой, но и со всеми нами.

Глава 21. Он мой

Ocie Elliott – Take Me Home

Её плечи собраны, скручены, будто свёрнуты в нечто очень маленькое. Она уже не рыдает, но по опухшим глазам видно, что делала это долго, хоть и в прошлом. Умник гладит её по спине, и даже Рыжая выглядит не такой циничной, как обычно. На её лице… страх, что ли?

Мне приходится расспросить её, что означает «изнасиловали». После сухих, но объективно ёмких разъяснений Рыжей, страшно становится и мне.

Выходит, если с Цыпой так поступили, значит, наше маленькое общество работает не по тем законам, на которые все мы рассчитывали. Слабые в нём беззащитны. И если в присутствии Альфы Двадцатая – она же инвалид – регулярно получает порцию еды, то, когда его нет, ей приходится голодать. Я делилась с ней орехами, Умник добыл для неё моллюска пару раз, Рыжая отдала ей свои батончики из гранолы, нарушив тем самым приказ Главного всю еду из прошлой жизни отдать Цыпе. И чтобы это её ослушание не навредило принципам субординации, всем свидетелям она сказала, что в её батончиках были орехи. Их там не было, это точно – я потом специально рассмотрела выброшенные обёртки. Просто до меня начала доходить важность сильной фигуры в таком коллективе, как наш. Если её не будет, или её авторитета окажется недостаточно, то насиловать девочек будут многие.

Только теперь, осознав всю серьёзность и реальность ситуации, я понимаю, что в действительности произошло. Чем бы ни было то, во что мы попали, оно живое и динамичное, оно может быть и опасным и тем, что станет залогом выживания. Всё зависит от того, насколько мы сумеем его укротить.

Когда Альфа подходит к ней, она словно замирает. Они смотрят какое-то время друг на друга, потом она поднимается и прижимается вначале только лицом, а потом и всем тело к его груди. Он не отталкивает, обнимает в ответ… обеими руками и головой.

Умник встаёт и уходит, Рыжая тянет и меня за руку, пошли, мол, не будем им мешать.

А у меня смешанные чувства на этот счёт. Я понимаю, что она права – сейчас Цыпе нужна поддержка. Чего я не понимаю, так это острого жжения везде, будто с меня живьём дерут кожу и делают это слишком медленно.

С одной стороны, именно он – Альфа, Главный, Первый – тот, кто может огородить меня и других девушек от таких жутких вещей, как изнасилование, позаботиться о том, чтобы никто не умер от голода, всех организовать, направить общественную энергию в нужном направлении, то есть, он – лицо общественное и важное для каждого. С другой, прошлая ночь что-то кардинально изменила во мне. Если ещё два дня назад у меня было чувство, что я взяла чужое, то теперь, после сегодняшней ночи, глядя на то, как его руки обнимают её спину, как его ладони гладят её по голове, я никак не могу совладать со злостью внутри меня. Словно бы она забрала его у меня, будто бы он не общественный вовсе, а мой собственный, и прежде чем взять её за руку, ему сперва нужно было спросить у меня позволения.

Откуда это взялось?

Как и когда во мне образовался такой же точно нож, как у него в рюкзаке, и теперь самая его острая часть надавила на плёнки у меня в груди и грозит их проткнуть? У меня такое чувство, что это вот-вот уже случится, и тогда моё сердце, тёплое, мокрое, останется совсем без защиты.

Весь этот день до самого его окончания они вместе. Он не отходит от неё точно так же, как всю предыдущую ночь не отходил от меня. Все для него равны – так, кажется, он говорил? Никого он не выделяет?

Я понимаю, что сегодня разводить костёр под моим камнем мне придётся самой. И то чувство злости и обиженности, которое во мне растёт в геометрической прогрессии, делает меня неожиданно сильной. Силу эту нужно куда-нибудь направить, и я в течение нескольких часов выгребаю песок из-под своего камня, расширяя углубление под ним, создавая себе жилище.

Приглядевшись внимательно ко всем прочим каменистым склонам в окрестностях, я вдруг понимаю, что неосознанно выбрала единственное всегда сухое место. Край камня не покатый, а острый, то есть дождевая вода не затекает под него, а вся остаётся снаружи. Если каждый вечер разводить под ним костёр и прогревать песок, то это выживание вполне можно сделать комфортным. Что я и делаю, хоть и пребывая в крайне угрюмом расположении духа.

– Седьмая…

От его голоса я вздрагиваю. В нём нет и следа той мягкости, которая была ещё утром. Он холодный и безразличный.

– Да.

– Седьмая, сегодня ты спишь в лагере вместе со всеми. И никаких ночных походов в туалет. Будь добра, позаботься закончить все свои дела вечером.

Я открываю было рот, чтобы сообщить ему, что уже успела подготовить себе место для сна, но не успеваю.

– Сегодня здесь переночует Альфия.

Да. Вожак именно таким и должен быть – строгим и безапелляционным. Он не должен рассыпаться в извинениях и озвучивать просьбы, его удел – приказы.

Я смотрю на него в упор, он на меня тоже. Мы как два быка, один из которых забыл, что он – корова.

– Что не ясно? – спрашивают у меня.

Я не отвечаю, потому что неясностей не осталось. Поднимаю свой рюкзак и ухожу. Мне кажется, этот мой бессловесный уход скажет ему гораздо больше, чем тысячи упрёков.

Наивная. Их хорошо видно из лагеря, потому что костёр у камня не гаснет почти до утра, и то, как обнимают её его руки, не оставляет во мне никаких сомнений насчёт того, что мир состоит из лжи. Мы стараемся не замечать её, не верить, когда нам слишком сильно этого хочется. Но правда всегда вылезает наружу. И часто гораздо быстрее, чем нам хотелось бы.

Утром Альфа, Леннон и Хромой, загрузив на спины рюкзаки, уходят. Их фигуры, превратившись в маленькие чёрные чёрточки, ещё долго виднеются на горизонте, на самом дальнем краешке песчаного пляжа.

В лагере все молчат. Все знают, что вернутся только двое.

Глава 22. Палач

Lana Del Rey & Ellie Goulding – Ride x My Blood // Slowed

Дождь. Он поливает с самого утра. Мой дождевик долго держался, но теперь тоже промок.

Я не могу вернуться под свой камень – там уже занято. Под ним теперь живёт Цыпа.

Так сильно, как сейчас, я ещё не злилась. И это злость на саму себя. Какого чёрта я ему уступила? С какой стати послушала? Надо было послать его… далеко и надолго. Мой камень. Моё сухое место. Я первая застолбила. Пляж такой огромный, что почти бесконечный. Камней и скал – ещё больше. Идите и уединяйтесь на здоровье, мне плевать.

В том-то как раз и проблема, что не плевать. Эмоции захлестнули, обида застила разум. Так всегда и бывает, когда позволяешь себе размякнуть – теряешь бдительность.

И теперь Цыпа, наша пострадавшая героиня, спит в моём сухом и просторном домике, а я тут мокну. Мне боязно снова простудиться. Или застудить себя изнутри ещё сильнее – в прошлый раз чуть не сдохла от боли, неизвестно, что будет в следующем месяце. Переживу ли?

В мою голову лезут всякие некрасивые мысли. Почему именно её он изнасиловал? За мной ведь тоже ходил. А есть ещё восемь других девочек в лагере, инвалидка – так та вообще со всех сторон уязвимая. Правда, она и лагерь почти никогда не покидает. В туалет ходит ровно в то место, куда Главный распорядился, чтоб все ходили и не гадили, где попало. С этим его повелением сложно было не согласиться – неприятно вечно смотреть под ноги, чтобы не нарваться на мину. Стресса и без того нам хватает.

Туалет придумали с правой стороны пляжа – там есть каменный закуток для девочек. Мальчики ходят в ту же сторону, только в лес. Гадить было приказано в ямку и закапывать за собой. Теперь соблюдаем.

Ко мне кто-то идёт – слышно, как массивная обувь чавкает по мокрой траве.

Это Леннон. На нём куртка, длинная, почти до середины бедра. Тёплая, с капюшоном, больше похожим на убежище, чем на накидку для головы.

Он снимает её и набрасывает мне на спину. Потом опускается рядом.

– Я принёс тебе кое-что.

– Спасибо, но я уже так устала мёрзнуть… что почти не обращаю на это внимания.

Леннон усмехается.

– Вот это!

Я обнаруживаю в его руках цилиндр цвета ультрамарин в дырочках.

– У него есть солнечная батарея и флэшка внутри. Наверное, я был меломаном в прошлой жизни, – подмигивает и улыбается ещё шире. – Жми сюда.

Он поворачивает цилиндр правильным боком, и у него обнаруживается кнопка. Я не сразу решаюсь, потом, не дыша, нажимаю.

И о, Боже… Господи Боже мой… впадаю в прострацию.

Музыка. Красивый, тягучий, как мёд, ленивый, неспешный женский голос.

Женщина, поющая из цилиндра, уже давно ничего не боится, ей слишком многое известно о мире, и она так давно в нём разочаровалась, что её голосу нет нужды соответствовать, пленять, веселить, радовать. Он существует сам по себе и сам для себя.

Я словно бы вынимаю слова из её рта, проглатываю, а потом пою их сама.

Когда песня заканчивается, я открываю глаза. Леннон смотрит на меня с таким выражением, будто увидел что-нибудь не укладывающееся в его голове.

– Что? – хмурюсь я.

– Ничего.

Он так поспешно мотает головой, что мне становится ясно: ничего плохого об увиденном он не думает. Но, тем не менее, говорит:

– Ты такая…

– Какая?

Потерев переносицу, прикрыв глаза, и снова открыв их, Леннон, наконец, формулирует:

– Необычная.

Я пожимаю плечами. Это что? Комплимент, что ли?

– В самом лучшем смысле этого слова, – добавляет он и смотрит в глаза.

А я смотрю в его. Он тоже необычный. Необычайный. Необычайно… притягательный весь, целиком, но особенно комбинация зелени его радужек и светлых трубочек волос. Да, они так мелко вьются, что заворачиваются в трубочки, размером с мой большой палец. У самой головы они более тёмные, но на концах совершенно светлые, светлее даже, чем мои. Разве могут быть волосы такими светлыми у парня со смуглой кожей? А может, он просто так сильно загорел здесь? На острове?

– Ты – молодая жрица, медленно влюбляющаяся в греческого бога… -добавляет он очень странным голосом.

Греческий бог – это он, что ли?

– Давно вы вернулись? – спрашиваю.

Он разочарованно поджимает губы и отворачивается.

– Только что. И только я.

– А он?

Леннон отвечает не сразу – снова ищет подходящие слова. Потом, наконец, со вздохом опускает голову и легонько качает ею:

– Он хочет сделать это сам.

– И ты согласился?

– Да. Если кто-то готов взять… такое на себя, я рваться вперёд не стану. Хоть и понимаю, что другого варианта для нас нет. Нет другого решения, но… сделать это очень тяжело. Он же в разы слабее нас.

– А если бы не был слабее? Было бы проще?

– Да.

Тут он бросает на меня короткий, но тяжёлый, как все камни этого острова, взгляд.

– Я знаю, что ты думаешь. Он крут, а я нет.

– Я так не думаю.

– Думаешь. Все думают. Но кто-то должен быть Первым. Понимаешь? Иначе раскол и анархия. Нам это не нужно. Он взял на себя. Я спросил, уверен ли он, и он сказал: «Да». Будем надеяться, что вернётся… более-менее целым. Внутренне, я имею в виду. Он же тоже просто человек, а не палач.

– Палач мне нравится больше, чем Альфа, – говорю.

– Да? – усмехается, Леннон. – А я уже привык к «Альфе».

– Привык, но никогда так не называешь. Только «Он» или, в лучшем случае, «Главный».

– Буду, – заверяет решительно. – Теперь буду. Кто-то должен быть Альфой. Пусть будет он, у него действительно больше…

Леннон замолкает – не может найти подходящих слов.

Я тоже сижу и размышляю, чего же у Альфы больше? Что именно в нём так велико, что даже я отдала ему свою вип-квартиру по первому требованию и без возражений?

– Эл…

– Да?

– У меня есть палатка. Непромокаемая. Я бы подарил её тебе, но и самому мокнуть не охота. Поэтому… я приглашаю тебя к себе.

Девочки, а у вас есть мысли на этот счёт? Чего у Альфы больше? Или меньше…

Глава 23. Рукавичка

FINNEAS – Love is Pain

Я не дура – соглашаюсь. День и так был дурацким. Из еды – только орехи, из занятий – только меланхолия. А раскисать нельзя. Нужно думать о хижине.

Парни в лагере строят их, кто во что горазд: только из веток, из веток и глины, в земле, над землёй. Объединяет их одно – почти все подселяют к себе девочек. Те охотно подселяются. Если за нами и впрямь наблюдают, то эксперимент, пожалуй, докажет лишь то, что человеческие существа совсем не сложные явления. Принцип образования пар оказался простым.

Едва мы с Ленноном размещаемся в его палатке, как вдруг молнию дверцы открывают.

– Подвиньтесь, – требует Рыжая.

И мы двигаемся естественно. Леннон не выглядит счастливым, когда я спрашиваю её:

– Кто ещё там мокнет?

– Ну… Умник не достроил свой шалаш и…

– Из девочек! – резко уточняет Леннон.

– Из девочек только Инвалидка.

Леннон как-то нервно смотрит на меня, потом вылезает наружу, попутно выговаривая Рыжей:

– На фига ты в обуви внутрь-то влезла? Смотри сколько грязи нанесла!

Пока его нет, она высовывает из палатки руку и срывает с куста рядом широкие листья, аккуратно убирает ими всю грязь. Я ей не помогаю.

Вскоре Леннон возвращается с девушкой на костылях. Она не мокрая – её куртка лучше даже, чем у Леннона, но ноги в грязи, как и костыли. Ей требуется такое долгое время, чтобы пролезть в дверь палатки, что мне уже начинает казаться, будто это никогда не закончится. В итоге, когда ребро костыля цепляется за молнию у основания, она дёргает его с таким остервенением, что конечно же надрывает её. Дверь отныне никогда не закроется плотно, в ней всегда будет брешь. Леннон ничего ей на это не говорит, только зубы стискивает.

Грязь и мокрые иголки, которые она нанесла своими массивными ботинками, на этот раз убираю я. Никто мне не помогает.

Спим мы вначале сидя, а потом начинаем по очереди заваливаться на бок.

James Blake – Are You Even Real?

Мне снятся собственные ноги и слои юбки из белой лёгкой ткани. Она достаточно короткая, так что мне видны лодыжки. На ткани есть кружева, и я молча любуюсь ими и тем чувством, которое цветёт внутри меня нежностью – моя рука в его руке. Мои пальцы пропущены сквозь его пальцы, удерживающие мою ладонь не слишком крепко, но достаточно, чтобы её невозможно было вырвать. Вокруг нас мистерия ультрасовременных зданий: короб с зияющим пространством внутри, торчащие из бассейна шпили с цветными шарами, безобразный оранжевого цвета металлический паук, уровни переходов между высотками. Мы блуждаем во всём этом хаосе архитектурной мысли, глазея по сторонам, я смеюсь, потому что мне нечего бояться – я с ним. Он выведет, найдёт путь, и защитит, если потребуется. И я сжимаю его ладонь крепче, а он в ответ ещё крепче мою.

Просыпаюсь от боли в руке. Автоматически выдергиваю её из-под чего-то адски тяжёлого. Уже наверняка начало светать, потому что даже в палатке можно кое-как рассмотреть всё без искусственного освещения.

Моя рука была придавлена к земле грузным телом Инвалидки. Как она тут оказалась, не понятно, потому что накануне вечером ютилась в противоположном углу. Сейчас она вжала меня в тканевую стенку так, что палатку перекосило, и спит фактически на моём надувном коврике. Он у меня широкий – если двоим людям лечь рядом достаточно компактно, его ширины хватит на двоих. Ну и этим вторым вчера был Леннон. Собственно, он и сейчас на своём месте, только вместо меня теперь Инвалидка, а я на земле. Но это не самое интересное. Её левая рука обнимает грудь Леннона, а голова лежит на его плече. Я не знаю, спит ли он, или только притворяется (как, вообще, можно спать, когда на тебе отдыхает такая крупногабаритная девушка?), но Рыжая, лежащая по другую его сторону, пялится на меня во все глаза и многозначительно подмигивает: видала, мол, какие дела? Потом она загораживается от развернувшегося зрелища ладонью и ржёт.

Мне не до смеха.

– В туалет не хочешь? – спрашиваю её.

Она кивает, и мы молча вылезаем, чтобы не беспокоить парочку.

Снаружи уже действительно светло, и день, похоже, собирается быть солнечным. От перспективы наконец-то согреться, у меня аж радостно становится на душе.

А Рыжая, тем временем, ржёт в голос:

– Нет, ну ты это видела? Какая конкуренция, мать её! Жесть! Тебя же… тебя же… ха-ха… в прямом смысле выдавили из-под мужика!

Причём дважды, думаю про себя. И оба раза я туда даже не стремилась.

Не успеваем мы вернуться, Леннон, сложив на груди руки, уже ждёт нас. Его малость потряхивает – видимо, от холода, рано же ещё совсем.

Я снимаю его куртку и отдаю:

– Возьми, погрейся.

– Спасибо, конечно. Но меня уже «обогрели».

Сказано это было сквозь зубы и с деланно злым лицом, но я-то всё равно вижу иронию в его сощуренных глазах и виновато улыбаюсь в ответ.

– Палатку жалко, – говорю.

– А ты не жалей. Добудь иголку с ниткой – наверняка у кого-нибудь есть – и заштопай.

Я задумываюсь: попрошайничать мне как-то не хочется.

– Давай так, – предлагаю ему. – Ты добудь, а я зашью.

– Идёт! – машет кудряшками Леннон и подставляет пятерню.

Я отвечаю с чувством, так, что аж ладонь потом печёт. Вот вроде бы и ребячество это, а настроение становится во сто крат веселей, словно бы наше маленькое общество и не переживает сейчас серьёзное потрясение. Легко с ним, приятно так, комфортно. Ну, с Ленноном, я имею в виду.

– Так, – внезапно меняет он тон, обращаясь на этот раз уже к нам обеим – ко мне и к Рыжей. – Первую половину дня выделяю вам на питание. Во вторую коллективно строим хижину для неё, – кивает в сторону своей всё ещё занятой палатки.

– А потом? – спрашивает хитрая Рыжая.

– Потом тебе.

– А мне? – уточняю. – Когда? Позже всех?

Леннон вначале подозрительно на меня смотрит, потом заявляет:

– А тебе зачем? Ты же со мной живёшь.

– Размечтался! Я тоже хочу отдельную квартиру.

Он только щурится в ответ, пока Рыжая хихикает.

– Тебе тоже построим, не переживай. Давай вначале с Бегемотом разберёмся.

– Я не бегемот! – обиженно доносится из палатки.

Инвалидка, хоть и заспанная, но уже выглядывает через дверь.

– Я Дана!

Лишнего веса в Дане, надо сказать, ещё килограммов сто, невзирая на голодную прошлую неделю. Видать, её все подкармливали по очереди, а это уже вселяет некую надежду на целостность нашего общества, о которой так переживал Главный.

Обедаем мы опять моллюсками, и они уже, признаться, надоели похуже орехов.

– Зато быстро, сытно и всем хватает, – ищет плюсы Рыжая.

– Потерпите до вечера. Вечером запечём вам рыбу, – обещает Леннон.

– Где ты её возьмёшь, балабол? – хохочет Рыжая, она вечно подтрунивает над ним.

– Как это где? У народа. Старший им повелел всем в обязательном порядке сдать налог на инвалидность.

– Налог на что? – выпучиваю я глаза.

Они что? Уже и налоги придумали социальные, пока я там болела? Ну, типа, все сдают еду на благо Инвалидки, то есть Даны, и Цыпе на гипоаллергийный обед?

– На инвалидность, – повторяет Леннон. – Суть налогообложения очень простая: кто не платит, становится инвалидом. И так как мы сегодня на социальных работах, выплаты положены нам!

Ну вот, думаю. Самого его нет, а всё равно умудряется всеми командовать даже в своё отсутствие.

Jolene by Dolly Parton

И мы строим для Даны хижину в три пары рук. Хотя нет, в четыре: Леннон и ей находит работу – нанизывать широкие плотные листья на тонкие прутики для будущей крыши. Это очень кропотливое и долгое занятие, как раз для неё.

Мы с Рыжей по заданию заместителя главнокомандующего заострёнными кольями выбиваем пять отверстий в земле. Просто упираем колышек в почву и долбим по нему увесистым камнем, затем вынимаем и делаем в ней углубление. Леннон, тем временем, заготавливает пять держателей для будущей хижины – тоненькие стволы молодых деревьев.

Ещё когда он затачивал для нас с Рыжей колья, я заметила у него тот самый нож, который торчал накануне из рюкзака Альфы.

– Он мне говорил, что выменял этот нож у тебя.

– Так и есть.

– Тогда почему он снова у тебя?

Я просто не могу набраться смелости и произнести вслух: «Как он будет делать то, зачем ушёл, без ножа?».

И Леннон это понимает:

– Не переживай, он там разберётся тысячами других способов. Мачете здесь нужнее – да хотя бы хижину как построить без него?

– Третий день его нет, – напоминаю.

– Так и должно быть. Они далеко уйдут, а ему потом ещё возвращаться.

– Ему?

– Альфе, – согласно кивает Леннон. – Альфе. А ты почему не зовёшь его по имени?

– Потому что это не его имя?

– У всех нас тут не наши имена, Эл.

– Почему это? У меня моё! Но вы упорно называете меня Рыжей, хотя я даже не рыжая, а Рэйчел с медными волосами!

Леннон бросает на неё такой долгий взгляд, будто давно ждал, и вот, наконец, увидел. А она откровенно млеет от такого внимания, это очень заметно.

Хижину, само собой, нам не удаётся закончить за один день. Уходит и весь следующий, и на этот раз мы работаем с утра и до позднего вечера, а народ снова платит налоги. Зато на выходе хижина Даны – самая крутая хижина в деревне. В ней смело могли бы жить два человека, правда, кровать пока сделали только одну – для Даны.

Одновременно с нами закончил свой домик и Умник, у него, помимо стен и крыши, есть так же и печка с решёткой. Он смастерил её из глины, а глину добыл у ручья. Теперь горшки, которые я леплю, можно обжигать в этой печи, а в них носить воду, греть её, мыться, варить рыбный бульон.

Умник, всё с теми же двумя лоскутами поношенной чёрной плёнки придумал добывать морскую соль. Поэтому бульон у нас получается вкусным.

Первую ночь Дана спит, как королева, в своём новом просторном жилище. Но под утро второй с грохотом обрушивается её кровать. Мастерили мы её все хором: Леннон рубил молодые деревца для опор и настила, девочки искали длинные нити лесного плюща и связывали всё воедино. Но бывшие деревца, видавшие и ветра, и смену времён года, не выдержали габаритов Даны – разломились.

Леннон, заспанный и злой, хмуро почёсывая свои трубочки-кудряшки, ставит её в известность:

– Мачете у меня очень хороший, наверняка японская ковка – не иначе. Это видно и по форме лезвия, и по его остроте. Да и вряд ли я мог бы приобрести для себя какую-нибудь подделку. Но, знаешь ли, брёвна им я вряд ли срублю.

– Ничего. Я сложу эти палочки прямо на землю, постелю ещё веток еловых, и будет нормально. И места станет больше, ещё кто-нибудь поместится! – криво подмигивает ему.

Надо видеть лицо Леннона в этот момент: он будто всю соль Умника разом проглотил.

Вообще, Дана была бы симпатичной, если бы не такой наглой. Даже полнота и больные ноги не мешают ей так, как беспардонность. Она во всём такая: когда приносишь ей еду, она вместо «спасибо» говорит «чего так мало» или «опять эти моллюски»! Орехи любит, правда, но мой запас уже исчерпался, а в лесу я давно не была.

А его всё нет. Уже больше недели прошло. Цыпа каждый вечер сидит на берегу с ужином для него в руках. К своему стыду, и я вглядываюсь в горизонт каждые полчаса. Ладно, чего уж там, каждые пять минут.

Все его ждут, не только мы с Цыпой.

Глава 24. Лишняя

LOMELI – Ego Dream

Его нет шестнадцать дней. За это время я успеваю впасть в отчаяние. Если в первые дни изредка поглядывала в сторону, где скрылась его фигура, и изо всех сил старалась, чтобы никто этого не заметил, то после десятого подолгу сижу на любимой скале и почти не отрываю взгляд от горизонта. Глядя на лицо Леннона, день ото дня сереющее всё сильнее, и слушая его всё менее убедительные оправдания, на меня нашла такая апатия, что даже голод перестал тревожить. Мои руки, ноги и мозги стали ватными.

Каждый день, засыпая под урчание желудка, я думаю не о еде, как раньше, а о том, где сейчас Альфа? О том, что он, вероятно, нуждается в нашей помощи. Вдруг поранился и не может идти? Вдруг сорвался в пропасть? Не выдержал схватки с медведем? Волком? Или Хромой на него напал?

Он возвращается на семнадцатый день.

Происходит это на рассвете, в то время, когда большая часть лагеря ещё спит. Меня будит гомон, слишком громкий, чтобы от него можно было спрятаться за тонкими стенками палатки.

Леннон соображает быстрее меня:

– Альфа! Он вернулся! Господи, наконец-то…

Ему достаточно двух секунд, чтобы выпрыгнуть из палатки. Мне требуется больше времени, но и я выбираюсь из неё с ультразвуковой скоростью.

Его высокая фигура, уже окружённая людьми, вызывает у меня непонятные, но интенсивные эмоции. Мне едва удаётся их сдерживать: слёзы и радость одновременно.

Он выглядит уставшим и похудевшим. Волосы на его голове так сильно отрасли, что он совершенно не похож на себя: больше не страшный, не пугающий, он… чёрт возьми, красивый.

Настолько, что ладони девушек, активно ночующих в хижинах остальных парней нашего коллектива, трогают его за руки, спину, грудь.

А он даже не улыбается.

Его лицо не выражает никаких эмоций, когда он смотрит на меня. Вернее, оно не выражает никаких положительных эмоций. А за усталым безразличием как будто прячется ненависть. И злость.

Леннон хлопает его по плечу, потом с чувством и долго обнимает. Альфа не отвечает. Стоит, как истукан, и когда Леннон, словно почувствовав свою неуместность, устраняется, он смотрит на него точно так же, как на меня: с пустотой, прячущей неприязнь.

– Мы хижины построили, – голосом провинившегося школьника докладывает ему Леннон.

Альфа кивает.

– Молодцы.

Когда я вижу бегущую к нам со всех ног Цыпу, мне хочется, чтобы земля разверзлась и поглотила её. Не знаю, по какой причине, но во мне совсем нет соучастия к её беде. Она как вызывала у меня раздражение, так и вызывает.

Нет, раздражение – не то слово. Оно слишком недооценивает торнадо, закручивающее и рвущее меня, когда его руки обнимают её в ответ, когда его потрескавшиеся губы улыбаются ей.

Он не единственный парень в лагере. Есть и другие. Леннон, например. До того, как Альфа ушёл свершать правосудие, Леннон успел ночью «погреть» многих девушек, и Рыжая в их числе. Но с тех пор, как я приняла его приглашение ночевать в палатке, он даже не флиртовал ни с кем, шутил максимум. И мне нравится то, как он всегда следит за разделом рыбы во время ужина: первые в его списке нуждающихся всегда мы с Рэйчел. И он укрывает меня ночью своей курткой. И провожает в туалет, если мне вдруг захочется. И включает музыку, которая мне нравится. Он отдал мне свой шампунь и дезодорант, потому что я лишь однажды сказала, как здорово пахнут его туалетные принадлежности. А ещё у нас одинаковые бутылки для воды. Были. Альфа же забрал мою.

Да, когда собирался на казнь, подошёл как ни чём не бывало и сказал:

– Э…м. Ты не дашь мне бутылку?

– Какую ещё бутылку?

– Ну, для воды. Мне в лес нужно далеко. Не везде есть ручьи.

– А у тебя нет своей?

Он отрицательно покачал головой.

– В моём рюкзаке бутылки не было. Может, и была, но…

Намекнул, что украли. И я с ним в общем-то согласна: узнав его за все эти дни, понимаю, что уж кто-кто, а он не мог собрать свой рюкзак и не положить в него ёмкость для воды. И вот именно его бутылка должна была быть вместительной, прочной и долго сохранять температуру. Как у Леннона и у меня.

– Хорошо, – согласилась я. – Бери мою. Я сегодня на кухне дежурю.

– Знаю.

Я отвязала бутылку от петлицы на джинсах и направилась к ручью.

– Пойдём, я вымою её.

– Не думаю, что в этом есть необходимость, – заявил он. – Я наберу воды сам.

Я развернулась и посмотрела на него, намеренно подчёркивая своё недоумение:

– Я же пила из неё!

– И что? Твои слюнные железы выделяют яд?

Мне тогда это понравилось. Ну, факт его готовности пить из моей бутылки, не помыв её после меня. Он как будто о чём-то мне сообщал, о какой-нибудь особенности. Словно бы я не просто одна из девушек в лагере, за кем Вожак должен присматривать и не выделять, а такая, которая выделилась для него сама собой, и он ничего не может с этим поделать, как бы ни старался.

Но всё это всего лишь одна из множества иллюзий.

Под его ногами лежит большой мешок, сшитый из очень плотной тёмно-зелёной ткани. Он раскрывает его и вынимает поменьше – холщовый.

– Вот, – протягивает ей. – Тут есть продукты. Я наткнулся на землянку в лесу. Давно заброшенную. С девочками только поделись.

Он устало ей улыбается и смотрит в глаза. Долго. Я отворачиваюсь. В очередной раз приказываю себе выкинуть весь мякиш из головы и сосредоточиться на выживании.

Потом, оглядев нашу деревню, состоящую из семи хижин и двух палаток, он говорит:

– Мы будем строить сруб.

– Зачем? – восклицаю я. – Мы потратили неделю на строительство этих хижин!

– Живите в хижинах, – спокойно отвечает он. – До первых морозов.

И больше ничего не говорит. Поднимает свой брезентовый мешок и направляется в лес. Парни, в отличие от меня, не задавая вопросов, двигают за ним. И я вслед. И Рыжая.

Спустя около получаса мы поднимаемся на скалистый выступ. Только его край остаётся камнем, вся остальная часть уходит в лес и покрыта почвой.

– Отсюда далековато до пляжа, – замечает Рыжая.

– Ручей близко, – коротко и снова без эмоций отвечает он. – Мы не знаем, где находимся, и что может произойти.

Потом, устало вздохнув, добавляет:

– Исходя из всего, что я видел на своём пути, вода здесь может подниматься достаточно высоко. И я думаю, что зима будет суровой. Нам нужно успеть построить хотя бы одно тёплое жилище до холодов. В нём должно быть достаточно места для всех, поэтому строить будем все вместе. Позже, если выживем, построим ещё. Для мальчиков и девочек, или для тех, кто захочет жить как семья – отдельно.

– А чем мы строить будем? – спрашивает кто-то из парней.

– Вот этим.

Альфа снимает с плеча мешок, грузно опускает его на землю и по одному вынимает металлические насадки для топоров и молотков, крюк, пилу, резиновый молот и ножи.

Ножи он протягивает Рыжей со словами:

– Девочкам придётся заботиться о еде для парней, пока они строят.

Потом поднимается и, расправив плечи, голосом, который вызывал вначале у меня только раздражение своей уверенностью, сообщает:

– Мы сможем выжить только все вместе. Сейчас, пока быт не налажен, мы одно целое. Когда рутина установится, можно будет разбиться на пары и образовывать семьи…

– … если это то, чего они от нас хотят, – договаривает за него Леннон.

– Или если мы захотим этого сами, – заканчивает мысль Вожак. – Семьи в быту будут независимы, то есть, станут каждая отвечать за себя. Так всегда было построено человеческое общество.

– Не всегда, – спорит с ним Красивая. – Есть… или были на земле племена, жившие одной большой семьёй. Мужчины и женщины принадлежали не друг другу, а общине. И любой мужчина мог…

– Мы проголосуем, – обрывает её Альфа. – О типах и структурах социума подумаем позднее, когда будем уверены, что есть еда на сегодня и убежище на случай морозов. Но пусть каждый помнит и понимает, что за ним всегда остаётся право быть одному. Каждый свободен. И каждый может воспользоваться этим право прямо сегодня. Есть желающие?

Но желающих нет, естественно. Только Рыжая как-то хитро ухмыляется. Да, в её характере быть одной – это видно со стороны. Она, вообще, очень странная. Я как-то спросила у неё, не обижает ли её тот факт, что я ночую с Ленноном, сама-то она перешла к Дане на постой.

– Обижает? С чего бы?

– Ну… вы же… ну…

– А, – отмахивается она, посмеиваясь, как всегда, с высоты своего превосходства над всеми. – У него единственного есть презервативы! Только поэтому! Он ооочень выгодная партия, поверь, – хитро щурится. – Презервативы – этот как самая конвертируемая валюта на нашем денежном рынке. За них можно купить абсолютно всё в лагере, – подмигивает.

И шёпотом повторяет:

– Абсолютно всё…

В моём рюкзаке не было зубной пасты и щётки. Запасная щётка нашлась у Леннона, а пасту он добыл у кого-то в деревне. Потом, ещё чуть позже, с корявой улыбкой вручил расчёску и кондиционер для волос в огромной бутылке. Это после того как я расчёсывалась пальцами утром, а он наблюдал одним глазом из своего спальника. И резинки для волос – они были абсолютно новыми, собранными пластиковой ниточкой в пучок.

– У тебя такие длинные волосы… Мне кажется, я умею плести красивые косы, – заявил очень мило щурясь.

Это его умение оказалось одним из лучших решений для волос – он действительно сплёл их двумя рядами вдоль головы так, что причёска держалась у меня несколько дней. Потом и другие девчонки просили его о том же, но он ни к кому не прикоснулся. Думаю, ждал, когда же Рыжая придёт к нему с этой просьбой, но она так и не пришла. Она постриглась.

Глава 25. Ценности

Мне неприятно это признавать, но я тоже всё время чего-то жду.

Он не замечает меня. Из всех возможных поводов для общения вожака и простой смертной был лишь факт возвращения бутылки. Он принёс её, протянул и сказал:

– Спасибо.

Мне не хотелось говорить ему «пожалуйста». Я отдала свою бутылку и была привязана к ручью семнадцать дней, пока его не было. А он нашёл нормальную еду и всю её отдал Цыпе. Не знаю, делилась ли она с другими, для меня, конечно, в той сумке ничего не нашлось.

Парни наловили рыбы накануне, девочки запекали её на костре, и, как обычно, оставили порцию для Альфы, потому что, как я уже говорила, все его ждали.

Но почему именно руки Цыпы несут ему эту рыбу?

Позже они сидят на пляже около часа и говорят. Но никто не смог бы услышать, о чём – слишком далеко и слишком… уединённо.

– Что такое муж и жена? – спрашиваю я у Леннона в палатке, когда начинают опускаться сумерки.

Прежде чем ответить, он по своему обыкновению, пару секунд молча смотрит на меня. Меня эта его манера начинает уже бесить – он словно каждый раз даёт мне время подумать самой, но чёрт возьми, думать я умею! Без надобности вопросы не задаю.

– Сложный вопрос, – вдруг заявляет.

– Ты тоже не помнишь! Так и скажи.

– Помню. Но так сразу и не ответишь.

– Представь, что все мы – это и есть наш мир, – заглядывает к нам Рыжая.

Потом протискивается и усаживается рядом. Протягивает мне яблоко:

– Вот, Альфа где-то яблоню нашёл. Там, возле той землянки, был огород или что-то вроде того. Так вот, возвращаясь к твоему вопросу: кроме нас больше никого нет и никогда не будет. В таком случае, каждая из нас должна выбрать себе парня и прожить с ним в одной хижине до конца дней. У многих появятся дети, но не у всех. Те, у кого их не будет, станут страдать и завидовать тем, у кого они есть, но никогда не оставят друг друга в поисках лучшей доли. Кто-то прежде времени заболеет, лишится сил, но второй не бросит его, а будет заботиться до самого конца. Это означает быть мужем и женой.

– А почему те, у кого не будет детей, станут завидовать тем, у кого они будут?

– Мужчины, потому что их гены умрут вместе с ними, а женщины… женщины просто рождаются со встроенный одержимостью младенцами.

Леннон не впервые так на неё смотрит – словно только что увидел. Вечно у него особая реакция на её откровения.

– А ты? В тебя встроена эта одержимость? – как-то с придыханием уточняет у неё.

– В меня? – повторяет за ним Рыжая и запрокидывает голову чтобы деланно похохотать. Но у неё очень плохо это выходит. – Я исключение.

Мне бы очень хотелось понаблюдать за реакцией Леннона на эти слова, но наше сумеречное три вдруг посещает четвёртый персонаж.

– Эл! Эл, можно тебя на пару слов?

Я вылезаю из палатки с неохотой не только потому что согрелась внутри, а снаружи уже прохладно, но и потому что незваный гость – Цыпа.

– Альфа ногу поранил, вот тут, – показывает на внутреннюю часть своего бедра на пару сантиметров ниже паха. – Я думаю, у него инфекция. Там всё красное и опухло.

– И что?

– Я знаю, у тебя есть лекарства.

– И?

– Дай мне их.

– Нет. Если он поранился, пусть сам придёт и возьмёт, что нужно.

– Он не придёт, ты же знаешь. Когда я заметила у него эту рану, мне аж дурно стало, а он говорит – царапина.

Заметила? Серьёзно? Он что, при ней раздевается вот так, до трусов?

– Хорошо. Сейчас найду мазь с антибиотиком, – обещаю ей, но не обещаю отдать её.

Мой план – отнести ему тюбик с мазью самостоятельно. Он ведь говорил никому не отдавать лекарства.

Но стоит мне вылезти из палатки с мазью в руке и сделать шаг, как она встаёт поперёк пути:

– Давай, я отнесу.

– Я сама, – завожу руку за спину, потому что Цыпа едва ли не вырывает у меня тюбик.

– Эл…

Она опускает руку и делает шаг назад.

– Он не хочет тебя видеть.

– Неправда.

– Правда. Поэтому и от мази отказался. Сказал: «Не трогай её, она занята».

– Занята чем? – не понимаю я.

Цыпа многозначительно кивает на палатку. И только тут до меня доходит.

– Ничем таким мы не занимались! – тут же вспыхиваю.

Цыпа пожимает плечами, вынимая мазь из моей руки.

– Занимались – не занимались… мне-то что? Мне всё равно, поверь. Это Альфа сказал, что не хочет тебя видеть. А мне главное – помочь ему. Рана и впрямь нехорошая, если бы ты увидела, сама бы это поняла.

Глава 26. Идиллия

Daughter – Burn It Down

Следующим утром он бреется, всё-таки закрепив зеркальце на выступе в камне. Цыпа стоит рядом, прижавшись щекой к тому же валуну, и с блаженной улыбкой вглядывается в его худое лицо.

Я иду так медленно и так тихо ступая по песку, что они не слышат меня. То ли океан слишком сильно шумит, то ли они так увлечены друг другом, что внешний мир становится незаметным. Приближаясь, я слышу обрывки фраз их беседы. Они иногда смеются и явно получают удовольствие от общения.

– Нет, не помню, – говорит он. – Если бы мог вспомнить… было бы намного проще.

– Думаешь? А может, память нам стёрли, чтобы не усложнять? Не отвлекать на ненужное? Если это военные, то зачем им стирать нашу память?

– Чтобы тоска по прошлому и близким людям… любимым, не мешала выживанию?

– Ну… такое возможно. Но всё-таки, мне кажется, это больше похоже на социальный эксперимент. Если бы мы были проектом военных, то в качестве участников выбрали бы лучших… ну, в плане здоровья и не только физического. Но ты заметил, что примерно половина общества пассивны? Они принимают, что есть, и даже если у них и имеется мнение или несогласие, они выбирают путь бездействия? Даже голод и лишения недостаточные стимулы для них. Очень многие смиренно ждут конца или хоть какой-нибудь развязки. Такое чувство, что изначально проект был разработан для людей с психическими проблемами, но потом, по ходу пьесы, в группу ввели и других, здоровых. Причины, по которым это могло произойти, настолько разнообразны, что… эта версия кажется очень реальной.

– Самой реальной…

Я впервые слышу, чтобы он говорил так мягко. Не приторно, а именно мягко, спокойно, обволакивая голосом. Он расслаблен, как расслабляются обычные люди, и поэтому так человечен. Я замираю на месте и не решаюсь окликнуть их. Потревожить мир, в котором ему так хорошо и спокойно в данную минуту мне кажется неправильным. Он сделан из плоти и крови, как и все мы. У него есть нервная система, перегруженная тревогами, вопросами и заботами, как и у всех нас. И он, как все, устаёт. Ему, как всем нужен отдых и комфорт. Если не в быту, то хотя бы в общении. И Цыплёнок помогает ему в этом.

Как только он заканчивает с бритьём, Цыпа резко оттолкнувшись от камня делает к нему шаг и прижимает ладонь к его щеке. Когда он поднимает в ответ свою руку, я отворачиваюсь.

Жду, пока они закончат.

– Тебе чего? – окликает меня Цыпа.

– Мазь, – говорю ей, не глядя.

Она подходит ко мне и тихонько говорит:

– Я позже отдам. Одного раза мало, сегодня ещё вечером помажу ему там… и завтра, может быть, ещё разок.

– На упаковке написано минимум семь дней… если рана глубокая.

– Значит, семь дней, – согласно кивает она.

– И я думаю, по утрам тоже нужно. Дважды в день минимум.

– Утром я уже тоже помазала, спасибо.

Альфа даже не поворачивает в мою сторону голову за всё время этого разговора. А у меня и к нему есть вопрос по поводу огорода. Если возле землянки была яблоня, значит, могли быть и другие растения, которые он в спешке не заметил. Даже если их плоды сгнили, мы могли бы собрать семена и высадить весной. Не знаю, как другие, а я очень страдаю без овощей.

– Альфа, можно задать вопрос?

Он отвечает настолько не сразу, что я покрываюсь мурашками и успеваю вспотеть ладонями. Ветер внезапно становится холодным, и я понимаю, что и ткань футболки возле подмышек вся мокрая. Господи, я что, боюсь его что ли?

Наконец, Вожак позволяет:

– Спрашивай.

Как бы он ни старался, чтобы его голос не выдавал эмоций, сегодня у него плохо это получается. Я ощущаю каждым пупырышком вспученной на руках кожи, что вызываю у него неприязнь.

– Я бы хотела узнать, где именно находится та землянка.

– Нет.

– Тоже очень хочу яблоко… попробовать.

И вот теперь, он поворачивается и удостаивает взглядом, но не меня – Цыпу.

– Разве Альфия тебе не дала одно?

– Нет.

– Я дала два яблока Рэйчел. Она сказала, что поделится с Эл.

Я чувствую, как становлюсь пунцовой. Моё враньё о яблоке было спонтанным и далеко не лучшей попыткой убедить его поделиться информацией о нахождении той землянки.

Сейчас, когда он смотрит мне в глаза, я всей душой желаю, чтобы он не смотрел. Но взгляд его выдерживаю, хоть и стыдно мне так, что хоть с головой в песок заройся.

– Яблоко мне действительно Рэйчел дала вчера. Я забыла об этом, извини, – выкручиваюсь. – Кроме яблок там могут быть и другие овощи или фрукты, а главное семена. Нам нужно собрать их до морозов.

Он некоторое время молчит. Потом, подумав, говорит:

– Нет.

– Но почему? Нам не нужны семена?

– Это далеко отсюда. Минимум сутки пути быстрым, выносливым шагом. И там слишком опасно.

– А если я попрошу Леннона пойти со мной?

Он словно замирает… застывает, вернее. Зря я это предложила, про Леннона. Смотрю на его профиль почти с ужасом, ожидая решения, и вижу, как солёный бриз шевелит короткие волосы у его лба.

– Леннон мне здесь нужен, – отвечает, наконец. – Рэйчел – поговори с ней.

Глава 27. Вуаеристка

Cannons – Pretty Boy (The Neighbourhood Cover)

Рэйчел упорно называет меня Седьмая.

– Почему ты не называешь меня Эл? Как все остальные.

– Эл? Потому что «Л» означает «Лишняя», а я считаю тебя одной из ключевых фигур на нашей шахматной доске.

– Думаешь, нами играют?

– Уверена.

Выдвинуться за семенами у нас не получается сразу: во-первых, у Рэйчел менструация, а во-вторых, нужно подготовиться – запастись едой и водой. Мы лепим из глины и обжигаем бутылки по типу моей фляги и ломаем голову, как их закрыть, чтобы вода не расплескалась по дороге. Моей фляги и фляги Леннона недостаточно – по словам Альфы, сама землянка тоже находится у ручья, но на протяжении всего пути до неё воды больше не будет.

На всю миссию он выделил нам три дня: один день на дорогу туда, один на путь обратно и один на то, чтобы собрать семена, если они там есть.

Мы ограничены по времени не просто так: каждые рабочие руки в деревне сейчас на счету. Строительство сруба началось сразу после возвращения Альфы. Никто не ожидал, что он не возьмёт ни дня на отдых и восстановление после того, что сделал.

Невзирая на то, что Альфа отпустил нас за семенами и выделил на это целых три дня, мы застреваем в деревне из-за рыбы. Она появилась внезапно: вверх по ручью поползли огромные тушки. Рыба теперь в прямом смысле сама идёт в руки, и как нельзя кстати – парни для её добычи больше не нужны: достаточно войти в ручей и просто схватить её руками. Мясо у неё красное и жирное. Мы её варим, запекаем и кормим себя и парней. Но внезапность появления рыбы говорит о том, что она так же внезапно и исчезнет, поэтому мы должны успеть заготовить рыбу впрок.

Все парни задействованы в строительстве. Вначале стругали деревянные лопаты, чтобы рыть фундамент. После того, как закончили копать достаточно глубокий котлован, принялись пилить отобранные Альфой ели. Распределение рабочих рук максимально оптимизировано: никто никого не ждёт, никто не имеет права задерживать остальных. Двое пилят, двое снимают кору и ветки. Четверо перетаскивают брёвна на нужное место и складывают из них вначале опоры, потом и стены. В котловане будет подпол, необходимый для хранения продуктов зимой. Помимо ягод, которые мы высушиваем на вылепленных Умником противнях, нам теперь необходимо запасать и рыбу.

Мы придумали лепить из глины большие кувшины, складывать в них очищенные от внутренностей и голов тушки и заливать солёной водой. Чтобы соли было достаточно, и рыба не портилась, мы добавляем в кувшины соль, которую научился добывать Умник, но нам её не хватает.

Альфа говорит, что соль можно найти в горах, и даже знает, где именно следует её искать. На поиски соли он отправляет Восьмого. Если бы мне нужно было выбрать человека, подходящего для этой миссии, я бы тоже выбрала этого парня. У него красивое лицо, но мне он нравится серьёзностью и тем, что едой делился, когда Альфы не было. Правда, не со мной, а с Красивой. Но Восьмой возвращается ни с чем, и Альфе приходится оставить стройку, чтобы пойти за солью самому. Впрочем, и в его отсутствие налаженная система работает почти без сбоев. Возвращается он спустя три дня, грязный, как чёрт, но с полным рюкзаком соли – тоже грязной, но в наших условиях и это ценность.

В двух часах уверенной ходьбы в право от нашего лагеря, а именно в ту сторону, где поднимается солнце, ландшафт меняется, образуя закрытую и защищённую от океана лагуну. Во время отливов в ней задерживается вода и прогревается за день так, что можно смело купаться. Здесь же можно ловить некрупную рыбу, и эта работа и девушкам по плечу.

Не знаю, по какой причине никто из деревни никогда сюда не ходит, а я – каждый раз, как для этого открывается возможность. Здесь можно помыться, а заодно и отдохнуть, подумать обо всём. Очень спокойное, даже умиротворённое место.

Но на пути сюда, если идти по берегу, нужно преодолеть скопление каменных валунов на берегу. Песчаного пляжа на этом выступе побережья совсем нет, хотя в самой лагуне он широкий и ровный, чистый, без ракушечника и обломков деревьев.

И вот, стоит мне перелезть через самый большой камень, как перед моими глазами возникает то, чего я не ожидаю увидеть.

На пляже, ближе ко мне, нежели к его середине, лежит лицом вниз человек. Я узнаю его сразу, хоть он и без одежды. Ничего, вообще, на нём нет, даже белья. Он купался и теперь греется на солнце, ждёт, пока высохнет растянутая на камнях прямо передо мной одежда: футболка, штаны, толстовка.

Я прячусь конечно же. И приказываю себе уйти, но не ухожу. Подпираю спиной камень и сижу, как мышь. Соблазн взглянуть на него ещё раз так велик, что всё прочее в моём маленьком мире теряет актуальность.

И я выглядываю: осторожно, но, очевидно, зря так стараясь быть незаметной, потому что он спит – его тело совершенно расслаблено. Его лицо укрыто предплечьем от солнца, и мне виден только висок и волосы, которые он, очевидно, после купания загладил назад. Они уже частично высохли, и самые упрямые, непослушные пряди, играют с ветром в прятки, падая то на лицо, то за ухо.

На его боку нарисованы три стрелы разной длины. Только одна выглядит сплошной линией, две другие прерываются на маленькие отрезки или точки. Рисунок простой, но красивый. Если бы мне приказали изобразить нечто, отражающее сущность этого человека, я бы тоже выбрала стрелы. И у меня так же точно только центральная была бы цельной, основательной на вид, а боковые были бы надломлены.

Я снова прячусь за камень и закрываю глаза, стараюсь запомнить детали его рисунка, но вижу мышцы на спине, пояснице и… ягодицы. Я ещё сильнее сжимаю глаза и тру руками лицо, надеясь стереть ненужные картинки, заменить их формой и орнаментом стрел, но это бесполезно: перед моими глазами ягодицы, бёдра, голени, плечи, лопатки…

Он совсем не худой, невзирая на тяжёлый физический труд – мы все слишком хорошо сейчас питаемся красной рыбой. Если бы она была доступна нам всегда, можно было бы сказать, что наш быт безупречно налажен.

Даже моллюсков мы научились сохранять: выкопали для них ясли на берегу – колодец, обложенный камнями. До того, как в ручье появилась рыба, время от времени девушки отправлялись в лес за орехами и ягодами. Очень редко, если повезёт, в лесу попадается дерево с терпкими продолговатыми плодами. Никто не знал ни их названия, ни самих ягод, но они оказались съедобны, потому что Тринадцатый ел их и оставался в полном порядке. Позже он сказал, что эти плоды – кизил. С тех пор люди и стали называть его Кизилом. Имена-номера не приживаются в деревне и со временем их вытесняют имена со значением, если только человек сам не назвал себя, как Рэйчел или Альфия, например.

На обратном пути в лагерь я смотрю на то, как массивные волны врезаются в скалистое побережье. Здесь они есть, потому что вода вплотную подходит к берегу, а в месте нашего лагеря пляж песочный и настолько плоский, что кажется искусственным.

Волны – это так похоже. Нас все время будто прибивает друг к другу. Даже если мы бежим в противоположные стороны, неизменно сталкиваемся носом к носу на другом конце пути. Как если бы наши траектории, куда бы мы ни свернули, всегда оставались в пределах одной многослойной, витиеватой, но всё-таки замкнутой линии. И если всё совсем уж плохо, и мы больше не двигаемся навстречу друг другу, один, если приложит усилия и побежит достаточно быстро, обязательно нагонит другого.

А я так люблю, когда меня обнимают со спины…

Откуда я это знаю? Не помню.

Глава 28. Корни авторитета

Nemahsis – What If I Took It Off For You

Чтобы парни не отвлекались от работы, я придумала носить им воду. Вылепила из глины кувшинчики с широким горлышком, как кружечки, и один большой сосуд. Для большого из лозы сплела сумочку с ручкой. Набираю в кувшин воды, набрасываю ручку на плечо и несу на стройку. На каждой из девяти маленьких кружечек тоненькой палочкой нарисована картинка. Ни одна из них не повторяется – каждому человеку свой рисунок. Парням это понравилось, конечно. Они улыбались, благодарили по-разному: кто коротко «спасибо» сказал, кто похвалил рисунок, кто спросил, «Почему он ассоциируется у меня именно с кизилом?» Только один человек ничего не сказал.

На самом же деле, это не я такая добрая, это происходящее на стройке слишком сильно меня интересует. «На всякий случай» мне нужно знать, как рыть котлован, как устанавливать опоры и какая балка для чего предназначена. Я внимательно наблюдаю за тем, как «управляемо» заваливается спиленное дерево на нужное место и подмечаю детали.

Да, на стройке можно увидеть очень много интересного.

Когда парни поднимают брёвна на верхушки растущих стен, краснеют все от напряжения, и только один нет. Только у одного на лбу проступает малиновый треугольник. Девушки шепчутся об этом, говорят, он особенный. «Меченный».

А я не могу оторвать глаз от его рук. И боюсь, что он заметит мои слишком внимательные взгляды, и сделать с собой ничего не могу – смотрю так жадно, будто ем его. И спрятать стараюсь то, что чувствую при этом, и то, как сложно мне с этим бороться. Переключаюсь на других парней для маскировки, но, глядя на них, продолжаю видеть только те плечи и руки, только тот кусочек кожи под краем приподнявшейся футболки, только такой же внимательный взгляд, как и мой, так же «случайно» о меня споткнувшийся.

Он спрашивает:

– Когда вы собираетесь за семенами?

Мы так затянули со своей миссией, что даже Альфа вон интересуется. И немудрено: уже три недели прошло с тех пор, как я впервые его спросила о землянке.

– Завтра, – отвечаю.

«На завтра» ничего запланировано не было, это я, то ли от неожиданности, то ли от страха перед его авторитетом поспешила брякнуть.

На моё счастье Рэйчел оказывается лёгкой на подъём, и мы быстро утверждаем «завтра» первым днём миссии.

Вечером, собирая свой рюкзак в путь, я вдруг вспоминаю о мази с антибиотиком.

– Цыпа, отдай, пожалуйста, мою мазь, – прошу.

– Я не Цыпа, во-первых. А во-вторых, у меня нет твоей мази.

– Она у Альфы?

– Нет. Не у Альфы. Восьмой поранился, когда за солью ходил – я отдала мазь ему. У него спрашивай. Альфа об этом ничего не знает.

Я иду к Восьмому. Вечер, и он, конечно же, уединился с Красивой как обычно в своём шалаше. Мне неловко их беспокоить за таким… делом, но в дороге может понадобиться моя мазь.

– Гм-гм, – говорю, потому что стучать по прутикам их шалаша бесполезно. – Восьмой, ты не мог бы вернуть мою мазь.

Возня внутри прекращается и голос, который совсем не похож на голос Восьмого сообщает мне:

– Он отдал тюбик Раулю. Спрашивай у него.

По пути в хижину Рауля я уже знаю, что не увижу своей мази, как собственных ушей. Я даже не знаю, где именно в этой ситуации ошиблась, что сделала не так, и где, в каком месте можно было поступить иначе.

Рауль, конечно же, говорит, что никакой мази он не видел, а Восьмой, который оказывается вовсе не в своей хижине, а на берегу, сообщает, что мазь отдал кому-то ещё, а тот уже Раулю, короче, концов не найти. Но в тот момент, когда я вижу лицо Восьмого, временно живущего под камнем, пока строится его новая хижина, мне становится понятным, что моя трагедия потерянной мази – ничто в сравнении с его бедой. Дело не в том, что он лишился дома, который сам же и построил, а в том, что внезапно оказался одиноким.

Потом, на следующий день, когда мы с Рэйчел уверенно шагаем по твёрдому мокрому песку, я размышляю о том, что найти себе пару – это вроде бы хорошо. Но с другой стороны, у меня нет и не было пары, и я вполне жизнеспособна и дееспособна, чего не скажешь о Восьмом. По нему словно вся наша деревня прошлась – такое перекошенное у него лицо. Это странно и неприятно – смотреть на парня, который всегда был уверенным и сильным, и видеть нездоровый блеск в глазах. И чем сильнее он пытается его скрыть, тем болезненнее выражение его лица.

Получается, человек, имеющий пару, вовсе не защищённый, а наоборот уязвимый?

– Я видела, как вы с Ленноном обнимались. Думала, будете парой, – сообщаю Рэйчел свои соображения.

– Ненавижу стереотипы. Почему нужно впихивать себя в трафареты? Люди не могут быть одинаковыми. У тебя светлые волосы, у Красавишны тёмные, у Цыпы их вообще нет, как по мне. Кому-то нужен хоть кто-то рядом, кому-то вообще никто. А кто-то хочет только одного определённого человека и никого другого. Кому-то секса хочется во время овуляции, кому-то он вовсе не нужен, а кто-то нуждается в нём всегда и с разными людьми.

Она смотрит на меня некоторое время, прищурившись, а потом театрально-медленно подмигивает. Я чувствую себя ребёнком. Плюс к тому ещё и не очень сообразительным.

– Природой я запрограммирована быть фертильной девушкой, и мне это нравится. Леннон – весьма и весьма горячий парень, и ему это тоже доставляет удовольствие.

– Ты любишь секс?

– Да.

– С разными парнями?

Она только брови поднимает.

– Ну… не только.

– А Альфа… его ты тоже хочешь?

– Альфу все хотят.

Я отворачиваюсь. Что значит, все хотят?

– Конечно же, его хотят, – хохочет. – Иначе просто не может быть, сама подумай. Но гоняться за ним – бессмысленное занятие.

– Почему это?

– Я же сказала: некоторые люди зацикливаются на одном человеке. Они хотят только его общества, им комфортно только рядом с ним, их по-настоящему волнует только благополучие этого конкретного человека, даже если они мастерски заставляют окружающих верить в свою нескончаемую эмпатию всему живому на земле.

– Откуда ты всё это знаешь?

– Наблюдаю.

Рэйчел округляет глаза, чтобы мне быстрее дошло. Они не только готовы выкатиться из орбит от интереса к наблюдаемым, но ещё и блестят азартом.

Хм, за мной она наблюдает так же, как и за остальными. Единственное, что мне не понятно, чем я могла вызвать такой повышенный интерес? Если говорить строго, то среди нас есть девушки намного интереснее меня. Ярче. Та же Красивая, например, или Уверенная, или Певица. Они привлекают внимание сами по себе, а если хотят выделиться, интересно становится даже мне.

Мы передвигаемся быстро – выносливости хватает обеим, хотя у Рэйчел ещё не закончилась вторая менструация. Интересно, что у меня первая случилась раньше, чем у неё, а второй всё так и нет. Не то, что бы я с придыханием её ждала, но просто… странно, что у Рэйчел уже вторая.

– Почему ты выбрала меня? – спрашивает от скуки.

– Это не я. Это он.

– Альфа? Наш органичный лидер? – хихикает.

– Почему органичный?

– Потому что всё у него получается естественно и без напряжения? Почему ты с самого начала так отрицательно к нему настроена?

– Я сама не знаю, – пожимаю плечами. – Просто у меня есть… смутные воспоминания о том, как он бил человека. Не так, как бьют, когда защищаются, а с какой-то неконтролируемой злобой. Ногой в живот его молотил и в лицо. Я не помню всего этого, как факта, который совершенно точно случился, и я его видела, но в моей голове есть эти картинки. Никаких других из прошлого нет, а вот эти есть.

О своих обрывочных снах-фильмах я ничего ей не рассказываю. Почему-то всё во мне противится тому, чтобы я этим делилась.

– А ты не думала о сексе с ним?

– Что?!

Она смеётся.

– Как я уже сказала, девушкам он нравится. Очень. Многие только о нём и говорят.

– Неправда. Почти все разбились на пары.

– Не верю, что все они притянулись один к другому сердечно или там… хотя бы чувственно. Это, всего-навсего, бытовая необходимость, – устало вздыхает Рэйчел. – И потом, потребность в сексе тоже ведь никто не отменял. А Альфа… О нём не только говорят. Некоторые, более уверенные в себе дамы нашего коллектива, смеют мечтать о конкуренции…

– С Цыпой?

Она не смеётся, она ржёт в голос.

– Что я смешного сказала?

Мне обидно и неприятно до чёртиков. Что она о себе возомнила? Ну помнит больше меня, и что из того? Я не дура. Не дура.

– У тебя, кстати, очень сексуальная фигура, – заявляет Рэйчел, вытирая глаза.

Надо сказать, градус моей злости сразу спадает.

– С чего ты взяла? – вопрошаю, но всё ещё недружелюбно.

– Ты никогда не слушаешь, что я тебе говорю! НАБЛЮДАЮ! И помню некоторые научные и совершенно непригодные для выживания факты. Например, то, что мужчины особенно вожделеют девушек, талия, бёдра и грудь которых составляют определённую пропорцию. Я сейчас, конечно же, точных цифр не назову, но в самом начале почти вся наша мужская половина глазела на тебя именно тем взглядом. Не на Красивую, а на тебя. Но потом ты громко продемонстрировала строптивый и упрямый характер, и большинство отвалились – проблемы-то никому не нужны. Большинство, но не все. Остались только смелые. И знаешь, у тебя интересный фильтр, похоже, что даже неосознанный. Ты отсекаешь слабаков, то есть тех, кто боится трудностей. А у сильных духом наоборот вызываешь ещё больший интерес.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Что же я хочу этим сказать… Так ты… хотя бы иногда… думаешь о сексе? С ним.

Хорошо, что ветер в лицо. Он остужает мои уши и щёки.

– Просто все об этом думают. Я – практически постоянно! – хохочет.

Меня передёргивает.

– Серьёзно?

– Конечно.

– И ты мне об этом говоришь… зачем?

– Не вижу смысла скрывать. Это же естественно. Самцы запрограммированы вычислять плодовитых самок, а самки храбрых самцов, способных их защитить. Здесь, в другом мире, не в том, к которому все мы привыкли, и о котором у каждого из нас в той и или иной степени всё-таки сохранились обломки воспоминаний, ощущений, связанных с ним, на первый план выступает наша природа. Мы – всего лишь биологический вид, не стоит об этом забывать.

Она умолкает на минуту. Потом, отдышавшись, продолжает:

– Альфа… ты ведь дала ему это имя не случайно. Ты, как и все прочие, с первого взгляда вычислила в нём лидера. Но он не только лидер, – тут она опускает взгляд себе под ноги, переступая камни, – он же ещё и здоровый самец – самки тоже вычисляют лучшие для потомства гены. И молодость, и мужественность – всё при нём. И не только. Есть ещё…

Рэйчел умолкает. Но мне известно слово, которое она собирается произнести. Уже сколько дней-недель оно вертится на языке, но я всё от него уворачиваюсь, потому что это банально – быть, как все, и идти на поводу у примитивных инстинктов.

– Красота? – формулирую.

Тут она прыскает со смеху, а я поджимаю губы – неприятно.

– Сексуальная привлекательность. Как я уже упоминала, практически все думают о сексе с ним. Мне интересно, а как ты?

Соврать? Или правду сказать?

– Иногда. Немного. Я просто… плохо себе представляю, вообще, что такое секс.

Рейчел даже останавливается от неожиданности.

– Расскажи.

– Что рассказать?

– Что ты помнишь.

Я набираю полную грудь воздуха, прежде, чем сознаться. Раньше я всегда комкала эти воспоминания в себе, старалась на них не зацикливаться, но раз уж она говорит, что это нормально…

– Ну… я помню себя на пляже. Я раздета, но на мне есть что-то вроде белья белого цвета. И кто-то обнимает меня, но эту часть я совсем не помню. Что я совершенно точно помню, так это руку. Рука на моей спине. Она как бы поглаживает, очень легко. Круги… или… восьмёрки рисует у меня на лопатках, потом ниже, на пояснице, и мне…

Я краснею, но она же сказала, что говорить об этом – естественно, поэтому решаю продолжать, раз уж начала.

– В общем, мне прям сильно хочется, чтобы эта рука… ну, опустилась ниже на… бёдра там или… ещё куда. И когда она поднимается обратно наверх, меня охватывает не разочарование, нет, а наоборот… такое чувство… такое чувство, как если бы кто-нибудь нашёл на берегу пёрышко чайки и щекотал бы меня изнутри… но это только вначале, потому что чем дольше он это делает, тем тяжелее я себе кажусь, и вся эта тяжесть где-то у меня в животе… и я чувствую… я чувствую…

– Возбуждение.

– Да. Наверное, это слово. Так вот, иногда, перед сном, я представляю себе, как… он, ну, он, гладит меня по спине. Если это можно считать сексом, то…

– Считать или нет – решать тебе.

Рэйчел иногда поглядывает на меня и больше совсем не улыбается. Так и знала, что нельзя признаваться.

– Тебе неприятно? – спрашиваю её.

Почему-то мне не всё равно, как с Цыпой. Наверное, потому что Рэйчел не раздражает меня так, как она.

– Нет. Всё нормально. Я думаю о том, как по-разному стёрта у каждого память. Мы ведь сами выбирали, что стирать, а что нет.

– Сами?

Мы останавливаемся.

– А ты не помнишь? Как выбираешь, вернее, соглашаешься с вопросами голоса о том, что именно нужно стереть?

У меня в голове резко начинает колоть. Так больно, что даже глаза сами собой зажмурились.

– Эй? Ты в порядке? – трогает меня за плечо Рэйчел.

– Да, всё окей.

Я стёрла свои воспоминания? Я сама навсегда вытерла его лицо? Зачем? За что? Что он должен был сделать, чтобы захотелось избавиться от воспоминаний о нём? И почему же я всё-таки его помню…

– Давай передохнём, – прошу Рэйчел, потому что сил дальше идти внезапно нет.

И мы садимся на ближайший к нам ствол выброшенного на берег дерева. Он такой белёсый, почти стерильный на вид; все они, эти деревья здесь выцвели под палящими солнечными лучами, все как один, и не скажешь, что раньше были разными деревьями, с различной формой веток и листьев, всех возможных оттенков зелёного. Теперь все одинаковые, обезличенные. Все мёртвые.

– У каждого из нас была своя исключительная причина это сделать, – рассуждает Рэйчел. – И не обязательно плохая. Знаешь… эм… я припоминаю статью о корейской молодёжи… что-то такое, как лечение смертью от депрессии. Ну, не настоящей смертью, конечно. Молодые люди добровольно ложились в гробы в специальных подвалах и находились в них по несколько часов. Так вот, кто-то таким образом лечился, а кто-то просто охотился за острыми ощущениями.

– Как много стёрла ты?

– Я? Ну, мой случай индивидуальный. Подозреваю, я вообще на все вопросы отвечала «нет», поэтому у меня они стирали блоки на собственное усмотрение.

– Ты многое помнишь.

– Мне сложно судить. Не с чем сравнивать. По первым ощущениям так вообще – пусто в голове. Но потом, если задуматься, что мы – наша личность, я имею в виду – это почти на сто процентов наша память, то ведь личность каждого сохранена.

По самой кромке воды идти легче, чем по песку и лесу. Ноги не вязнут, не мешают кусты.

Не уверена насчёт секса, которым все так озабочены, но я действительно думаю о нём почти постоянно. Не о сексе, о человеке. Во что бы ни упёрлись мои глаза, мысли всегда фокусируются на одном и том же: как бы он на это посмотрел? Что бы сказал? Какое решение выбрал бы?

И миссию семян я оттягивала, как могла. Почему? Потому что прожить даже три дня без него – это как-то неестественно.

Я ловлю себя на том, что часто оглядываюсь назад. Деревня уже давным-давно пропала из виду, а я всё ищу глазами чего-то. Может, стараюсь дорогу запомнить, чтобы точно вернуться назад?

– Скоро темнеть будет. Мы не пропустили эту землянку? Что он там тебе говорил? – спрашивает Рэйчел с нажимом на «тебе», так странно на меня взглянув, будто подтрунивает.

Для меня загадка, почему она это делает. Если рассуждать о симпатиях, то подстреленных птиц он приносит не мне, а Цыпе. Не сейчас, конечно, когда красная рыба у нас чуть ли не из ушей лезет, но всё остальное время, невзирая на срочность стройки, он всегда выделял пару часов на то, чтобы подстрелить для неё птицу. Иногда эти пару часов превращались и в пять – не всегда охота давалась ему быстро. Ребята, конечно, работали и без него, но с ним быстрее и эффективнее. Это ни для кого не секрет. Просто любая заминка всегда ожидает его окончательного решения.

– Не мне, а нам он говорил, что главный ориентир – остатки лодки. Их мы ещё не видели вроде бы. Она должна быть у самой кромки леса на песчаном пляже.

– Альфа сказал – день пути. Шли мы быстро и либо пропустили её, либо она уже вот-вот должна быть.

– Давай осмотрим этот пляж внимательнее. Согласна, шли мы с достаточной скоростью, если только он не бежал, что вряд ли. Вон там, смотри. Видишь? Что-то необычное.

Пляж здесь неширокий и спокойный, закрытый от ветра скалистыми выступами не только по обеим сторонам, но и прямо перед самим пляжем из воды торчат обломки скал. Больших волн здесь, по всей видимости, не бывает. Если бы мне нужно было выбирать место для жизни, я бы тоже поселилась здесь.

– Хорошее место, – говорю.

– Да, – соглашается Рэйчел. – Землянка где-то здесь.

– Как могли бы выглядеть останки лодки?

– Какая она была? Он что-нибудь говорил?

– Нет. Ничего. Только сказал, что вкопал на пляже ветку примерно напротив землянки, но надеяться на неё сильно не стоит, потому что ветром или приливом её могло бы легко повалить.

Мы оглядываемся назад и по сторонам – ветки нигде нет.

– Давай проверим твоё «необычное», хотя, как по мне – такие же кусты и ветки, как и все десятки километров назад.

На самом деле, пляжи здесь встречаются всё реже. Побережье в основном – одна бесконечная каменная стена. Иногда эта стена превращается в чашу, которая с приливами наполняется водой, а с отливами обнажается, оставляя заполненные морской водой и животными ванны. То место, где разбит наш лагерь – самый длинный и широкий пляж в окрестностях.

– Это не похоже на лодку… – мямлю я, когда мы подходим ближе.

– Но и на кусты тоже…

Да, это определённо нечто рукотворное. Это сгнившие, выбеленные солнцем и местами рассыпавшиеся в труху доски, которые застряли между кривых стволов сосен и молодого кустарника.

Оглядевшись по сторонам, я замечаю, что травы здесь мало и вся она однотипная. Чего тут действительно много – так это белёсых брёвен и веток.

– Вода доходит сюда. Она поднимается до этого уровня и дальше не идёт, – соображаю вслух.

– Это где-то здесь. Лодку, которую Альфа видел, могло тоже смыть.

– Если так, то человек здесь жил совсем недавно. Иначе, её давно бы смыло.

– Возможно, – задумчиво кивает Рэйчел.

Мы пробираемся сквозь густые заросли кустарника. Обе, не сговариваясь, стараемся быть как можно более бесшумными, будто за нами мог бы кто-нибудь наблюдать.

– Будь это опасно, он бы тебя не отпустил… – шёпотом заявляет Рэйчел.

– А тебя? – тоже шёпотом уточняю я.

– На меня ему плевать.

– Ему ни на кого не плевать! – уже громким шёпотом спорю я.

– Ага! Видишь! Вот ты и сама это признала!

– Что?

– Корни его авторитета!

– Пффф…

Не то что бы я с этим не согласна, согласна, конечно, но вот что мне категорически не нравится, так это слепое поклонение – размышляю и вижу прямо перед собой строение.

Глава 29. Землянка

Это деревянный сруб, основательный, большой. Дерево потемнело от времени, но не выглядит слишком ветхим. Единственное, что у этого дома выглядит странным – его крыша. Она определённо была, судя по торчащим балкам и остаткам черепицы, прибитой гвоздями по углам конструкции, но её словно сдуло ветром.

– Ни фига себе… – говорит Рэйчел.

– Если это землянка, то я муравей. Вождю нужно работать со своим лексиконом.

– Ему память отшибло, как и всем остальным, не забывай. Ах, ну да… ты же и в этом сомневаешься.

– Уже нет.

– Что нет?

– Не сомневаюсь.

– В чём именно? В том, что и ему тоже память стёрли, или вообще в нём не сомневаешься?

– В нём. Здесь есть окна. Два больших. Если их вынуть, как минимум два сруба будут с окнами.

– Он запретил нам входить в землянку. Помнишь?

– Угу. Но это не землянка.

Рэйчел многозначительно поднимает брови и улыбается до ушей. Так я и знала! Наш человек.

Мы обходим строение и с обратной стороны обнаруживаем не только дверь, но и небольшую поляну. На ней нет огорода. Здесь ничего не посажено. Кое-где валяются крупные осколки черепицы.

– Если тут и были съедобные растения, то теперь их нет, – констатирует очевидное Рэйчел.

– А где яблоня?

– Хороший вопрос.

– Огороду, если он был, здесь недостаточно света.

– Согласна.

– Лес вокруг этого домика очень густой. Здесь ничего бы не росло. Я бы посадила растения на возвышенности, где деревьев меньше и больше света. Но что важно, поблизости должна быть вода. А мы видели ручей?

– Нет.

– Значит, нужно идти отсюда вверх и в право.

– Да, – соглашается Рэйчел. – Скорее всего, ручей стекает в океан с той стороны скалы, где нет пляжа.

Пока мы идём в заданном направлении, разломанная черепица ещё не раз встречается на нашем пути. Один из прямоугольников уцелел полностью, и я останавливаюсь, чтобы забрать его с собой.

– Зачем? – спрашивает Рэйчел.

– Чтобы скопировать форму и рельеф. Видишь вот эти ушки? Это, наверное, чтобы цеплять их друг за дружку.

– Да. Похоже на то. Но не тащить же с собой такую тяжесть? Просто запомни, как она выглядит.

– Я больше не доверяю своей памяти.

Огород оказывается огромным. И очень запущенным. От огорчения и у меня, и у Рэйчел пропадает дар речи.

Самое ценное здесь – это сад, который сорнякам забить тяжелее всего. Однако среди зарослей трав и проросших семян деревьев, местами превратившихся в дремучие заросли тоненьких стеблей, всё-таки можно отыскать уцелевшие овощи.

Я долго смотрю на зелёный стручок, пока память, наконец, не выдаёт ответ:

– Горох…

На длинных ветках полно стручков, хоть они и переплелись с дикой травой и тонкими ветками кустарника. Здесь есть и другие стручки – длинные, жёлтые, эти уже полностью высохли – возможно, поэтому мне никак не вспомнить их названия.

– Рэйчел, смотри!

Я протягиваю ей самый настоящий, целый и спелый томат. Этот куст не единственный уцелел, но на нём одном есть полноценные плоды. Остальным из-за сорняков было слишком мало света и места – они хоть и не умерли, но плодов нет.

– Ешь! – предлагаю ей со смехом. – Тут ещё тьма зелёных и переспелых засохших – из них и наберём семян.

У меня у самой полон рот слюны – очень хочется откусить красный бочок. Но Рэйчел так бережно держит томат обеими ладонями и смотрит на него, как загипнотизированная, что у меня просто… ну, рот не откроется.

– Мы разделим, – говорит и подмигивает.

В этом её подмигнувшем глазу блеснуло нечто, похожее на слёзы.

Я стою ошарашенная. Мне тоже тяжело без овощей, но не до такой степени. И тут я впервые задумываюсь о том, что каждый из нас переживает эту ссылку по-своему, у каждого свои проблемы и свои уязвимые места.

Нам удаётся найти много растений, плоды которых съедобны. Вначале мы бросаемся собирать всё, что видим, но потом очень скоро понимаем, что за день, проведённый в пути, устали.

– Давай заночуем в землянке? – предлагаю.

Рэйчел закатывает глаза. Да, Альфа строго на строго приказал не соваться внутрь, мол строение старое, может обвалиться и всё такое. Но этот домик не выглядит таким уж гнилым.

Пока я тихонько тяну входную дверь на себя, Рэйчел стоит рядом с дубиной наперевес – подготовила её заранее, пока мы брели в полутьме обратно. Я тоже вооружена на всякий случай, но никаких признаков жизни внутри строения нет. Только мы входим, в нос тут же ударяет запах сырости, пыли и гниения.

– Фу, ну и вонища тут! – кривится Рэйчел.

Я ступаю осторожно – пол землянки действительно непрочный, доски под моими ногами не только скрипят, а местами ходят ходуном. Судя по звуку, под ними пустота – что-то вроде подпола. Скорее всего, Альфа тут и подсмотрел идею своего сруба. На стенах навешены деревянные полки, но все они пустые. Банки, тряпки и мешочки из прохудившейся, прогнившей ткани, валяются на полу.

– Что это за писк? – шепчет Рэйчел.

Глаза у неё, как мои горшки для воды. У меня, наверное, такие же.

– Мышки, – говорю.

Насилу вспомнила, как их назвать. Но мышки оказываются такими огромными и так нагло мимо нас шастают к двери, что даже наступают нам на ноги.

– Крысы! – рычит на меня Рэйчел.

Уже в этот момент мне ясно, что в землянке мы ночевать не будем.

Из вредности говорю ей:

– Крысы – не медведи!

Но чем больше мой маленький фонарик шарит по стенам и углам, тем меньше мне самой хочется тут ночевать – кругом паутина и её чёрные, разной крупности жители.

– Тут ещё дверь есть! – показывает мне Рэйчел.

Я тоже её видела, но открывать как-то уже не очень хочется.

– Теперь твоя очередь! – напоминаю. – Давай, – киваю на дверь и тоже выпучиваю глаза, – действуй!

Рэйчел так громко и так недовольно вздыхает, что даже мышек не слышно.

– А вдруг там склад продуктов? – подначиваю напарницу по миссии. – Мешки с семенами?

– Если бы здесь было хоть что-нибудь ценное, Альфа бы уже забрал это сам или прислал ребят!

– Он сюда даже не входил, потому что боялся, что землянка завалится ему на голову!

– Да? А строительные инструменты он где, по-твоему, в кустах нашёл?

С этими словами она толкает, наконец, дверь, но та не поддаётся. Я подхожу, упираюсь плечом в добротную доску.

– Давай! Толкай! – требую.

И мы налегаем вместе. С третьего раза дверь поддаётся: со скрипом и скрежетом открывается.

Я направляю свет фонаря внутрь, и первое, что мы видим – это печка. Точно такая же, какую сейчас строят в нашем срубе. Чуть поодаль стол, стул. На полу разбросаны стеклянные бутылки, стаканы, тарелки и множество книг. Всё это грязное, что с трудом узнаваемое, перемешанное с тряпьём, больше сосредоточенное в одной части комнаты. Как если бы всё это добро задуло в один угол ветром.

Потом, наконец, я свечу в самый дальний угол за печкой. Здесь стоит кровать. С неё свисают тряпки, вроде старых сгнивших одеял и подушек и что-то ещё. Я направляю свет строго на этот предмет, но даже так не ясно, что это.

Мы с Рэйчел, не сговариваясь, делаем шаг в направлении кровати, фонарь светит только на непонятную штуковину. Я приглядываюсь к ней, но бесполезно – моя память мне отказывает.

– Что это? – спрашиваю Рэйчел.

Она не отвечает. Но поднимает свою палку и осторожно толкает странный предмет её концом. И одеяло вокруг неё начинает двигаться. Моё сердце бьётся где-то у меня в пятках, а Рэйчел, похоже, вошла во вкус: подцепляет конец одеяла палкой, я повторяю за ней, и мы отодвигаем старую ткань в сторону.

Полсекунды нам хватает на понимание, что серая штуковина с выемками, завёрнутая в серую тряпку – это череп. Человеческий. И на нём шапка.

– Боже! – только и успеваю произнести.

Мои ноги несут меня на улицу то ли из-за рвоты, то ли по какой иной причине.

– Господи, господи! – повторяю я примерно секунд десять уже после того.

У Рэйчел нервы крепче, чем у меня. Она молча жуёт губу. Потом, как только меня отпускает приступ паники, доводит до моего сведения:

– Дурак он.

– Кто?

– Твой Альфа. Тут полно ценного. Вещи, посуда, то же стекло на окнах, даже остатки черепицы с крыши можно снять и использовать. Рулоны с плёнкой и бумагой, консервы, в конце концов! Столько добра!

– Он не мой, это раз. И он не дурак, это два. Сейчас кто-нибудь голодает? Нет. А впереди что? Зима. Кто пойдёт сейчас рыть моллюсков в ледяную воду, когда у него есть запас консервов?

– А семена?

– Тему семян, я думаю, он собирался поднять позднее. Просто я его опередила своим предложением. И он спрашивал, кстати, почему мы никак не выдвигаемся. У некоторых растений семена ещё не вызрели, но у большинства готовы. Мы сюда не раз ещё вернёмся.

Я поворачиваюсь, чтобы взглянуть на Рэйчел и понять, что она обо всём думает, и вижу, как широко плутовка улыбается.

– Что? – спрашиваю.

– Палатку давай ставить. Темно уже.

Кусочки красной рыбы мы засолили вчера вечером, когда собирали еду в дорогу. Её бы вымочить, прежде чем есть, но мы так проголодались, что лопаем, как есть. Томат разделили на две половинки, хоть и не без труда – раковиной сильно не нарежешь. Ножа нам в дорогу не дали – они нужны на заготовке рыбы. И к тому же, Альфа сказал: «Может, найдёте там ещё что-нибудь».

Собственно, поисками «чего-нибудь» мы и занимаемся весь следующий день. И чем больше ищем, тем больше я согласна с Рэйчел, что он дурак. Ножей нашли три штуки – все новые, упакованные в старый трухлявый картон. Ложки, вилки, металлические кружки. Одну такую я когда-то и нашла на нашем пляже – скорее всего, она принадлежала хозяину этой лачуги. Посуда, включая три кастрюли и сковородку, пол мешка сахара, перепорченного, правда, крысами.

– Так его есть опасно, – говорю Рэйчел. – А что если растопить его? Добавить воды и прокипятить? Можно сделать сироп или карамель.

– А ты хозяйственная! – замечает Рэйчел с улыбкой. – Я бы выбрала тебя. На его месте.

Я не уточняю, на «чьём месте», но мне приятно слышать такие соображения. На его месте я бы тоже выбрала себя.

Когда мы говорили о снах, и я так сходу выложила ей всё самое сокровенное, мне было не по себе, и я сразу об этом пожалела. Но ничего страшного не произошло. Она знает, что он мне нравится, и спокойно об этом напоминает. Земля не разверзлась, цунами не обрушилось, небо не опрокинулось. Всё на месте и идёт своим чередом.

Мы вырываем листы из моего блокнота и мастерим маленькие пакетики для семян. Чтобы не лишать себя удовольствия рисования, я решаю пустить в расход уже готовые скетчи. Рэйчел подолгу рассматривает каждый прежде чем свернуть из них трубочки.

– Я бы их сохранила на твоём месте. Они классные, – хвалит. – Бумагу можно было оторвать с рулона в углу, – кивает на землянку.

Мы вынесли из неё всё ценное, стараясь не смотреть в сторону кровати и не дышать. На всякий случай договорились набирать воздух в лёгкие снаружи, затем забегать внутрь, хватать нужное и выскакивать.

– Вот… этот… – показывает. – Я оставлю себе. Ты не против?

Это его глаза. Я нарисовала их, когда он ушёл совершать свою казнь. Мне стало страшно, что, когда он вернётся, его глаза уже не будут такими. И, конечно, оказалась права: он больше никогда не смотрит на меня так, как смотрел, сбривая пену со своих щёк, подбородка и шеи. Я тоже смотрела на него, и как будто в первый раз видела.

– Почему этот? – спрашиваю у Рэйчел.

– Он самый настоящий из всех. А знаешь, кто мне снится? Каждый день… и я закрываю глаза и думаю о нём… постоянно.

– Кто?

– Томатный сок!

Мы обе истерически прыскаем со смеху – наверное, напряжение предыдущего дня сказывается. Место тут жутковатое, особенно ночью, но ничего плохого с нами не происходит.

Утром третьего дня, когда нам нужно выдвигаться назад, Рэйчел бурчит:

– Работы тут ещё навалом. Давай останемся на пару дней? Соберём ещё семян.

– Он просил вернуться. Будет ждать нас в срок. И если мы не появимся, наверняка пойдёт искать. Стройка остановится.

Рэйчел, подумав, согласно кивает и опять странно улыбается. Глаза её превращаются в узенькие щёлочки.

Мне плевать на стройку. Ребята так рьяно взялись за неё, что всем уже ясно: сруб будет готов задолго до морозов. Может быть, даже второй успеют поднять.

Просто, три дня – это так много! Невыносимо. И тянутся они так долго, что я больше не могу. Мне нужно обратно.

Дело близится к вечеру, когда мы подходим к моей любимой лагуне. Нам везёт – сейчас как раз время отлива, и вода в бассейне тёплая.

– Давай помоемся? – предлагаю Рэйчел.

Она молча сбрасывает с плеч рюкзак на песок и только щурится, бросая на меня косые взгляды.

Мне требует её помощь, чтобы расплести косы. Опытным путём я пришла именно к этой форме наведения порядка на голове. Вначале в моём рюкзаке попросту не оказалось шампуня, как у всех других ребят. А потом, когда он у меня появился благодаря Леннону, как-то само собой пришло решение его экономить. Если заплетать косы по всей голове, пряди не выбиваются, не мешают и быстро не загрязняются. Главное – не расплетать их между каждым мытьём головы.

– Ну и кошмар! – ворчит Рэйчел. – Это морские узлы! Их невозможно развязать!

– Просто у меня такие волосы.

– Давай отстригу?

Рэйчел свои сильно укоротила, и то, что осталось, моет небольшим количество шампуня. Она рассчитала, что при таком его использовании, ей хватит запаса ещё на два месяца.

– А что дальше?

– А дальше посмотрим. Может, эта ссылка закончится?

– А если нет?

– А если нет, состригу на фиг на лысо.

Мне жаль её волосы. Если быть объективной, у Рэйчел они самые красивые в нашем коллективе. И я однажды видела, как машинально рука Леннона их гладила, пока они стояли рядом на очередном собрании.

– Так что? Стрижём тебе каре? – спрашивает меня.

– Нет.

Нам уже видно, как дымится постоянный лагерный костёр, когда Рэйчел вдруг говорит:

– Спроси у своей Цыпы, почему Альфа человека бил. Она знает. Скажи этой Курице, что, если она сама тебе не расскажет, это сделаю я и со всеми подробностями. Напомни о законе бумеранга, который однажды ей уже прилетел… он может и вернуться.

Глава 30. Закат

Connie Talbot – Never Give Up on – slowed reverb

Цыпа чистит большую птицу, похожую на курицу. Держит её в чане с водой, над которым струится пар, потом вынимает, кладёт на камень и выдёргивает ей перья. Интересно, кто научил её так делать.

– Цыпа…

– Я не Цыпа.

– Нецыпа, почему он человека избил?

– Какого ещё человека? И кто «он»?

Цыпа так резко отворачивается, возвращается к своим перьям, что у меня нет никаких сомнений – она прекрасно поняла, о чём именно я её спрашиваю.

– В первый день, – уточняю, хотя в этом и нет надобности. – Когда очнулись. Альфа человека бил. Сильно.

– А мне откуда знать?

Я не выдаю ей напутствия Рэйчел. У меня есть идея получше – спросить у самого Альфы. И только разворачиваюсь, как Цыпа выпаливает мне вдогонку:

– Он… Хромого тогда и сделал хромым.

– За что?

Хотя ответа мне никто не дал, я его знаю. Подозреваю, в тот самый момент, когда Рэйчел предложила расспросить обо всём Цыпу, я и поняла, что произошло. И с тех пор лихорадочно отмахиваюсь от воспоминаний о том, как именно Рэйчел объясняла мне, что такое изнасилование.

– Ну, он футболку твою снял… с тебя и джинсы тоже.

– И… что дальше? – спрашиваю и губы свои сухие потрескавшиеся облизываю.

– Альфа пришёл.

– Вовремя?

– Вовремя.

Цыпа молча продолжает заниматься тем, чем занималась, а я стою, как свая нашего сруба, пошевелиться не могу и дышу с трудом.

– А кто меня обратно… одел? – наконец, спрашиваю.

– Он.

– Он?

– Альфа.

– Почему ты не рассказала мне об этом раньше?

Цыпа растягивает рот в улыбке и пожимает плечами:

– Ты не спрашивала.

Невзирая на всё моё тугодумие, я, видимо, всё же умудряюсь услышать ровно столько, сколько Рэйчел стремилась мне сообщить: ставь под сомнение всю свою уверенность, даже в том, что, якобы, видела собственными глазами.

London Grammar – Lord It's A Feeling Orchestral

Если отойти в сторону от нашего сруба, есть ещё несколько похожих скалистых выступов. В будущем, на каждом из них будут срубы для уже образовавшихся пар. Мне больше всех нравится самый последний – до него нужно идти минут тридцать от того места, где сейчас стоит наш первый дом, но он единственный открывает самый впечатляющий вид на море, у остальных его загораживают верхушки сосен и елей. Вид замечательный, но до ручья отсюда дальше всего.

Альфа сидит на самом краю скалы, свесив с неё ноги, и смотрит на яростно алый закат. Это опасно и красиво. Так красиво, что от восторга я перестаю дышать и стою, замерев, кажется, вечность. Стою, пока огненный шар не касается океана на горизонте. Как только это происходит, он поворачивает голову и смотрит на меня:

– Сейчас начнётся, – сообщает и снова отворачивается.

И я просто взбираюсь к нему – на самую вершину, опускаюсь рядом и любуюсь. Не столько солнцем, тонущим в бесконечном рябом зеркале океана, сколько хвостом чёрной брови и ресницами, торчащими почти сразу под ней. У него волосы уже очень хорошо отросли. Чёрные. И если бы Цыпа сказала сейчас, что он – самый красивый парень из всех, у меня не нашлось бы слов спорить. Ни одного.

Кусочек его профиля – оранжевый в закатном свете – врезается в мою почти девственную память, как слепок. И самая волнительная его деталь – губы. Я запоминаю каждый микрон их видимых очертаний, мысленно повторяю контур пальцами.

Наверное, он это чувствует. Не дожидаясь, пока солнце утонет в океане окончательно, снова поворачивает голову и смотрит в глаза. И что странно, я даже не паникую, не бросаюсь ни отворачиваться, ни фальшиво прикидываться заинтересованной в закате. Он же видит, он очень хорошо видит, что до представления мне нет никакого дела. И чем дольше я позволяю ему смотреть на меня, тем спокойнее мне становится. Какое-то глубинное внутреннее умиротворение, смешанное с непонятной природы восторгом. Он, этот восторг, колотится в моей грудной клетке, бьётся о её стенки и потолок, словно солнечный зайчик, который и рад бы выскочить, но выхода нет.

– Я бы хотела мой сруб на этой скале, – говорю тихонько.

Он кивает. Потом признаётся:

– Я тоже.

Это случилось тогда, в тот самый вечер: мне пришлось сознаться самой себе, что совсем не страх заставляет выискивать его глазами в деревне, ждать возвращений с охоты и стратегических вылазок, что далеко не неприязнь наполняет беспокойством всякий раз, когда его долго нет. Я ошиблась на его счёт. Он мне не враг, и я чётко вижу это в его глазах.

Рэйчел, наверное, какой-нибудь экстрасенс в прошлом. Или одарённый психолог. Если раньше я думала о нём практически постоянно, то теперь делаю это без остановки. И я представляю себе гораздо больше, чем невесомые пальцы на моей спине. Он почти всегда целует меня. Ладно, он всегда целует меня. Начинает откуда-нибудь издалека, но заканчивает губами. И мне бывает та-а-ак хорошо в эти моменты.

– Нашли семена?

– Нашли, – отвечаю.

– Много?

– Даже очень. На такой улов и не рассчитывали. Весной всё высадим и заживём. Можно попробовать и теплицы построить – это Рэйчел придумала, не я.

Он доволен – это видно. С улыбкой кивает – одобряет мои планы.

– Почему ты бил тогда Хромого? В самый первый день?

Альфа сдвигает брови и не сразу, но спрашивает:

– Почему ты сейчас об этом вдруг вспомнила?

– Да так… просто. Почему?

Он набирает в грудь воздуха, но не выдыхает. Тянет время, решая, что и как мне отвечать. И это явно даётся ему с трудом. Когда он делает, наконец, свой выдох, легче становится даже мне.

– Его больше нет, и всё связанное с ним уже не важно.

– Важно. До сегодняшнего дня я не совсем хорошо о тебе думала именно по той причине, что в моей голове есть эти картинки – как ты его бьёшь.

– И этих картинок было достаточно, чтобы раз и навсегда составить обо мне мнение?

Он смотрит на меня искоса, но внимательно, я же вижу.

– Нет, конечно. Но этот факт сильно изменил моё отношение к тебе. И всё-таки, почему?

Он не успевает ответить. Его внимательный взгляд переключается с меня на что-то другое.

– О, вот ты где! А я всё ищу-ищу! У всех спрашиваю, где ты! – восклицает Альфия.

Она улыбается ему, как всегда, а я погружаюсь в неловкость. Меня опрокидывает пакостное и уже знакомое чувство, будто сделала что-то нехорошее и меня поймали.

– Закат сегодня как никогда кровавый, – наконец, мягко говорит он ей. – Такого ещё не было.

Я чувствую себя пронзительно лишней и боюсь поднять глаза, очевидно, по тем же причинам, по которым не могла до этого говорить. Но из всего в мире самое актуальное для меня сейчас – это он, и когда, наконец, я всё-таки решаюсь на него взглянуть, он смотрит не на меня, а на неё. И в чертах его лица нет ни капли жёсткости, нет отстранённости, нет тревоги. В общем, нет ничего из того, что обычно вижу там я. Он легко, как-то невесомо улыбается ей, и я снова испытываю то самое чувство, которое мучает меня вот уже столько дней… собравшихся в недели. В эту секунду оно настолько интенсивно, что в моей памяти неожиданно проявляется его имя: ревность. Тягучая, болезненная, преисполненная сожалений ревность.

Она усаживается рядом с ним, так близко, что их бёдра почти соприкасаются. Он не сопротивляется, ведёт себя естественно, как если бы они были близкими людьми. У них одно личное пространство на двоих. Лишним здесь не место.

Я поднимаюсь и громко говорю:

– Спасибо, Альфа.

И этим снова возвращаю себе его внимание.

– Не за что, – отвечает он.

Его глаза смотрят в мои на полсекунды дольше, чем нужно. Они бы, может, задержались ещё, но Цыпа громко выкрикивает:

– Ой, смотри-смотри-смотри! Что это там? Дельфины?

Какие дельфины могут быть заметны с такого расстояния? Прямо перед нами простирается чуть ли не километр плотного, как бетон, песка, и только потом начинается вода. Но, невзирая на всю бредовость этого предположения, он всё-таки отворачивается и смотрит туда, куда указывает её рука.

Глава 31. Собственный дом

На синей тёплой куртке Леннона – на квадратике, пришитом сразу под воротником – написано Marco. Мы надевали её по очереди в особенно дождливые дни, но, когда она требовалась нам одновременно, он всегда мне уступал.

– На, – протягивает.

– Это же твоя.

Он качает головой и ничего не говорит. Не хочет даже взглянуть в мою сторону. Я сказала ему, что хочу жить отдельно. Что с ним хорошо, но мне нужен свой дом. У всех уже есть – вон и Альфа построил себе особняк под скалой, и только я обитаю на чужой территории.

Леннон вешает куртку мне на плечи, поняв, очевидно, что сама не возьму.

– А ты как?

Он молча пожимает плечами и смотрит в сторону пляжа. Мне не по себе от его грусти. Мы не были парой и даже не собирались ею быть. Он ни разу ничего не сделал и не сказал такого, что заставило бы меня заподозрить у него подобные ожидания. Мы только ржали перед сном, как кони, над его шуточками по поводу Даны, Умника, Цыпы, Рэйчел.

– Мне будет тебя не хватать, – заявляет, всё так же не глядя в глаза.

Он даже не спросил, нужна ли мне помощь, чтобы построить хижину. Место я уже присмотрела, и в принципе справлюсь сама, но и мужская помощь, конечно, не помешала бы.

– Попроси Альфу срубить его топором, – выдаёт советы, о которых не просили, Рэйчел.

Скрестив на груди руки, она уже минут двадцать наблюдает за тем, как я долблю одним камнем другой. На самом деле, вырыть пещеру под скалой – не такая уж и проблема. Сложнее добиться того, чтобы дождевая вода не стекала со склона внутрь. Для этого нужен острый край, и единственное место, где он естественным образом был таким, уже давно занимает Цыпа.

Я видела, что сделал Альфа для своей пещеры – заострил его искусственным путём, и моя задача теперь – повторить то же.

– Можно мне топор? – прошу его.

Он вбивает колья в трещину вдоль ствола сосны – этим методом ребята расщепляют стволы на доски. Ну, подобие досок.

– Зачем? – спрашивает и выпрямляется.

У него самые чистые вещи из всех, хотя работает он не меньше других. Выходные случаются тоже не часто, так что причина его чистоты не стирка. Или стирка, но не его руками. Но я ни разу не видела, что бы кто-то другой чистил его вещи. Может, просто, не довелось.

Сейчас у него под рукавами видны пятна от пота, на джинсах осела деревянная стружка.

– Дом строить. Хижину, – докладываю.

– Для кого?

– Для себя.

– Ты же с Ленноном… живёшь.

Я киваю. А что мне остаётся? Он прав. Я с Ленноном жила.

– Хочу отдельно.

Слава Богу, его лицо ничего не выражает. Нет на нём того, что я так боялась увидеть.

– Свободных инструментов нет. Все заняты.

– Может, ты сегодня передохнёшь? Ну там, одежду свою постираешь? Или Цыпе курицу принесёшь… а я пока топором воспользуюсь.

Он некоторое время на меня смотрит, потом говорит:

– Где ты хочешь её строить?

– Под скалой.

– Пошли.

– Куда?

– Покажешь.

На месте он то ли хмурится, то ли у него поднята в скепсисе бровь – не понятно.

– Неплохое, – говорит. – Но я знаю лучше.

И мы идём смотреть его вариант. Он определённо больше, и край пещеры здесь подходит для жилья как нельзя лучше – он тоже не острый, но обработать его было бы намного проще. Только есть одно «но»: пещера Вожака находится ровно в двух метрах. Каждый мой вздох будет ему слышен, как и мне его.

– Мне нравится там, – киваю я в сторону своей пещеры.

Собственно, я тоже выбрала углубление в скале не слишком далеко от места, где поселился он – просто нужно подняться чуть выше.

Альфа вздыхает, прежде чем выдать мне своё великодушное:

– Хорошо.

Сказав это, он быстрым шагом направляется в сторону стройки. Мне приходится практически бежать, чтобы не отставать.

– Так ты дашь мне топор?

– Нет.

Я останавливаюсь и смотрю на его удаляющуюся спину.

– Топор нужен на стройке.

Ещё немного и у меня начнёт щипать в носу.

Я возвращаюсь к тому, с чего начала: бью камнем о камень, выдалбливая по кусочку его острый край. И едва начинает получаться, с потолка отваливается больший кусок, и мой свод снова покатый.

– Отойди, – внезапно слышу голос Альфы за своей спиной и стараюсь побыстрее проморгать плёнку в глазах.

В его руках не топор, а куда больший металлический инструмент – как молоток, только раз в двадцать крупнее.

Один удар, и от моего потолка отваливается плита. Ещё один, у он уже практически имеет форму купола.

Час спустя Альфа проводит пальцем по острию внешнего края, словно проверяя, действительно ли тот острый. Он получает удовольствие от результатов своего труда, это видно. Что греха таить, я тоже его получаю. У меня бы так никогда не получилось.

Его пальцы теперь совсем не такие холёные, какими были в начале нашего выживания. Ногти не безупречно чистые, кожа не везде отмывается. Не успевают одни царапины и ссадины зажить, как он наслаивает новые.

Дура Цыпа, думаю я. Если бы она вернула мне мазь, я бы сейчас дала её ему, чтобы намазался. Жалко его руки. И не потому, что они обо всех нас заботятся, а потому что больно смотреть.

Заметив мой взгляд, он говорит:

– Помнишь, у тебя была мазь с антибиотиком?

– Была.

– Помоги Леннону. У него рана на ноге. Ты не видела?

– Нет.

– Она там уже давно. Он натёр мозоль в первый же день. Вроде бы ерунда, но рана так и не заживает.

И я вспоминаю, что Леннон никогда не снимал носки в палатке. Часто их менял, иногда дважды в день. У него смешные носки – с бананами, ананасами, яблоками, яркие, цветные и ни одной одинаковой пары – поэтому я и обратила на них внимание.

– Ты поэтому вернул его?

Альфа вручает мне открытый мешок:

– Держи вот так. С такой ногой он не дошёл бы туда, куда было нужно.

Он собирает те осколки камней, которые больше человеческой ладони, и сбрасывает в мешок. Я думаю: зачем? Не проще отодвинуть их в сторону?

Со вздохом сообщаю:

– Я попробую вскрыть капсулу с антибиотиком и обработать его рану.

– А что с мазью?

– Нет её, – пожимаю плечами.

– Куда она делась? – повышает голос.

Он выпрямляется и смотрит на меня в упор так, словно я уже совершила какое-нибудь преступление.

– Я же сказал тебе беречь лекарства! – почти кричит. – А с остальными что?

– Остальные на месте. Мазь Цыпа забрала… для тебя, и больше я её не видела.

Вождь мгновенно сдувается и возвращается к своему занятию – скидывает камни.

– Держи мешок ровнее.

Чуть позже я помогаю ему собирать мелкие обломки в другой мешок, и он отволакивает их далеко на пляж. Я не спрашиваю, зачем.

Спустя ещё час он приносит длинные доски – тот самый ствол, над которым он корпел, когда я за топором приходила. Уложив их на пол, делает засечки, потом распиливает по отмеченным местам.

Я смотрю на хворост, который собрала для перегородки почти с унынием – то, на что я способна, слишком далеко от того, на что способен он.

– Можно мне попробовать? – прошу его.

Альфа спокойно уступает пилу.

Я пытаюсь возить ею по дереву, как только что делал он, но под моим управлением лезвие даже не сдвигается с места. Со стороны это выглядело простым и легким, а на практике…. От напряжения моё лицо багровеет, я пыхчу, и пила с трудом, но сдвигается с места. Мы с ней пилим, правда, раз в сто медленнее, чем это делал Альфа, и уже через минуту я не чувствую свою руку.

Он не торопит меня, не предлагает помощь и даже не улыбается – невозмутимо наблюдает.

Я бросаю своё позорное пиление, только когда рука наотрез отказывается двигаться. У меня вспотела шея, подмышки и даже грудь под бельём. Вся мокрая, смотрю на него и жду какого-нибудь язвительного комментария.

– Ты девочка, – говорит он. – Девочки нежные. Эта работа для парней.

Его голос никогда ещё не был таким мягким для меня. Хотя нет – был, когда я болела.

Моя хижина готова к вечеру. Альфа помог со всем – и с перегородкой тоже. Он придерживал ветки, чтобы мне было удобнее связывать их между собой лианами, а я думала: всё это я могла бы сделать и сама, неужели же у него нет более важных неотложных дел?

– Спасибо, что построил мой дом, – говорю ему, когда он собирает инструменты.

– Я только помог.

– Нет, ты построил его целиком.

Он поднимается и недолго смотрит на меня вместо «пожалуйста», но этого времени мне хватает, чтобы заметить, как необыкновенно улыбаются его глаза. И я улыбаюсь ему в ответ.

Вместе с сумерками ко мне приходит Цыпа. Раскрывает ладонь, и на ней я вижу мазь. Тюбик сократился в объёме раза в три, но, невзирая на это, моё сердце колотится от счастья.

– Почему не сказала, что не нашла её? Сразу жаловаться! – упрекает меня Цыпа.

Я смотрю на её отросшие волосы, пухлые губы, наивность в глазах и не узнаю ту Цыпу, которой дала имя. Та Цыпа и эта Альфия – совершенно разные люди. В той не было уверенности и мнений, а у этой есть… всё. И в гораздо большем количестве, чем у меня.

– Я не жаловалась, – спокойно говорю. – Он спросил, где мазь, я ответила, что отдала тебе.

Она молча кивает, но уходить не торопится.

– Как ты? – вдруг спрашивает.

– Нормально, – говорю. – А ты?

– А я… я счастлива.

Её лицо светится, как фонарь. Так широко никто не умеет улыбаться в нашей деревне.

Я иду к Леннону с мазью, прошу вернуть, когда станет лучше и сказать мне, если этого не произойдёт, и ни на секунду не перестаю думать о Цыпином «счастлива». Потом, когда луна уже включена на полную мощность, бегу на берег проверить, как много искренности в её словах. И там, где теперь её дом, на полу нет настила из досок.

Глава 32. Чужие секреты

Брёвна на самый верх сруба теперь приходится затаскивать по полозьям. Кто-нибудь из парней, чаще Альфа, влезает на край стены и тянет за привязанную к бревну верёвку. Двое снизу подталкивают его руками.

На лепку черепицы по образу и подобию уцелевшего и принесённого нами с Рэйчел фрагмента вначале определили меня. И пока я придавала надлежащую форму глиняным блинам, меня не покидало ощущение потери времени. Идея с теплицей не давала мне покоя. В итоге, разговор с Альфой оказался неожиданно результативным – он разрешил. Даже больше того, пообещал, что оправит кого-нибудь из парней в землянку за остатками уцелевшей плёнки.

Место для теплицы выбрали рядом со срубом – здесь достаточно света и не так далеко до ручья. Моя задача теперь – носить землю для грядок, придавать им форму при помощи колышков, обрезков досок, стволов – в ход идёт всё, главное, чтобы за грядками впоследствии удобнее было ухаживать. В будущем, когда «появится время», Умник пообещал придумать ирригационную систему, то есть соединить ручей и теплицу. Его, конечно, подняли на смех отдельные члены нашего коллектива, но он впоследствии разработал и соорудил накопители дождевой воды – глиняные баки, которые в конце строительства мы разместим под крышей. Этой водой можно будет мыть руки, не выходя из сруба, а значит, и готовить зимой в тепле, а не снаружи. Баки будут размещены рядом друг с другом ступенчато, чтобы вода из одного перетекала в другой.

Что интересно, когда Умник всё это сделал, никто и не подумал просить прощения за насмешки. Те, кто смеялся и строил свои язвительные предположения, сделали вид, будто ничего и не было, и ничего обидного они не говорили. Всё это долго не давало мне покоя, и в итоге я пришла к некоторым выводам:

Труд тех, у кого нет авторитета, не ценят, как бы полезны они ни были.

Ничего сами не делая, люди легко критикуют других.

Доказать человеку, что он не прав невозможно. Когда это сделают факты, человек не помнит, как доказывал обратное.

Человеческая наглость безмерна, и из неё вытекает другое явление – неблагодарность.

Самыми надёжными оказываются те, от кого меньше всего ждёшь. Именно от них придёт помощь.

Мы с Рэйчел не дружим. Не стремимся держаться вместе. Нас не тянет друг к другу, и ещё меньше каждая из нас нуждается в общении. Но некоторым образом мы всё чаще оказываемся в одном месте. Бывает, конечно, нужно поговорить о важном хозяйственном деле, но обычно даже для таких разговоров нет поводов – вот как сегодня, например. Что интересно, ни одну из нас молчание не смущает. Поэтому, встретившись по дороге к ручью случайно, путь свой держим бок о бок, даже локтями иногда соприкасаемся и придерживаем ветки, чтобы не поранить другу друга, но молча.

Лес уже укутался на ночь в темноту, а у бассейнов с водой, не укрытых ветвями от синего вечернего неба ещё светло, поэтому хорошо видно две человеческие фигуры. Они смотрят друг на друга.

– Что ты такой… напряженный.... зажатый? Мне и это нравится. Даже это в тебе секси…

– Я думаю, ты путаешь зажатость с чем-то другим.

– С чем же? У тебя такой пресс… твёрдый… Ты везде такой?

Я останавливаюсь, Рэйчел тоже. Мы не двигаемся, не сговариваясь, и не произнося ни звука.

– Ложись со мной сегодня… – снова произносит женский голос.

И я его узнаю, конечно же. Мягкий и приятный, почти детский голос принадлежит Красивой.

Она, похоже, смущается: то склоняет голову и смотрит себе под ноги, то поднимает её и вглядывается в лицо стоящего рядом. Потом протягивает к воде руку, как будто хочет её потрогать, внезапно передумывает и вместо этого прижимает ладонь к груди парня. Его тоже сложно спутать с кем-либо, и дело даже не в росте и не в капюшоне, который не он один натягивает на голову, когда не работает, а в том, как именно он держит себя: как не подняты и не опущены плечи, не выровнена и не скривлена спина. Даже его голова не склоняется к девушке, и не вертится в поисках путей отступления. Таким уравновешенно независимым, необъяснимым и непонятным может быть только один человек.

– У меня есть презерватив! – обещает ему Красивая.

Он продолжает стоять, как стоял, даже не шевелится.

– Ты же хочешь… это видно…

Что, интересно, ей видно такого, чего не видно, например, мне?

Мы с Рэйчел переглядываемся, снова не сговариваясь. И она одними губами c чувством формулирует: «Сучка!»

А я думаю: ну почему? Он ведь никому ничего не обещал. Пока ещё. Официально ни с кем себя не связал. Живёт отдельно от всех, как я, например, Леннон и Умник. Ну, Цыпа ещё. Или есть что-то, чего я не знаю?

Вечность, целую вечность он заставляет Красивую унижаться, стоя перед ним со своим предложением, как на паперти. Даже руку, вон, протянула, и держит на его груди, вымаливая подаяния. В конце концов, он изрекает:

– Спасибо, конечно, за предложение. Но мне комфортно у себя.

Она кивает. В темноте не видно, наверное, расстроена.

– И ты ошибаешься, – внезапно добавляет он своим фирменным безэмоциональным тоном, – ни в чём таком я не нуждаюсь.

Красивая убирает руку и, снова опустив глаза, признаётся:

– Ты мне очень нравишься…

– Спасибо, – просто отвечает он. – Приятно это знать.

И уходит.

Она плачет, очень больно. Ей приходится приложить усилия, чтобы успокоить себя. От того, как её всхлипы прорываются сквозь волю, мокро в носу и глазах становится даже у меня.

Когда Красивая, наконец, тоже убегает, мы с Рэйчел ещё долго не шевелимся, словно от увиденного сами лишились сил. Наконец, моя компаньонка хоть и негромким, но всё-таки голосом, а не шёпотом, говорит:

– Интересно вот, каково это…

– Что именно? – уточняю я.

– Каково это, быть единственной.

Мне требуется время, чтобы попытаться проследить ход её мыслей и прийти к тому же вопросу в своей голове. Но, очевидно, наши мысленные пути совершенно не совпадают.

– Понятия не имею, – говорю в итоге я.

На следующий день мы с Рэйчел тащим глиняный горшок в лагуну, чтобы там развести костёр и по очереди вымыть горячей водой голову. И не только её, разумеется. Когда сделали это впервые, Рэйчел сказала: «Это круче, чем секс», и мы единогласно решили мыться так регулярно.

Но в этот день нас в лагуне оказывается трое – к нашему приходу там уже есть Цыпа. Присев на корточки, она делает что-то странное. Увидев это, Рэйчел говорит:

– Пфф…

Что именно делала Цыпа, я так и не поняла, у Рэйчел спрашивать не стала. Как только разгорелся костёр, Цыпа попросила согреть воды и для неё тоже. Когда она разделась, в глаза бросилось отсутствие волос в той части тела, где они должны быть, кроме головы.

– Зачем она сбривает там волосы? – спрашиваю я у Рэйчел, как только Цыпа удаляется на приличное расстояние.

Обычно Рэйчел не требуется время на размышление, её голова всегда полна теорий и версий, личных взглядов на любые происшествия, но не на этот раз.

– Ну, смотри, – объясняет она. – Одни парни сбривают волосы на лице, а другие отращивают.

– Может, тем, кто отращивает, просто нечем бриться или лень?

– Ну да, – со вздохом соглашается Рэйчел, – в каком-то смысле ты права. Мне есть чем брить, и совершенно точно лень. Подозреваю, что и в прошлой жизни никогда этого не делала. Думаю, мне было плевать на парней, которые не терпят эти волосы.

Я поняла, что речь снова о том, чем все практически бредят, и о чём я ничего не помню. Эта часть моей прошлой жизни не просто стёрта, а без следа.

Рэйчел однажды сказала, что без секса начинает сходить с ума. Пару раз я натыкалась на пары в лесу, занимающиеся этим, на парней, делающих это в одиночку, и уже начинаю думать, что со мной что-то не так.

Но не это заставляет меня хмуриться и молчать всю дорогу до лагеря. Мне неприятно от вопроса, поселившегося в моей голове: для кого сбривает те волосы Цыпа? Кто из парней не терпит эти волосы там? И зачем Альфа показал ей лагуну? Сама она точно не нашла бы её – слишком далеко.

Глава 33. Интимность

Manchester Orchestra – Inaudible

Моя вторая менструация приходит на пятьдесят седьмой день, ближе к вечеру. У других девушек за это время всё случилось уже дважды, и ни одна из них не испытывала такой боли, как я. Недомогание – да, плохое настроение – да, даже боль немножко, но никто не падал в обморок. Никто не терял сознание по три раза за день, не корчился от боли, не сворачивался в улитку из-за неё же.

Жизнь без Леннона оказывается не то что невесёлой, а откровенно тяжёлой. Я прожила в его палатке больше месяца и привыкла ко многим вещам, стала воспринимать их как должное. Например, обязанность разводить костёр незадолго до сумерек, чтобы он успел прогореть землю для сна. После, нужно подождать, пока угли остынут, отгрести их в сторону, залить водой, чтобы не было пожара, перетащить палатку на место костра, прибить колышки.

Палатки у меня нет, и сплю я теперь на досках, а не на земле. Выпив капсулы от боли жду до самой ночи, пока они подействуют, но этого не происходит. Помня, чем всё закончилось в прошлый раз, я решаю развести костёр, чтобы прогреть землю и лечь на неё – именно это мне помогло тогда.

Дрова я приготовила заранее и уже давно – знала, что менструация неизбежно повторится, а добыть их не так теперь и просто – всё что можно в округе уже давно собрали и сожгли, и за каждой деревяшкой теперь нужно идти в лес, тащить её к лагерю, просить у ребят топор и рубить. Это так утомительно, что очень многие перестали каждый вечер разводить костёр, даже лагерный не всегда есть – как сегодня. Рыбу в обед запекли, и он потух сам собой. Так что, хоть дрова и заготовлены, есть другая проблема – чтобы развести огонь нужны силы, а их у меня нет.

Леннон со мной больше не общается. Здоровается, когда столкнёмся нос к носу, и даже спрашивает, как дела, но я же вижу, что через силу. И если есть возможность, если он успевает увидеть меня загодя, меняет свою траекторию, обходит стороной.

Но Леннон добрый парень, это известно всем. Он поможет, если его попросить. А если он откажет, Рэйчел точно согласится.

В его палатке темно и дверца закрыта – уже не сумерки, давно стемнело. Я долго не решаюсь позвать его, вдруг спит? Но на самом деле, конечно же, мне попросту не хватает наглости просить о помощи парня, на чью доброту я ответила безразличием. Даже хуже: выказала ему своё пренебрежение, он ведь понятия не имеет о причинах моего переезда. Дело не в нём. А во мне. И в другом парне. А может, именно это и обиднее всего?

Вдруг слышу из его палатки странное мычание. Прислушиваюсь – это женский голос.

– Ниже, парень, ниже… да здесь… ооо… ещё… ещё…

Я застываю и стою, как вкопанная, не из любопытства, конечно.

– Аах! – вскрикивает тот же персонаж в палатке. – Глубже, Леннон! Ещё! Резче, парень! Тебе нравится мой рот? Заслужи его! – требует тот же голосом Рыжей.

И я срываюсь, как ошпаренная. Даже про боль свою забыла.

Отдышавшись, решаю, что момент настал: пойду к нему, пожалуюсь, что болит живот. Попрошу помочь развести костёр. Он не откажет, это точно. И, возможно, останется на ночь. Он же остаётся со всеми, кому нужен?

Решить легко, тяжело решиться. Что-то останавливает и удерживает до тех пор, пока не наступает полная тишина в деревне. Все спят. Даже сексом уже никто не занимается.

Пока пробираюсь наощупь сквозь сосновую поросль от своей хижины до его, громкий голос внутри меня уговаривает остановиться. Я решаю, что голос принадлежит той части моей личности, которой управляют объективно вредные для выживания черты. Такие, как гордость, например. Как ревность и необоснованные обиды. Он ничего мне не должен, как и всем остальным, но никому не отказывает в помощи, когда она нужна.

На его хижину не падают тени деревьев, не закрывают её от холодного лунного света. Сегодня, оказывается, полная луна. Оттуда, из деревни, где кроны деревьев плотно закрывают весь небосвод, мы никогда не видим её целиком, только проблески, как стайку огоньков.

Так много света после того, как его совсем не было, останавливает меня. Я снова борюсь с решительностью, но понимаю: чем дольше буду стоять, тем тяжелее потом будет довести это дело до конца, а живот тянет всё сильнее.

Я вздыхаю. И иду. Твёрдым, ровным, уверенным шагом. У меня не только болит живот, но и взбесилось сердце, грозит вынырнуть сквозь рёбра наружу.

Подхожу, решаю вначале постучать, потом окликнуть. Заношу руку над брёвнышком-опорой, удерживающей плетёную стену, которой он отгородил свою пещеру от посторонних глаз, но она так и остаётся висеть в воздухе.

Альфа теперь тоже полностью накрыл пол в своей хижине остатками обрезанных досок для сруба. С таким покрытием костёр не нужен – на дереве спать тепло, и холод никогда не доберётся до тебя. Теперь настил его хижины – его же кровать, и поэтому обувь он оставляет снаружи.

Прямо у моих ног под выступом торчащего настила, спрятанная от дождя, и стоит пара его кроссовок, а рядом с ними ещё одна – поменьше. Свет луны достаточно ярок, чтобы различить на них все полоски и надписи. Такие носит только одна девушка в лагере.

Глава 34. Заблуждения

Мне снится оранжевый пляж, песок, состоящий из крохотных камушков, слепяще яркие, до боли в глазах, блики на подрагивающем от волн лазурном зеркале моря.

Я не знаю, сколько мне лет, но, видимо, уже достаточно для того, чтобы осуждать. Мой отец только что сказал моей матери: «Ты агонизирующе красива». Это как? Как, вообще, возможно быть «агонизирующе» красивой? Моя мать, а это именно она, потому что я узнаю буйство её каштановых волос, кривится, и во мне поднимается волна одобрения.

Но всё это третий план. Второй и первый всегда заняты только одним персонажем. Нас, детей, много: лица и головы – белобрысые и каштановые – мелькают без остановки, мне даже сложно все сосчитать. Он – самый старший. Его волосы давно не стрижены, но вьются, поэтому едва достают ему до плеч. Он очень загорелый и худой, но даже худоба только острее выпячивает будущую мужественность его ещё пока мальчишеской фигуры. Да, он ещё мальчик, но то, как широко расставлены его плечи, как плавно грудь перетекает в талию и шустрые ноги, то, как проворны и всегда ловки его руки, заставляет оборачиваться ему вслед множество лиц.

Я строю собор из песка у воды, его отец терпеливо мне помогает и ласково называет меня «Песней». А я хочу только одного – чтобы его смуглый сын, которому единственному разрешено доплывать до больших жёлтых буёв на лодке, хоть и в спасательном жилете, поскорее вернулся, и помогал бы мне сам. Он возвращается гордым собой и тем, что является самым старшим, а значит наделённым особыми привилегиями. Но, получив маску для ныряния и трубку, в одно мгновение превращается в одержимого жаждой познания ребёнка и пропадает ещё на час вместе с остальной мальчишеской половиной нашей оравы.

Огорчение от обделенности его вниманием, от его постоянного недостатка, так велико и остро, что я ощущаю его практически кожей. Она вся печёт, и моя мать говорит, что я горю на солнце, и мне нужно вернуться в номер на время обеда.

Из окна комнаты, выходящего прямо на узенькую набережную, за которой сразу же простирается не такой и большой в этом микроскопическом прибрежном городке пляж, я и вижу то, что впервые вызовет во мне то жуткое, отвратительное, одновременно острое и тупое чувство, которому я не всегда могу найти определение. Девушка на пляже снимает верх купальника и обнажает свою небольшую, но красивую грудь, и он это замечает. Он смотрит на неё дольше, чем мне бы хотелось. Потому что он старше. Потому что мне никогда его не догнать.

Потом звонит колокол старинной каменной церквушки, самая высокая башня которой виднеется практически отовсюду, куда ни забреди, и на этом мой сон заканчивается.

Я открываю глаза и понимаю, что это вовсе не сон. Это моё детство. Это мои воспоминания, и они нашли лазейку ко мне в том тонком пространстве, где сон и реальность деликатно соприкасаются, давая друг другу возможность перетекать из одного царства в другое.

Альфа и Альфия… Наверное, это должно было случиться. А Рыжая – сучка, которая любит играть в чувства других людей.

– Отстриги мне волосы, – прошу её и стараюсь, чтобы мой голос был максимально твёрдым, уверенным.

Рыжая долго смотрит на меня, то в глаза, то куда-то в район моей макушки.

– Чего вдруг? – наконец, спрашивает.

– Уже слишком длинные. Мешает.

Она бросает короткий взгляд в сторону хижины Альфы, потом снова на меня.

– Ну да. Конечно. Покороче?

– Чем короче, тем лучше.

– Угу. Без проблем. Присаживайся.

Я опускаюсь на камень перед её хижиной, застеленный плетёным ковриком.

Два дня спустя мои менструальные боли прекращаются. На этот раз в обморок не упала ни разу, хоть и пришлось разводить костёр самой. Мне кажется, у меня появилась какая-то новая сила, определения которой я ещё не нашла.

Все уже разбились на группки – это как-то устоялось. Одиночками без пары, остались только я, Умник и Дана. Вначале я даже не думаю переживать по этому поводу – заботы о поиске еды никто не отменял, но уже очень скоро одиночество начинает угнетать. Я знаю, что уныние допускать нельзя – это угроза выживанию – поэтому придумываю просто прилепиться к кому-нибудь. Выбираю группу из трёх девушек, собравшихся за ягодами, и спрашиваю:

– Можно мне с вами в лес? Одной как-то страшно.

– Да без проблем, – позволяют они.

И ни разу не обращаются ко мне за весь наш долгий день поиска ягод. Я пытаюсь вклиниться в их разговор, но они словно не замечают моих реплик, коротко и односложно отвечают на вопросы. И в один прекрасный момент я просто остаюсь сидеть там же, где уже собрала все ягоды, пока остальные уходят всё дальше и дальше. Так горько и одиноко как в этот момент мне ещё не было.

– Не рыдать, – говорю себе. – Не рыдать.

И ем ягоды. Почти все в себя заталкиваю – ничего не хочу относить в лагерь. Ни с кем не хочу делиться.

На обратном пути я иду к ручью, чтобы напиться.

Anna Of The North – Someone Special

Девушки у воды расчёсывают друг другу волосы, у кого есть расчёски – ими, а у кого нет – просто пальцами. Я подхожу так тихо, что меня не замечают. В последнее время начинаю напоминать себе чью-то тень.

– Говорят, среди нас есть пара, – произносит одна из них полушёпотом. – Двое связанных людей…

– Вроде возлюбленных?

– Да, – кивает первая девушка. – Возможно даже, муж и жена.

– Обалдеть! – тихонько восторгаются остальные.

– Да! Леннон рассказывал кому-то… когда из рюкзаков вынимали еду, в двух из них были идентичные пакеты с одинаковым печеньем… как сумочки. И другие предметы тоже были одинаковыми… кажется, салфетки, зажигалки и что-то ещё. Как если бы люди, их собиравшие, до этого жили вместе.

– Может, это друзья? Два друга или подруги?

– Может. Но, если предположить, что все мы – это всё-таки социальный эксперимент, то… зачем они здесь? Ну, друзья? Проверить на прочность свою дружбу?

Все молчат, никто не произносит ни слова в ответ на заданный вопрос. А девушка ещё тише и ещё таинственнее добавляет:

– Это больше похоже на… экзамен для чувств. Как если бы двое захотели выяснить, смогут ли найти друг друга вновь… узнать в толпе, притянуться. Их память стёрта, и они теперь полные незнакомцы…

У меня мурашки. Нет, не так: мою кожу вспучивает по нарастающей, волоски на предплечьях поднимаются дыбом, как и во всех остальных местах, где они у меня есть.

– Любовь – самая прекрасная и самая мощная эмоция… можно ли её уничтожить, стерев память, или… что-то всё-таки останется?

В груди растёт пузырь, заполненный какой-то жидкостью. Он уже давит на мои рёбра и лёгкие, не позволяет сделать хотя бы один вдох, и от недостатка кислорода у меня не просто кружится голова – меня качает точно так же, как когда я впервые пришла в себя… а он сидел рядом. Тогда он… почти всё время был рядом.

Пузырь внутри меня не выдерживает и лопается, как только я добегаю до пляжа, и жидкость в нём оказывается болезненными сожалениями. Они сдавливают моё горло так сильно, что сами же и сочатся из моих глаз и стекают реками на мои горячие щёки.

Во мне больше нет вопроса: «Что, если?». Во мне есть уверенность, вернее, понимание, что потеряла самое ценное. Нечто критически важное.

Если это и впрямь был эксперимент, который провели над нами, и не важно, кто его придумал – другие люди или мы сами, я его не узнала, не почувствовала. Или мозг оказался мощнее чувств?

Я думала, что проявляю бдительность, подозревая его во всём. Я думала, что я умная, возможно даже, самая умная из собравшихся здесь подопытных. Я думала, что пытаюсь защитить себя и других. Но на самом деле всё это время отталкивала единственного близкого мне человека.

Глава 35. Единственный

В этот день мне тревожно и беспокойно с того момента, как я открываю глаза. Солнце ядовитое, слишком яркое, жгучее.

Его руки в крови. Кровь на шее, футболке, джинсах.

В глазах – смесь триумфа, горечи и цинизма.

У его ног – тело животного.

– Что это? – спрашиваю я у Вселенной.

– Лесной кабан, – отвечает мне кто-то.

На лицах соплеменников… восторг?! Убитое животное – наша пища, и ни скорби, ни состраданию тут не место. И то и другое сочтут выпячиванием характера или проявлением эгоизма.

Всё, что я хочу делать – строить теплицу. Моя теплица – мой дом. Место, где я по-настоящему ощущаю покой и обретаю смысл. Дело, полезное и для меня, и для общества.

– Ты не будешь помогать? – спрашивает Красивая, когда я прохожу мимо.

– Рук для разделки туши достаточно, разве нет? Если нет, ты скажи. Я помогу сдирать шкуру, отрезать от костей мясо, или что там ещё?

Она смотрит на меня с презрением. А я знаю о ней вещи, которые очень хотела бы забыть. Это как случайно увидеть неприятного тебе человека голым, и потом одновременно испытывать смущение и отвращение.

– Мясо кушать желающих хватает. Ты не претендуешь?

– Нет.

Интересно вот, а в её голову не приходит мысль, что и грядки я строю не только для себя? Или в успех моего дела веры так мало, что оно воспринимается как чудаковатая прихоть? Кто я в их глазах? Одержимая дурочка?

Они правы. По крайней мере, отчасти. Мои грядки успокаивают меня, но больше – возможность быть с ним рядом. Ведь Рэйчел права – есть у него энергетическое поле, и питаться этой энергией действительно хочется всем.

– Привет.

От его голоса, хоть он и негромкий, я вздрагиваю – просто слишком неожиданный этот визит.

– Привет, – здороваюсь с ним и возвращаюсь к работе.

У меня уже готовы почти все грядки, теперь я занимаюсь поиском материала и строительством каркаса будущей теплицы.

– Как у тебя дела?

Его голос мягок, что странно. Для меня, по крайней мере, странно совершить убийство и быть таким уравновешенным, спокойным.

– Нормально. Я могу закончить тут позже, если нужна помощь с разделкой мяса. Ты хочешь, чтобы его тоже засолили?

– М-м… нет, не знаю. Это вы можете и сами решить.

– Ну, Цыпа же не съест его целиком сразу. Нужно засолить, я думаю.

Яма, которую я вот уже день выкапываю для центральных свай теплицы, и которая по моей задумке должна быть круглой, в это мгновение мне кажется могилой. Могилой, в которой можно похоронить много людей.

Мне пришло в голову, что посередине теплицы необходимо сделать отверстие без плёнки для беспрепятственного выхода дыма и горячего воздуха от костра. Умник пошёл дальше и предположил, что у моих усилий будет гораздо больше шансов, если вместо костра установить печку. К её трубе мы и закрепим края плёнки, чтобы тепло не уходило слишком быстро. Правда, эта часть проекта ещё в разработке, так как мы размышляем о более подходящем дополнительном материале, которые не давал бы плёнке плавиться.

– Это не для Цыпы, это для всех! – говорит Альфа с возмущением.

– Извини, я думала, ты охотишься только для неё.

Я решаю один раз посмотреть ему в глаза, чтобы не выглядеть слишком уж невежливой. Его такое эксклюзивное внимание – просто пытка. Это очень странно – то, что я чувствую. Мне спокойнее, если он есть где-то рядом, и я могу иногда повернуть голову и увидеть, как он поднимает бревно на ремнях, или расщепляет его на доски, или обсуждает с ребятами, как лучше выпиливать окна и утеплять щели, но мы никогда не общаемся напрямую, поэтому его внезапное внимание, уделённое лично мне, слишком интенсивно и даже болезненно.

– Что случилось? – спрашивает он, снова спокойнее.

– Ничего не случилось.

Я знаю, что сейчас нужно смотреть ему в глаза, но мне не хватает выдержки.

– В последнее время ты не похожа на себя.

– А на кого я похожа?

– На человека, у которого случилось что-то нехорошее.

Я вздыхаю: самое нехорошее, что со мной случилось, связано, конечно, с ним. Но виновата я во всём сама.

– Всё в порядке. Я здорова. Ничего не болит.

Ну… почти.

И я снова вздрагиваю, на этот раз не от его голоса, и не от внезапности появления – его ладонь на моём предплечье жжёт мне кожу. Он будто чувствует это, убирает её.

Но я имела неосторожность подняться, и теперь мы находимся слишком близко – я ощущаю кожей его тепло. Запах его тела не заставляет кружиться мою голову, как раньше, и не щекочет меня изнутри, он мучает меня чувством, похожим на… голод. Это такой голод, когда ты уже очень давно ничего не ел, и у тебя болит всё, включая пальцы. Я отворачиваю своё лицо от его фигуры и смотрю в лес, приказываю себе ни в коем случае не плакать. Он так долго смотрит на мою щёку, или куда там упирается его взгляд, что пытка перерастает в казнь.

– Если тебе что-нибудь нужно, говори, – как-то неуверенно предлагает он.

Неуверенность в его голосе – это нонсенс, нечто настолько нехарактерное, что я мгновенно прихожу в себя.

– Мне ничего не нужно.

Альфа отступает на шаг сразу, как я это произношу.

– Ладно. Я пошлю ребят за плёнкой через несколько дней.

– Да, я знаю, вы заканчиваете сруб.

– У тебя всё очень здорово получается.

– У тебя тоже.

– Спасибо.

– И тебе.

Мои глаза закрываются сами собой, когда он уходит. Состояние моего духа: хочется рыдать, но не дождётесь. Я словно вижу себя со стороны, на месте Красивой у ручья, и никому не доставлю удовольствия наблюдать мои слабости. Они есть, но спрятаны глубоко внутри. Они только для меня.

Работать настроения нет, и приходится себя заставлять. Вся деревня на берегу разделывает кабана, даже возле сруба никого из парней нет. Уже через час в желудке урчит, потом начинает болеть. Я обдумываю свой обед: кусок солёной рыбы, пару орехов и сушёные ягоды для витаминов. Умник сказал, что зимой этого будет мало, нужны овощи, особенно заготовленные методом квашения – это поможет бороться с болезнями. Сейчас мы где-то в конце лета или начале осени, по его мнению, и чем больше витаминов накопим, тем проще переживём зиму.

Я опускаю руки в заводи нашего ручья, чтобы грязь размокла, и мне было бы проще её смыть. Вода ледяная, и я даже немножко сочувствую Уверенной и Красивой, которые пришли сюда отмывать ножи и горшки от крови кабана. Они спорят о том, как лучше запечь мясо, а у меня мурашки. Я решаю, что это либо от голода, либо от того, с какой интенсивностью девушки спорят о готовке мяса, едва управляясь со слюной во рту.

По воде расходятся круги. Что интересно, у каждого из них нет видимой причины. Они выглядят так, как если бы с неба падали в воду большие невидимые капли.

– Тише! – прошу девушек.

– За собой следи! – сразу же рычит Красивая. – Я с тобой в один детский сад не ходила!

– Смотрите! – показываю им круги.

Уверенная, внимательно понаблюдав за странным явлением, шёпотом соглашается со мной:

– Странно…

Внезапно в центре бассейна возникает такой большой и интенсивный круг, как если бы в воду упал камень, а не капля. Мы, все трое, не сговариваясь поднимаем глаза к небу, но на нём нет ни тучки. И я чётко, абсолютно точно слышу гул. Что-то похожее на то, как ребята валят деревья и потом тащат их к месту назначения.

– Это Альфа дерево завалил, – находит ответ Красивая.

– Да, наверняка, – соглашается Уверенная.

Обедаю я на берегу, сидя на камне. По пляжу тянется запах запечённого мяса, и мой желудок, самой собой, на него реагирует. На рыбу, конечно, смотреть уже тошно, но я никак не могу забыть руки Альфы, все в крови.

Погода начинает портиться – небо уверенно затягивает тучами, наползающими с моря, поднимается ветер.

Умник волочит по песку длинные и мерзкие на вид водоросли. Когда он равняется со мной, я поднимаюсь и подхожу к нему:

– Что это такое?

– Ламинария.

– Для чего?

– Осень много витаминов. Мосьно солить тосе. И кусить потом, зимой. Для витаминов. Надо ресять, кусёськами, как рыбу, в горсёськи. Солить. Будеть осень полезно.

– Круто. А она точно не ядовитая?

Посередине длинных скользких листьев по песку волочится зелёная змея.

– Кто?

– Ламинария. Что это за хрень? – я показываю пальцем змею.

– А, это… сьтебель присепился. Это другое расьтение – Неоресистись лютке. Ламинария тосьно мозьно кусять, я узе кусял. Надо на зиму сёбирать.

– Помочь?

– Не! Альфа ськазал, ты занята осень васьным делом. Осень! Я буду тебе помогать. Потом. Надо ламинарию… внасяле.

– Окей, – говорю. – Все при деле, без исключения.

Я поднимаю глаза и сквозь рассеянный туман вижу над океаном нечто необычное. Горизонт не выглядит бескрайним зеркалом, отражающим пробивающееся сквозь рваные тучи солнце, он выглядит так, словно у него есть край, и на том краю бортик, как у противней, которые мы лепим из глины для сушки ягод и фруктов.

– Что это?

– Где? – спрашивает Умник.

– Вон! Там, над морем.

Умник поворачивает голову, вглядывается в горизонт, и когда его рука отпускает ламинарию, и та мягко шлёпается на песок, тревога, которая мучала меня сегодня с самого утра, превращается в вакуум.

– Это… похозе на… сюнами… – говорит он тихо.

– Цунами?

– Сюна-а-ами!

И первый же вопрос, который возникает в моей голове:

– Где Альфа?

Но Умник не слышит, ноги несут его к берегу быстрее, чем долетают мои слова.

– Сюна-а-ами! Сюна-а-ами! Сьпасайтесь!

И я срываюсь с места. Бегу к костру – кто-нибудь должен же был видеть его.

– Где Альфа? – ору в лицо каждому, кого удаётся догнать.

Но мне никто не отвечает. Двое ломятся к лесу с глиняным горшком, набитым мясом, удерживая его на шесте. Их догнать проще всего, и я делаю это, встаю поперёк пути:

– Где Альфа? – вопрошаю.

– Не знаю! Отвали!

– Я не видел его! В сторону!

Я не помню их имён, я не вижу их лиц, я не чувствую боли в руке. Во мне есть только одна мысль, одно желание, одна потребность – найти Альфу. Сказать ему, что…

– Седьмая, совсем чокнулась? – кто-то орёт и тащит меня за одежду. В первое мгновение я почти уверена, что это он – Альфа, но, когда, обернувшись, вижу белые губы Леннона, моя выдержка трескается, и истерические слёзы начинают стекать по щекам.

– Где Альфа? – кричу.

– Нет его! Не знаю я, где он! Скорее всего на горе, как и все остальные! Ты сдурела? Погибнешь же! Спасайся!

Леннон тащит меня, как барашка на заклание в сторону леса, в сторону горы, в сторону подъёма на скалу. Мои ноги заплетаются одна за другую, я падаю, но он с силой дёргает мою футболку на спине, и мне слышно, как рвутся её нитки.

Нитки… Я собираю все свои силы, призываю всю свою ловкость и прыгаю. Ткань горестно говорит «кррак», и я лечу по траве, сосновым иглам, тонким веткам кустарника вниз.

Как только получается встать на ноги, мчусь обратно на берег, полуголая – в одном только топе, с ободранной щекой.

– Седьмая! Стой! Погибнешь! – эхом раскатывается по лесу, по нашей деревне ор Леннона.

Но мои ноги несут меня ещё быстрее.

– Ну и чёрт с тобой! – слышу вдогонку.

А я изо всех сил зову:

– Альфа!

Над океаном повисла стена. Солнце спряталось теперь полностью, будто тоже испугалось и укатилось туда, где безопаснее. Ветер продувает насквозь, но мне не холодно, и ободранная щека не болит, не болит рука, которую, наверное, вывернул Леннон.

Ещё можно спастись, реально успеть, если побежать в гору прямо сейчас – деревья задержат воду, дадут время подняться ещё выше.

Но как жить в мире, где нет его? В пустом мире.

Не важно, кто мне снится, чьё лицо я безвозвратно стёрла из своей памяти, Альфа важнее всего и всех.

Я закрываю глаза и слушаю ветер, неестественный гул океана, шёпот сосен, готовящихся принять смерть. Я слушаю мир, капли дождя, шлёпающиеся на мои голые плечи.

Есть нечто странное, что я давно уже заметила, и что вначале меня даже пугало, а потом стало успокаивать: я всегда знаю, в какой точке он находится. Даже если работает молча, я всегда слышу, где он, я чувствую его, и когда моим глазам нужна очередная доза его физического облика, мои глаза безошибочно смотрят туда, где он. Всегда находят его.

Всё, что мне нужно сейчас, это представить себя на стройке. Он тоже на ней, и мне просто нужно почувствовать, где он, понять направление, в котором глаза смогут увидеть его.

Я закрываю их и ощущаю, как раскачивает моё тело ветер, как дождевые капли делают его материальным, хотя сейчас мне нужно быть духом, умеющим слышать и видеть в другом измерении.

Я знаю, где он, конечно же, я знаю. Конечно же, я чувствую его. Как и всегда.

Мои ноги разворачивают меня в направлении, в которое мозг никогда бы не повернул. Если я пойду туда – мне конец, потому что там нет подъёма на вершину скалы, где построен сруб, где мои руки уже столько дней возводили теплицу. Там отвесная стена скалы, там неизбежная смерть.

Я знаю об этом, но бегу, перепрыгивая барханы, белёсые стволы мёртвых деревьев на песке, камни, обегаю валуны. Только раз останавливаюсь, чтобы взглянуть на море. Выглядит оно до умопомрачения грандиозно: стена из сотен тысяч тонн воды, а я – маленькое, хрупкое, ничтожное создание не боюсь её, потому что он говорил, будто выжить мы сможем, противостоять сможем, главное – держаться вместе, помогать друг другу.

– А-а-альфа-а-а! – раскатываю я все доступные децибелы своего голоса по пляжу, склонам гор.

– Аа-альфа-а-а! – расчёсываю им кусты и деревья, верхушки елей, кудри сосен.

– Аа-а-альф-а-ааа! – вспахиваю им всё, что есть на планете Земля.

Я вою его имя, пою его, и «Альфа» превращается в одно бесконечное «А». Другое имя. Оно проще, но ярче, чётче.

Я останавливаюсь, в лесу так тихо, словно никакого цунами нет, море спокойно и стабильно, как и все дни до этого, а стена над ним мне приснилась. И я без ора, без крика, спокойно произношу имя.

Он появляется почти сразу: даже не бежит – несётся на всех парах, зажав свой мачете в руке.

– Что? – выкрикивает, между рваными вдохами. – Что стряслось?

И я спокойно ему отвечаю:

– Цунами.

Глава 36. Этот день открыл мне глаза

Jónsi – Pyralone

Его глаза раскрываются ещё шире, хотя я не думала, что это возможно. Треть секунды спустя моя рука в его руке, и всё, что мне остаётся – стараться не спотыкаться, не мешать ему. Он ломится в направлении, которое сама я никогда бы не выбрала, но у меня нет сомнений – никто не знает лес лучше его. Иногда мне даже кажется, что он какой-нибудь лесной бог, приставленный к нашей придурковатой группе, чтобы присматривать. Помогать. Защищать. Оберегать беспомощных.

Я вижу его руку, локоть, плечо и участок лица. Мне нравится, как его волосы местами прижимаются к голове, как непослушно торчат около шеи тоже. Надо бы сказать ему об этом. О том, как сильно он важен для меня.

Но среди всех мыслей, большая часть из которых связана с преодолением бесконечного кустарника, скалистых выступов, и сожалениями о том, как же всё-таки мала скорость человека, как он слаб и беззащитен, выделяется самая главная, преобладающая над всем остальным: если бы только он повернулся так, чтобы я смогла ещё раз увидеть его глаза прежде, чем нас смоет и разорвёт.

И он будто слышит – разворачивается. Его лицо, сосредоточенное, строгое, собранное, вглядывается в то, что с треском и грохотом беснуется за нашими спинами. Таким красивым как сейчас, никогда ещё не был.

Он чувствует мой взгляд и только мгновение смотрит в ответ – больше нельзя, но даже этого времени мне достаточно, чтобы увидеть его уверенность, силу и… ещё кое-что. Оно такое большое, огромное, необъяснимо могучее, во всяком случае гораздо сильнее меня и его вместе взятых, что в моих ногах случается прилив космической энергии. Они несут меня вслед за его ногами, отбросив усталость, сомнения и зачатки отчаяния, стоны погибающих сосен и елей, гул разбитых камней, потому что есть нечто сильнее стихии. Сильнее экспериментов по стиранию памяти.

Это закуток между скал. В тесноте, почти полной темноте здесь выжило дерево. Его веток отсюда не увидеть – они где-то бесконечно далеко вверху, там, где свет и солнце, а здесь только ствол.

Правой рукой Альфа размахивается и вбивает в дерево свой мачете, левой расстёгивает и выдёргивает кожаный ремень из своих джинсов. Его движения так точны и молниеносны, что я не успеваю даже задуматься, зачем он всё это делает. Через мгновение его ремень затянут вокруг меня. Одним рывком он заталкивает меня в углубление и прижимается всем телом.

– Разгоняй дыхание!

Я всё понимаю, вдыхаю быстро и глубоко, затем ещё и ещё, хотя делать это трудно, уткнувшись носом в его грудь.

Когда его руки накрывают мою голову, я понимаю, что время последнего вдоха – самого глубокого, самого важного, пришло.

Шум, треск и грохот внезапно исчезают, ноги, плечи, всё тело обжигает холодом. В этот момент я думаю о том, что Альфа спрятал меня в скале от ударов брёвен и камней, закрыл собой. А что будет с ним?

Я с силой сжимаю руками его талию, стараюсь отодвинуть от себя и взглянуть на лицо – жив ли? Больно ли ему? Но он сам как скала – упёрся локтями и коленями в каменную стену за моей спиной и держит в этом зажиме, как в клетке. Мне приходит в голову, что, если в нём всё ещё столько силы, он не может быть мёртвым.

Внезапно давление на мою грудь ослабевает, значит и напор воды ослаб. Ещё через мгновение Альфы рядом со мной больше нет.

Это не вода, это пена, вернее каша из веток, листьев, щепок – сплошная мгла. Как ни старайся хоть что-нибудь разглядеть – невозможно. Я приказываю себе не паниковать и что есть мочи вглядываюсь в пузыри вокруг меня, ищу плечо, руку, ногу – хоть что-нибудь.

Потом вдруг чувствую, как впивается ремень в мой живот, и сразу понимаю, что больше не стою на земле – я плаваю, вернее, кто-то тащит меня вслед за собой. И тут же вижу плечо, руку, лицо. И дерево. Вернее, ствол. Мы поднимаемся вдоль него! Поняв это, я стараюсь двигаться в нужном направлении самостоятельно. Мы оба должны выжить, и у меня нет права висеть в его руке.

Внезапно перед глазами возникает его лицо. Альфа кивает и отпускает меня. Я не понимаю, что он хотел мне сказать, но уже через мгновение вижу всё собственными глазами – лаз между скал сузился настолько, что нам никак вдвоём не проскользнуть.

Мы делаем это по очереди, я первая. Мой вдох лихорадочный, судорожный, мне больно в груди, я вдыхаю ещё и ещё, и понимаю, что ему никак рядом со мной не просочиться и не надышаться. А вода понимается. Она всё время поднимается, и я вместе с ней.

Делаю ещё один вдох, и ползу обратно. Изо всех сил толкаюсь руками и ногами – подниматься вверх было проще. Но если я потеряю хотя бы секунду, с ней в этих скалах может остаться его жизнь.

Он соображает быстро, поднимается за воздухом, но почти сразу опускается обратно.

Снова мой черёд делать вдох, и когда выныриваю, вижу выступ, за который можно ухватиться. У меня получается подняться над водой почти по пояс. Я упираюсь спиной в одну стенку, носками в другую. И ещё рывок, чтобы подняться выше. В то же мгновение голова Альфы выныривает, он с жадностью глотает воздух и цепляется руками за выступ подо мной.

Вода поднимается быстро, а мы в каменной клетке. Потому что над нашими головами лаза больше нет – одна скала почти вплотную прижимает ствол дерева к другой. Зато здесь есть место для двоих или даже троих.

– Пусти меня! – командует.

Не успеваю я сдвинутся в сторону, как он задевает плечом моё бедро, поднимается вверх и с силой лупит своим мачете по выступу, прижимающему ствол дерева. Сыплются мелкие камешки – это рыхлая порода, но вода поднимается слишком быстро, он не успеет. Здесь нужно минимум час махать топором, чтобы выдолбить достаточно породы.

Пыль и осколки попадают ему в глаза, он жмурится и старается смотреть в сторону, когда ударяет ножом по камню.

Держать руку всё время вертикально тяжело, да ещё и с силой размахивать ею, и ему приходится менять правую на левую. Я вижу, как он кривится от боли, и кричу ему:

– Давай я! Помогу!

Но он, конечно, игнорирует. Я бы удивилась, если было бы иначе.

Альфа сносит своим мачете не только рыхлую породу скалы, но и стёсывает кору дерева. Вода достигает моей шеи, когда он приказывает мне:

– Давай! Лезь наверх.

– Я не пролезу!

Отверстие слишком узкое, мне ничего не стоит застрять там, и тогда он точно утонет здесь, в этой нише, пока я буду торчать, как пробка.

Но меня никто не слушает, просто берут за шкирку и засовывают в лаз. Ползти совершенно невозможно, и, если бы не руки Альфы с силой толкающие меня сзади, ничего бы у меня не получалось. Но когда тоннель расширяется и на самой его вершине я вижу небо, меня охватывает такой приступ веры и счастья, и оптимизма, что, выползая из узкого горлышка, я уже изо всех сил долблю его ногами, царапаю, чтобы расширить для более крупного человека.

– Держи, – протягивает мне свой мачете.

Конечно, сверху ведь легче, чем снизу! И вот тут уже я позволяю всем своим страхам обрушиться на камень. Мне кажется, я его ненавижу, и могу растереть в порошок ладонями.

– Хватит, хватит! Я пролезу! – доносится до моего сознания его голос.

Вода уже поднялась до середины его груди, дальше тянуть некуда… да и лаз теперь чуть ли не вдвое больше.

Это я? Я разрубила камень? С такой скоростью? Я сильнее камня?

Когда Альфа выбирается вслед за мной, я цепляюсь за выступы и ползу выше. Если бы вода поднялась сюда, мы могли бы просто выплыть вместе с ней, но она на некоторое время остановилась на уровне сужения в тоннеле, а потом её уровень начал резко снижаться. Если бы мы не прорубили себе лаз, нас затопило бы на каких-нибудь пару минут, но лично мне этого времени хватило бы, чтобы утонуть.

Альфа, конечно, вылезает первым, хоть я и начала карабкаться раньше его. Просто у него руки длиннее, сильнее. Одну он протягивает мне:

– Давай! – командует.

Ему очень нравится командовать, это я уже знаю.

Beach House – Somewhere tonight

Вначале мы оба силимся отдышаться, сидя на ровном выступе. Тут есть жёлтый мох, на котором было бы теплее, но нам, ещё пару минут назад бывших на волоске от смерти, и так хорошо.

Он смотрит на меня. Нет, я не точка опоры для его взгляда, нет, он смотрит на меня. Или в меня. Ощущение, будто всё, что я видела до этого, всё, что испытывала, чего боялась, искала, не важно и не имеет никакой ценности. Все смыслы моих поступков, прошлых и будущих, сейчас передо мной.

Нет никакой сложности. Нет надрыва. Всё очень просто и абсолютно неподвластно в то же время. Мы бессильны и всесильны, мы зависимы и счастливы, мы свободны и несчастны.

– Спасибо, – говорят его губы.

– Не за что.

– Есть.

Вокруг нас Армагеддон, взбесившийся океан и пенная каша из того, что было нашим миром, а мы с космическим спокойствием смотрим друг другу в глаза.

Это удивительно, но мне комфортно в его взгляде. Невзирая на сиреневый оттенок нависшей серости неба, угрожающего бурей, на дрожащий под ногами мир, я испытываю самое большое умиротворение в своей жизни. Ну, в той жизни, которую помню, разумеется.

Он протягивает мне руку, я вкладываю в неё свою. Я знаю, что он обнимет меня, и он, наверное, тоже знает, что я обниму его. Почему ни у одного из нас не осталось сомнений? Наверное, потому что впервые по-настоящему посмотрели друг другу в глаза.

Глава 37. Руки

Мы держимся за руки, когда пробираемся через лес. Мы держимся за руки, когда перепрыгиваем кочки и мелкие ручейки. Мы всё время держимся за руки, пока пробираемся к месту, которое будет новой деревней.

Скала, ставшая нашим спасением – то самое место, на котором мы с Альфой мечтали жить. Каждый, правда, мечтал по-отдельности. Она находится почти на том же уровне, что и уже готовый сруб. Выходит, Альфа знал, что рано или поздно случится цунами, и именно поэтому поднял нашу деревню так высоко.

– Ты догадался про цунами? – спрашиваю его. – Что они тут бывают?

– Да.

– Из-за того, что случилось с землянкой? Там же повсюду валялась черепица…

– Да.

– Тот человек умер во сне? Утонул?

– Вероятнее всего.

– Ты не рассказал остальным о цунами, потому что не хотел их пугать?

– И это тоже, – вздыхает Альфа. – Но больше по той причине, что не был уверен.

– Из-за лодки? Цунами обязательно бы её смыло?

– Не только. В теории, её могло бы прибить и обратно, хотя вероятность ничтожно мала. Я не понимаю, как человек очутился на своей постели в положении, больше характерном для естественной смерти.

– Может, он проснулся, понял, что его затопило, испугался, лёг на постель и умер от сердечного приступа раньше, чем землянку заполнила вода?

– Может. Где твой рюкзак? Оставила в хижине?

– Нет.

Он останавливается.

– А где?

– В срубе.

– В срубе?

– Да. Мы с Рэйчел ночевали там в последние дни. В нём теплее, во-первых, а во-вторых, не нужно тратить полчаса на дорогу до теплицы…

И вот он улыбается мне, а не Цыпе. Широко! Потом закрывает на мгновение глаза, а открыв снова, говорит:

– Умница.

И мой рот своевольно растягивается до ушей, хоть я и приказываю ему быть скромнее… Но похвалил же! Не в первый раз, конечно, но никогда ещё так… душевно!

Моей руке тепло и спокойно. Не потому, что его ладонь согрелась, невзирая на мокрую одежду и холодный ветер с дождём, а потому, как тесно мне в ней.

– Ты почему раздета? – спрашивает он меня, а смотрит на океан.

Хм… думаю. Хочет казаться безразличным, а сам волнуется.

– Леннон меня спасал.

Я знала, что океан перестанет его интересовать больше меня – конечно же, Альфа тут же одевает меня в колкий взгляд.

– Он схватил меня, а мне же нужно было тебя искать. Футболка порвалась и в его руке осталась.

Альфа снова останавливается и хмурится.

– Футболка порвалась?

– Да. Ну, я дёрнулась… прыгнула, вернее, и она порвалась. Мне же надо было вырваться! Как бы я предупредила тебя, если бы он меня «спас»?

Вот если бы он сейчас хоть что-нибудь мне ответил или хоть как-нибудь бы прокомментировал то, что я ему рассказываю, мне было бы легче. Но Альфа снова смотрит «в меня», и всё, что мне остаётся – это только поджать губы. Настроения общаться мыслями у меня больше нет – холодно становится. Вернее, холодно уже давно, просто теперь только я начинаю это чувствовать во всей полноте.

Спустя, кажется, вечность, рассмотрев меня на всю жизнь вперёд, Альфа притягивает к себе.

– Могу предложить свою футболку, – говорит.

В его руках гораздо теплее. Причём, во многих смыслах.

– Я бы согласилась, если бы с неё не текло. А так, смотри – мой живот уже почти высох.

– Я думаю, вода не достала до сруба. Очень надеюсь на это. Растопим печь, согреешься, – обещает.

Слова «печь» и «согреешься» звучат как сказка, но… там, в деревне, он снова станет «общественным»… а сейчас только мой. И мне так нравятся его руки на моей спине, и на груди у него так хорошо… Будто никакого цунами и нет, а если и есть, то ничего в нём нет страшного, и ничто нам не угрожает, и в принципе не может угрожать.

Он всё ещё крепко сжимает мою руку, когда крыша сруба уже виднеется сквозь ветки елей и сосен, он не выпускает её даже когда различимыми становятся люди: Леннон, Умник, Рэйчел, Восьмой и другие. Леннон единственный из всех сидит на земле, уперев локти в колени, и спрятав в ладонях лицо.

– О Господи, наконец-то! – сразу же бросается к нам Рэйчел.

– Ну сьлава Богу! – соглашается с ней Умник и тоже бежит к нам.

Люди вокруг нас собираются со скоростью света, а моей руке всё так же тесно в его ладони. Альфа задаёт вопросы, ему отвечают, ему задают вопросы – он коротко отрезает:

– Мы спаслись, всё хорошо. Все остальные на месте?

– Даны нет, – докладывает Умник. – Она единсьвенная не усьпела. Леннон пытался ей помочь, но она слиськом…

– Тяжёлая! – помогает ему Рэйчел.

Леннон уже стоит на ногах и смотрит на меня таким тяжёлым взглядом, каким ни разу не смотрел даже Альфа.

– Прости меня… – прошу его тихонько, – но мне очень надо было…

Он кивает и вкладывает в мои руки остатки футболки. В теории её ещё можно зашить, что я скорее всего и сделаю.

В этот момент дверь сруба открывается, и все те, кто был внутри – преимущественно девушки – высыпают наружу. Некоторые из них плачут – от шока, наверное, или от страха, и я вспоминаю про свою руку – она всё ещё в его руке, хотя между нами уже куча народу. Мне плохо его видно за всеми этими спинами и головами. Вопросы задаются одновременно и параллельно друг другу, из всей какофонии сложно вычленить хоть что-нибудь вразумительное, но мне ясно одно: Альфа собирает парней на поиски Даны. Они не обсуждают шансы найти её живой, но по словам Умника, Леннону удалось поднять Дану достаточно высоко, где вода настигла уже обоих. Леннон смог спастись, потому что потоки воды уже не были такими сильными на высоте, вполне возможно, что и Дана выжила.

Когда парень около меня, наконец, смещается в сторону и мне становится видно Альфу – к нему прижата Цыпа. Её руки обвиты вокруг его груди, а губы прилеплены к его шее. Моя рука выдёргивается импульсивно – сама собой, без обдумываний и размышлений. Я некоторое время стою, пытаясь понять, что на самом деле произошло, и что из всего этого я сделала сама, и уже через несколько секунд оказываюсь позади всех. Что интересно, я не двигалась -общество само вытолкнуло меня как рудиментарный элемент.

Вначале мне до слёз обидно, потом больно, а ещё чуть позже меня обуревает такая злость, что я разворачиваюсь к единственному доступному мне обществу спиной и направляюсь в сруб – нужно одеться и согреться.

Как только вхожу, перед моими глазами разворачивается картина, выбивающая почву из-под ног: на кроватях полно рюкзаков. Каждый спасал не только себя, но и своё имущество.

Кто-то сбросил мои рюкзак и спальник на пол – в противоположный от того, места, где я спала, угол. Накануне мы с Рэйчел, хорошо поразмыслив, решили улечься друг напротив друга – она у двери, а я у печи: в том случае, если к нам ввалится кто-нибудь ночью, неизвестно, кого из нас он заметит первой, у второй будет шанс вытянуть из-под кровати дубину и дать ему по башке.

Я сдёргиваю со своей лежанки чужие вещи и швыряю их на пол в тот же угол с таким остервенением, что нечто внутри чужого рюкзака лязгает. Мне приходит в голову, что, если мой швырнули так же, ампулы с лекарством внутри могли разбиться. Мои руки дрожат, когда я провожу инспекцию содержимого пакетов и пластиковых ванночек с перегородками из фольги. К счастью, всё целое, хотя мази с антибиотиком нет. Её кто-то взял… как и витамины. Обе банки. Они бы и ампулы забрали, если бы знали, что с ними делать, и насколько они ценны.

– Слезами делу не поможешь, – говорю себе и приказываю успокоиться.

Собственно, успокоение приходит само собой, как только сухие тёплые штаны и футболка ложатся на мою задубевшую кожу вместо мокрых джинсов. Я собираю все свои вещи и занимаю кровать у печи – пусть только попробуют сдвинуть меня отсюда.

Всё, что мне удаётся сделать до скандала – это полежать с закрытыми глазами минут десять-пятнадцать.

– Ты охренела, Седьмая? – рявкают на меня.

Это Красивая. Она стоит, уперев руки в бока и вытаращившись на меня. Что интересно, в этот момент я никогда бы не узнала её по голосу – никогда бы не подумала, что она способна так рычать.

Я молча вылезаю из своего спальника, засовываю ноги в кроссовки и поднимаюсь. Тоже уперев руки в бока, рявкаю в ответ:

– А может, это ты на хрен охренела?

Думаю, моего вот такого ора тоже ещё ни разу никто не слышал. Красивая даже интуитивно отклоняется назад.

– Я первая заняла это место! – сообщает она мне всё ещё неженским голосом, но уже менее громко.

– Это интересно, как, если прошлую ночь и позапрошлую я на ней спала?! А тебя тут вообще не было!

Красивая снимает руки с боков.

– Здесь не было твоих вещей или чего-то ещё, когда я пришла…

– Да неужели? А не ты ли швырнула их вон в тот угол? – тычу я пальцем и ору так, словно прямо сейчас кто-то насильно вытягивает мою руку из руки Альфы.

– Не бросала я ничьи вещи на пол! Здесь пусто было, говорю тебе!

– Это я говорю тебе: здесь моя кровать, моё место, мои вещи! И в них кто-то рылся и украл лекарства! Не ты ли?

Красивая оторопевает и делает шаг назад.

– Я не рылась ни в чьих вещах и тем более ничего не брала! – говорит она громко, но уже не орёт.

Мне бы тоже не мешало успокоиться. Может быть, тогда я начала бы замечать некоторые важные вещи и придавать им значение, как, например, быстрый и короткий взгляд Красивой в сторону Цыпы.

Я знаю, что Красивая ненавидит Цыпу – об этом знают все – поэтому не придаю этому взгляду никакого значения.

– Девочки, хватит вам ссориться! Полно же кроватей – выбирайте любые, парни всё равно здесь жить не будут, – предлагает Уверенная.

Она права. Тут девятнадцать кроватей – сделали на всякий случай. Когда второй сруб будет готов, их просто перенесут туда.

– Ещё как будут, – усмехается Цыпа.

Все присутствующие смотрят на неё в недоумении.

– С чего бы это? – холодно уточняет Красивая.

– Придёт время, сами всё увидите и сами же этого захотите.

Я ничего из сказанного не понимаю, поэтому ищу ответы на лицах других – но там не больше понимания, чем у меня. Судя по выражению Красивой, Цыпа…

– Дура, – констатирует Красивая себе под нос и отворачивается – собирать по полу свои вещи.

Рэйчел ничего не говорит, только глубоко и громко вздыхает.

Из-за стресса или пережитого страха, а может быть, из-за чего-нибудь ещё в тот вечер во мне поселяется новое и очень приятное чувство принадлежности. Будто бы я не существую сама по себе, а являюсь составной частью чего-то большего, лучшего, важного. И это не все мелькающие передо мной люди – чем их больше, тем обычно сильнее моё чувство одиночества. Всё дело в нём – в Альфе. Меня тянет к нему с такой силой, что я всё время ищу его глазами, хоть и знаю, что он занят поисками Даны.

Во мне словно бы загорелся огонь, и теперь ждёт того важного момента, когда его позовут в дом и предложат поселиться в очаге. Короче, я очень хочу, чтобы он предложил мне стать его парой. Может, и было у него что-то с Цыпой, но ведь и в таких делах люди могут ошибаться?

Глава 38. После цунами

Дану нашли в тот же вечер. Леннон хоть и не вытащил её на вершину скалы, но жизнь ей всё-таки спас: в том месте, где их обоих настигла вода, течение уже было вполне совместимым с жизнью. Дана уцепилась за ствол сосны и висела на нём, пока уровень воды не спал. Мокрую, поцарапанную, но живую и с целыми руками и ногами её и нашли в лесу.

– Я ненавижу своё тело! – жалуется она нам – девушкам – в срубе, освещённом языками огня из печи. – Теперь твёрдо решила во что бы то ни стало похудеть! Это так страшно… это было так страшно!

Все очень сочувствуют ей и дают советы.

– Возьми одну небольшую ёмкость и назначь своей порцией. Что бы мы ни ели, ограничивайся тем, что в неё помещается! – наставляет Красивая.

А я думаю: всё бы это работало, если бы мы не привыкли наедаться с запасом, как только для этого представится возможность, потому что никто не знает, когда посчастливится произойти следующему приёму пищи. Только с появлением красной рыбы в этом вопросе наметилась относительная определённость, но ведь её запасы не будут длиться вечно, и рассчитать, сколько нам нужно на зиму, довольно сложно. Мы ведь сейчас не едим одну только рыбу.

Я вообще много о чём думаю. Например, о том, что Дана нашлась, все живы и целы. Можно расслабиться и вспомнить о… я даже не знаю о чём. Когда мы поднялись на скалу, и он смотрел на меня, мне показалось, что вся эта история про пару – правда, и эта пара – мы с Альфой. Но вот началась обычная повседневная жизнь, и всё вернулось, как было: он работает, охотится для Цыпы, ей же улыбается, когда она говорит ему в тысячный раз, какой он самый умный и самый классный, и что без него она умерла бы с голоду. На самом деле, после цунами я ни разу не видела их вместе и наедине. Цыпа живет вместе со всеми девушками в срубе, а Вожак построил себе новую хижину, как и все остальные парни.

Оставшись без жилья, мы, то есть, только девушки, перебрались в сруб. И здесь, хоть и далеко до берега, теплее и безопаснее. У каждой имеется свой угол – кровать и полка над ней для личных принадлежностей, небольшой столик и стул, чтобы уединиться за женскими делами. Всего в нашем доме девятнадцать спальных мест – это на тот случай, если строительство мужского сруба не закончится до морозов – как и планировал с самого начала Альфа. А пока, покончив с поисками Даны, парни взялись строить себе хижины-времянки – Альфа выделил на это ровно один день. Я не понимаю, зачем? Почему парни не могут жить вместе с нами? Для чего нужны эти лишние траты сил и времени? Какая к чёрту разница, если мы уже жили одной кучей просто на земле без всяких шалашей и срубов? Какая разница, если большая часть деревни уже видели друг друга без одежды? И не только видели.

По плану мужское общежитие будет меньше – всего на девять мест, а значит, строить его будет быстрее и проще, но дело движется уже не так бойко, как с первым домом. Парни устали.

– До зимы всё равно успеем, – заверяет Леннон, аккуратно отделяя рыбную кожу от мяса зубами.

Да, торопиться некуда – осень здесь неспешная, тёплая, сытная. Даже усыпляющая.

– Общежития всегда нужны, – как-то заявил нам Альфа. – Поверьте, они никогда не будут пустыми. Даже когда мы построим достаточно домов для пар, всегда найдутся люди, кому общежитие станет домом.

Не все поняли, что он имел в виду. Но я, кажется, поняла. Многие ссорятся, а некоторые даже до драк. Вначале целуются, откровенно ласкаются, лёжа на песке и не заботясь о других жителях деревни, потом кричат друг на друга. Я даже видела, как выплеснулась слюна изо рта Рауля, когда он просил Красивую закрыть рот.

Рауль очень крупный парень и очень нервный. Он бы легко занял место Альфы, если бы тот не стал раздавать указания первым. Рауль пытался сместить авторитет Первого, убеждая парней, что выживание – личное дело рук каждого, и что навешивание нужд Даны и Цыпы на плечи остальных – это социализм, на который лично он подписываться не собирается. Тогда же, когда он впервые озвучил эту мысль в самый удобный момент – момент одного из первых походов Альфы вслед за ворами наших рюкзаков – женская половина коллектива целиком осталась без еды, не только мы с Цыпой. Но фокус состоял в том, что стоило Альфе вернуться, одного его присутствия было достаточно, чтобы люди беспрекословно вставали на его сторону. Когда Альфа ушёл на девять дней вершить казнь, ни один парень даже не говорил с Раулем – к сожалению, это не я так политически наблюдательна, это Рэйчел.

– Ты представляешь, насколько органично его лидерство? Оно естественно, легко и без всякой натуги ручьём льётся из его природы. Все его решения, какими бы они ни были, он принимает, слушая внутренний голос, но со стороны это поступки лидера!

– Он принял на себя ответственность за казнь, и он был готов совершить насилие – это пугает людей, а значит, подчиняет, – спорю я.

– Нееет, – широко улыбается Рэйчел. – Не это всё само по себе, а то, как легко и как естественно, не мешкая, не сомневаясь, а всегда уверенно он принимает решения. Действует!

Я молчу, потому что она права.

– Но подчинение ничто. Знаешь, в чём сила? – продолжает она.

– В чём?

– В любви, конечно же. Они его любят. А любовь – это магия, поэтому у Рауля нет, никогда не было и не будет ни единого шанса. Он слишком слаб, чтобы тягаться.

– С чего ты взяла, что они его любят? – не унимаюсь я. – Из-за того, что он помогал им приходить в себя?

– Видя, как он заботится о слабых и заставляет это делать других, они чувствуют себя в безопасности. Эта безопасность – самое ценное, что у нас есть, ценнее провианта. Поэтому Рауль никогда не пойдёт на самое простое решение, которое первым же и приходит в голову – устранить Альфу.

– Почему? – интересуется Леннон с набитым ртом.

– Потому что он сам не хочет терять эту безопасность. Ну а если он дебил и готов лишиться её, то элементарно боится того, что с ним сделает деревня, потеряв своего кумира.

Я молчу, вечно голодный Леннон жуёт, а Рэйчел ещё не всё сказала:

– На самом деле, он помогал приходящим в себя только потому, что был рядом и не мог бросить человека, которому нужна помощь. А вот почему он подходил к каждому, ты спроси его сама. И подумай о том, что не всем он помог, а только тем, кто встретился на его пути…

– На самом деле, все они любят только свои задницы и своё барахло, – перебиваю её трель. – Потому что в критической ситуации спасали именно это, а не своего кумира.

– Согласен, – чётко произносит Леннон, наверное, закончил, наконец, жевать.

Рэйчел подвисает на время, потом, видимо, не отыскав доводов, чтобы спорить дальше, переводит разговор в другую сторону:

– Давненько Альфа к тебе не заходил, – словно невзначай замечает она.

Я хмурюсь.

– Он не ко мне приходит.

Будто сама не знает. Подначивает меня, что ли?

– К тебе, – щурится своими хитрыми змеиными глазами. – Конечно же, к тебе.

– Тогда почему курицу свою отдаёт ей?

Я сразу же краснею, как только это произношу. Господи, это же надо так откровенно себя выдать!

– Не ей, – поправляет Рэйчел, – а только ей. Почему? А ты догадайся.

Мы с Ленноном переглядываемся, и я вижу в его глазах точно такое же непонимание, как и у меня. Его тоже бесит эта манера Рыжей вечно умничать.

С чего она взяла, что он приходит ко мне? Каждый вечер, пока в печи горит огонь, он сидит с другими парнями на лавках за общим столом посередине сруба и по большей части молчит. Только изредка, очень редко упирается в меня взглядом, и то, только потому, что моя кровать торцом примыкает к стене, у которой расположена печь, лицом к которой все и сидят. То есть, я у всех перед глазами, не только у него. А с другой стороны точно так же к этой же стене примыкает кровать Цыпы, и я часто вижу, как они переглядываются, и он всегда немножко ей улыбается. Просто «множко» – это в принципе не про него. Слишком тяжела корона. Давит на лицевые мышцы.

Я ждала, что он подойдёт ко мне хотя бы раз после цунами. Мы могли бы тоже сидеть на берегу и разговаривать, как они это обычно делали с Цыпой. Что, неужели со мной не о чем поговорить?

А может, на самом деле не о чем? Я помню меньше всех, я знаю меньше всех, я не имею понятия об элементарных вещах – таких, как секс, например. Мало кому интересно сидеть и молчать вместе.

Вот с Цыпой у них всегда есть, о чём поговорить. Да хоть о бритве.

Дана просит меня помочь ей вымыть голову. Только от одной мысли о прикосновениях к чужим волосам меня воротит. Есть только один человек во всём нашем племени, чьё тело и всё, что с ним связано не вызывают у меня брезгливости, и это не Дана. Я стараюсь не кривиться, пока придумываю, как бы повежливее отказаться, но она находит моё слабое место:

– Ты тоже не можешь, да? Куда-то спешишь, наверное, дел у тебя много… Кого ни попрошу, все отказываются. А самой мне никак…

Я аж за губу себя кусаю от досады.

– Я могу согреть для тебя воду и поливать, если хочешь. Но мыться тебе придётся самой. Прости, я это… как сказать…

– Конечно-конечно! – обещает Дана.

Когда я притаскиваю горшок с горячей водой к ручью, Дана уже сидит на пенёчке и расчёсывает свои длинные тёмные волосы. Она тут не одна – Альфа тоже занят гигиеной. Не только у меня есть заскоки, у него вон тоже – пытается сбрить щетину кончиком своего гигантского мачете.

Тут дело вот в чём: если задуматься, то наше общество поразительно везучее и почти никак не пострадало от цунами. Все наши потери – это шалаши, в которых, как выясняется, вообще было опасно жить, перепуганная Дана и потерянный рюкзак Альфы. Ну и палатку Леннона унесло. Этот кадр, оказывается, тоже ночевал в срубе, только на крыльце. Палатку он перетащить наверх поленился, а вот рюкзак свой прихватил – так что, ему тоже повезло, как и нам с Рэйчел.

А вот Альфа – самое пострадавшее лицо. Мало того, что чуть не умер, так ещё и всех своих пожитков лишился. Хорошо, что хоть куртка была на нём, ну и мачете, с которым он никогда не расстаётся. Я предложила ему свой спальник – спит ведь он хоть и на досках, но всё-таки на улице, а я в срубе, где вечером топится печь и тепло сохраняется почти до утра – он взял и не только сказал «спасибо», а даже улыбнулся.

Только сменной одежды у него теперь нет, и бриться приходится гигантским ножом. Получается у него это плохо – все щёки себе изрезал, только кровь успевает вытирать. И это не мудрено, у него на мачете написано ведь, что это самый острый клинок во всей Мексике, выкованный в лучших древних традициях, или что-то вроде того.

И вот что ему неймётся с этой щетиной? Я ещё поняла бы, если бы у него на лице рос непроходимый лес, как у Рауля, но нет, всё скромно там: немного на щеках и подбородке, чуть под носом. Ничего критичного. Но вот не терпит он на лице волосы и всё тут. Бреется, режется, кривится и злится.

Я не сразу замечаю Цыпу – занята Даной.

– Вот, возьми, – слышу и сразу поднимаю глаза.

Дана тоже голову свою выворачивает – интересно ей, что же Цыпа принесла для Альфы?

Это бритва. Розовая. «Та самая», которой она сбривала «те самые» волосы, которые не терпят некоторые парни, если только они не на голове. Я с трудом сдерживаю рвотный позыв. Мало мне грязной головы Даны, к которой я не прикасаюсь, но всё-таки вижу, и для моей нервной системы уже одно это – перегрузка, так тут ещё и такой… интимный поворот.

Альфа переводит взгляд с бритвы на лицо Цыпы с таким видом, словно не верит тому, что видит.

– Это предмет индивидуального пользования, – напоминает ей.

– Знаю. Но ты ведь этим ножом чего только не делал… на прошлой неделе кабана убил. Не думаю, что я грязнее того кабана.

– Нож я прокипятил… – неуверенно сообщает он.

– Бритву тоже можно прокипятить. Во всяком случае, это лучше, чем резаться ножом.

Альфа явно в затруднении. По его лицу видно, что он не хочет принимать дар Цыпы, хоть это и упростило бы его жизнь, хотя, как знать, может, ему проще ходить порезанным, нежели водить по щекам лезвием, которое до этого побывала на ногах, подмышках и ещё кое-где у Цыпы.

Я снова сдерживаю рвотный позыв, и видимо издаю неприличный звук, потому что все присутствующие переключают свои взоры на меня.

– Извините, – машинально выдаю.

– Альфия, – начинает Вождь, – спасибо, я очень ценю твой… э, твою щедрость, но я справлюсь ножом.

Я замечаю, что она какая-то бледная. Такое чувство, что от грязных волос Даны тошнит тут не только меня.

– Как хочешь, – говорит она. – Если передумаешь, я всегда рада поделиться с тобой всем, что у меня есть.

– Спасибо, – ещё раз благодарит он.

Не знаю, предлагала ли она ему свой спальник, но сегодня утром он был на месте – на её кровати. И вот я думаю, может, Альфе было неприятно брать мой? Но он не отказался. Наверное, потому что я сказала ему, что постирала его. А спать на улице всё-таки холодно.

Вода сошла, оставив вместо нашего леса, непроходимую свалку. Теперь задача номер один – расчистить проход к морю – нашему основному источнику пищи. Красная рыба больше не идёт по ручью – может, из-за цунами, а может, просто закончилось время её нереста, и без моря нам никак нельзя.

На расчистку дороги к морю у нас уходит почти три дня. Работают все, включая Дану.

Цыпа коротко со мной здоровается, как будто нехотя, по принуждению, и сразу отворачивается. Словно, будь у неё такая возможность, она бы не открыла мне дверь и не здоровалась бы вовсе. Но у нас нет личных дверей пока ещё, только общая. Все мы вынуждены сосуществовать в этом пространстве, сожительствовать.

Я решаю, что быть не в духе имеет право каждый, и Цыпа не исключение. Невзирая на низкокалорийную пищу, она, похоже, набирает вес. Может, на фоне всех стрессов, в том числе и пищевого, у неё возникло какое-нибудь нарушение обмена веществ?

Днём она всё время занята хлопотами по кухне. Утром был отлив – сегодня день моллюсков, и она целиком отдаётся процессу их приготовления. Я несколько раз предлагаю помощь, но она решительно отвечает, что справится сама.

На следующий день её как будто отпускает: настроение резко меняется на дружелюбное. Такой я её помню с самого начала, ещё до того, как с ней произошло событие, суть которого так и остаётся для всех тайной за семью печатями. Я не задаю вопросов – знаю, если захочет, расскажет сама, в чём была её вчерашняя проблема, но скорее всего мне никогда об этом не узнать, как и того, что с ней произошло уже больше пятидесяти дней назад.

Вооружившись раковинами когда-то съеденных моллюсков, мы старательно отчищаем шелуху с выловленной недавно рыбы. Их целых три штуки, и они довольно крупные. Все, конечно, пробиты копьём в области жабр – ребята уже так наловчились на них охотиться, что бьют метко, мясо не портят.

– У меня опухают руки, – жалуется Цыпа с печалью в голосе. – Это не очень заметно?

– Да нет, я ничего такого не заметила, – честно говорю. – Но ты как будто немного прибавила в весе в последнее время.

– Да? – с удивлением спрашивает и престаёт чистить. – Альфа говорит, я очень красива.

О… неужели? Он умеет делать комплименты? Ах да, конечно же умеет. Только не все их заслуживают.

– Ну… ему виднее.

А что ещё я могу сказать?

– Ой, – всплёскивает руками она и совсем уже бросает импровизированных кухонный нож. – Он говорит, в лагере все девушки прекрасны, если честно! – смеётся.

– Кроме одной… той, у которой лицо лошадиное, – делаю предположение.

Она сразу перестаёт улыбаться и бледнеет.

– Помнишь, тот день, когда мы вместе с Альфой смотрели красный закат? – спрашивает.

– Ну… помню.

Она молчит, хотя я жду от неё очередного признания о нелицеприятности его мыслей на мой счёт.

– Ну? – напоминаю ей.

Но когда поднимаю глаза, она выглядит уже не бледной, а белой. И губы у неё серые.

– Мне нехорошо, если честно… – признаётся.

Потом резко срывается в направлении кустов, и там её тошнит. Я бросаю, чем была занята, и бегу к ручью с глиняной плошкой – набрать воды, чтобы она умылась.

– Наверное, рыба с вечера успела подпортиться… – соображаю, пока она ополаскивает рот, смачивает лоб и виски. – Странно, что другие чувствуют себя хорошо. Наверное, желудок у тебя слабый.

– Слабый, – обессиленно кивает она. – Но рыба не была порченной. Это другое.

– Что? – интересуюсь я.

– Пойду полежу. Сможешь сама закончить?

– Конечно.

Глава 39. Вторая экспедиция

Active Child – In Another Life

Ещё несколько дней спустя случается шторм. Вначале мы всей деревней пьём чай из сухих фруктов на самом краю скалы и наблюдаем за тем, как беснуется океан у подножия: снова и снова пинает камни, тягает туда-сюда стволы и ветки. Даже холодный ветер и дождь не сразу загнали нас в сруб – каждому хотелось насладиться триумфом маленького человека над суровым величием природы.

Хорошенько промёрзнув, мы всё-таки полным составом собрались в доме – ужинать. После еды Красивая предложила всем поиграть в шарады. Парни конечно же сразу отказались – им нужно обсудить дальнейшие планы по строительству второго сруба – но очень скоро передумали и впервые за все месяцы в нашем обществе случилось повальное веселье.

Мы больше не зависимы на все сто процентов от океана: если погода не позволяет рыбачить или моллюсков по какой-либо причине нельзя добыть, у нас есть запасы рыбы, сухих фруктов и ягод, орехов. Мы не мёрзнем и не болеем от переохлаждения: у нас есть сухой и тёплый дом, мы построили печь и можем готовить еду даже в непогоду.

Я разглядываю счастливые, увлечённые игрой лица соплеменников и думаю о том, что строили, ловили, заготавливали, конечно же, все, все работали, каждый внёс свою лепту. Но если бы однажды один единственный человек не велел строить этот дом на возвышении, если бы не продумал и не предусмотрел подпол, ничего этого не было бы. Мы все сейчас снова были бы бездомными и спали на сырой земле, устланной еловыми ветками, с той лишь разницей, что с того момента, как все мы очнулись, ночная температура значительно упала. Парни всё ещё спят в своих хижинах, но долго это не продлится – с каждым днём всё сильнее холодает. Умник говорит, что сейчас мы, скорее всего, в конце августа – начале сентября – точно сказать нельзя, поскольку мы не знаем, на какой широте находимся.

Шторм прекратился четыре дня спустя. Этого времени океану хватило, чтобы полностью расчистить свои пляжи: если бы не уничтоженный лес, сложно было бы сказать, что цунами вообще было.

– Через пару лет никто и не догадаеся, что зьдесь было сюнами… – задумчиво заключил Умник.

Альфа придумал для него дело:

– Вам с Ленноном нужно пойти проверить землянку – на месте ли она. Если да, возьмите всё ценное, но в первую очередь плёнку, которая нужна Седьмой для теплицы, и выньте стёкла. Если найдёте что-нибудь съестное – будьте осторожны, консервы могли испортиться.

– Можно мне с ними? – вызываюсь я.

– Нет. Ты нужна в лагере, – коротко осаждают меня.

Для чего я ему нужна, не понятно. Красная рыба уже перестала нереститься. Ягоды уже почти все закончились и всё, что можно, мы уже собрали. Грибы вот пошли в неограниченном количестве, но с ними нам связываться запрещено – Альфа не доверяет ни нам, ни нашей памяти насчёт съедобности этих грибов.

И Леннон с Умником отправляются в землянку вдвоём. Пока их нет, я высаживаю проросшие семена в глиняные горшочки. Как только они станут саженцами, снова переселю их, но на этот раз уже прямиком на грядки. Я использовала только малую часть семян, потому что моя теплица – это эксперимент, обречённый на провал даже с учётом печки. Альфа считает, что зимой температура будет падать слишком сильно, чтобы плёнка и печь уберегли мои растения от замерзания.

– До самых сильных морозов она успеет вырастить зелёный лук, редиску, например, салатные листья – а это всё витамины, – защищает мой проект Рэйчел, но по сути всего лишь повторяет прогнозы Умника.

Умник помогал мне с планом экспериментальной теплицы. Мы израсходовали всего пять семян томатов и десять огуречных: если мои растения и замёрзнут, эти семена не станут большой потерей. Основные надежды в зимней теплице мы возлагаем на лук, редиску, листья салата, петрушку, укроп и другие пряные травы. Одни из них более морозоустойчивы, другие так быстро растут, что мы можем успеть собрать урожай ещё до морозов.

– Главное, усьпеть вырасить зелёный лук! – снова и снова повторял Умник. – В нём много витаминов.

Поэтому в его отсутствие я поливаю луковые грядки, высаживаю подросшие ростки из горшков в почву, разрыхляю её и продолжаю строить каркас для плёнки.

Альфа после долгих и неутомимых поисков всё-таки нашёл свой рюкзак, а заодно с ним и останки палатки Леннона. Все вечера напролёт после ужина, пока остальные отдыхают и играют в шарады, он старается её отремонтировать: вытачивает из дерева дуги вместо разломанных, а те, что можно починить, восстанавливает, зашивает разорванную ткань, накладывает заплатки.

– Зачем она тебе? – смеётся Красивая. – Ты же не собираешься в ней жить?

– Строительство дома для первой пары придётся отложить до весны… – отвечает ей кто-то.

Я лихорадочно ищу глазами, кто бы это мог быть, но не нахожу. И не понимаю, в чём подвох или смысл шутки, ведь зимой в морозы, о которых все говорят, в такой палатке точно не выжить. Нужны толстые стены, желательно деревянные, и печь, в которой кто-нибудь будет всю ночь поддерживать огонь.

Часть моей делянки с грядками расположена близко к ручью, а значит и к дорожке, ведущей от пляжа наверх, к деревне, поэтому я замечаю парней первой: Умник тащит на спине рулон плёнки, Леннон несёт другой рулон и мешок – по всей видимости, со стёклами. Они поднимаются шагов десять, затем опускаются на землю, отдыхают, снова проходят около десяти шагов и снова опускаются.

Странно, думаю. Путь от землянки, конечно, нелёгкий, за день устаёшь так, что ноги отнимаются, но ведь эти двое всё-таки парни, да ещё и натренированные последними месяцами выживания. В конце концов, я решаю, что ноша у них тяжёлая, поэтому они так устали. Мы-то с Рэйчел шли налегке в сравнении с ними: всего лишь семена, глиняная черепица, кухонная утварь – кастрюли, казанки и крышки к ним же, ложки-вилки-поварёшки – пару килограммов нетронутой упакованной соли, сахар на переработку, и кое-что из не распакованных круп, а во все свободные карманы мы набрали яблок.

Завидев меня, Умник окликает:

– О! Эл! Как хорошо, сьто ты тут! А Альфа далеко?

– Не думаю, что далеко. Строит вам тёплый дом, наверное. Как обычно.

– Можешь позвать его? – странноватым голосом просит Леннон.

Вожак снова раздет по пояс, хотя я уже не помню, когда в последний раз было жарко. Он обнимает обеими руками сваю и направляет её в вырытую в земле лунку, пока ещё двое помогают ему, придерживая её. В мужском срубе решено тоже сделать подпол. Он будет точно таким же, как первый, женский сруб.

– Альфа… – окликаю его.

Он мгновенно переключается на меня, и что странно, его губы не выражают недовольства. Они не то, что бы улыбаются, но… что-то близкое. Мне становится так тепло, что даже стыдно.

– Там… Леннон и Умник хотят тебя видеть.

Мягкость слетает с его лица мгновенно.

– Что случилось?

– Не знаю. Вроде бы ничего, оба живы и целы, но…

– Но?

– Выглядят не очень.

– В каком смысле не очень?

– Ну, как если бы обоим нездоровилось.

Он заканчивает со сваей, и когда мы возвращаемся к ручью, и Леннон и Умник сидят на земле неподалёку от моих грядок.

Альфе достаточно одного взгляда на них, чтобы выдать мне указание:

– Не подходи к ним. Стой здесь.

Пока он совершает свои двадцать шагов, я успеваю подумать, что без футболки он был… интереснее, устыдиться этой мысли, покраснеть, справиться с жаром, прилившим к лицу, и только потом начать слышать обрывки его фраз:

–… похоронили? Зачем? Я же сказала не входить туда! Мы не знаем наверняка, от чего он умер?

– Это нехорошо! Нельзя так оставлять человека! – почти кричит на него Леннон.

– Не по Хрисьанськи это… – подпевает ему Умник.

Альфа проводит по лицу рукой.

– Что ещё кроме сыпи? Покажи…

Мне не слышно, что отвечает Леннон, но видно, как он поднимает край своей футболки и обнажает живот.

– У тебя тоже? – спрашивает Умника.

Тот отрицательно качает головой.

– Нет. Но ноги не хотять идти. Еле досьли до деревни.

– Ладно. Хорошо, – говорит Альфа.

Потом все трое с минуту молчат, и Вожак выдаёт решение:

– Я вынужден вас изолировать.

– Мы это понимаем, – достаточно громко соглашается Леннон. – Потому и позвали тебя, ни к кому не подходили, даже к ней, – кивает в мою сторону.

Альфа бросает короткий взгляд на меня, потом снова поворачивается к парням:

– Я отремонтировал твою палатку. Но думаю, вам лучше изолироваться в одной хижине – у вас явно одна инфекция. Займите мою. Знаешь, где она?

– Знаю. А ты?

– Себе я построю другую.

– Уверен, девочки не будут против, если ночью ты им составишь компанию…

– Я против, – коротко обрывает Вожак, поднимая на плечо один рулон плёнки, и подхватывая под мышку другой.

Не такие уж они и тяжёлые всё-таки, эти рулоны. Так я и думала.

Глава 40. Правосудие

За два дня я умудряюсь самостоятельно натянуть пять пролётов плёнки, закрепить их отрезками плюща к дугам.

– Сможешь дать мне немного антибиотика в таблетках?

Это Вожак. Мы сегодня уже виделись, конечно, но надо заметить, что отсутствие взаимных приветствий уже вошло у нас в привычку. Из всей деревни только мы двое не здороваемся, и я понятия не имею, почему так повелось.

– Альфа… есть только ампулы.

– А где таблетки?

Я знала, что рано или поздно он узнает, но всё-таки надеялась, что поздно. А до того момента, я могла бы утонуть, меня мог бы загрызть медведь, я могла бы сорваться со скалы, есть ещё змеи и пауки, в конце концов, это я могла бы сильно заболеть, а на больных никогда не кричат. Мысль о том, что могло бы не стать его – Альфы-Вождя-Первого – даже не приходит мне в голову. Такая мысль – это Апокалипсис для всех.

– В тот день, – вздыхаю, – когда было цунами, и когда мы пришли в сруб позже всех, кто-то рылся в моём рюкзаке и забрал часть лекарств.

– Что ещё взяли? – спрашивает, не моргнув, словно и ожидал чего-то в таком духе.

– Мазь с антибиотиком, почти все таблетки и витамины. Остались только ампулы и шприцы.

– Почему ты раньше мне не сказала? – ну вот, наконец, выкатывает на меня свои чёрные глазищи.

– Я боялась, что ты оторвёшь мне голову! – кричу в ответ. – Ты же… раз сто предупреждал, не оставлять рюкзак без присмотра, а я оставила тогда…

– Чёрт…

Он так страшно скалится, сжав кулаки, что я перестаю дышать.

– Чёрт! Чёрт! Чёрт! – повторяет сквозь зубы.

Потом, постояв секунд пять с зажмуренными глазами, открывает их и сообщает:

– Я попробую найти твои лекарства. Сделай… небольшую сумку, такую, которую смогла бы всегда носить с собой, положи все ампулы в неё и шприцы, всё, что осталось. Поняла?

– Поняла. Но если они захотят их взять, моя сумка их не остановит. Даже если она будет на мне.

Он смотрит в глаза и… он понимает, что я права.

– Пока в этой деревне есть я, не посмеют! – обещает.

– Будем надеяться.

– Сделай, как я сказал!

– Сделаю.

Тем более, что маленький полотняный мешок у меня есть – был спрятан во внутреннем кармане рюкзака. Я и сама давненько думала приделать ему лямки из каких-нибудь верёвок, переложить лекарства и всегда носить их с собой, но всё же не верила, что дойдёт до воровства. Поэтому так и не сделала.

Вечером в женском срубе собрание. Альфа всем сообщает, что Умник и Леннон тяжело больны, и что без лекарств они оба скорее всего погибнут.

– Среди нас есть воры. Мне жаль, но это так. Я не буду читать лекций на тему «Мы выживем только вместе». Через час около моей хижины должны лежать все пропавшие вещи. Всё, что я найду, и не важно где я это найду, расценивается как преступление и карается изгнанием из лагеря без обжалования.

Он хлопает дверью так, когда выходит, что мы аж подпрыгиваем на своих местах.

Утром, когда все ещё спят, дверь в женский сруб открывается, и его фигура направляется прямиком ко мне. От страха у меня голова вжимается в шею. Я не знаю, чего боюсь, но какое-то чутьё подсказывает, что грядут неприятности.

– Седьмая… – говорит он шёпотом у самого моего уха, и я чувствую, как сильно он зол. – Выйди. С рюкзаком.

Я одеваюсь и выхожу. Он даже даёт мне приватность, чтобы одеться. Мы отходим далеко – на самую крайнюю скалу, которая когда-то спасла нас обоих. Он садится на самый её край и молча смотрит на пустой пляж – вода снова ушла. Сегодня хороший день для охоты на моллюсков.

– Ну как, нашлись лекарства? – спрашиваю его.

– Нашлись, – он протягивает мне мешок. – И ещё много чего: шампуни, бритвы, тампоны, презервативы.

– Да?

У меня уши прижимаются к черепу.

– Да. Ты не хочешь проверить содержимое своего рюкзака?

Я молча расстёгиваю молнию и начинаю поочерёдно вынимать всё своё имущество. На самом его дне поблёскивает нечто, чем я никогда не владела. Это кольцо… и вижу я его не в первый раз – это Цыпино.

У меня трясутся руки, когда протягиваю его Альфе. Язык к небу прилип, глаза просто вот-вот лопнут от слёз, которым я безуспешно приказываю отвалить и дать мне спокойно защищаться.

Он поворачивает голову, видит меня и хмурится. Потом почти кричит:

– Седьмая! Я знаю, что ты не брала его! Успокойся!

Не ясно, с чего это вдруг такое счастье – его безусловное доверие.

– Я знаю, что ты не брала! – повторяет он тише и как-то нервно сглатывает.

Я силюсь успокоиться, но честное слово, если бы он на меня орал – я бы уже спокойно и без лишних нервов защищалась, но это его неожиданное доверие просто выбило почву из-под ног.

– Тебя не любят в деревне. Я только это хотел сказать: будь осторожна.

Он забирает у меня кольцо и опускает его в карман своих джинсов.

– Мне нужны таблетки с антибиотиком. Дашь?

– Пакет был у тебя… – бормочу.

– Я не беру чужие вещи без разрешения. Лекарства твои. Только тебе решать, поделишься ты ими с Ленноном и Умником, или оставишь для себя, потому что тебе они тоже совершенно точно понадобятся. Рано или поздно это произойдёт.

– Возьми, сколько нужно. И остальное тоже забери и держи у себя и распределяй сам! У меня всё равно украдут!

– Седьмая… – говорит он со вздохом. – Эта мудрая мысль приходила и мне в голову, не буду скрывать. – Но, если бы эти лекарства были у меня, мы потеряли бы их все, потому что… ты не видела мой рюкзак, вернее, то, что от него осталось. Эти лекарства все целы только потому, что ты перетащила свой рюкзак в сруб. Никто не мог предвидеть, что будет цунами. Никогда не знаешь, что сработает, а что нет.

– Я знаю, что сработает наверняка.

– Что?

– Нужно их разделить. Часть у меня, часть у тебя, часть у Рэйчел, например.

Он кивает. Потом вдруг выдаёт:

– Лекарства – это жизнь. Никогда не доверяй свою жизнь посторонним.

И мне впервые приходит в голову: Рэйчел – да, посторонняя. Цыпа посторонняя. Леннон посторонний и Умник тоже. А он, Альфа…

Он смотрит мне в глаза, и вероятно, думает о том же, судя по выражению его лица.

– Мне можешь доверять. Если хочешь, – говорит, потом поднимается и уходит.

Минут десять я стою на месте и обдумываю всё, и только потом тоже возвращаюсь в нашу новую деревню.

Глава 41. Лазарет

Жизнь в лагере день за днём идёт своим чередом: стройка, добыча еды, дров, готовка, гигиена, сон. Люди смеются, ссорятся, уединяются в мужских шалашах, работают. Будто ничего страшного не случилось, будто двое, бывших совсем недавно такими же социально и сексуально активными, не вышли из строя и не лежат при смерти в одном самом отдалённом шалаше.

Альфа видит меня насквозь. Иногда мне кажется, он читает мои мысли ещё до того, как они появятся в моей голове.

– Не вздумай туда заходить. Это очень плохая инфекция.

– Ты же заходишь!

– Я крепче! И я не захожу. Только отношу еду и воду.

В этот день все девушки заняты на пляже моллюсками, только Дана лепит черепицу, мне поручено её обжигать. Альфа и остальные парни медленно, но уверенно поднимают стены мужского сруба. Я знаю, что готовить моллюсков сегодня решили на берегу – для разнообразия. Есть на пляже приятнее. Всё, что мне нужно сделать – просто подождать, пока все уйдут на обед.

Все и уходят, кроме Альфы:

– Время обеда, – напоминает он мне.

– Я сейчас быстро тут закончу и спущусь…– обещаю ему.

– Я подожду.

Ближе к вечеру моё терпение лопается: я больше не могу слушать стоны из лазарета и делать вид, что ничего не происходит, как это получается у остальных.

– Что мы можем сделать? – говорит, высоко подняв брови Рэйчел. – Только молиться, чтобы зараза не прицепилась к нам.

– Жалко Леннона, – говорит Уверенная.

– И Умника тоже жалко, – говорит Красивая.

– К сожалению, такие вещи происходят, они неизбежны, а мы перед ними бессильны, – с прискорбием вещает Цыпа.

После, все дружно чавкают ужином.

Я завязываю нос и рот всем, что могу придумать: футболка с коротким рукавом, поверх неё ещё одна футболка, но только с длинным. На глаза бы надеть очки, но где же их взять?

Перегородка, которая служила раньше дверью для Альфы, теперь всегда открыта, поэтому мне не нужно стучать или ждать приглашения. Первые несколько секунд всё выглядит мирно: Леннон и Умник лежат параллельно друг другу на дощатом полу, каждый в своём спальнике. Рядом с ними, но немного поодаль лежат их рюкзаки, между ними есть расстояние вроде прохода, и здесь стоит глиняный горшок с водой и две чашки. Таблетки, которые Альфа брал у меня, хранятся здесь же – рядом с горшком. В блистере отсутствует ровно столько капсул, сколько необходимо двум взрослым людям для лечения в течение двух дней. Но сегодня уже конец третьего. Альфа либо пропустил время приёма антибиотика, либо неверно посчитал.

– Эй, – окликаю, – Умник!

Он не отвечает и не двигается, лежит смирно, словно спит. Я трогаю его за плечо, но и это не помогает. У него красные щёки, и когда моя ладонь дотрагивается до его лба, мне кажется, на нём можно запекать моллюсков. Возможно, антибиотик – неправильное лечение. Что если у парней вирус? Им нужно пить много жидкости, но они явно этого не делают.

Леннон изредка издаёт звук, похожий на мычание, и когда я окликаю его, он открывает глаза, узнаёт меня, хоть и не сразу:

– А, это ты Белоснежка… Неужели я уже умер? Если ещё нет, то ты, наверное, моя галлюцинация? Наяву ты бы никогда не пришла…

– Как видишь, пришла, – говорю ему. – Тебе нужно пить воду!

– И как же он тебя отпустил?

– Кто?

– Твой рыцарь… твоя тень… на кого ты всегда смотришь… но ничего не видишь…

– Что ты несёшь Леннон? У тебя бред.

Он смотрит на меня больным, но вполне осознанным взглядом.

– Здесь тайного гора-а-аздо больше, чем явного… кто-то путал следы, и не понятно, почему его номер оказался на моём рюкзаке, а мой – на его…

– У меня на это давно есть ответ.

– Да?

– Конечно. У тебя номер состоит из двух единиц, а у него из одной. Одна единица отвалилась, её подобрали и прикрепили не к той единице. Вот и всё.

Леннон смеётся, вернее давится кашлем и всем тем, что у него откашливается. Я кривлюсь, пока он всё это сплёвывает в отдельную ёмкость, вылепленную из необожжённой глины – видимо, Альфа придумал.

– Как же всё просто у тебя, Белоснежка… и складно. Только есть одно «но»…

Мне больно смотреть на то, как Леннон шевелит губами – на них самих и в уголке его рта раны.

– Какое?

– Все номера были написаны на цельных листках. Чтобы потерять единицу, её вначале нужно было оторвать.

– Может и оторвали!

– Может. Вопрос только в том, кто… оторвал.

Я переливаю тёплую воду из своей фляги в флягу Леннона.

– Вот, выпей это. Тут и жидкость и средство от жара. Сейчас пойду принесу тёплой воды Умнику, и заодно мазь захвачу – обработать твои раны.

– Он не сможет пить твою воду. Он не приходит в себя.

– Давно?

– С прошлой ночи.

– И с самого утра ничего не пил?

– Нет.

– И лекарство?

– И лекарство.

– Чёрт!

Леннон закрывает глаза и укладывает свою голову на затылок.

– Лучше бы тебе не приходить сюда, Белоснежка…

Мысли у меня тяжёлые, пока грею воду на печке в срубе. Печку эту придумал и построил Умник. Сейчас он лежит там, в хижине, полуживой, и никому нет дела. Печку топят, греются, готовят в ней, а о том, что он вот уже половину суток не приходит в себя, даже не знают. Боятся заразиться. Это понятно.

Альфа всё время крутится рядом. Куда ни пойду – он вечно смотрит в мою сторону. Как клещ, ей богу. Удивительно даже, как это он не заметил, когда я навещала парней в лазарете в первый раз.

На помощь приходит Цыпа – она загораживает его лицо, и долго что-то ему объясняет. Мне хватает этого времени, чтобы перебежать от сруба в лес, а оттуда уже легко и просто к лазарету.

Леннон спит и не просыпается, пока я смазываю его губы. Но стоит мне пересесть поближе к Унику, как он вдруг выбрасывает руку и хватает меня за плечо. От испуга я так сильно подскакиваю, что моя маска спадает мне на шею. Я, конечно, сразу же леплю её обратно.

– Ты бросила меня… вышвырнула, как кусок дерьма… – говорит Леннон.

– Нет! Я не бросала, я просто хотела жить отдельно!

– Отдельно… да, ты говорила «отдельно»… И ещё ты сказала, что жалеешь, что связалась со мной…

Такого я точно ему не говорила.

– …тебя тошнит от того, как я ем, как сплю, как занимаюсь с тобой любовью… липкий… так ты сказала… Липкий и грязный… и квартира моя под стать мне… шкатулка для шлюх… так ты сказала, а чего теперь пришла?

Я хмурюсь, потому что Леннон не в себе. Он то ли бредит, то ли… вспоминает. Всё это не для моих ушей, я понимаю, мне тут нужно Умника жаропонижающим напоить.

– Никто не воспринимает меня всерьёз, – продолжает напирать Леннон.

Я думаю: надо разговаривать с ним спокойно, как будто ничего плохого нет и точно не произойдёт.

– Все воспринимают тебя гораздо более чем всерьёз, – говорю ему то, что он хочет услышать.

– Не в этой жизни, в прошлой.

– А… э… ты что-то вспомнил?

– Да.

Ну вот. Уже все что-нибудь вспомнили, хоть своё имя, хоть имя бывшей, только у меня за исключением ничтожных проблесков, безнадёжный провал.

– Прошлая жизнь осталась в прошлом. Ты живешь сейчас, а не там, где что-то было, но уже прошло. И потом, знаешь, я думаю, не важно, где ты и кто ты, главное, чтобы ты сам себя всерьёз воспринимал.

Леннон отрывает корпус от пола и поднимается над ним, а мне становится страшно. Не знаю, с кем он разговаривал до сих пор, но хорошего вряд ли стоит ожидать.

– Седьмая! – хрипит. – Это ты?

– Я. Что такое?

– Мне показалось… Седьмая, Эл… я что сейчас говорил?

– Ничего. Ты молчал.

– Молчал? Это хорошо.

– Воду тёплую допей. Я сейчас ещё принесу, – с облегчением выдыхаю. – Умник! Открой глаза! Нужно выпить лекарство! – Умник! Умник! Умник! – трясу его, что есть сил.

Это бесполезно. Как его ни тряси – ничего не выходит, он не открывает глаза.

– Седьмая! – вдруг слышу такой ор, что аж уши закладывает.

– Он не приходит в себя уже скоро как сутки! – лучшая защита – это нападение.

– Какого дьявола ты такая упёртая?! А? Я же сказал тебе сюда не входить!

– Я не упёртая! Я просто не могу спать и есть, пока они оба тут умирают! Нужно же сделать хоть что-нибудь! Хоть что-то предпринять! Как мне ему воду в рот вливать, а? Он же без сознания! – тычу в Умника.

Альфа проводит обеими руками по лицу. Потом выпрямляется, и практически вышвыривает меня, как щенка, из хижины.

– Он в сознании… наполовину. Просто нужно будить его. Я сам дам ему воды.

– Ещё жаропонижающее, – напоминаю, – и мазь от язв на лице…

– Седьмая, ты дура?

– Возможно.

Мы стоим молча и смотрим друг на друга.

– Ты понимаешь, что не выкарабкаешься? Если подхватишь это.

– Не подхвачу. У меня маска, видишь?

– Вижу. Что мозгов у тебя совсем нет.

– А если бы там была Цыпа? – предлагаю ему такой вариант.

Он смотрит на меня и хлопает глазами.

– Ты любишь его? – вдруг спрашивает.

– Кого?

И тут мне доходит… что я ему сказала, как это выглядело, и что он из этого понял.

– Не люблю я никого! Вот ещё… Просто некоторые люди для тебя важны больше, чем другие, это всё, что я пыталась сказать! А это что тогда выходит… ты что ли любишь её? Цыпу?

Последнее слово я издаю с каким-то жутким, жалким визгом, как будто у меня голосовые связки сломались, и всё, что могут – только скрипеть. Но Вожак уже не разговаривает со мной – ушёл, вернее, уходит, и всё, что мне остаётся – только любоваться на его спину.

Глава 42. Новости

На следующий день происходит нечто не столько неожиданное, сколько бередящее наши души в силу своей реальности: разбирая поломанный цунами лес в поисках подходящих для строительства брёвен, парни находят прикреплённую к одной из веток видеокамеру.

Весь день и весь вечер следующего дня полнится обсуждениями, версиями, злостью, демонстративными выкриками и монологами в никуда.

Надо сказать, и до этой находки у меня частенько возникало ощущение, что за нами наблюдают. Словно мы рыбки в аквариуме. Есть скучные, есть пёстрые. Большие и маленькие. Те, кто всегда на виду, и те, кто прячется в водорослях, и заметить их можно, только если приглядеться.

Каждые два часа я бегаю к лазарету, бужу Умника и вливаю в него лекарства и воду. Иногда меня ловит с поличным Альфа, и тогда чертыхаясь и называя меня «упрямой» и «глупой», помогает удерживать Умника вертикально. Леннон большую часть времени в бреду, и теперь я знаю, как зовут его собеседницу: Сиенна. У него очень много обид, а у неё, по всей видимости, претензий, главная из которых – непостоянство.

– Как думаешь, это воспоминания, или бред и галлюцинации? – спрашиваю у Альфы.

– Не знаю, и знать не хочу, – отвечает он.

Ещё два дня спустя парни находят камеру на стоящем живом дереве неподалёку от нашей деревни. Этот момент становится практически кульминационным, звучат версии вплоть до «Ну всё, конец игры, сейчас за нами прилетят вертолёты», «В чём смысл продолжать шоу, если мы их раскусили?».

Тем временем, Умник приходит в себя, Леннон перестаёт бредить, много пьёт и впервые сначала болезни съедает обед.

Потом камеру, наконец, снимают с дерева. На ней выбит 1999 год выпуска, линзы забиты пылью, а внутренности паутиной и семенами. Обломки найденной ранее камеры позволяют сделать вывод, что обе принадлежали одной партии. Это открытие возвращает всех к исходной точке: да, возможно, тут и снимали телешоу, но только лет двадцать назад. Кто мы и зачем здесь – вопрос всё ещё открытый. Но главное, мы болеем, иногда опасно, и никто не спешит нам на помощь.

Вечером я снова вижу, как тошнит Цыпу. Я предлагаю ей воды, а она просит меня отвалить.

Я иду к Альфе:

– Цыпе плохо. Её тошнит.

– Хорошо, – говорит он.

– Как это хорошо? Она, наверное, заразилась от Леннона!

Альфа бросает обтёсывать кору своим мачете и выпрямляется. Смотрит мне в глаза недолго и выдаёт:

– Я уверен, что с ней всё в порядке. Она не заразилась от Леннона.

– С чего такая уверенность?

– Она не подходила к нему. В отличие от тебя.

– Чтобы заразиться, необязательно подходить! Заразу могли мы с тобой перенести!

– Перенесли, сами не заразились, а её заразили?

– У неё слабый иммунитет. Ну, на фоне всех этих аллергий…

– А у тебя, значит, здоровье на зависть всем?

Я даже плечи распрямляю от возмущения: в какой это момент мы перешли с обсуждения Цыпы, которую каждый день тошнит, на обсуждение меня?

– С ней всё в порядке, – повторяет, глядя мне в глаза. – Она здорова.

Когда вечером я несу своим больным ужин, в лазарете нахожу только Умника. Леннон впервые нашёл в себе силы выйти из хижины на воздух. Он уселся на земле почти у самого края скалы и смотрит на океан – вода прибыла.

Леннон сильно похудел и выглядит бледным, но сейчас, когда его тело уверенно находится в вертикальном положении, а в глазах ясность, мне не верится, что всего несколько дней назад не могла спать – боялась, что в этот самый момент он умирает, а никому нет дела.

Я не думаю, что он ещё заразен, но не сажусь рядом: отдаю ему запечённую рыбу, на всякий случай отхожу на пять шагов и только тогда усаживаюсь тоже. Он замечает это:

– Мне уже намного лучше.

– Я вижу. И очень рада.

– Хочу извиниться за всё, что тебе пришлось увидеть и… услышать.

– Тебе не за что извиняться, – спешу его заверить. – Я ничего такого не видела.

За моей спиной слышны приближающиеся шаги. Оборачиваюсь – к нам приближается Рэйчел.

– Леннон! Я счастлива иметь возможность сказать тебе следующее, – сияет, – если бы ты не одолел эту заразу, наш коллектив понёс бы невосполнимую потерю! Без тебя здесь можно умереть со скуки!

Рэйчел без боязни плюхается не просто рядом с Ленноном, а в прямом смысле прижимается к нему бедром.

– Я соскучилась! – сообщает.

– Я тоже… по нормальной жизни, – признаётся он.

– Всё наладится, – заверяет его Рэйчел и заводит трубочку его выгоревших на солнце волос за ухо.

Видеть его лицо открытым настолько непривычно, что я даже замираю на мгновение. У Леннона очень яркие, броские черты лица, но ты никогда их не видишь – они почти всегда спрятаны под крышей из кудрей.

– Седьмая… – вдруг окликает меня Леннон, – Эл… я не сказал тебе «спасибо».

Я киваю:

– Альфе больше, чем мне.

Короткое время над скалой царит молчание, но Рэйчел, как всегда, находит тему, чтобы его нарушить:

– Кстати о парочках… и возвращаясь к нашему давнему разговору о семьях, детях и зависти… Одной мы с тобой уже можем завидовать.

Я традиционно не понимаю, о чём она, и судя по выражению бледного лица Леннона, он тоже. Не в первый и даже не в десятый раз мы попадаем с ним в этот тандем непонимающих намёков Рэйчел.

– Ты о чём? – прямо спрашивает он её.

– Одна из девушек беременна. Мы как-то разговаривали о семьях, детях и зависти. У нас уже есть первая девушка, которая ждёт ребёнка, и мы с Седьмой уже можем начинать ей завидовать.

Рэйчел бросает на меня осторожный взгляд и не улыбается. Сейчас я бы что угодно отдала за лукавство в её глазах, но его там нет. Вместо него жалкое до скулежа сочувствие. Я упорно не хочу его видеть, не хочу соглашаться.

– Кому? – спрашиваю.

– Альфии, конечно же.

Я только чувствую, как подрагивают мои веки и изо всех сил стараюсь не быть такой очевидной.

– С чего ты взяла? – нервно выпрямляется Леннон.

– Все уже знают об этом, дорогой.

– Я не знаю!

– Девочки, Леннон! Девочки давно уже всё поняли. А вам, олухам, знать об этом не обязательно.

– А Альфа? Альфа в курсе?

Рэйчел сощуривает глаза:

– А ты как думаешь?

Леннон качает головой, потом заключает:

– Значит, инцидент с Хромым не прошёл для неё бесследно. Даже не знаешь, как реагировать на такое: поздравлять или сочувствовать.

– Ну… она принимает поздравления. И просит девчонок принять парней на зиму к себе, чтобы новый сруб могли занять они с Альфой.

Мне всё равно.

Всё равно.

Всё равно.

Эти иглы сейчас не в моих ступнях, и в груди моей не печётся сердце и лёгкие.

Мне всё равно. Мне всё равно.

– Эй! Седьмая… – слышу будто издалека. – Тебе плохо? Ты в порядке?! Эй, не отключайся!

Глава 43. Лекарь или первый поцелуй

У меня всё валится из рук. Мне плевать на голод. Когда такое было? Как такое возможно, что мне плевать на обед?

Я таскаюсь по племенным обязанностям, как робот, и когда получаю свою порцию рыбы на ужин, проделываю в ней дыру посередине.

– Не будешь доедать? – спрашивает Умник.

– Нет, протягиваю ему плошку.

– Тебе плохо? – спрашивает Леннон.

– Нет.

– План, скорее всего, теперь поменяется, – заявляет Рэйчел во всеуслышание. – Мужской сруб будет срубом для первой семьи, а здесь на зиму разместимся все вместе – и парни, и девушки. Можно придумать шторы из лиан и листьев, если что. Хотя, какая к чёрту разница? Мне кажется, мы все уже видели друг друга голыми, не так ли? Ха-ха!

Она даже не смотрит в мою сторону. Видимо, ввиду вновь открывшихся обстоятельств, я потеряла актуальность. То есть, моя фигура могла ходить до этого момента как ладья, но с тех пор, как фигура Цыпы стала королевой, мою ладью разжаловали в пешки.

Иду на берег. Вернее, лечу с горы, вообразив себя птицей, которая способна взлететь и быть свободной. Улететь куда угодно. Не видеть тех, кого не хочется видеть, найти тех, по ком тоскует.

Меня тошнит от рыбы, от моря, от сруба, в котором живёт она, и в котором я не хочу ночевать. Ночи уже совсем холодные, но мне лучше так, чем там, где её каждый день тошнит, а вся женская половина колдует над ней с тазиками и утешениями.

Люди стали приносить ей свою одежду для новорожденного. Я думала над тем, что именно из скудного гардероба могу пожертвовать, но потом решила, что не обязана быть как все. И выдохнула. Мне стало легче. Никто не заставит меня против воли.

Почему я такая злая? Почему не жду рождения нового человека с таким же придыханием, как все?

Около меня образовывается тень.

У тени не может быть тепла – размышляю я. У неё не может быть массы, и сама она не может отбрасывать теней.

Поворачиваю голову – он рядом. Сидит на песке, сложив крестом ноги и повесив свои большие руки на собственные торчащие колени. Смотрит на меня.

– Что случилось?

– Ничего.

– А слёзы почему?

– Потому что.

В эту секунду я ненавижу его. Если он чувствовал то самое «притяжение», почему не был более настойчивым?

«Перекладывание ответственности на другого – не выход» – говорит голос внутри меня.

– Ногу подвернула… – объясняю ему и делаю глубокие вдох и выдох, чтобы успокоиться. – Но не серьёзно… ничего такого. Просто немножко больно. Сейчас пройдёт… и я пойду.

Куда я пойду? Куда мне нужно? Зачем? Для чего? Я не хочу ничего. Больше вообще ничего.

– Если нога повреждена, лучше дать ей отдых, – выдаёт он свои соображения. – Пойди лучше приляг.

Сейчас, в эту минуту, его забота и участие вызывают у меня приступ тошноты, граничащий с истерикой. Я закрываю глаза и умоляю себя молчать, потому что безумно, неистово хочется проорать в его лицо: «Да не нужен мне отдых в полном одиночестве под очередным деревом! Не нужна мне твоя удалённая забота и протокольное внимание! Не нужны мне твои советы!».

Просто обними меня. Просто прижми к себе и скажи, что… ты сразу меня узнал. Забери в своё логово и скрой от всех. Заверь, что всё пройдёт, и что я для тебя важна так же, как и ты для меня. А что будет с девушкой, ждущей ребёнка – вопрос важный, но не настолько, насколько важна для тебя я. Признай, что ошибся, но ошибку можно исправить. Обними и никогда больше не отпускай. Даже если я попрошу.

Цыпа, пожалуй, была права тогда, в тот самый первый день: какая разница, когда наступит твой конец? Главное, что вместе с ним уйдут и страх, и тревога, и даже боль.

Пока ты любим и важен хоть для кого-нибудь, ты любим и важен для самого себя. Одиночество высасывает силы. Каждый час, проведённый в сомнениях и терзаниях, укорах и упрёках себе, забирает каплю желания жить дальше, демотивирует свершать. Это рассматривание под микроскопом каждого своего поступка, слова, действия, приводит, в конце концов, к мысли, что ты кругом виноват. Всем не то сказал, не так сделал, обидел, недосмотрел, мало уделил внимания, слишком много, надо было так, или надо было эдак.

– Что с тобой?

Я вздрагиваю. Он придвинулся ближе… очень близко. Ну, может быть, сантиметров десять-пятнадцать между нами. Раньше мне нравился его запах. Он единственный не вызывал ни брезгливости, ни отвращения, а теперь вызывает боль. Внутри так больно, что аж кожа печёт поверх тощей грудной клетки. И я даже чётко, без помех или искажений вижу, как её руки обнимают его затылок, и мгновенно, моментально отключаю воображение. Избавиться бы от него насовсем.

Так как я молчу, он сам подсказывает ответ:

– Ты не заболела?

Да. Меня угораздило влюбиться в неоднозначного, со всех сторон подозрительного парня. Он командует всеми доступными мне людьми в этом мире. И ещё он проводит ночи с моим бывшим другом. Бывшим, потому что женская дружба всегда заканчивается там, где пересекаются заинтересованности. Другой друг перестал быть мне другом потому, что мой политический вес внезапно стал равен нулю. Ну, может быть и чуть выше нуля, но на фоне пчелиной королевы Цыпы я теперь простой рабочий. Водить со мной дружбу бесперспективно.

У меня щиплет в носу, и я аккуратно провожу по нему ладонями – якобы от усталости, но на самом деле, чтобы унять приступ рыданий. И мне удаётся, хоть и с маленьким всхлипом. На берегу шумно – океан сегодня как никогда беспокойный – вряд ли он мог услышать.

– Болит что-то?

– Да.

– Что?

Я долго тяну с ответом. Признаться? Это было бы абсолютно не в моём духе. Я не помню ни себя, ни свои поступки в прошлом, но уверена, что никогда не признавалась в любви первой. И уж тем более никогда не открыла бы я свои чувства тому, кто уже «чей-то».

– Сердце.

Он молчит. Потом вдруг тихонько интересуется:

– Я могу его вылечить?

Очень злободневный вопрос.

– Ну попробуй.

И он молча берёт меня за руку. Его ладонь даже не тёплая, она горячая. Пока он держит меня, я чувствую, как тонкие струи его тепла перетекают в мои артерии.

– Помогает?

– Ну…

Его рука отпускает мою, и мне кажется, будто вместе с ней меня покидает и всякий смысл существования. Но терапия не окончена: он разворачивает меня лицом к себе и прижимает ладонь к моей груди – напротив сердца. Я закрываю глаза и только чувствую, как своей свободной рукой он трогает мои волосы, лоб, скулы.

– А так?

Я выдыхаю:

– Так, пожалуй, получше…

– Но кардинально не помогло?

– Нет…

– Ладно. Есть ещё одно средство, – обещает.

Мгновение спустя я ощущаю его дыхание. Не где-нибудь, а у своей щеки. Оно двигается в одном предсказуемом направлении. Вначале у меня паника, но по мере его приближения к моим губам она как-то сама собой рассеивается, и мне вдруг становится хорошо.

Он целует. Осторожно. Нежно.

– Какая-то ты горячая. А руки как лёд… странно.

Мне тоже странно. И на ум приходит: «А Цыпа?».

– Она спит, – отвечает он на вопрос, который я ему не задавала.

Или я спросила вслух? Теперь уже не важно, потому что меня будто ошпарили. Кинули на угли костра, чтобы запечь, как моллюска.

Я поднимаюсь, чтобы остыть, и сообщаю:

– Пойду и я. Мне тоже уже пора.

В ту ночь мне холодно, как никогда. Трясёт так, что зуб на зуб не попадает. Я думаю о том, что, наверное, потихоньку к нам подбирается осень, а за ней, должно быть, и зима. Как много нас смогут её пережить?

Глава 44. Вирус

Я просыпаюсь не столько от света, сколько от пульсирующей в голове боли. Тюк, тюк, тюк – бьёт кто-то молоточком в затылок. Мой мозг воспалён – я это ощущаю физически, и он так тяжёл, что как бы я ни старалась поднять голову, не получается.

Кто-то аккуратно, осторожно, но настойчиво надавливает на мои щёки и вливает порцию солёной воды. Она вкусная.

– Что это? – спрашиваю.

– Вода, в которой варилась птица. Умник сказал, она должна дать тебе сил.

– Птичья вода?

– Птичья вода, – кивает. – Ещё немного, – просит. – Ещё чуть-чуть…

Я открываю рот, получаю порцию, и он гладит меня за это по щеке. Мне так приятно, что не передать словами.

Волосы лезут ему в глаза, но свободных рук убрать их нет: одну его ладонь я ощущаю где-то у себя на затылке, второй он удерживает глиняный сосуд с узким горлышком и снова подносит к моим губам. Я послушно открываю рот и, получив ещё порцию, стараюсь проглотить, хотя делать это больно, но мой фокус на его чёлке, и меня это отвлекает от боли. Поднять руку очень тяжело, ещё тяжелее управлять ею. Вначале она ударяется о его плечо, и я использую его как опору, путь, по которому мне будет легче пройти, чтобы достигнуть цели – его лба. И когда, наконец, получается убрать с его глаз волосы, прижать их к его голове ладонью, он закрывает глаза.

– Я влюбляюсь в тебя ещё сильнее… – признаюсь.

– Влюбляйся.

– Мне нельзя.

– Почему?

– Ты чужой.

– Для кого-то – да. Но не для тебя.

Мне нравится его ответ. Он успокаивает, и от этого спокойствия я проваливаюсь в дрёму. Делая это, заставляю себя проглотить порцию бульона, последнюю, которую он успел влить в мой рот.

Мне снится ссора. Это Леннон твердит: «Я не виноват, что заболел!», а разъярённый до чёртиков голос Альфы обвиняет его во всём, в чём можно обвинить. Он в таком бешенстве, и исходящая от него энергия так черна, что я гоню от себя этот сон и переключаюсь на другой.

Меня опять бросает в жар, и опять к щекам приливает кровь – как и в прошлый раз. Я снова не могу найти его образ, как бы ни искала. Но я знаю, что он прекрасен. Просто ношу это знание в себе, как сердце, как почки, гланды и всё остальное. Я не могу видеть его лица, очертаний тела, но то мармеладное, щекочущее изнутри чувство… ощущение его близости рядом они забыли стереть из моей памяти. Или не смогли.

Потом я почти полностью голая, на мне только трусы. Грудь ничем не прикрыта, а мне не стыдно. Я не испытываю в своих снах стыда. Никогда. Кто-то нежно, очень ласково водит по моим рукам, груди, ногам холодной мокрой тканью. Мне одновременно жарко и зябко, кожу вспучивает мурашками. Я прошу пить, и мне дают бутылку с водой. Она тёплая, и мне это нравится, но выпить много не получается. Я в какой-то нехорошей беде, словно в болезни, но мне ни капельки не страшно, потому что ладонь на моём затылке, груди, пояснице каким-то немым языком сообщает, что всё пройдёт.

Это ресторан, и мы стоим в очереди. Перед нами пара туристов, и дама очень разговорчива. Она в подробностях рассказывает детали и сложности перелёта, но как только отворачивается на пару мгновений, я ощущаю кожей на затылке прикосновение губ к моей шее. Они тёплые и… невообразимо нежные. Всё это время он ждал момента, чтобы сделать это. От неожиданности, от остроты некоторой публичности этой ласки, а может быть, от понимания его постоянной потребности в них, от необходимости считаться с миром и прятать её, у меня мурашки. Дама снова поворачивается к нам и что-то говорит, усиленно улыбаясь, а у меня подкашиваются ноги.

– Всё хорошее когда-нибудь заканчивается.

– Как и всё плохое.

– У всего есть конец, не так ли?

– Абсолютно у всего.

– Зачем же, в таком случае, мы живём?

– Чтобы любить.

– Я думала, что поступаю правильно, я хотела, как лучше!

– Я знаю.

– Я думала, она станет нашей радостью!

– Я знаю.

– Я думала, она проживёт всю свою долгую жизнь со мной!

– Я тоже так думал. Ты сделала всё, что могла. Ты делаешь больше, чем можешь. Просто пойми, любить иногда бывает больно.

Маленькая кошечка Герда помещается в двух моих ладонях. У неё длинная серая шерсть и очень слабый иммунитет. Она болеет всем на свете, потому что родилась в подсобном сарайчике сторожа возле трансформаторной будки. Я мажу её ушки кремом от грибка, лапки тоже, спинку и шею – так велел доктор, но уже знаю где-то глубоко внутри себя, что никогда не увижу Герду взрослой. У неё самые умные и самые изумрудные глаза на свете, она смотрит ими в мои так неотрывно и так глубоко, что мне кажется, она и не кошка вовсе. Я прошу её сделать хотя бы глоток, признаюсь, что знаю, как ей больно, но без воды она угаснет быстрее, а мне так безумно хочется её жизни. Хотя бы немного.

У неё вирус, который кошки почти никогда не переживают. Возле её носика раны, на дёснах, в горле и трахее тоже. Каждый глоток для неё – пытка, но я не сдаюсь – пытаю. Кап, кап, кап, скатываются капельки с пластикового кончика шприца в её ротик. Она захлёбывается, кашляет, и вся вода, в которой жизнь, выплёскивается через правую ноздрю наружу.

Он, мой человек, просит:

– Ну же, живи, пожалуйста, живи, ты ведь только начала…

Он согревает её своим теплом, потому что она уже слишком холодная, а это означает, что органы внутри её крохотного тела начинают умирать. Иногда она кричит от боли, а я глажу её по голове двумя пальцами, потому что моя ладонь просто не помещается у неё на лбу.

Глотать очень больно. Слишком больно. Слишком.

Как, кап, кап…

Задерживать воду во рту очень просто – я тоже теперь научилась – достаточно только мышцы напрячь.

Кап, кап, кап… и всё, что не вмещается, стекает по щеке наружу.

– Ну же, ну…

Кап, кап…

Лапы такие длинные и худые, на них уже совсем не осталось шерсти – наверное это грибок. Доктор сказал, лечение продолжать, не обращать внимание на выпадение волос. Двадцать один день купать в специальном шампуне от грибка и смазывать кремом особенно поражённые участки.

– Может быть, не купать, пока она болеет вирусом?

– Купать.

Кап, кап…

– Ну, же, пожалуйста…

Его губы опухли от неумолимо растворяющейся надежды – это слышно в том, как он произносит «п» в своём «пожалуйста».

А потом случается вздох, такой отчаянный, что почти женский, с едва слышным стоном.

Нос не способен дышать и уже давно перестал различать запахи. Но я помню. Некоторые особенно хорошо. Никогда не могла толком объяснить самой себе, как именно пахнет самое спокойное во Вселенной место. Вообще-то их два: одно на его шее – между ухом и ключицей, второе – та часть его груди, где громче всего слышно сердце, если прижаться ухом. Потом, наслушавшись его ударов, можно легко повернуть головой и прижаться носом и губами к горячей коже и волоскам на ней. Это место так умиротворяюще пахнет. Я ещё только совершаю свой первых вдох, а глаза уже закрываются сами собой.

– обними меня…

Но он давно не выпускает из рук. Зачем же я прошу его? Наверное, делаю это за все те болезненные минуты и часы, когда его не было рядом, а он так был нужен.

– обними меня… пожалуйста, просто обними… – шиплю.

Всё, что он может в ответ на мои бессмысленные просьбы – это сдавить моё тело ещё чуть сильнее.

Иногда, мне приходит в голову, что я заразна, и он тоже может заболеть.

– Не целуй меня! – предупреждаю его. – Не целуй.

Но он делает обратное. Бестолковый.

Кап, кап…

Он смотрит мне в глаза, а я в его. Мне хочется так много ему сказать, но я не могу пошевелить губами. И я кричу ему, хоть и мысленно:

– Мне страшно!

– Знаю, – отвечает он.

– Мне больно! Везде. Мне холодно! Мне мокро! Я не хочу этого всего!

– А чего ты хочешь?

– Обычной, спокойной жизни. Нормальной.

– Она у тебя была, Родная, – говорит он.

Кап, кап…

Глава 45. Выздоровление

Wide Eyes – Platon Karataev

У моей матери классическая красота: яркие, аккуратные черты, каштановые волосы, голубые глаза. Моя мать гордится своей красотой. Бабушка, напротив, считает себя некрасивой и часто об этом упоминает, но, что интересно, тоже гордится своей «некрасотой».

Мы трое на кухне. Время послеполуденное, поэтому солнце льётся через огромные окна и слепит нас. Мать тянется за пультом, чтобы опустить до середины стекла жалюзи на тех окнах, свет от которых падает на кухонный стол, а я не могу оторвать глаз от лоска в её волосах.

– Что значит, быть женщиной? – спрашиваю обеих.

Мы несколько месяцев путешествовали, и я пропустила школу, поэтому теперь экстерном выполняю учительские задания. Одно из них – рассказать об истории своей семьи, о том, как она повлияла на меня, что я вынесла из деяний и судеб своих предков, как осознаю себя, и что означает для меня быть собой.

– Мама, я же прошу не мельчи! Они должны быть одинаковыми, а не мелкими!

Бабушка помогает матери готовить «немного праздничный» ужин по случаю нашего возвращения и нарезает салат, но, конечно, соответствовать стандартам моей матери сложно. Бабушка с обидой поджимает губы, но не спорит.

– Быть женщиной… значит быть нежной, ласковой… всегда ухоженной… причёсанной! Аккуратной! Не забывать чистить зубы и вовремя срезать ногти! Хотя про ногти, это не отсюда… А… Эм… там я не знаю… мудрой быть… – перебирает варианты мать.

– Это странно… – говорит бабушка.

В её тоне вселенская задумчивость. Я замираю, потому что бабушка – тот человек, которого стоит послушать.

– Что странно? – напоминаю ей о себе, потому что она явно провалилась в раздумья так глубоко, что забыла о нас.

– Твоя мама даже не осознаёт этого, но она родилась с фундаментальным знанием о том, что значит быть женщиной. Оно было в её крови с того момента, как она открыла глаза и увидела, что мир делится на мужчин и женщин. А вот я… у меня ушли не годы – десятилетия, чтобы это понять.

Бабушка кладёт нож, которым она умеет нарезать только мелкие, а не «одинаковые» кусочки моркови, картофеля и колбасы.

– Быть женщиной – это знать, в какой момент довериться мужчине. Суметь сделать это без страха.

– Да ну, ба! – возмущаюсь я.

Не ожидала я от неё такого ответа. Он никак не вписывается во всё то, что твердят нам в школе про равенство полов и отсутствие между ними различий, да и вообще в общеполитическую обстановку в мире.

Но и мать поддакивает бабуле, яростно кивая головой:

– Да-да-да, дочь! Именно это! Именно это и означает быть женщиной. Просто бабушка лучше сформулировала!

– А как насчёт «независимой и самостоятельной»?

– Ты спросила, что значит быть «женщиной», а не «модной», – напоминает бабушка.

Кажется, она забыла про свою обиду и теперь улыбается… так мягко, будто у неё на губах само солнце.

– Доверяя ему, ты наполняешь его парус попутным ветром, позволяешь проявить себя, доказать, что способен на многое… даёшь ему шанс стать мужчиной, отцом, любимым. И себе даёшь шанс стать женой, матерью, любимой. Это не значит быть слабее или глупее, это значит нуждаться в нём. И поверь, он будет нуждаться в тебе не меньше. Даже больше.

– Но думать станет, что главнее его нет на свете! – хохочет мать.

– А тебе не нужно быть главной… – говорит бабушка, – это важно для него, но не для тебя. Нет ничего хорошего в нынешнем «Всё-сама». Ты не лошадь, ты женщина. И для тебя главное – быть любимой, а значит оберегаемой. Защищаемой… всегда, любой ценой и несмотря ни на что.

У меня чувство, будто мою голову чем-то накачали, причём так, что черепная коробка вот-вот треснет. Это что-то так сильно давит на мозг, что мысли ворочаются с трудом.

Солнце, протискивающее свои лучи сквозь прутья изгороди, не касается моих глаз, а словно со всей дури лупит кувалдой по голове. Я мгновенно захлопываю веки и автоматически закрываюсь рукой, но мои движения такие странные… словно рука состоит не из твёрдых костей и упругих мышц, а из плоти устрицы.

Мне больно где-то в районе правового угла рта. Я осторожно трогаю это место и нащупываю приличный нарост. От страха иглы вонзаются в мои пятки, но потом я вспоминаю, что видела нечто подобное у Леннона: вначале у него были пузыри и раны, а позже, когда всё это стало заживать, образовалась твёрдая корка. Вот у меня сейчас именно эта стадия – заживления.

Заживления.

Заживление – это всегда выздоровление. Даже если голова ещё не в порядке и руки ватные, и глазам больно от солнечного света.

В груди словно только что случилась третья мировая, и сверхдержавы палили друг в друга водородными бомбами. До ужаса хочется кашлянуть, но судя по боли «в покое» делать это так страшно, что я держусь из последних сил. Когда они заканчиваются, и кашель всё-таки вырывается из моей гортани с присвистом и шипением, оказывается, что это не смертельно.

Да и глаза уже можно держать открытыми – не так больно, привыкли. Дневной свет тонкими неуютными нитями просачивается сквозь бреши в плетёной перегородке. В углу сипит голодный костёр – давно не подбрасывали дров. Возле стены, на деревянном брусочке, как на полочке, разложены шприцы с надетыми иглами. На них нет упаковок – видимо, это использованные, но не выброшенные.

Нечто мешает свету равномерно проникать сквозь щели в изгороди. Это нечто имеет силуэт человека.

– Эй! – пытаюсь окликнуть того, кто, вероятно, сидит за ней, но голос у меня такой слабый, что я сама себя еле слышу.

Человек начинает двигаться. Через пару секунд в проёме появляется голова – это Леннон. Он смотрит на меня с недоумением, но только вначале, потом его лицо то скомкивается, то расправляется, то улыбается, то кривится. Он подходит ко мне, осторожно трогает за руку, будто не верит, что я – это я. Потом проводит обеими ладонями по своему лицу, всё время повторяя:

– О, господи, слава богу, слава богу… Господи, спасибо тебе!

Я спокойно лежу, жду, пока он закончит благодарить бога.

– Я уже не верил… я уже думал, что, всё… А он… Он будет так рад! Как же он будет рад! Я думал, он убьет меня…

– Кто? – спрашиваю

– Он.

Леннон трёт руками глаза и щёки, но как бы ни старался скрыть происходящее, я вижу, что рыдает.

– Слава богу… – повторяет ещё тысячу раз. – Я думал, был уверен, что ты… А он… он отказывался. Он верил…

Леннон снова осматривает меня с ног до головы, теперь уже улыбаясь до ушей сквозь слёзы, гладит по плечу.

– Знаешь, – говорит, – в такие моменты уже всё равно, кого выберет девушка. Главное, чтобы живая была.

– А где он? – спрашиваю шёпотом.

– На охоту ушёл… тебе нужен бульон. Тебе много чего нужно… а у него не всё есть.

– Всё.

Леннон долго смотрит в глаза, потом кивает и соглашается:

– Всё.

Он приносит мне воды, я делаю пару глотков.

– Я хочу тебе признаться кое в чём, – вдруг говорит сдавленно.

– В чём?

– Альфа просил меня присматривать за тобой не только сегодня, а… всегда. Он сказал, это моя главная забота – приглядывать за тобой, когда он не может.

Я не знаю, что делать с этим признанием. Просто жду, что будет дальше.

– Я только хотел сказать… ты мне всегда нравилась, как человек и как… Это не важно. Я думаю, уверен, что мы… случа      йно обменялись рюкзаками.

– Я помню. Ты уже об этом говорил.

– Да? А что ещё я говорил?

– Больше ничего. Только то, что вы случайно обменялись.

– А, ну… я, в общем, думаю, что… если бы его вещи сразу попали к нему… вы бы оба догадались.

– О чём?

– Ну смотри, у нас с тобой одинаковые спальники и бутылки для воды – только разного цвета, а так всё то же. Тебе не кажется это странным?

– Эм… не знаю.

– Я думал, ты моя пара… моя девушка… некоторое время. Но потом понял, что нет. Ты его…

– Почему?

Леннон с трудом сглатывает, прежде чем ответить, и в этот ответственный момент мы слышим:

– Госьподи… ты осьнулась! Сьлава Всевысьнему!

Только теперь я замечаю лохматую голову Умника. Его давно не стриженные волосы очень сильно кудрявятся. Мне кажется, у Альфы будет так же, если они ещё немного подрастут.

Леннон, больше не говоря ни слова, выходит из хижины, а Умник принимается благодарить бога вместо него. Он тараторит, по кругу задавая вопросы, а я не могу ни о чём думать, кроме как о признаниях, которые сделал Леннон.

– В груди не болить?

– Почти нет.

– Ты узе вторые сутки бесь жара! Леннон думал, ты узе помираесь, но я говориль ему «Неть! Ей лутсе!».

– Что это? – киваю на выставку шприцов.

– А, это… он делал их внасяле тебе, а потом себе… тем се шприсом, пресьтавляесь… он конесьно заболел тозе, я говорил ему, сьто есьли ты заразилась только дыханием, то он тозе заразися, есьли тронет твой рот своим, но он не слусял… и потом ему надо было лекарсьтво тозе, как у тебя, лекарство было, а вот шприси закансивались, и ему присьлось тем зе укалывать и себя…

Кровь приливает к моим щекам.

– Зачем он это делал?

Умник зависает. Он явно не решается говорить.

– Тебе узе несколько дней, как лутсе, намного лутсе, ты будесь зить, это тосьно, ты будесь зить…

– Зачем он прикасался к моему рту своим, скажешь или нет?

Ого, кажется, у меня голос прорезался.

– Делал дыхание…

– Какое ещё дыхание?

– Ись…иськусеное… Ты зе не могла дысять. Не дысяла… совсем. Мёртвая была.

Я поднимаю руку, чтобы потрогать своё лицо и привести себя в чувство, потому что происходящее – явно очередной мой сон, но, когда вижу собственное запястье, толщиной с прутик, покрытое бледной, такой прозрачной, что видны все вены, кожей, мне становится ясно: это не сон. Я действительно болела. И сильно. Видимо, тем же, чем Леннон и Умник.

– И он тозе заразился! Ну, конесьно! Я зе говорил! Низя дысять, а он рот в рот! А потом есё и тем зе шприсём! Но это понятно, он зе тозе заболел… Лекарсьтво есё было, а вот шприси…

Человека, который входит, я едва могу узнать. Он не просто похудел, а словно высох. Под его красивыми глазами разлились сиреневые пятна, скулы и подбородок кто-то заточил так, как сам он точит свои стрелы. Но моё сердце замирает не поэтому, а от того, как болезненно я рада ему.

Альфа сбрасывает висящий на плече тяжёлый рюкзак, закидывает ещё дров в костёр и приказывает Умнику:

– Уйди.

Потом опускается рядом со мной, но не полностью, а только касается коленями земли. И смотрит в глаза, не моргая. Мне тоже не нужно моргать, чтобы выдерживать его взгляд. Это выходит само по себе, без напряжения, словно мы оба только для этого и были рождены – смотреть друг другу в глаза.

Вечность спустя он закрывает свои на пару мгновений и ложится, вытягивается со мной рядом. Мне не видно его лица, когда он говорит:

– Всё. Я больше не могу. Выдохся.

Интересно то, как быстро и безошибочно мне удаётся отыскать его руку. Я сжимаю её. Кожа на ней холодная и грубая, вся в царапинах и заживших порезах.

– Как только окрепнешь, мы уходим отсюда.

Вместо моего ответа – не знаю, ждал ли он его, вообще – мы оба слушаем, как трещит костёр в углу, пожирая новую порцию дерева.

Мой взгляд цепляется за прут плюща, натянутый возле костра. На нём висит спальник и одежда: футболки – мои и Альфы – и трусы… все мои. К щекам, шее, груди приливает кровь. Уверена, такого жара, как в это мгновение, у меня не было даже в худшие дни болезни. Я закрываю глаза и стараюсь не рыдать.

Когда приступ стыда и паники отпускает, я снова открываю глаза, чтобы посмотреть на того, кто лежит рядом.

Его худые щёки совсем обросли щетиной. Она такая длинная, что уже даже не колючая. А губы у него мягкие и тёплые. Дыхание горячее – я ощущаю его кончиками своих пальцев. Это такой до странности притягательный контраст: грубость щетины и неизмеримая нежность губ. Я смутно помню, как он прижимался ими ко мне, а я думала, что он делает это неосознанно, случайно. Но они перемещались с моей макушки куда-то за ухо, потом на висок, с виска на лоб. Я замирала и лежала, как кукла, ждала, что будет дальше. А дальше было всё то же: не случайности – поцелуи. И они даже не пытались прятаться или казаться двусмысленными, оставлять мне выбор. Нет, они были естественными настолько, словно жили на мне тысячи лет до этого.

Потом я сама просила его обнимать меня. И он обнимал. Просила поцеловать, и он целовал.

– Если я умру, ты ведь никогда не узнаешь, как это…– говорила я ему.

А он целовал меня в губы, и шепотом командовал в них же:

– Ты не умрешь. Я не позволю!

Я снова закрываю глаза, и сама сдвигаю свою голову совсем близко к его лицу, так, чтобы мои губы могли касаться его. Мне щекотно внутри от этого прикосновения. Только вначале, правда, а потом от ощущения сладости у него во рту я становлюсь тяжелой и жаркой, будто лесной мёд разогрели над костром и вылили в низ моего живота, причём больше, чем туда могло бы вместиться. Поэтому меня распирает.

Потом уже становится непонятным, кто кому отвечает. Когда он останавливается, у меня нет ощущения, что заполнила чашу потребности в его ласках до конца, но и гололёда больше нет. А он был, оказывается, просто я привыкла к нему, научилась радоваться более мелким вещам, хотя не получила главную – человека.

Конечно, я могла бы спросить, куда мы пойдём? Зачем? В смысле, на что он рассчитывает… неужели верит в наше спасение? Но мне абсолютно всё равно. Он отделил себя от социума. Он больше не общественный, он мой личный. И его приоритет – будущее исключительно нас двоих.

Игра окончена?

Конец первой книги

Content

Мальцева Виктория Вспомни меня. Книга 1

Глава 1. Пробуждение

Глава 2. Не подходить к нему

Глава 3. Собрание

Глава 4. Лес

Глава 5. Хозяин леса

Глава 6. Грибы

Глава 7. Альфа

Глава 8. Огонь

Глава 9. Хозяин лагеря

Глава 10. Охрана

Глава 11. Любить его будет больно

Глава 12. Гигиена

Глава 13. Орехи

Глава 14. Тайник

Глава 15. Держать ответ

Глава 16. Имя

Глава 17. «Некрасота»

Глава 18. Не болезнь

Глава 19. Не одиночество

Глава 20. Взаимовыручка

Глава 21. Он мой

Глава 22. Палач

Глава 23. Рукавичка

Глава 24. Лишняя

Глава 25. Ценности

Глава 26. Идиллия

Глава 27. Вуаеристка

Глава 28. Корни авторитета

Глава 29. Землянка

Глава 30. Закат

Глава 31. Собственный дом

Глава 32. Чужие секреты

Глава 33. Интимность

Глава 34. Заблуждения

Глава 35. Единственный

Глава 36. Этот день открыл мне глаза

Глава 37. Руки

Глава 38. После цунами

Глава 39. Вторая экспедиция

Глава 40. Правосудие

Глава 41. Лазарет

Глава 42. Новости

Глава 43. Лекарь или первый поцелуй

Глава 44. Вирус

Глава 45. Выздоровление