Чхве Чинён

К солнцу за горизонт

해가 지는 곳으로 (TO THE WARM HORIZON)

by 최진영 (Choi Jin-Young)

Originally published in Korea by Minumsa Publishing Co., Ltd., Seoul in 2017.

Russian translation edition is published by arrangement with Choi Jin-Young c/o Minumsa Publishing Co., Ltd.

This book is published with the support of the Literature Translation Institute of Korea (LTI Korea)

Серия «К-Драма»

© Copyright © Choi Jin-Young 2017

© All rights reserved.

© Колбягина А. И., перевод на русский язык, 2021

© Брагина М. Р., художественное оформление, 2021

© ООО «Издательство АСТ», 2021

* * *

Предисловие для русскоязычного издания

«К солнцу за горизонт»

Здравствуйте, русскоязычные читатели. Я – Чхве Чинён, автор «К солнцу за горизонт». Я очень рада возможности представить вам свою книгу.

Действие в романе «К солнцу за горизонт» происходит в России. Спасаясь от вируса и человеческой жестокости, герои книги уезжают из Кореи в Россию. Но даже прибыв в эти земли, они день за днем продолжают двигаться на запад, чтобы сохранить свои жизни.

Мне хотелось, чтобы женщины в моей книге не пренебрегали собой, не останавливались в одной точке и мчали вперед, вдаль от того места, где были еще вчера. Чтобы они не просто стремились к этому в своих мыслях, а прокладывали себе дорогу по-настоящему, физически. Россия – самая огромная страна на планете. Мне хотелось поместить своих героинь в самый центр таких необъятных земель. Чтобы в руках у них был флаг, который было бы видно даже с неба и который стал бы указателем: «Здесь, именно здесь находится человек!»

Тори и Чина, главные героини «К солнцу за горизонт», изо всех сил стараются сохранить человеческую любовь и человеческое достоинство даже в условиях катастрофы. Этот роман был написан ради того, чтобы показать Тори и Чину, ради того, чтобы показать всем, как они со своей безусловной любовью свободно мчатся по бескрайней земле. Человек – существо, которое умеет беречь и защищать тех, кто слабее; существо, которое знает, что чужая жизнь столь же важна и ценна, сколь и его собственная. Казалось бы, это очевидно, но очень часто это знание идет вразрез с нашей жизнью. Мы должны постоянно задумываться о том, что нам дорого. А то, что нам дорого, мы должны беречь.

Любовь – одно из множества чувств, которые способен испытать человек. Иногда любовь делает нас лучше, иногда становится причиной жить дальше. Любовь – это не что-то далекое. Задумайтесь о своей семье, о партнере. Наверняка они для вас самые близкие существа на свете. Именно такие чувства мы и зовем любовью. Впрочем, немало и тех, кто считает любовь обманом, тех, кто в нее не верит. Только любовь ни в чем не виновата. Желание беречь другого человека и дорожить им – это бесценное и прекрасное чувство. А виноваты всегда сами люди. Люди рушат любовь.

Я стараюсь быть на стороне тех, кто оберегает ценность любви. Через историю Тори и Чины мне хотелось передать важность любви и свободы, решимости не проиграть горю и способности жить, оставаясь собой. И я очень надеюсь, что эти мои чувства достигнут вас.

От переводчика

Чем дольше существует человечество, тем более разнообразными становятся сценарии апокалипсиса. Очевидно, человека и самого пугает темп технического прогресса и скорость, с которой он меняет мир в угоду собственному комфорту. Комфорт манит за собой, как блесна на леске, и, не успев еще приспособиться к новой реальности, мы вдруг находим себя на пороге четвертой промышленной революции, а Часы Судного дня тем временем показывают без ста секунд полночь. Самое время в очередной раз задуматься о том облике, который примет конец света в изменившихся условиях.

Какими бы пессимистами мы себя порой ни считали, вперед нас двигает лишь оптимизм – пусть временами совсем робкий, окрашенный в темные тона и почти не отличимый от безнадежности. Завтра все как-нибудь разрешится. Завтра мы что-нибудь придумаем. Авось, в этот раз пронесет. В конце концов, утро вечера мудренее. В этот раз, возможно, и пронесло, но события 2020 года доказывают, что человек системой не управляет, и будильник может прозвонить и в 23:58:20 – не через сотни или десятки лет, а завтра или даже сегодня вечером. Будущее, казавшееся далеким, завтра с его надеждами, опасениями и отложенными делами просто не настанет. Представим на минуту, что сегодня – последний день той жизни, к которой мы привыкли; что завтра мы все должны будем повзрослеть и полагаться лишь на самих себя; что близкие исчезнут; что понятие «зона комфорта» перестанет существовать, и нам даже не придется совершать усилий для того, чтобы из нее выйти. Представим, что комфорта, веками манившего за собой человечество, больше нет. Нет дома, нет Интернета, нет средств коммуникации, транспорта, света, нет укромного уголка, где можно было бы отсидеться. Представим, что, начиная с завтра, нас будет физически тяготить факт того, что мы еще живы. Ради чего мы продолжили бы существование в этой дискомфортной реальности? Ради чего мы цеплялись бы за жизнь? И насколько бы нас хватило в ситуации, когда нужно бежать, думать и выживать своими силами, без помощи тех вспомогательных средств, которые сделали нас инфантильными и зависимыми от источников информации? Южнокорейская писательница Чхве Чинён приглашает нас задуматься о завтра, которое будет совсем не похожим на сегодня.

Роман «К солнцу за горизонт» был написан еще в 2017 году, задолго до того, как слово «коронавирус» впервые прозвучало из новостей. Сегодня, когда появились вакцины, когда карантины и средства индивидуальной защиты продолжают доказывать свою эффективность, можно осторожно выдохнуть: предложенный Чхве Чинён сценарий пока не станет реальностью. Наверное. И за отложенную на завтра жизнь как будто можно не переживать – она так и останется в комфортном завтрашнем дне, до которого у нас когда-нибудь точно дойдут руки. Хотя, возможно, «К солнцу за горизонт» немного изменит нас, и слово «завтра» перестанет ассоциироваться с выражением «отложить в долгий ящик».

Дорогих мне людей я откладывала на потом – ведь у меня было завтра. Ведь я могла переносить все на другие дни. Ведь я верила, что у меня есть долгое-долгое будущее. Сейчас так нельзя.

Пандемия – один из самых непредсказуемых сценариев гибели человечества. Наверное, даже к инопланетному вторжению можно подготовиться заранее, но мор, вызванный неизвестным науке вирусом, который от вакцины становится лишь выносливее, пока невозможно ни спрогнозировать, ни предотвратить. И даже полевые учения в условиях пандемии Covid-19 не могут гарантировать, что нам удастся победить вирус, который придет следующим – наверняка раньше, чем мы найдем ключ к абсолютному иммунитету (и ключ к бессмертию в одной с ним связке). Завтрашний день для человечества всегда под вопросом, и тем удивительнее, что именно на завтра мы возлагаем самые большие надежды.

Роман «К солнцу за горизонт» предлагает нам еще раз мысленно отрепетировать конец света, забыть на время о надеждах и страхах, которые таит ничем не гарантированное будущее, и перевести наши взоры на день сегодняшний. Не драматизируя, хладнокровно и трезво вместе с героями книги мы можем задуматься о всех тех важных мелочах, которые зачем-то откладывали на потом. Возможно, нам покажется, что Чхве Чинён использует повествовательную интонацию, но, приглядевшись к тексту, мы увидим множество вопросительных знаков, которые складываются в один большой обращенный к читателю вопрос. Вопросительные предложения превращают книгу в психологический тренинг. Окружающая нас коронавирусная действительность добавит тренингу реалистичности, и, погрузившись в книгу, мы сможем пофантазировать: обрубить свое завтра, взглянуть на место среза, которое проходит по сегодняшнему дню и оценить, что имеем. Длинные многоточия, которым писательница придает важное значение, подскажут нам, где стоит сбавить темп чтения и поставить себя на место героев книги.

Впрочем, не одна только тема вируса в этом романе привлечет внимание русскоязычного читателя. Книга сочетает в себе как минимум три уникальные особенности, возможно, не совсем соответствующие представлениям читателя о корейской литературе, которая в нашей стране ассоциируется с меланхоличным «хан», восточным созерцательным отношением к жизни и принятием судьбы. Катастрофа, сокрушившая мир в романе «К солнцу за горизонт», вызвана пандемией. Действие происходит не где-нибудь, а в России. А в центр этого фона Чхве Чинён помещает любовь, которая сильнее ненависти, сильнее страха и неизвестности, любовь, которая готова победить смерть.

Можно ли было представить еще недавно, что пространство, в котором мы живем, станет многослойным, что границы страны, в которую нужно попасть, можно будет пересечь не физически, а виртуально? Взглянем на этот вопрос и с другой стороны: можем ли мы представить, что не так давно, чтобы составить представление о ландшафте, архитектуре и внешнем облике жителей другой страны, нужно было физически оказаться в интересующем нас месте? Действие романа «К солнцу за горизонт» разворачивается в России. Автор описывает заброшенные многоэтажки в городах, здания гипермаркетов, церкви, провалившийся асфальт, сельскую местность, заснеженные дороги и февральские метели, но сама она в России никогда не бывала. Весь сеттинг романа прописан на основе онлайн-карт и функции просмотра улиц. На страницах книги можно проследить даже маршрут движения главных действующих лиц: вырвавшись с Корейского полуострова, с обратной стороны которого лишь океан, они бегут на материк – туда, где социальное дистанцирование обезопасит их не только от риска заражения, но и от контакта с обезумевшими от жестокости людьми. Одни начинают свое путешествие по российским просторам с Владивостока, а другие – с Бурятии. Оказавшись на родине зимы, среди холода, пустоты и опасностей, по России они движутся вслед за солнцем, через Новосибирск и Томск идут на запад, к Москве. Следуя за светом, одни превращаются в мотыльков и сгорают в пути, а другие учатся аккумулировать этот свет.

Чхве Чинён пессимистично оценивает перспективу сохранить человечность в условиях катастрофы. Вирус, погубивший родных, безусловно страшен, но не он становится причиной хаоса. Хаос создает человек. Самоизоляция не поможет, когда дверь выломают мародеры, когда те, кто жаждал богатства и власти, воспользуются суматохой и займут верхние места в цепи потребления.

Причиной гибели мог стать не только вирус или бандиты, но и автомобильная авария, и обезвоживание. А стрелять друг в друга могли и знакомые люди.

В условиях катастрофы, когда в человеке включается режим борьбы за жизнь, хрупкие понятия морали, абстрактная «человечность» и ничего не гарантирующая эмпатия подчиняются инстинкту выживания, который на этом первобытном этапе подразумевает «каждый за себя». Хаос, который рисует Чхве Чинён, вызван иерархическим инстинктом, жаждой доминирования, которая тлеет в каждом. Насилие – физическое, сексуализированное или психологическое – единственный способ удовлетворить эту жажду и единственный язык, на котором возможен «диалог» между представителями разных групп. Самой страшной опасностью быстро становится не вирус, а человек. Человек – единственный, кого нужно бояться в условиях хаоса. И часто – вне их.

Человек скорее доведет кризисную ситуацию до тупиковой. Умные люди ищут ключ не к решению проблемы, а лишь к большей катастрофе.

Но если одни живут, подчиняясь закону джунглей, то для тех, кто еще способен видеть свет, кто находит в себе силы смотреть на солнце, не отворачиваясь, убийства, грабежи, насилие, рабство, люди с автоматами и войны – такой же фон, как и российские пейзажи. Всего лишь фон, который помогает им раскрыть себя и свои настоящие желания, познать ценность того, что преподносит сегодняшний день в мире, где завтра может не настать.

Не случись тогда ничего, ничего так бы и не случилось.

Апокалипсис выталкивает героев на новую дорогу. Оказавшись на незнакомой земле, среди снежной пустоши, без возможности узнать безопасный маршрут и окружающую обстановку, предоставленные сами себе, они наконец-то могут сойти с накатанной колеи и сквозь сугробы проложить свой собственный путь. Чхве Чинён, подобно суровому ветхозаветному богу, шлет на планету мор не для того, чтобы уничтожить героев книги, а чтобы дать им возможность опомниться, взглянуть на свою жизнь с другого ракурса, вне комфортных условий, испытать себя и свою человечность.

Глухонемой ребенок, мальчик-подросток, которого били сверстники и родители, рыжеволосая кореянка с генами европейцев борются за свои жизни так же, как и самая заурядная семейная пара, связанная родительскими обязательствами больше, чем любовью друг к другу. Перед лицом катастрофы, как и перед лицом любви, все они равны. Книгу можно назвать репрезентативной, при этом Чхве Чинён не вынуждает персонажей откровенничать об их самоощущении, ведь в новой реальности, когда выживших на планете единицы, никакой исключительности не существует, а те, кто остался в живых, сами по себе являются исключением. Никто не спрашивает, почему у Чины серые глаза, и точно так же никто не осуждает чужую любовь или нелюбовь. Да и некому в новых условиях спрашивать и осуждать.

«К солнцу за горизонт» – история о любви и переосмыслении ценностей, но это не мешает Чхве Чинён, представительнице молодой волны корейских авторов, критиковать местный уклад жизни – устаревший, заплатанный, но упорно натягиваемый на современность. Персонаж Рю – самая старшая из главных героинь – вспоминает безрадостную рутину жизни, в которой был лишь офис и работа по дому, а времени на собственных детей выкроить не удавалось. Персонаж Чина приоткрывает дверь в корейскую семью-общину с бесчисленными тетями и дядями, для каждой и каждого из которых в корейском языке есть свое название. Отдельно от этих названий они оказываются не семьей, а толпой чужих людей. Персонаж Тори, вынужденная защищать не только себя, но и свою младшую сестру, иллюстрирует своей историей пренебрежительное отношение к молодой женщине в коммуне – какой бы стойкой и отважной она ни была. Все эти проблемы стары как мир. Но мир вынужден измениться.

Разрушенной планете не нужны ни офисные служащие с многолетним стажем работы, ни годы обучения в университетах. При этом жизнь продолжается, солнце встает и садится, дети растут, а зима близится к весне. Как и любые живые организмы, люди пытаются приспособиться к изменившейся среде. Чхве Чинён создает героев, которые рефлексируют не для того, чтобы искать оправдания, мириться с обстоятельствами или плыть по течению. Они слишком молоды для того, чтобы сдаться на полпути. Для них новая жизнь начинается с внутренней перестройки.

И лишь в конце мы понимаем, что книга была не о жестокости, насилии и жуткой природе человека, не о критике, а о любви. Любовь сияет над разрушенным миром, любовь придает сил, дарует надежду и помогает пережить не одну холодную одинокую ночь.

Жизни, которую можно отложить, больше нет. Я должна сказать ему, что люблю.

В мире, где завтра может не настать, где смерть поджидает за каждым поворотом, перенести любовь на потом нельзя. Чхве Чинён заставляет нас поверить в то, что единственный работающий двигатель, источник энергии и навигатор в руинах потерявшего привычный облик мира – это желание быть с теми, кого мы любим. Сквозь одиночество, по заснеженной пустоши, мимо вооруженных людей и трупов по бесконечным дорогам Тори, Мисо, Чина, Кончжи и Рю мчат прочь от созданного человеком хаоса к тому источнику света, который даровала им любовь. Их любовь имеет разные лица: сестринская, родительская, романтическая, безответная и даже любовь, которая не хочет называть себя этим словом. Все ее облики сияют одинаково ярко и согревают в морозы. Они все равны.

Реальная жизнь начинается сейчас, – думает совсем юный Кончжи, когда оказывается один посреди снегов.

Катастрофа открывает ему дверь в новую жизнь – пугающую, но не терпящую отлагательств. Мы же можем начать новую жизнь в более комфортных условиях, так не будем же откладывать. И пусть каждый в конце этого путешествия вслед за солнцем по просторам постапокалиптической России найдет тот свет, который будет вести его по жизни.

Чхве Чинён

В 2006 году получила премию «Сильчхон мунхак», с которой начала свою писательскую карьеру. В числе написанных ею произведений – роман «Имя девушки, скользнувшей мимо тебя», «Бесконечная песня», «Почему я не умерла», «Доказательство дружбы», а также сборник рассказов «Юла». Чхве Чинён была удостоена премий «Хангёре мунхаксан» и «Синдонёп мунхаксан».

Слово автора

Я пришла в кафе. Когда писала этот роман, я часто приходила сюда перечитать свой текст. Тогда было холодно… Так холодно, что я сидела здесь в трех-четырех слоях одежды. Теперь перечитывать стало нечего, а прохожие за окном были одеты по-летнему. Я бестолково смотрела на них и слушала музыку, пока в наушниках не заиграла «Ma rendi pur contento».

Чувство, будто я кружила, кружила и снова вернулась в те давние времена. Но только чувство, а прежних меня и тебя сейчас уже нет. Когда-то я забыла о себе и целиком отдалась твоему счастью. Я помню, поэтому могу продолжать и дальше жить так же. Если взглянуть на жизнь не как на течение, а как на цельный комок, то можно понять и без лишних слов, что такого, как «узнать слишком поздно», просто не бывает; что все те вещи, которые, казалось, узнать мне не под силу, я не знаю, не потому что ты не говоришь, а потому что сама не слушала их и не видела… Если и мы будем кружить, кружить и снова окажемся где-то поблизости, я надеюсь, ты вспомнишь меня, пусть и смутно. А больше всего я желаю тебе счастья.

Эту историю нужно было написать на одном дыхании. Я придумала имена и хотела называть героев с чувством. Хотелось превратить во что-то осязаемое кусочек дорогих мне и столь ярких воспоминаний о том, что я могу быть собой.

В романе много необъясненных моментов. Я решила оставить недосказанность, и ничего, если пустоты просто останутся такими, как есть. Но будет все же лучше, если читатели сами пофантазируют, и у них будут свои догадки. Работа писателя особенно одинока, хотя, наверное, так можно сказать и о любом другом роде деятельности. Хотя бы таким способом я дала себе возможность на время пересесть на соседнее кресло. Я хочу писать истории, в которых будет много недосказанного.

Когда-нибудь мир рухнет, и все, созданное человеком, в одночасье погибнет. Но даже в такой день люди – я, ты, мы – будем любить. И слова любви, которые оставит после себя человек, будут кружить над затихшей землей, будто призраки или ветер. Любовь уцелеет. Как космос, который всегда будет на своем месте, даже если все вокруг исчезнет.

Чхве Чинён, лето 2017.

Пролог

Рю

Вы когда-нибудь слышали о Корее?

Интересно, существует ли она до сих пор.

Я родилась в Корее. Там я встретила Тана и подарила жизнь Хэрим и Хэмину.

Это было очень давно.

Сейчас Хэмин живет в Варшаве. Недавно его жена родила четвертого ребенка. Мне сказали, что девочку назвали Ивонной. Говорят, она совсем крошечная – не больше головы Хэмина. Собственными глазами я не могу увидеть эту бесценную хрупкую маленькую жизнь. Не могу ни прикоснуться к ней, ни обнять, ни приложиться губами.

Хэрим умерла, когда ей было десять. После ее смерти мы уехали из Кореи. Я не пыталась что-либо объяснить сыну, когда мы покидали страну. Хэмину тогда было шесть лет, вопросов в тот период он задавал множество. Хэмин не понимал, почему родители вдруг заставили его расстаться с велосипедом, компьютером, комнатой его старшей сестры, и зачем нужно бежать из дома. Я не знала, как объяснить ему все это. Я не сумела сказать, что теперь мы должны сохранить хотя бы собственные жизни.

Была ночь понедельника. Лежа в спальне, я краем уха услышала полуночный выпуск новостей: передавали, что где-то за границей случилась вспышка странной болезни. Я была занята подсчетом расходов на подарки в тот месяц и параллельно слушала комментарий диктора о том, что вирус эволюционирует, постоянно адаптируясь к новым вакцинам, продолжает распространяться, и до сих пор не удалось установить ни механизм инфицирования, ни надлежащие меры предосторожности. На следующий день вихрь новостей о вирусе уже кружил по улицам города. «Все быстро вернется в норму», – верили мы, ведь беда случилась в какой-то далекой стране, ведь современная медицина и правительственные меры победят болезнь не сегодня, так завтра. Даже слушая вести о том, что в Америке число погибших продолжает расти, люди по-прежнему беспокоились лишь о средствах к существованию, старости и образовании детей.

Внезапно мне сообщили, что Хэрим умерла. Она скончалась в больнице меньше, чем через час после того, как ее привезли из школы на скорой. В то утро дочь проспала. Она умылась, стала собирать волосы и вслух заметила, что у нее горячий лоб. Закидывая рюкзак на плечи, Хэрим безжизненным голосом пробормотала себе под нос, что хочет съесть «воппер» с пулькоги, – будто озвучила какую-то свою давнишнюю мечту. Я достала пять тысяч вон и протянула ей:

– Держи. Съешь после школы.

Хэрим обняла меня за пояс и потерлась щекой о грудь.

– По дороге с работы зайду в аптеку и куплю тебе лекарство, – добавила я.

Это было наше последнее прощание.

По официальным данным, в те сутки в стране погибло больше десяти тысяч человек. На следующий день число жертв выросло почти в пять раз. Мы забрали из больницы брошенное там тело Хэрим и похоронили ее на горе недалеко от дома. Не проронив и слезы, мы выкопали яму. Расставание с дочерью было внезапным, как вспышка молнии: мы даже не успели осознать, что такое смерть. Лишь когда мы уложили ее тело в могилу и начали забрасывать землей, у меня открылись глаза: я спешила оставить собственного ребенка на дне холодной ямы. С истошным воплем я бросилась к дочери и сжала ее в объятиях. Хотелось лишь одного – чтобы меня закопали там же, с ней на руках. Хэрим выглядела так, будто и сама не поняла, что умерла. Она лежала на промерзшей земле, а лицо ее до сих пор выражало лишь предвкушение того часа, когда уроки кончатся, и она сможет наконец съесть свой воппер с пулькоги. Мы не смогли положить его даже в ее могилу, и просто закопали нашу дочь.

Еще более страшная, чем сам вирус, катастрофа случилась, когда разорились банки и крупные предприятия. Мир захлебнулся в грабежах, контрабанде, поджогах, торговле людьми, убийствах, насилии и наводнивших его новых культах. Разлетелись слухи о том, что мужчины, уровень смертности которых был гораздо выше, могли излечиться детской печенью. Правительство исчезло, а вместе с ним рухнул и всякий порядок. В те дни ни оставаться на прежнем месте, ни бежать было невозможно.

Однако некоторые убегать и не собирались. В их числе были люди, которые считали, что теперь, куда ни поедешь, везде будет одинаково; люди, не сумевшие расстаться с прежней жизнью, несмотря на то, что теперь от нее остались лишь бесплотные воспоминания; люди, решившие, что, если уж им суждено умереть, то лучше принять смерть в стенах родного дома. Они держались до последнего, словно благородные герои, словно воины, сложившие оружие. Я же бросила всех, кроме Тана и Хэмина – отца, сестер, их семьи, старых друзей. «Наверняка, они и сами точно так же уверены, что бросили меня. Но, если уж мы все друг перед другом виноваты, ничто не помешает нам встретиться снова, пусть сейчас мы и расстаемся», – наивно обманывалась я.

Оставив все, мы преодолели нелегкий путь до Владивостока, где снова впали в замешательство: а куда ехать дальше? Наше место теперь здесь? Впрочем, просторы впереди были бескрайние. Можно было ехать и ехать. Мы могли сколько угодно скитаться по материку, спасаясь от вируса и бандитов. Могли смотреть на закат не там, где смотрели вчера, а завтра – не там, где сегодня. Могли бежать от настоящего на всех скоростях. Причина бежать пробивала земную твердь, взмывала в небо, точно солнце, и освещала каждый наш день. В тех краях все верили в бога: божий промысел, божья милость и благодать, божий дар, забота Господа, всеведущее око Господа…… Я верила в их бога и страшилась его. Так изменила меня местная природа, пугающе и бессмысленно раскинувшаяся до самого горизонта и как будто заявлявшая, что люди – совершенно никчемные существа.

Из угла крохотной церквушки где-то в окрестностях Улан-Удэ, прижимая к себе младшую сестру, на меня смотрела Тори. Я впихнула в ее руки Хэмина и захлопнула за собой дверь. На российской земле мой ребенок остался с чужим человеком впервые. Тори обхватила Хэмина так же, как сестру, и сжалась в комок. Убедившись, что бандиты скрылись, я вернулась за сыном в церковь. Когда я открыла дверь, Тори бормотала:

– Бог гневается. Здешний бог гневается. Велит быстрее убираться отсюда.

В следующий раз я встретила ее в Томске, но бога она больше не боялась. Она уже не верила в него. Не верила и потому не проклинала. Такая Тори внушала страх, и такой Тори хотела верить я.

Сейчас мне больше семидесяти лет, а может уже и все восемьдесят. Я прожила очень долгую жизнь. По сравнению с числом прожитых мной лет та пара месяцев, проведенных в России, – меньше, чем одна овца в стаде из ста голов. Однако ее я помню ярче всего. Я помню всех вас, каждый прожитый с вами день.

Господь на меня теперь не гневается. Я ему больше не интересна. Благодаря этому я и прожила так долго. Если бы только можно было разделить эту горькую жизнь с моей дочерью…

Вы когда-нибудь слышали о Корее?

Интересно, существует ли она до сих пор.

Однажды мне пришлось бежать в Россию, чтобы спастись от сокрушившей мир катастрофы. Тогда мне было тридцать восемь лет.

К солнцу за горизонт

Тори

Я думаю лишь об одном: «Нельзя оставлять Мисо. Поэтому я обязана выжить любой ценой. Я должна жить и выполнять свой долг. Мой долг – не оставлять Мисо». Эти слова – заклинание в репризе, бесконечная молитва, обращенная ко мне самой. Перед смертью мама просила папу позаботиться о нас. Папа, умирая, просил меня позаботиться о Мисо. Словно тайный ключик в легенде, Мисо передалась от мамы к папе, а от папы перешла ко мне. Интересно, о чем я попрошу ее перед своей смертью? Наверное, скажу ей, что люблю. Попрошу ее позаботиться о моей любви. Она постарается выжить ради выполнения моей просьбы. С любовью в сердце она будет мчать вперед, до самого края света.

«Все будет нормально! – утешали нас родители. – Человек – существо изобретательное и очень упертое. Умные люди вот-вот найдут ключ к решению проблемы, нам нужно лишь дождаться». Но я считала по-другому. Я чувствовала, что человечество не переживет этой катастрофы. Человек скорее доведет кризисную ситуацию до тупиковой. Умные люди ищут ключ не к решению проблемы, а лишь к большей катастрофе. Поэтому мне пришлось прибегать к методам, отличным от тех, что выбирали мои родители. В день, когда умер папа, я собрала вещи. Сложила самое необходимое – лишь то, что можно было нести на себе, передвигаясь бегом. Взяв Мисо за руку, я без раздумий отправилась в порт Инчхон. Нужно было узнать, ходят ли в сложившейся обстановке паромы, и – да, паромы были. Однако билеты стоили неимоверных денег. Их продавали люди, которые и в катастрофе разглядели улыбку Фортуны. Люди, которые не голодали даже во время катаклизма и которым незачем было бежать. Они жили в каком-то своем далеком заоблачном мире. Тем, кто собирался сесть на паром, оставалось лишь выложить им столько золота и бриллиантов, сколько они запрашивали. На одно золотое кольцо нельзя было выменять и жеваной жвачки. Однако бог, забрав родителей, взамен одарил меня чудесной силой – талантом воровства. Новая я гораздо лучше понимала, что именно мне нужно, и где оно находится. Так, я нырнула в преисподнюю, где смешались резня, свары и стенания, и, словно мышь, умыкнула билеты на паром. Паром был до Циндао. В Циндао я снова пошла на воровство. Таким образом мы добрались до Улан-Удэ. Интересно, что стало с людьми, чьи билеты я похитила? Ведь тем, что я украла на самом деле, были не билеты и не деньги. Я украла жизни. Я была проклята множеством людей.

В Улан-Удэ мою попытку воровства заметили. Нам с Мисо пришлось бежать. Мисо хорошо бегала – настолько хорошо, что мне за ней было не угнаться. Но бежать так быстро, как ей хотелось, она не могла: выпускать мою руку было запрещено. В такие моменты я чувствовала себя демоном, который то и дело обрывал распускавшиеся у нее за спиной крылья. Если бы не я, она сама – без машин и поездов – добежала бы до края земли и даже не запыхалась. Или бежала бы до тех пор, пока не взлетела бы, как птица. Мисо тянула меня за собой, пока ее ладонь не выскользнула из моей. Она остановилась, словно игрушка, у которой кончился завод. Мой маленький ангелок простодушно поднял на меня взгляд. Из-за меня она не могла бежать дальше. Просьба папы звучала неправильно. Вместо того, чтобы просить меня позаботиться о ней, он должен был просить ее: «Даже если выпустишь руку сестры, продолжай бежать. Если выпустишь – беги быстрее».

Мерзавцы, поедавшие печень детей, были и в России. Похоже, здесь считалось, что печень девочек гораздо эффективнее печени мальчиков. Если бы я умела показывать фокусы, если бы могла превратить салфетку в розу, если бы могла спрятать Мисо у себя в кармане подобно голубке, которая исчезает в волшебной шляпе…… Приходилось избегать людных мест, но там, где не было людей, не было и еды. Легкомысленное решение идти через лес грозило встречей с дикими животными. Нужно было остерегаться и голодных собак. Словно лошади или коровы, мы передвигались вдоль железнодорожных путей и время от времени забредали в города и деревни. Оставшиеся в селах люди ожесточенно их охраняли. Они опасались замеченных на дороге путников, а путники опасались их. Любое неосторожное движение или подозрительное выражение лица легко могло стать причиной убийства. В разрушенных поселениях мы собирали еду и теплую одежду. Каждый раз, когда, окруженные лишь морозом, мы оказывались посреди пустоши, где было не укрыться от ветра и снега, тело становилось обременительным, раздражали даже собственные органы чувств. Некий бог, существующий лишь словами и светом, понятия не имеет, что такое голод и холод. По этой причине его нельзя считать совершенным, и по этой же причине он может существовать вечно. Если бы я могла с кем-то поговорить, то в первую очередь спросила бы: «Эта зима когда-нибудь закончится? В России вообще есть весна?»

Прошлая весна.

Обхватив ладонями теплую кружку с кофе и закутавшись в плед, я слушала ночное радио. В два часа вдруг полил дождь. «Жаль, теперь все эти белые цветы опадут», – подумалось мне с каким-то облегчением. Я убавила радио, чтобы лучше слышать звук дождя.

Только что закончились промежуточные экзамены. Досада из-за того, что на международном экзамене по английскому языку я набрала меньше баллов, чем ожидала, неуверенность, смогу ли в будущем заниматься тем, чем хочу, и едва уловимая головная боль не давали той ночью провалиться в глубокий сон. Утром, когда я открыла глаза, сияющие солнечные лучи тихо поедали капли ночного дождя. У меня была мечта: я хотела вести свое ночное радио. Хотела проводить ночи в маленькой студии.

Смерть тогда была далеко, а тропа, по которой мне вот-вот предстояло карабкаться, выглядела крутой, но скучной. Родители больше десяти лет выплачивали кредиты, я должна была заботиться о своих кредитах сама, а Мисо, у которой даже не было друзей, проводила дни в одиночестве. Тусклая меланхолия, словно въевшийся запах жареного мяса, сопровождала меня даже в веселые и радостные моменты жизни. Между мной и остальным миром всегда висела густая дымка, поэтому в те дни на все свои вопросы я получала лишь самые расплывчатые, туманные ответы. Но, как бы то ни было, тогда над головой у нас была крыша, защищавшая от дождя и снега, был теплый пол под ногами. Если бы я не захотела никого видеть, если бы мне стало страшно, в то время я могла бы закрыть дверь в свою комнату, забраться под письменный стол и слушать там музыку. В холодильнике всегда ждала питьевая вода и кимчи, в контейнере хранился рис, в любой момент можно было открыть буфет и достать лапшу быстрого приготовления. Можно было включить свет, помыться в горячей воде. Можно было купить пива в круглосуточном магазине. Чтобы высветилась цена, достаточно было лишь навести сканер на штрихкод. Можно было наблюдать за прохожими без страха и ненависти. Можно было просто наблюдать.

Не случись тогда ничего, ничего так бы и не случилось.

Дом, в котором мы жили, так и не стал бы нашим, тот кредит превратился бы в следующий, а мы откладывали бы смерть со словами: «Так тяжело, что жить не хочется!» Смирно, покорно мы понемногу укорачивали бы данное нам время и уходили из жизни.

– До начала весны мы уедем из этих краев, – сказала женщина, доверившая мне сына в церкви.

У нее был муж, и была машина. Женщина сразу спрятала ребенка на заднем сиденье, но уезжать не спешила. Похоже, ей было страшно оставлять нас с Мисо посреди дороги. Если бы я не была кореянкой, и если бы со мной не было Мисо, женщина уехала бы без раздумий. Да и сына своего не доверила бы в мои руки. В свою очередь я, встреться мне эта машина без пассажиров, обязательно украла бы оттуда что-нибудь. Даже последнюю банку консервов забрала бы не мешкая.

Мы оставили женщину наедине с ее сомнениями и пошли. За спиной хлопнула дверь машины, и женщина медленно подъехала к нам. Опустив окно, она велела взять с заднего сиденья необходимые нам вещи. Сказала, это в благодарность за то, что я присмотрела за ее сыном. Пассажирское сиденье было забито одеялами, одеждой, бутылками с водой, консервами и дегидрированными продуктами. Рассматривая все это, я встретилась глазами с ее мужем. У него был отрешенный взгляд. Взгляд человека, который лишился чего-то дорогого. Мужчина был подавлен даже несмотря на то, что находился рядом с женой и сыном, несмотря на то, что мог передвигаться на машине, набитой консервами и водой. Я вытащила две банки консервированной рыбы и отошла. Женщина не уезжала. Я вернулась к машине и взяла пару пакетов порошкового супа и две банки фасоли. Женщина вытащила из черной сумки большую горсть карамельных конфет, протянула их нам, и, лишь когда я приняла их, машина тронулась. Отъезжала она медленно, но быстро ускорилась.

Я сложила продукты в рюкзак и сунула Мисо в губы конфету. Снег забивался в просивший каши ботинок. Ночью мне придется совсем худо. Как же хочется отмокнуть в горячей воде. Интересно, летом будет лучше? Летом можно было бы искупаться в озере. Можно было бы не искать стены и крышу для ночлега. Выходит, надеждой для меня были не земли, до которых я могу добраться, а время? Светлые, теплые дни, которые наступят, когда Земля на своей скорости обернется вокруг Солнца, – будучи человеком, я могу лишь жить и ждать с ними встречи. А потом опять наступит зима. Надежда, как и время, приходит и, не задерживаясь, снова уходит. Интересно, куда отправились те люди? Они тоже потеряли родных?

Мисо глянула на меня снизу вверх и спросила:

– Куда они поехали?

Я ответила, что не знаю.

– А куда мы идем?

– Мы…… Мы идем искать лето.

– А где оно?

Я показала пальцем на солнце:

– Вон там, где садится солнце.

Мисо перевернула во рту леденец и крепче сжала мою руку.

Мы добрались до тихой разрушенной деревни, в руинах которой теперь остались лишь следы когда-то живших там людей. Я присмотрелась к старому дому у железной дороги: окна пустовали без стекол, а двери были сорваны с петель. В глубине оконных проемов зияла темнота. Я запустила в нее несколько камней. Мы выждали достаточно долгое время, но признаков чьего-то присутствия не заметили. Побродив вокруг дома, мы собрали все, что могло гореть. В доме я разожгла огонь, открыла банку консервов, и мы съели ее напополам. Снаружи быстро стемнело. Мисо сжалась в комок и уснула сидя. Я развернула спальный мешок и попыталась ее растолкать. Не просыпаясь, она залезла внутрь.

Я лежала, завернувшись в плед, и думала про обувь. Если бы у нас была машина, за обувь можно было бы не переживать. Машина или, на худой конец, скутер. Впрочем, нет. Даже если и будет скутер, топлива для него не достать – как-то я видела, как застрелили человека, который пытался украсть бензин. Точно, велосипед! Нужно найти велосипед…… Хорошо, представим, что мы нашли велосипед или что у нас есть машина и сколько угодно бензина. Куда мы поедем? Отправимся на край света, – но сможем ли мы там выжить? Куда ехать и где оставаться – этот выбор правда делаем мы сами? Куда нужно двигаться, чтобы вновь обрести надежду? Я собиралась подумать лишь о том, как быть с обувью, но мысли то и дело расползались по сторонам и угасали. Донесся звук проходившего мимо поезда, и земля завибрировала. Если бы мы могли сесть на поезд, если бы можно было очутиться внутри этой огромной крепкой штуковины и хоть ненадолго вырваться из лап чертова мороза! Дом едва заметно задрожал. Мисо заворочалась во сне. «Поздно ночью проберемся в деревню. Сегодня мы обязаны раздобыть обувь», – подумала я и не заметила, как провалилась в сон.

Я открыла глаза. Костер потух. Слышались громкие голоса. Говорили по-корейски. Говоривших было точно больше, чем двое. Снаружи – по-прежнему темнота. Я разбудила Мисо и осторожно выглянула в окно: на пустыре стояли два больших грузовика. Посчитала людей – их оказалось больше десяти. Несколько человек с фонариками обыскивали окрестности дома. Я схватила Мисо и скользнула в угол. Люди быстро развели огонь и принялись готовить еду. Они собрали снег, растопили его, нагрели и стали мыть лица и руки. Хлынул запах жареного мяса. К горлу подступила тошнота. Я сильнее прижала к себе Мисо, чтобы не дать ей почувствовать никаких запахов, не дать ей ничего увидеть. Всего через стену от нас люди ели, пили и говорили на корейском языке. Они называли друг друга «дорогой», «ты», «брат».

– Чина! Чина! – негромко, но строго позвал мужской голос. – Не ходи в одиночку, это опасно!

Некто по имени Чина, похоже, сделал вид, что не слышит.

– Чина! – продолжал звать мужчина.

В оконный проем хлынул свет фонаря, вслед за которым туда просунулась чья-то голова. Спустя мгновение у сорванной с петель двери послышались легкие, быстрые шаги. Я спрятала Мисо у себя за спиной и вытащила перочинный нож.

Темное пространство разрезал луч света и упал прямо на меня.

– Чина, вернись! Не заходи внутрь, я кому говорю, это опасно!

Человек, приближавшийся ко мне с опущенным фонарем, высунулся из окна и прокричал:

– Поняла я, иду!

Чина снова повернулась и некоторое время неподвижно на меня смотрела. Я выставила нож перед грудью. Она решила не подходить ближе и направила фонарь на себя. Одежда и нахлобученная на голову шапка скрывали все, кроме носа и глаз. Не сводя с меня взгляда, Чина вдруг сняла шапку, чтобы дать мне себя рассмотреть. Ее волосы были цвета темной крови. От неожиданности я отпрянула назад. Мисо заелозила за моей спиной и высунула голову.

– О! – удивилась Чина и сделала шаг ко мне. – С тобой ребенок? Сестра? – спросила она по-свойски, будто мы были знакомы. – Нет, ну ведь не дочь же? – негромко размышляла она, приглаживая спутанные волосы. – Здесь только ты и ребенок? Ты ведь кореянка?

Она совсем меня не боялась.

Я не теряла бдительности. Чина терла щеку в ожидании моего ответа.

– Айм фром Кориа, – ни с того ни с сего произнесла она по-английски. – Вер а ю фром? – послышалась интонация, характерная для провинции Кёнсан. – Найс ту мит ю! – она сделала еще шаг и протянула руку. – Нет? Ну, тогда…… Хадзимэ маситэ!

Чина испытующе смотрела на меня, а потом снова натянула шапку.

– Не волнуйся. Мы хорошие. Среди нас нет больных, и печень детей мы не едим. Мы переночуем снаружи и утром уедем…… Я не буду никому рассказывать, что видела тебя.

Она улыбнулась и медленно попятилась назад. Свет исчез, и воздух снова стал черным. Казалось, я посмотрела странный сон с открытыми глазами. Сердце в груди бешено стучало. Не столько от страха, сколько от…… страха. Нет, это был не страх, а…… все-таки страх.

– Мы уходим? – спросила Мисо жестом.

Я хотела было кивнуть, но потом помотала головой и ответила.

– Давай переночуем здесь.

Я то засыпала сидя, то снова просыпалась. Когда в очередной раз я приоткрыла глаза, тьма за окном стала обретать голубоватый оттенок. В конце концов я не вытерпела и легла. Рассудок затянуло в черную воронку, будто в ад. В полудреме вспомнился английский Чины, я засмеялась и тут же от неожиданности открыла глаза. Горел небольшой костер. Я моментально села. Чина протянула мне маленький стаканчик.

– Кофе, – пояснила она, вкладывая стакан в мою руку.

«Мне снится?» – думала я, не сводя глаз с белого пара, который поднимался от темного стакана. Чина обхватила мои ладони, притянула стакан к себе и отпила первая. Затем, не отпуская рук, придвинула его к моему рту. Я осторожно коснулась губами черной жидкости. Это действительно был кофе. Кофе, настоящий! Я сделала глоток и испытала наслаждение. Каждая клетка в моем теле пробуждалась, пока внутри разливалось тепло. Я медленно тянула кофе, не отрывая губ от стакана.

– Обувь совсем развалилась, – заметила Чина, щупая мои ботинки.

Ночью ее волосы показались мне кроваво-красными. Я едва успела подумать о том, чтобы снять с нее головной убор и проверить, не померещилось ли мне, как моя рука вдруг сама потянулась и смахнула с нее шапку. Я увидела рыжие волосы.

– Ай!.. Так ведь видно, какая грязная у меня голова…… – заворчала Чина, приглаживая волосы.

Мой поступок будто совсем не удивил ее.

– Ты ведь тоже приехала из Кореи? – спросила она, протягивая ладони к костру. – Как тебя зовут?

Я растерялась.

– Ты можешь звать меня Чина.

С близкого расстояния я могла разглядеть ее лучше. Радужки ее глаз были пепельно-серыми.

– И куда ты идешь? Ты уже определилась? – спросила она, потирая нос.

Чина то и дело заглядывала мне в глаза, похоже, ожидая, что взгляд выдаст меня, если я решу соврать. Я пила кофе, низко склонив голову. Чина положила свою руку поверх моей и сжала ее – казалось, этим жестом она просит меня поднять лицо и посмотреть на нее. Я подняла глаза.

– Пойдешь вместе со мной?

Чина, ее рыжие волосы, пепельного цвета глаза……

– Пойдем вместе?

Я хорошо понимала. Понимала, что именно мне нужно и где оно находится.

Чина

Проснулись родственники, двор наполнился голосами. Я подошла к окну и жестом позвала Тори. Взяв Мисо за руку, она встала возле меня. Я показывала родственников и объясняла, кто есть кто. В тот миг я заметила взгляд папы. Он смотрел на Тори, но оставался невозмутимым. Папа никогда не удивлялся. В Корее братья и сестры папы с мамой жили в одном районе – всего родственников было около пятидесяти человек. Из них больше тридцати погибло примерно за два дня. Папа не растерялся даже тогда. Его сестра повесилась, лишившись и детей, и родителей. Муж маминой сестры выбросился из окна, когда узнал о смерти жены и сына. Потеряв своих родителей, жену, братьев и сестер, папа с грозным выражением лица объявил, что больше никому не даст умереть. Он выменял все подержанные иномарки, продажей которых прежде занимался, на золото и бриллианты. Все, кроме двух больших, крепких грузовиков. В них он посадил оставшихся в живых родственников, погрузил предметы первой необходимости и уехал из Кореи.

Люди постоянно говорили, что я похожа на папу. С самого раннего детства я слышала эти слова и привыкла думать, что действительно пошла в него. Теперь я так не считаю. Мы с ним не похожи, просто я выросла на словах о нашем сходстве. Они и сделали меня похожей на него.

Я сказала, что хочу взять Тори и Мисо с собой. Папа долго не раздумывал.

– Хорошо, но это в последний раз, – ответил он. – Больше тебе нельзя брать попутчиков, – добавил он на всякий случай и посмотрел на Тори. – Если поедете с нами, вам придется как-то за это платить. Если вдруг у тебя есть пистолет, лучше выложи его сразу.

Тори молча раскрыла свой рюкзак, чтобы показать его содержимое. Папа перевернул его и вытряхнул вещи наружу. Затем он обыскал сестер. Когда из кармана Тори вывалился перочинный нож, он не сдержал смех.

– И на что эта штука годна? – он насмешливо изобразил, как открывает ножом консервную банку.

Однако, когда Тори рассказала, как они с сестрой бежали из Кореи и теперь шли пешком из Улан-Удэ, папа надолго замолчал.

– И вам никто не помогал? – спросил он, глядя в безразличное лицо Тори. – И вам не пришлось никого убивать?

Тори не ответила. Мисо выглядела испуганной, но все-таки робко улыбнулась, когда заметила мой взгляд.

– Сколько вы уже в пути?

– Мы не считали.

– ……Ясно.

Папа спрятал ножик в карман, но Тори тут же попросила вернуть его.

– Опасно оставлять его тебе.

– Да ведь им и консервной банки не откроешь.

– Все равно нельзя.

– Отдайте!

– Отдам, когда пойму, что тебе можно доверять.

– В этом нет нужды. Отдайте сейчас.

– Что это значит?

– ……Это значит, что вы можете мне не доверять. Я тоже вам не доверяю.

Папа смотрел на Тори, задумчиво вертя в руках нож. Тори не избегала его взгляда.

– Ладно, это лучше, чем если бы ты попросила поверить тебе на слово, – произнес он, возвращая ей нож. – С этого момента слушаться меня. Будешь фокусничать – выкину на дорогу. И лучше не надейся, что здесь тебя примут как родную.

Услышав, что папа согласился взять в машину Тори и Мисо, несколько человек стали недовольно переговариваться между собой. Послышался упрек: «Скольких еще он собирается подобрать?» Прозвучало недовольное – «Лишние рты!» Кто-то подозрительно добавил: «Мы их совсем не знаем, вдруг они нас обворуют?» Кто-то беспокоился: «Если мы возьмем ребенка, на нас могут напасть». Однако открыто выступить против никто так и не дерзнул.

Я поймала взгляд Кончжи. Он сидел, привалившись к колесу грузовика с самым серьезным видом, на который был способен. Его волосы были зачесаны назад. До сих пор лишь Кончжи был здесь неродным. Он тоже оказался в грузовике благодаря мне. Мы жили по соседству десять с лишним лет, и в нашем доме он проводил больше времени, чем в своем. Его часто били. Били дома, били в школе. Моя мама однажды даже ходила ругаться из-за этого с его учителями. Она обошла по одному всех родителей, чьи дети били Кончжи, чтобы обсудить с ними эту проблему. Однако с его отцом она тягаться не могла. Такая ссора могла обернуться убийством.

Когда болезнь погубила их мать, отец Кончжи напился и решил убить его и покончить с собой. Кончжи спрятался у нас в сарае и отказывался выходить оттуда даже после смерти отца. Я ничем не могла помочь ему, пока он сидел, запершись там в темноте, и голодал. Когда вспоминаю об этом… время разбивается на осколки. Не помню, в каком порядке все произошло…… Нет, никакой последовательности и не было. Все разрушилось в один миг. Отец Кончжи, моя мама, родственники, соседи погибли в одно время, в мгновение ока. Я не спала, а солнце продолжало вставать. Я не могла дышать, но не умирала. Я бодрствовала, но не могла понять, действительно ли происходит все то, что я вижу и слышу, или мне снится кошмарный сон. Видя охваченные огнем дома, я сомневалась, не моих ли это рук дело. При виде трупов меня бросало в холод от ужаса – что, если убийца – я? Вселенная зашлась в каком-то безобразном танце. Жуткая музыка наполнила мир. Я молчала, но проклятия лились сами. Я не плакала, но слезы текли. Усаживаясь в грузовик, который должен был увезти нас, я встретилась взглядом с Кончжи – он стоял у входа в сарай и молча смотрел, как мы готовились к отъезду. Лишь в тот миг меня осенило, что он до сих пор жив. Я подбежала к нему и схватила за руку. Он стал сопротивляться и уцепился за дверь, отказываясь выходить наружу. Я тянула так отчаянно, что почти легла на землю – мы словно играли в перетягивание каната, – но Кончжи не двигался с места. Папа быстро вылез из машины, взял меня на руки и затолкал в кузов. Я завизжала и бросилась обратно к Кончжи. Если папа собирался увезти меня, то он должен был взять с собой и его. Члены нашей семьи относились с прохладой к неродному им Кончжи. Однако он не стушевался. Теперь он был гораздо увереннее в себе, чем в прежние времена в Корее.

– Чина, – с отстраненным взглядом позвал он меня недавно. – Я тут вспомнил, как однажды смотрел футбол в парикмахерской. Был матч с Катаром. Один дядька, который пришел стричься и тоже смотрел матч, разозлился и стал ругаться, а потом говорит: «А, так в футбол ногами играют!»

Я ждала продолжения его рассказа.

– Он ругался из-за того, что они играли в футбол ногами, – объяснил Кончжи.

Только теперь я поняла и улыбнулась.

– А твоя мама – ему: «Понятное дело, что в футбол ногами играют, не языком же, как некоторые!»

Эта сцена представилась мне так ярко, что я прыснула, но потом подавила смех. Я почувствовала на себе холодные взгляды взрослых.

Беженцы, потерявшие близких, мы не имели права смеяться.

Мы оставили шутки и смех в родных землях.

Взрослые не произносили слов, если это не было необходимо. Для них слова были как колодезное ведро, которое вытаскивает на поверхность чувства. Чем больше говорилось слов, тем больше выливалось обвинений, упреков и прочего ледяного недовольства. Никто не устраивал громких ссор и не бросал обидных оскорблений, но в конце каждого разговора, тем не менее, проскальзывал холодок. И взгляды, и слова были пронизаны укором и самобичеванием, в них читалось, что все мы – последние люди, провинившиеся в том, что остались в живых и бежали. Я понимала: все это от горя. Оттого, что давило близкое присутствие смерти. Оттого, что ни освободиться от воспоминаний, ни представить себе будущее мы не могли. Поэтому я не хотела и дальше уподобляться всему этому несчастью. Я не хотела презирать свое существование. Что такое жизнь и смерть, я еще не вполне разобралась, но точно знала, что не хочу считать свою жизнь преступлением или ошибкой. С такими мыслями я не смогла бы вынести ни смерть мамы, ни свое собственное существование.

Я могу ошибаться, думая так, но……

Однажды ночью Кончжи признался, что теперь, когда не нужно ходить в школу, когда больше нет отца, когда все вокруг одинаково несчастны – в такой действительности ему порой спокойнее. По крайней мере, теперь его больше не посещают мысли о самоубийстве. И если бы вдруг пришлось вернуться в Корею и снова пойти в школу, он уже не дал бы себя избивать, но все-таки было бы лучше, если бы такого «вдруг» не произошло.

– Не хочешь возвращаться в Корею?

– Там теперь ничего хорошего. Твоей мамы тоже больше нет.

– Тогда куда ты пойдешь? Уже придумал?

– Я много думал об этом……

Кончжи думал о будущем. Тот самый мальчик, который прежде твердил, что лучше подохнуть, чем жить, как он.

– Наверное, хорошо там, где рядом круглый год теплое море.

Кончжи сказал, что не остановится, пока не доберется до такого места, даже если путь будет долгим. Сказал, что построит на берегу дом, будет жить там и плавать в океане. Сказал, что будет ловить рыбу, собирать сладкие с кислинкой фрукты и дарить любимому человеку. У него была мечта. Мечта, которой не существовало в Корее, появилась после катастрофы.

– А ты хочешь вернуться в Корею?

Прежде я думала, что, когда все утихнет, я, разумеется, вернусь домой. Почему у меня были такие мысли? Разве там осталось что-то важное для меня? Нет, там ничего нет. Так же, как и здесь. Хотя нет. Здесь есть семья. Есть бесконечная дорога, и есть непредсказуемое завтра. В Корее я мечтала стать дизайнером одежды, но теперь моя мечта потеряла всякий смысл. Построить дом у теплого моря, купаться, ловить рыбу…… – вот, о чем нужно мечтать. Профессия дизайнера исчезла, а теплое круглый год море где-то точно существует и по сей день. Даже через века, даже когда исчезнут все люди, такое место по-прежнему будет существовать.

– А ты со мной не хочешь? – глаза Кончжи засияли.

Такой решительности я прежде в нем не видела. Мечтать. Делиться своей мечтой. Следовать за мечтой. Все это, как еще не знающая разочарований первая любовь, которая захлестывает, не принимая ничего в расчет, – что-то совершенно новое для Кончжи. Я попробовала представить себе теплое море на фоне этого разрушенного мира. Меня охватило чувство пустоты и печали, какое возникает, когда оркестр заканчивает играть и в воздухе надолго повисает тишина.

Я хотела отдать Тори свою обувь, но она не взяла. Я принесла еды, но она даже не взглянула на нее. Тори ни к чему в фургоне не притрагивалась. Она сидела с самого краю, словно для того, чтобы в любой момент открыть дверь и выпрыгнуть наружу, и напоминала тихий и незаметный сверток одеял. Бросив на Тори взгляд, тетя заметила, что, по крайней мере, у нее есть чувство такта. «Слишком уж угрюмая девчонка, – сказала жена дяди. – Когда старшие спрашивают, нужно отвечать». Выражение лица Тори не изменилось, она продолжала молчать, пока взрослые перебрасывались такими замечаниями. Дышала она бесшумно, сидела неподвижно, как кукла, и превращалась в человека, лишь когда смотрела на сестру. Глядя на Тори, я тоже превратилась в куклу. Я сидела напротив и неотрывно смотрела на нее.

Глаза, нос, рот, уши Тори были тонкими и удлиненными. Маленькое худощавое тело напоминало росток дерева из тех, что сажают на субботниках. Хотелось расчесать ее спутанные волосы, свисавшие из-под шапки – потом, разумеется, когда пройдет время и мы подружимся. Хотелось тщательно причесать ее, сделать красивую укладку или стрижку до плеч. Хотелось сказать: «Ты такая прелестная! Сколько тебе лет? Из какого ты города? Чем раньше занималась? Что стало с твоими родителями? Как тебе жилось в Корее?» Хотелось узнать все это, но я ни о чем не спрашивала. Не спрашивала и просто наблюдала. Принимая молчание внутри трясущегося фургона за ответы, я продолжала говорить с ней в своей голове, пока не поняла, что знать все это необязательно. Я не знаю о ее ранах, она не знает о моих, поэтому мы можем видеть друг друга такими, какие мы есть сейчас. Возможно, так мы обретем новые истории, касающиеся только нас двоих.

Целый день мы двигались по узкой двухполосной дороге, пока не добрались до разрушенного города. Как и все места, через которые мы проезжали, он был укутан снегом и темнотой. Время от времени показывались какие-то люди – то ли местные жители, то ли остановившиеся здесь путники. Улицы были мрачные и грязные, в магазинах оставались следы мародерства. Мы решили отремонтировать машину и заночевать в городе.

Когда родственники собрались вместе, чтобы поесть, Тори и Мисо ушли подальше, достали из своих рюкзаков консервы, воду и приступили к еде. Потом они куда-то исчезли. Я испугалась, что они ушли насовсем, но к ночи они вернулись. На Тори были ботинки, хоть и не новые, но без дыр, Мисо тоже была в другой обуви. Тори спряталась от ветра в здании недалеко от грузовика, развела небольшой костер и расправила спальный мешок. Увидев это, я разозлилась. Где сейчас Тори, что она ела, какое у нее выражение лица – из-за этих переживаний я весь день не находила себе места, а она опять за свое.

– Не надо, спите в машине. Если досаждают взрослые, просто держись меня.

Тори накрыла Мисо пледом и посмотрела на огонь.

– Если вдруг случится что-то плохое, – продолжила я, – рядом со мной будет безопаснее всего.

Тори помотала головой.

– Безопасных мест нет.

– Да, именно, поэтому давайте держаться вместе.

– Здесь удобнее.

– Но ведь мне неудобно!

– Не обращай внимания.

– Как не обращать, ведь я взяла тебя в машину!

– ……Вот я тебя и благодарю, – с расстановкой произнесла Тори. – Поэтому веду себя осмотрительно. Все потеряли свои семьи. Никому не понравится, если ко мне, появившейся здесь ни с того ни с сего, будут относиться, как к родственнику. «Почему мой ребенок умер, а она жива? Почему она ест пищу, которую должны были есть мои дети?» – это читается во всех взглядах……

– Ладно. Поступай, как знаешь.

Я не могла ни возразить, ни обидеться на нее за ее слова, стоять на своем не имело смысла, и я уже собралась уходить, как Тори вдруг взяла мою ладонь и тут же ее отпустила. В руке остался крохотный коробок. Казалось, в тот миг произошло какое-то волшебство. Я открыла коробок. Внутри лежала помада. Она была гладкой, блестела и пахла розами. «Где ты ее раздобыла?» – произнесла я, не в силах оторвать взгляд от помады. Тори показала на мои волосы и сказала, что цвет подойдет к ним. Я тут же накрасила губы. Кожа шелушилась и была сухой, поэтому помада наносилась не так ровно, как в былые времена, но запах роз прямо под носом делал меня счастливее. Тори подтерла края моих губ. Я хотела накрасить и ее, но она отпрянула и сказала, что не нужно. От радости мне захотелось скакать, как жеребенок, я оббежала Тори, запрыгнула в машину и принесла оттуда спальник и одеяло.

– Раз не хочешь спать в машине, значит, я буду спать здесь.

– Твой отец разозлится.

– Ну и что!

– Если он разозлится, я не смогу ехать с вами.

– Ложись быстрее!

Она не слушала меня, а я не слушала ее. Я лежала с помадой в руке и смотрела на Тори. Получив от нее этот подарок, я поняла, как на самом деле сильно мечтала о такой вещице. Среди промерзших пустынных земель, среди бесконечных дорог, среди людей, погрязших в отчаянии и горе, мне не хватало именно этого. Пусть ее нельзя съесть или надеть, эта вещь вновь сделает меня самой собой. Пусть все скажут, что это жалкий хлам, но мне она необходима так же, как шутки и смех. А ещё мне стало жаль, что, покидая Корею, в память о маме я взяла лишь несколько ее фотографий, а брать нужно было мамину косметику, мамин шарф, мамину ночную сорочку – те вещи, которые хранили ее след и аромат.

Мамина парикмахерская была для меня веселой игровой площадкой. С самого раннего детства я играла там с расческами, париками и косметикой. Внутри всегда стоял приятный аромат. Йогурт в холодильнике и кофе «три в одном» никогда не переводились, а на старом столе перед диваном неизменно лежала выпечка, кукурузные палочки, печеный батат или какие-нибудь другие сладости. Если их не выкладывала мама, то обязательно приносили соседки. Как тот кролик из детской песенки, который пришел на ручей умыться, но ушел, лишь попив воды, они приносили сладости со словами: «Давайте-ка перекусим!» – и начинали болтать о том и о сем, потом вдруг смотрели на часы, удивлялись, как быстро прошло время, и торопливо разбегались. Постоянные гости нашей парикмахерской напоминали воробьев, слетавшихся пощебетать о самых разных новостях.

Однажды во время летних каникул, когда мне было четырнадцать, я играла с плойкой и спалила себе концы волос. Тогда мама сделала мне короткую стрижку. Увидев свое отражение, я очень обрадовалась. Мама удачно подобрала форму, и я время от времени стригла себя сама. Делалось это очень просто: стрижешь волосы так, будто равняешь парикмахерскими ножницами траву. Однажды я и Кончжи подстригла. Когда я закончила, он кипел, словно проснувшийся вулкан. Я объяснила ему, что его стрижка очень стильная, что она подчеркивает его индивидуальность. Кончжи поверил моим убеждениям и на следующий день пошел так в школу, но вернулся оттуда снова рассвирепевшим, как вулкан. Макияжу я тоже училась у мамы. Она легко находила оттенки, которые подходили к тону моей кожи. Мама любила все красивое, была красивой и умела выявлять красоту. Поскольку я девочка, право меня назвать дед предоставил родителям. Мама придумала имя сразу. Мне всегда оно очень нравилось. Имя – первое, что она мне подарила. Даже когда я ругалась с друзьями, стоило им позвать меня по имени – «Чина!» – как раздражение мгновенно утихало. Я сразу чувствовала, как ничтожны все эти мелкие обиды и разногласия.

– Чина, – Тори погладила меня по щеке. – Прошу тебя, иди спать в машину.

Я почти уснула, но все-таки повертела головой.

– Нам надо быть рядом. Так безопаснее, – не знаю, произнесла я это вслух или мне приснилось.

Не знаю даже, я это сказала или Тори. Утром, открыв глаза, я отчетливо помнила лишь эти слова. Словно татуировка, скрытая от глаз посторонних, они заповедью отпечатались на моем сердце.

Тори

Дорога не кончалась.

Лежавший на земле снег не таял, а покрывался твердой ледяной коркой, будто в насмешку над ослепительным солнцем и ясным небом.

Насколько распространилась болезнь, много ли людей осталось в живых, сильно ли разрушены города на материках – в пути узнать какие-то новости было невозможно. Реальными были лишь окружавший нас холод и запустение, словно в мире не осталось ничего другого. Все, кто обгонял нас, уезжали навсегда. Обратно никто не возвращался.

Нужно было договориться сразу.

Нужно было заранее решить, сколько мы будем двигаться вместе.

Я не хотела стать уязвимой из-за легкомысленного желания кому-то довериться. Не хотелось, чтобы в те мгновения, когда на душе станет тепло, меня посещали тягостные воспоминания о погибших. Покидая Корею, я пообещала себе, что рядом со мной теперь будет одна лишь Мисо – чтобы ничья смерть больше не выбила почву из-под ног. И чтобы не сожалеть о том, что приходится умирать самой.

Каждое утро Мисо спрашивала:

– Когда мы уйдем?

В ответ я сжимала кулаки, отгибала большой и указательный пальцы и, развернув ладони тыльной стороной к Мисо, встряхивала ими два раза. Она кивала как человек, который в полной мере понимает мое решение.

Бензин беспокоил отца Чины гораздо сильнее, чем запасы пищи. В каждом грузовике было по десять канистр, и их пополняли при любой возможности, даже если в этом не было нужды. Большинство заправок пустовало, однако изредка встречались и такие, где горючее еще оставалось. Их прибрали к рукам наглые и жестокие люди. Чтобы купить у них бензин, нужно было отдать им столько бриллиантов и золота, сколько они потребуют. Были и те, кто требовал девушек. Каждый раз, когда отец Чины останавливал машину посреди дороги, я набрасывала на Мисо одеяло и сжимала в кармане перочинный нож. Чина всегда выходила из машины первая и докладывала обстановку. Она часто говорила, что я могу не беспокоиться, что никому и в голову не придет нас продать, но я предпочитала тут же забыть ее обещания.

Разбой распространился аналогично вирусу. В Корее было то же самое: сначала все боялись лишь болезни. Все верили, что будут в безопасности, если перестанут выходить на улицу, изолируются от людей и запрутся дома. Однако, чем дальше, тем больше людей погибало от насильственной смерти и поджогов. Появилась жуткая религия, требовавшая от грешников покаяния через убийство. Когда умирала мама, у нас с папой и Мисо была возможность держать ее ледяные руки и скорбеть о ней всем вместе. Когда умирал папа, мы с сестрой прятались в бойлерной и не смели даже дышать. Грабители, вломившиеся к нам, точно танки, нанесли папе несколько десятков ранений и вытащили из нашего дома все, что можно было хоть как-то использовать. Папа, весь в крови, оставался в живых до тех пор, пока мы не выбрались из коморки и не взяли его за руки. Он перестал дышать лишь убедившись, что мы живы.

Теперь все это осталось в прошлом, однако на прошлое оно не похоже. Оно похоже на будущее. Похоже на то, через что нам придется пройти еще не один раз.

Три дня подряд шел сильный снег. Мы пережидали снегопад в заброшенной деревне недалеко от реки, скованной толстым слоем льда. Это была маленькая деревушка – меньше, чем на тридцать строений. Людей не было, дома пустовали. Многие из них были сожжены или разграблены. Мы с Чиной искали место, где можно расположиться на отдых, и набрели на дом с загоном для скота. Оглядев стойло, Чина заключила:

– Видимо, здесь были лошади, – она постучала ногой по облепленному соломой ледяному комку земли и добавила: – Похоже на лошадиный навоз.

– Откуда ты знаешь?

– Наши соседи разводили лошадей.

Это прозвучало, как сказка. Я представила Чину, несущуюся верхом на лошади по лугам.

– Сама я, конечно, не каталась, но они были красивые, и я часто приходила посмотреть.

– Красивые?

– Да. Зрачки, как черные жемчужины. Шерсть, как шелк. Я, конечно, ни разу не видела черный жемчуг, но никакой камень точно не сравнится по красоте с этими глазами. Коровы тоже очень красивые. Я могла любоваться ими часами. Иногда хозяин разрешал мне их погладить. Они были такие теплые, что зимой хотелось забраться им на спину и прижаться животом.

– Ты что, жила среди богачей?

– Нет, просто в деревне. В обычной деревне, где есть коровы, свиньи и куры.

Все животные, которых я встречала в детстве, – это собаки, кошки, аквариумные рыбки, воробьи и голуби. Сколько ни пыталась вспомнить – это все. Коровы, свиньи, курицы…… их я видела только на фотографиях, в кино или в магазине в виде мяса. Я и не задумывалась о том, что они могут быть красивыми или теплыми. Вдруг вспомнилась книга, в которой было написано, что кочевые народы используют лошадиный навоз в качестве топлива. Я спросила у Чины, не топили ли они печь навозом. Она засмеялась.

Снег прекратился, и мы поехали дальше. Выглядывая наружу во время остановок, я видела бесконечную дорогу и белоснежные поля. Пейзаж никогда не менялся, отчего казалось, будто мы никуда не уезжали. Солнце пряталось, поэтому определить, в какую сторону мы движемся, было сложно. Когда мы с Чиной сидели в кузове, держась за руки под желтым светом лампы, когда я прислушивалась к ее дыханию и едва уловимой вибрации ее тела, чувство реальности размывалось, а прошлое исчезало. Существовал лишь миг.

Я спросила у Чины, куда движутся их фургоны.

– Не знаю. То говорили, что в Финляндию, то – в Турцию, то обещали остановиться в Москве. Планы все время меняются. Говорят, что в любом случае нужно постоянно передвигаться.

Значит, определенной цели у них не было. Похоже, отец Чины не подавал виду, но все-таки постоянно колебался: продолжать двигаться на запад, к городам, или подниматься на север, к Сибири? Чем дальше на запад, тем выше шанс столкнуться с разбоем и болезнью, но, чем выше на север, тем сложнее будет переносить мороз.

– Но я против, – добавила Чина. – Сколько бы мы ни ехали, смысла в этом нет. Весь мир теперь выглядит одинаково.

– Весь?

– Да. Я вижу это во сне каждую ночь.

– В смысле, ты видишь вещие сны? – спросила я, глядя в ее пепельные глаза.

– Шучу, дурочка. Когда просят поверить, ты не веришь, а шутки воспринимаешь всерьез.

Я думала, что такая, как Чина, и правда могла видеть вещие сны.

– У тебя такой серьезный вид, что мне и шутить неудобно, – Чина сжала в ладонях мое лицо и потрепала за щеки. – Нет, это просто мои догадки. Ведь говорят, что незараженных материков уже нет. Это последнее, что я слышала. Судя по тому, что говорят люди, где-то должен существовать бункер. Значит, кто-то в нем живет. Если бункер есть в Европе, значит, и в России он должен быть, и уж наверняка он есть в Корее. Но тогда зачем мы сюда приехали? Мы не нашли его даже в Корее, так как же мы разыщем его в Европе? Рисковать жизнью, стрелять в других только ради того, чтобы пробраться в такое место – это уже перебор…… Папа, похоже, решил просто ехать дальше, пока вокруг так беспокойно и опасно. Но для этого нужна надежда, вот, наверное, он и поверил, что по ту сторону границы должно быть убежище.

А зачем я уехала из Кореи? Все, кого я любила, погибли, а люди, говорившие на одном со мной языке и имевшие похожие жизни, поступали вот так…… Печень Мисо стоила десятки бриллиантов. Нужно было защитить сестру. И людей, и трупов было слишком много. Я не могла всего этого вынести. Ад, разверзшийся в привычном для меня месте, был оттого еще более жутким. Тогда я думала лишь о том, что нужно бежать, пусть даже не будет ни самолетов, ни поездов, нужно идти пешком – бежать туда, где можно скрываться бесконечно.

– А я решила считать, что никаких бункеров нет, – продолжала Чина, – и что нужно перестать откладывать все на потом.

Я повторила ее слова про себя.

– Хорошо, если все начнется здесь и сейчас.

– Что начнется? – не поняла я.

– Новая жизнь.

– Новая…… Но как? – спросила я, однако ответ уже начал понемногу прорисовываться в моих спутанных мыслях – словно очертания забытой гравюры, с которой сдули пыль. Удивительно. Впервые за долгое время это была единственная приятная мысль. И насколько приятным был ответ на мой вопрос, настолько же он был и далеким.

В разоренной деревне мы встретили компанию тощих, точно зомби, оголодавших бродяг. Отец Чины застрелил двоих или троих. Оставшиеся в живых стали отступать, сверля нас глазами. Они так таращились на нас, будто намеревались запомнить каждого сидевшего в машине. После слов Чины о том, что было бы хорошо начать все сначала здесь и сейчас, у меня на душе на миг посветлело, но теперь снова опустилась тьма. Это мрачное и покорное состояние стало удобным и привычным.

Оружия – револьверов и ружей – было больше, чем людей. Их могли носить только мужчины, за исключением Кончжи. На переднем сиденье и за рулем сидеть разрешалось только мужчинам. За предметами первой необходимости строго следил отец Чины. Без его разрешения нельзя было взять даже банку консервов. И бинокль, и карта тоже находились у него. Он никогда не спал в кузове вместе с остальными. Прижав к себе ружье, он засыпал на водительском кресле. Думаю, он знал, что Чина спит снаружи вместе со мной. Возможно, он делал ей замечания лично, но мне ничего не говорил. Я все помнила. Я держала в памяти слова, с которыми он взял нас в машину. Слова о том, что нам придется платить за это.

Чина каждый день красилась помадой. И всегда была рядом со мной. Мы вместе спали и вместе ели. Вместе рыскали по улицам городов в поисках полезных вещей. Предметы, на которые раньше я бы и не взглянула, совершенно бесполезные в такое время и потому часто встречавшиеся, вещи, которые делали Чину счастливой – косметика, заколки, шейные платки – теперь обладали той же ценностью, что и консервы или спички. Я никогда не проходила мимо них. Я стала задумываться – а подойдет ли это Чине? А понравится ли ей такая вещь? Со временем к нам присоединился и Кончжи, который прежде во время остановок был занят только тем, что поправлял волосы перед боковым зеркалом. Подбирая с земли какую-то вещь или разогревая над костром консервы, он радовался, точно школьник в скаутском лагере. Мисо хорошо с ним ладила. Иногда она смущалась, ревновала или вдруг начинала на него дуться. И даже не подозревала, что влюбилась.

Свои столовые приборы Чина хранила отдельно. После еды она до блеска натирала их собранным в поле снегом и бережно сушила. Одеяло она вытряхивала каждый день и складывала его с особой аккуратностью. Перед тем, как надеть шапку, она тщательно расчесывалась. Консервы она ела не торопясь, никогда не пачкалась и не брызгала на себя. Она садилась, выкладывала их на чистую тарелку, как следует пережевывала каждый кусочек и только потом проглатывала его. Она тщательно грела еду и терпеливо остужала только что снятое с огня. Фасоль подцепляла по одной и рассматривала ее, будто отмечая про себя – вот она какая, эта фасоль. Даже когда Чина садилась на дорожный ухаб, поворачивалась спиной к ветру и брала в руки обычную печеную картошку, ее вид навевал воспоминания о ленивых субботних вечерах и простой домашней кухне. В самой ее природе было какое-то спокойствие – необыкновенное и удивительное. Она и в аду держалась бы с достоинством. Возможно, теперь было даже хуже, но и в таких условиях Чина не изменила себе. Она скорее предпочла бы умереть. Я же всегда торопилась. Я пряталась по углам, чтобы другие не видели, как я ем. Когда еду нельзя было разогреть, я заглатывала ее холодной. Старалась есть как можно быстрее и не оставлять следов. Ненадолго заглушить чувство голода – я ела лишь ради этого. Чина же относилась к пище по-другому.

– Кто знает, вдруг нам придется прожить так всю жизнь, или вдруг этот ужин окажется последним. От таких мыслей даже простую картошку хочется съесть с удовольствием. Нужно дорожить каждым мигом, каждой крохой пищи, нужно ценить то немногое, что у нас осталось.

Может быть, в таких мыслях скрывалась ее надежда? Эта надежда была на голову выше желания пересечь границу или добраться до бункера. Вместо того, чтобы скорбеть по прошлому и через силу заставлять себя надеяться на улучшения, Чина старалась с удовольствием жить здесь и сейчас.

– Беда вынуждает меня быть к себе жестокой, чтобы я начала себя презирать и в конце концов сломалась. Но я не стану похожей на всю эту катастрофу. Я не буду жить по ее правилам.

Я хотела стать похожей на Чину.

Я решила есть, пить и двигаться, как она – медленно, не торопясь, наблюдая за всем, что меня окружает, чувствуя это и обдумывая. Но я не она, она неповторима, и мы с ней совсем непохожи. Я могла повторять за ней и перекладывать фасоль в тарелку прежде, чем есть, но скопировать ее душу мне никогда не удалось бы. Я все сильнее походила на катастрофу. И боялась, что Чина заметит это.

Мне ничего не оставалось – приходилось задумываться о худшем. Самое худшее – это мир, из которого исчезнет Мисо. Однако этого еще не случилось. Беда всегда была лишь в шаге от меня, а я лишь продолжала в нее вглядываться, будто сумасшедшая. Иногда я задумывалась: почему я так слежу за ней, будто сама молю несчастье о приближении, будто заранее стараюсь с ним смириться? Но оно было слишком близко, чтобы не замечать. Каждый день я видела трупы, смотрела на руины. Мысль о том, что я сама однажды окажусь в центре картин, которые наблюдаю, пугала не меньше, чем предчувствие того, что мне придется жить и видеть все это до конца дней. Я боялась зачерстветь и в то же время боялась, что не смогу. То, что мне день за днем удается выжить, можно было бы назвать чудом, но никаких чудес не бывает. Чудес нет. А если и бывают, то шанс проявить себя они уже упустили. Слишком много людей погибло. В живых остались единицы. Разве можно назвать это чудом?

Только благодаря Чине массив этих мыслей пошел трещинами. Я стала чаще думать о другом. Она показала мне, что даже в этой обстановке найдется место для улыбки и радости. Была бы я так же рада, если бы кто-то вдруг дал мне помаду? А если не помада, то что вызвало бы мой восторг? Ничего не приходит в голову. Я не смогла бы улыбнуться, даже если бы мои родители сейчас воскресли. И заплакать не смогла бы. Даже если бы они позвали меня и взяли за руки, я бы решила, что у меня галлюцинации, и отвернулась бы от них. А как по-другому? Ведь я боялась всего, что ценю, люблю, что нужно беречь, защищать, с чем страшно расставаться. Мне и Мисо было достаточно. Тем не менее я постоянно искала глазами Чину. Если она ловила мой взгляд, я намеренно его отводила. По ночам, пока никто не видит, я копировала ее манеру говорить, рисовала в памяти ее улыбку и страдала от мыслей о том, что сближаться с ней нельзя, потому что она, словно обезболивающее, заставляла меня забывать о реальности. Рядом с ней я могла забыть даже о Мисо. Я не замечала, что выпустила руку сестры, и приходила в себя слишком поздно. В такие моменты я ненавидела Чину, пусть и неоправданно. И ненавидела себя за то, что ненавижу ее. Но ненависть? Такому чувству нет места в дороге. Нет причин для ненависти. Достаточно просто злиться и бояться. Но все пришло к тому, что внутри меня зародились другие чувства. Чина, ее ясный взгляд, которым она смотрит на меня, стоит лишь позвать ее по имени. В такие секунды я задумывалась: «И как мне смотреть на тебя? Как посмотреть на тебя, чтобы ты мне улыбнулась?»

– Чина.

Она обернулась. Я протянула ей найденную в деревне открытку – красную карточку с изображением новогодней ели. В графе «Кому» была короткая неразборчивая надпись на русском языке. Что-то дрогнуло во мне, когда я заметила эту яркую картинку в одной из мусорных ям. От волнения к горлу подступил ком. Вспомнились поздравления, которыми обменивались люди в праздничной суматохе…… Бывало, начинаешь читать все, что записала в дневник за год, и не замечаешь, как наступает рассвет. А потом бродишь по магазинам в поисках новой тетради. Повсюду желтоватый свет гирлянд, мелодии рождественских песен. То и дело слышны – «С Рождеством!», «С Новым годом!», даже когда кажется, что рядом никого нет. Я беззвучно произнесла эти слова. Какое сегодня число? Новый год уже настал? Теперь в таких вещах никакого смысла. Мы в самом сердце зимы. Здесь никто не становится старше, здесь время не измеряется ни днями, ни годами. Уверена, что не удивлюсь, даже если настанет когда-то весна, после нее придет лето и из отражения чистого пруда на меня будет смотреть лицо старой ведьмы. Русские буквы на открытке напомнили мне о ненужных больше поздравлениях с Новым годом и Рождеством. Но Чина не такая, как я. Она ценит каждый день своей жизни.

Чина улыбнулась так, как умела только она, и взяла в руки открытку.

Я едва подумала, что хочу улыбаться так же, как вдруг, сама не отдавая себе отчета в том, что делаю, поцеловала ее. Ее губы были прохладными и горячими. Сухими, но мягкими. Холод, голод, несчастья, катастрофы – все это притихло перед нашим поцелуем и попряталось по углам.

Теперь и от моих губ доносился аромат роз.

Поднявшись вверх по руслу реки, мы добрались до деревни. Маленькие домишки горбились посреди грядок и садов точно так же, как и во всех поселениях, куда мы заезжали прежде. Одни дома пустовали, в других жили люди. Все местные были одеты в чистую одежду. Все выглядели здоровыми. Они сторонились нас, но прогнать не пытались, надеясь, что мы без лишнего шума просто поедем своей дорогой. Мы доехали до края деревни, остановили фургон возле одного из пустовавших домов и решили заночевать там. Из крана потекла вода, когда я решила проверить, есть ли что-то в резервуаре. Чина была в восторге от того, что впервые за долгое время нам выдалась возможность переночевать в домашней обстановке. Остальные спать внутри отказались, поскольку не доверяли местным. Они решили держаться начеку, ведь неизвестно, когда деревенские решат сбросить маски и напасть на нас. Мужчины не выпускали оружия из рук даже когда разводили костер и разогревали еду.

Переступив порог дома, Чина перевернула свой рюкзак и с шумом вытряхнула его содержимое. Разнообразные мелочи покатились по полу, словно ребятня, спешащая с новостями. На полу образовалась небольшая горка из вещей, которые Чина привезла с собой из Кореи или подобрала на дороге. Увидев в этой куче небольшую книгу и наушники, я удивилась так, будто передо мной были артефакты из будущего. Значит, Чина не забывала о таких вещах даже когда покидала дом, чтобы спастись от подступившей катастрофы? Увидев наушники, я захотела послушать музыку.

Хотелось услышать музыку.

Увидев ручку, я захотела что-нибудь написать – хоть простую записку, хоть письмо.

Увидев книгу, я захотела почитать. Хотелось, чтобы слово за словом предложения таяли на языке и проваливались внутрь меня. Я подняла тонкую книжку, провела ладонью по блестящей обложке, долго рассматривала название, а потом открыла в случайном месте. Поднеся книгу к свету, я прочла:

«Они умерли в одиночестве, вдали от дома и от войны».[1]

Я опустила книгу.

Эти слова сверкнули передо мной, словно лезвие ножа. Они скатились на меня огромными глыбами. Всего одна короткая строка, но ее смысл встал в горле комом.

– Хочешь почитать? Это одно из моих любимых произведений.

Чине нравилась эта книга – мне еще сильнее захотелось прочитать ее, но если одно короткое предложение произвело на меня такое сильное впечатление…… прочесть ее полностью мне не хватит духа. Я медленно помотала головой.

– Почитай, дарю! Это подарок на Рождество. Ты ведь тоже сделала мне подарок.

С улыбкой на лице Чина сунула книгу мне под куртку. Ощупывая куртку, я продолжала думать над прочитанной фразой. Слова превратились в острые камни и больно перекатывались внутри моей головы.

– Сегодня даже не Рождество, – проворчал Кончжи.

– У каждого теперь свое Рождество. Ты тоже заведи себе, если у тебя еще нет, – откликнулась Чина, ища что-то в разбросанных на полу вещах.

Она выудила оттуда пластиковую косметичку. Внутри лежал дорожный набор банных принадлежностей. Его вид вызвал во мне не меньшую оторопь, чем наушники минутой раньше.

– Давайте мыться, – предложила Чина и протянула Кончжи одноразовую бритву. – А ты побрейся. Если хочешь, я и подстричь тебя могу.

Кончжи скорчил гримасу отвращения и пригладил волосы ладонью.

– А тебе не кажется, что с длинными волосами я похож на Вонбина?

Я снова поразилась: Вонбин? Неожиданно. После катастрофы я успела забыть само это имя. Вот оно что, значит, вот о чем думал Кончжи, когда причесывался перед зеркалом заднего вида.

– А с некоторых ракурсов я и на Кан Донвона похож, – продолжал Кончжи свою странную болтовню.

Чина даже не пыталась делать вид, что слушает его. Мисо же внимательно следила за движением его губ. Мы развели небольшой костер в этом хорошо сохранившемся пустом доме, и рядом с Чиной и Кончжи, которые не сломались под тяжестью всего произошедшего, я впервые за долгое время ощутила ребяческую легкость. Я дурачилась, подкалывала Кончжи и болтала о всякой ерунде. И смеялась не во сне, а наяву.

Накрытый стеклом огонек свечи озарил ванную комнату. Мы с Мисо и Чиной наполнили ванну нагретой во дворе водой и стянули одежду. Я решила искупать Мисо первой, пока вода не остыла. Передо мной было страшно исхудавшее тело с торчащими косточками, между которыми при каждом движении скользили темные тени. Я ополоснула ее горячей водой, а потом как следует намылила с ног до головы.

– Так исхудала! Даже ухватить не за что, – вздохнула Чина, натирая спину Мисо.

Мы все были такие. Жаль, что нельзя просто уменьшиться до размеров пылинки, а не худеть вот так до самой смерти. Пылинке и вреда никто не причинит. Чина подняла на меня взгляд и заметила, что цвет моего лица сильно отличался от цвета тела – кожа на теле была белоснежная, а лицо и руки черны, как земля. Я захотела посмотреть на себя, но в маленьком зеркале я отражалась только до ключиц. Увидев себя со стороны впервые за долгое время, я показалась себе чужой и незнакомой. Но на душе было легко уже оттого, что в этой теплой воде я находилась так близко к Чине и могла не испытывать при этом никакой неловкости. Мы разговаривали о чем-то незначительном и смеялись, будто одурманенные. Мисо смотрела на меня с тревогой – улыбка, не сходившая с губ сестры, выглядела слишком непривычно.

– Все в порядке, – произнесла я, постучав мизинцем по подбородку, и продолжила тереть Мисо мочалкой. – Просто ты красавица.

Чина повторила мой жест.

– Это значит «все в порядке»?

– Да.

– А это?

– Красивая.

– Понятно.

Чина приложила палец к ямочке на щеке Мисо и покрутила им. Мы надели на нее чистое белье, выпустили из ванной и остались вдвоем. Мокрые волосы Чины казались еще более рыжими, чем обычно. От ее влажной кожи поднимался пар. Я потянула ее за руку и встала рядом с ней перед зеркалом. Ее лицо воспринималось более привычно, чем мое собственное. На него можно было взглянуть без неловкости. Смотря на ее отражение, я прикасалась к ее волосам. Они были теплыми. Мягкие мочки ушей, линия шеи – словно изгиб скрипки. Я пробежала пальцами по ее коже так, словно перебирала тонкие струны, а потом приложила палец к ее щеке и покрутила им. В этот миг я вдруг вспомнила, как умирал мой отец. Вспомнились погибшие люди. Вспомнился мужчина с перерезанным горлом. Вспомнилась хлеставшая кровь, вспомнилась я, вымазанная этой кровью, вспомнились задеревеневшая от крови одежда и ночь в темном лесу, когда я оттирала себя холодным снегом. Вспомнились сыпавшиеся на меня градом удары и непонятные слова на чужом языке. Я была почти благодарна. Благодарна за то, что выжила. Разве встретила бы я Чину, если бы мир оставался прежним? Она заметила мое застывшее лицо и крепко меня обняла. Похлопывая по спине, она гладила мои волосы. Несколько раз постучала пальцем по моему подбородку. «Все в порядке» – значил ее жест, но для нас он стал стуком в дверь. Мы распахнули эту дверь и слились в поцелуе. Вся темная злоба, копившаяся внутри меня, в один миг растаяла и превратилась в прозрачную чистую воду. Чина потянула меня в ванну. Прильнув к ней в теплой воде, я снова и снова искала ее губы, ее мягкую грудь, кончик носа, ресницы.

Она была укрыта темнотой.

«Все начинается здесь и сейчас», – вспомнилось мне.

Мы живем лишь раз, и не бывает никакого «если». Мы встретили друг друга, когда мир вокруг рушился. Поэтому все в порядке. Можно чувствовать благодарность за этот миг, и в этом нет ничего страшного.

– Вы собираетесь выходить? – в дверь постучал Кончжи и поторопил нас. – Я тоже хочу помыться!

Я хочу прожить весь остаток своей жизни так, как прожила этот день. Я хочу стать Чиной. А если это невозможно, мне лучше оставить ее. Я больше не хочу чувствовать, что мы разные. Мы словно вырвали наши сердца, чтобы показать их друг другу. Мы будто поняли, что у нас в руках, и озвучили чувства словами. Мы слились в объятии и стали единым целым, точно это могло спасти нас от разлуки. В тот миг, когда мы разделили и обрели друг друга, казалось, где-то совсем рядом блеснул лучик надежды.

Кончжи

После ванны мы с Мисо в замечательном настроении вышли наружу. Родственники Чины развели костер и готовили еду. Мне перепало немного баранины. Я постелил в фургоне свой спальник и собрался обратно к девчонкам, когда откуда-то из темноты вдруг появились люди с ружьями. Отец Чины попытался с ними договориться, но они требовали все сразу: пищу, бензин, фургон и даже женщин. Отец нажал на газ и поехал прямо на них. Налетчики бросились врассыпную и открыли пальбу. Я схватил Мисо и прижался к темной стене. Выстрелы продолжали звучать, но я не мог разобрать, ни в какую сторону летят пули, ни откуда стреляют – был настоящий хаос. Мисо перепугалась и издавала сдавленные всхлипы. «Не бойся! Твоя сестра в доме. Все будет нормально. Главное, чтобы с тобой все было в порядке», – шептал я ей, успокаивая, только она не могла меня услышать. Пришлось зажать ей рот. Моя ладонь большая, а лицо у неё было крохотное, поэтому выглядело так, словно моя рука пыталась ее проглотить. Было страшно. Хотелось превратиться в крота и зарыться под землю. Тут из двери выбежала Тори. Она не пригибалась, будто пули ее не пугали, и только озиралась по сторонам в поисках Мисо. Следом за ней выбежала Чина. Пули отрикошетили от двери и оконных рам. Оттолкнув Чину за дверь, Тори пригнулась. По огороду на бешеной скорости пронесся фургон и затормозил у дома, перегородив входную дверь. Выстрелы участились. Я позвал Тори. Она стремглав бросилась к нам, схватила сестру и упала на землю. Тори была в слезах.

Когда выстрелы затихли, я выглянул и осмотрелся: трое или четверо мужчин бежали в сторону дороги. Снова раздались выстрелы, и двоих убегавших подкосило. Один упал, другой продолжил бежать, подволакивая ногу. Отец Чины вылез из фургона, осмотрел лежавших на земле и громко выругался. Родственники выбрались из своих укрытий и столпились возле него. На земле навзничь лежал Тхэу. Отец Чины пробуравил дочь угрожающим взглядом.

– Смотри внимательно, кто погиб! – схватив ее лицо и развернув его к Тхэу, он произнес это так, будто прожевал и выплюнул каждое слово. – С тобой будет то же самое!

Чина закрыла глаза. Он поволок ее, точно какое-то животное, бросил в машину и проревел, глядя на Тори:

– Из-за тебя моя дочь чуть не погибла!

– Она не погибла.

– Погибла бы, если бы я не прикрыл ее!

– В таком случае, и я могла погибнуть из-за нее.

Отец Чины наотмашь ударил Тори по лицу. Я остолбенел: он никогда не бил и не убивал никого, кроме бандитов. Он даже голос не поднимал без причины. А теперь ударил Тори. Чина выскочила из машины. Покачиваясь, Тори натянула шапку на глаза Мисо – до самого подбородка – и толкнула сестру ко мне.

– Если бы у меня было оружие, я бы тоже стреляла, – произнесла она.

Отец ударил ее снова. Чина бросилась к нему и обхватила обеими руками.

– Папа, хватит! – прорыдала она, повиснув на нем.

– Я бы могла спасти этого человека, – сказала Тори.

– То есть, я еще и пистолет должен тебе дать?

От каждого удара Тори отшатывалась назад на несколько шагов. Чина плакала навзрыд, повиснув на отце, но тот ее не слышал. Словно огромное дерево под неистовыми порывами ветра, он взмахивал руками, одной нанося удары Тори, а другой отталкивая от себя Чину. Глаза взрослых сверкали из темноты. Похоже, все правда так считали – Тхэу погиб из-за Тори. Чина чуть не погибла из-за Тори. Из-за Тори могло случиться что-то еще более ужасное. Будто, если бы ее не было, этой ночью ничего не произошло бы.

Колеса фургона были спущены, а кузов покрыт дырами. Родственники Чины кое-как заткнули отверстия и решили дежурить по очереди. Тори с сестрой скрылись в пустом доме. Отец приказал не выпускать Чину из грузовика. Стоявшие на карауле мужчины пили водку. В поисках сухих веток я бродил по огороду и лесной опушке: больше всего я боялся, что догорит костер. Казалось, стоит ему потухнуть, как бандиты снова набросятся на нас, точно хищники. Небо было темным, даже луна не светила. Вспомнилось распухшее лицо Тори. После ударов отца Чины она плевалась кровью – наверное, он выбил ей зуб. Я чувствовал себя жалким и убогим из-за того, что испугался его ярости и не смог ни остановить его, ни подойти к Тори. Я себя презирал. Как будто снова оказался в школе. Может, вскипятить воды и отнести ее Тори? Чтобы лечить раны, ей нужна чистая вода. К тому же ей нравится все теплое, она любит держать двумя руками кружку с горячей водой и медленно, по глотку, пить. Зачем он избил ее? Почему все обернулось так, будто во всем виновата она? Я тоже ужаснулся, когда увидел тело Тхэу, и все еще не мог поверить, что он умер. Он не был особенно приветлив со мной, потому что считал слишком маленьким, и близко мы не общались, но он обещал научить меня водить, а еще как-то раз, пока взрослые не видели, дал мне водки. Сказал, что мужчина должен уметь пить такой алкоголь залпом, и объяснил, как задерживать дыхание и осушать стакан одним глотком. Мать обнимала мертвого Тхэу и тихо причитала: «Кто же знал, что он – такой молодой, красивый, еще неженатый – пройдет через все эти мучения и вот так несправедливо погибнет на чужой земле? Если уж надо было кого-то забрать, забрал бы этих никому не нужных, бесполезных девок, почему именно мой драгоценный сын?» – ругалась она на небо. Я боялся всех этих слов. Придурки в школе называли меня неудачником. Когда им попадало от учителя, когда их посылали девушки, когда не было карманных денег, когда проливался соус от салата, когда над ними глумились старшие, даже когда начинался дождь или дул ветер, когда мимо пролетала муха, когда просто были не в настроении – они всегда винили во всем меня. Они делали меня виноватым и били. Причины побить меня находились на каждом шагу. Весь мир существовал лишь для того, чтобы подтверждать, что я неудачник. Папа вел себя так же, он во всем винил меня или маму. Говорил, что мы с мамой разрушили его жизнь. На самом деле все было наоборот – это отец развалил нашу семью. Когда мама умерла, и все невзгоды легли на его плечи, он покончил с собой.

Тори больше не сможет ехать с нами.

Как бы ни упрашивала Чина, это бесполезно.

Я должен сообщить Тори, что я не такой, что, хоть я и не смог остановить отца Чины, с остальными я не согласен. Может быть, это ее утешит? Хотя, она из тех людей, которые не нуждаются в утешении. Она – человек, который бежит от утешения. Разогревая воду, я гадал, действительно ли могу ей этим помочь. Но я чувствовал, что, если не принесу ей хотя бы теплой воды, если не встречусь с ней под этим предлогом, то больше никогда ее не увижу.

Чтобы не попасться взрослым, я вошел в дом через заднюю дверь. Я включил фонарик, прошел в зал и увидел спальник. В нем была только Мисо. Она спала, сдвинув брови. Я поставил рядом с ней кипяченую воду и позвал Тори. Откуда-то раздался глухой тяжелый стук – похоже, со стороны ванной. Я позвал громче. Послышалась негромкая брань. Меня обдало холодом. Стон. Сдерживаемый крик. Шум сцепившихся друг с другом людей, звуки ударов. Резкие толчки. Я рванул в ванную. Дверь не открывалась, и я стал пинать ее ногой. Просунув руку в пролом, я повернул замок. Тори лежала в ванне с завязанным ртом. Без штанов. Зажатый в ее руке перочинный нож часто дрожал. Она смотрела на меня стальным взглядом, хотя ее волосы были мокрыми от крови, а тело била дрожь. Тори не отводила глаз от бившего в них света. Я не мог пошевелиться. Меня сковал ее взгляд.

Один миг. Тридцать секунд, десять – нет, должно быть, не прошло и пяти секунд. Но они были долгими. Тяжелыми и страшными. Напряженными. Сердце билось так медленно, словно уже остановилось, дыхание перехватывало. Жизнь обрушилась на меня всей своей тяжестью. Все чувства и мысли, что родились когда-то и зрели внутри меня, перепутались. Я пытался догнать хотя бы одно: было ли среди них похожее на то, что я испытываю сейчас?

Тори перерезала кляп ножом. Несколько раз она пыталась выбраться из ванны, но все время поскальзывалась. Я приблизился и дал ей руку. На полу лежал младший брат отца Чины. Из его горла хлестала кровь. Тори наспех оделась и подняла валявшийся на полу револьвер – оружие, с которым дядя не расставался. Покачиваясь, она пошла в зал, приподняла сестру и осторожно ее потрясла, чтобы разбудить.

– Тори, там есть вода…… – я встретился с ней взглядом. Я отчетливо это почувствовал даже в темноте. – Она теплая. Умой лицо.

Не сводя с меня глаз, она сложила спальник и запихнула его в рюкзак.

– Быстрей умойся, Мисо испугается, если увидит.

– Ты зачем пришел? – спросила она негромко. – Ты тоже как тот ублюдок?……

– Нет! Я что, совсем больной?

– Тогда зачем?

– Беспокоился. Знаешь ведь.

Я подошел к ней и помог собрать вещи. Зачерпнув воду в ладони, она ополоснула лицо. Вдруг скрипнула дверь. Кто-то спросил:

– Еще не закончил? – это был голос другого дяди Чины, который в ту ночь держал караул и пил водку. – Давай по-быстрому, Сончоль тоже хочет!

Тори тут же разбудила сестру, спрятала ее за спиной и забросила на плечи рюкзак.

– А немая девка? С ней что будем делать? – прозвучал голос Сончоля.

– Продадим ее за хорошие деньги, – болтал дядя, стоя на пороге. – Все эти психи, которые едят детскую печень……

Затаив дыхание, мы с Тори ждали, когда дверь снова закроется. Дядя не договорил и замер на месте. Тори медленно подняла револьвер. Дом заполнился тишиной и темнотой. Внезапно в зал хлынул свет фонаря.

– Дядя, стойте! – я первым окликнул его.

Догадавшись, что произошло, тот молниеносно достал пистолет. Тори взяла его на прицел. Кто бы ни выстрелил первым – это будет конец. Я встал между ними, чтобы закрыть обзор обоим. Дядя стал громко созывать родню. Ясно. Они убьют Тори. Что же делать? Как поступить? Я осмотрелся. За спиной Тори было окно. За окном была дорога.

– Тори, окно! – шепнул я и бросился на дядю.

Раздался выстрел. Я повалил дядю на пол. В дом набежали взрослые. Лучи их фонарей заскользили по залу, и начался настоящий погром. Кто-то заглянул в ванную и выругался. Ругаясь, он проклинал Тори. Проклиная, плакал:

– Паршивая сука! Быстрее ловите и пришибите ее!

Дядя скрутил меня, зажал в угол и стал бить ногами. Они намеревались изнасиловать Тори. Как минимум трое из них. Отец Чины тоже собирался в этом участвовать? Эти вещи – сегодня они происходят впервые? Все это время Тори правда была в порядке? Я думал, что с нами она в безопасности. Думал, машина и оружие нужны взрослым, чтобы защищать нас. Думал, что злые, кровожадные люди остались только вовне. Как далеко убежит Тори? Мы еще встретимся? Я должен был остановить отца Чины, когда тот ее бил. Я не должен был оставлять ее одну. Тогда ничего этого не случилось бы? Или все-таки случилось бы когда-то? То навалившееся на меня чувство, когда я стоял обездвиженный ее взглядом, – я нашел ему имя. Но я его не скажу. До конца дней буду хранить его в секрете. И никогда его не забуду. Если хоть раз хоть что-нибудь из того, что было со мной раньше, произойдет снова, если кто-то безо всякой причины соберется побить меня или убить – я вспомню ее взгляд. Я не прощу.

Чина

Я чувствовала, что с рассветом Тори просто исчезнет. Нужно было найти способ не расставаться. Мне удалось выбраться из грузовика, пока отец не видел, но пойти прямиком в дом я не могла из-за дежуривших взрослых. Я сделала крюк, чтобы проскользнуть через заднюю дверь, и шла в обход по огороду, когда со стороны дома раздался крик дяди. Что он там делает? Я ринулась к двери. Громыхнул выстрел, и из окна выпрыгнуло маленькое черное пятно. Сливаясь друг с другом, две тени помчались по темной дороге. Я окликнула ее всего раз, и Тори обернулась. Обернулась, но не остановилась. Я бросилась за ней. Из окна раздались выстрелы: стреляла родня. «Прекратите!» – проорала я в сторону окна. Стрелять перестали. «Чина?» – позвали они, чтобы убедиться, что это я. Я отвернулась и стала искать взглядом Тори, но она уже испарилась. Я помчалась в ту сторону, где она скрылась, но вокруг была лишь темнота. Деревья выли под порывами ветра, и с каждым их завыванием темнота сгущалась. Тело налилось тяжестью. Я остановилась и согнулась, едва не задыхаясь. Через силу сделала несколько шагов, но упала на колени. Я оказалась в заточении этой тьмы.

– Чина!

Я огляделась по сторонам. Черные дома. Черные окна. Деревья, вооруженные черными сучьями. Полетел снег.

– Я должна уйти.

Тяжело дыша, я оглядывалась по сторонам. Слышался лишь голос.

– Я убила твоего дядю.

Я не могла шевельнуться.

– Не знаю точно. Скорее всего, он умер.

Я не могла говорить.

– Он изнасиловал меня, – голос задрожал. – Чина, – позвала меня Тори, – пойдешь со мной?

Все вокруг словно окаменело. Я обернулась назад. Там, откуда я прибежала, суматошно рыскали огни фонарей. Я не могла ответить. Не могла решить. Думала лишь о том, что не могу проститься. Только – с кем? Лучи фонарей приближались. Они спешили сюда, чтобы убить Тори. В дороге нерешительность чревата страданиями для всех.

Я помотала головой.

Тяжелый топот ног послышался совсем близко. Две маленькие черные тени уже растворились в высоких елях. Хлынули слезы. Куда они идут? Куда убегают? Шаги нескольких пар ног послышались рядом, кто-то пробежал мимо меня. Куда мне идти? Тяжелая рука схватила меня за плечо. Я вдруг ощутила себя так, будто меня измазали испражнениями, и резко вырвалась. «Уберите руки!» – заорала я. Вы хуже всех. Вы, все, кто не умер и сохранил жизнь, кто жив сейчас, кто преодолел путь досюда, и все равно превращает жизнь вот в это – вы хуже, хуже всех! Если живешь, если выжил, сбежав от всех тех ужасов, – нельзя поступать вот так! Можно ведь обойтись без всего этого. Зачем вы все рушите? Зачем еще больше отравляете эту жизнь, каждый день которой мы и так проводим в страхе?

Падал снег.

Медленно светало.

* * *

В пустом доме на кухне я нашла ржавые ножницы и стригла ими ногти Тори. Словно сухие, тонкие веточки, они без сопротивления ломались даже от легкого прикосновения лезвий.

– Не больно? – спросила я, подсвечивая обломанные ногти фонариком.

Тори помотала головой и тихо, медленно произнесла:

– Немножко больно, но ничего. Потри их еще.

Отстригая ногти, я прижимала язык к кончикам ее пальцев, чтобы меньше болело.

– Завтра, когда будет светло, я тебе и волосы подстригу. Сделаю красивое каре.

От порыва ветра задребезжали окна. Пламя свечи колебалось, и наши темные тени на стене медленно танцевали.

– Ты знаешь такую песню? – спросила Тори и стала тихо напевать под нос.

Я слышала эту мелодию впервые. Спросила, как она называется.

– Что-то вроде «Ма ренди пур контенто»[2].

– Ма ренди пур……

– Контенто.

– Контенто. Что это значит?

Тори пожала плечами и рассказала, что слышала ее по радио прошлой весной.

– Она мне понравилась, и я записала название. Потом нашла ее и часто слушала. Все собиралась посмотреть, о чем слова, но постоянно откладывала. Надо было найти их, пока был Интернет. Теперь я уже никогда не узнаю.

– А чья это песня?

– Это итальянская ариетта. Я даже не знаю, о чем она, но постоянно вспоминаю. Миллион раз спела ее в голове, пока мы шли вдвоем с Мисо.

– И до сих пор поешь?

Тори кивнула. Мне всегда было интересно, что у нее на душе, когда она отсутствующим взглядом смотрит в пустоту. Выходит, в это время она напевала про себя одну и ту же иностранную мелодию. Я попробовала представить себе ее чувства – чувства Тори, которая на российской земле вспоминает итальянскую песню и думает о том, что теперь никогда не узнает, о чем она.

– Точно как с «Моя ты».

– Что?

– Не знаю, о чем она, но постоянно вспоминаю.

Тори улыбнулась. Она посмотрела мне в глаза и неуверенно спросила:

– Когда ты нас увидела…… Ты не удивилась?

– Когда впервые тебя увидела?

– Да.

– Удивилась.

– А казалось, что нет. Ты спокойно с нами заговорила. Подошла к нам, помнишь?

– Конечно, я удивилась. Это было слишком невероятно, поэтому я так себя и вела.

– Невероятно?

– Ну, да. Ты сидела там, как ненастоящая. Как будто кто-то тебя туда посадил. Я хотела убедиться, что мне не показалось. А ты даже не отвечала. И не улыбнулась.

– ……Я испугалась.

– Когда увидела меня?

– Да.

– Почему?

– Потому что ты человек.

– ……А в детстве можно было бояться только привидений.

– Мы и сейчас испугаемся, если появится привидение.

– Моя мама иногда их видела.

– А она говорила с ними?

– Нет. По ее словам, они исчезали, как только она понимала, что это.

– Может, они тоже боятся людей?

– В старшей школе у меня была подружка, которая очень хорошо пела. Она мало говорила, всех стеснялась и краснела, когда выступала перед людьми…… Но, когда начинала петь, она становилась другим человеком. Глядя на нее, я поняла, что значит прирожденный талант. Я думала, что еще услышу о ней, когда мы закончим школу. Думала, она станет певицей. Но…… она шла домой с подработки, когда какой-то незнакомый человек…… ну, это называют убийством без мотива.

Тори молчала.

– Нет мотива – что тут еще говорить. Нет причины. Человека убили, а причины нет – тогда я не понимала смысла этих слов, а теперь боюсь узнать, что движет такими людьми. А привидений всяких не боюсь.

– Чина, – Тори достала перочинный нож и протянула его мне. – Возьмешь себе?

– ……Зачем?

Она не ответила.

– Он твой. Ни в коем случае не теряй его, никому не давай и не разрешай отобрать. Кого бы ты ни встретила, всегда веди себя так же, как со мной, когда мы впервые увиделись.

– Вряд ли этим можно убить.

– ……Вот именно.

Повисла тишина.

– Не умирай.

Тори ничего не сказала.

– Что бы ни случилось, вместе мы все вытерпим.

– Но как – вместе?

– Если будем рядом, то у нас получится.

Мы смотрели друг другу в глаза и произносили эти слова, когда снаружи раздались выстрелы. Тори в слезах ринулась искать Мисо. Потом ее избили и заперли. Я сама пообещала, что мы будем вместе. Я первая сказала это. С того момента не прошло и дня.

* * *

«Это так подло – убить человека из-за такого пустяка, а рука у нее твердая, она явно убила уже не одного, наверняка она и в Корее промышляла разбоем и лишь благодаря этому добралась сюда, поэтому она совсем не разговаривала и ничего не говорила о себе, а мы все это время везли убийцу, но, если бы она была послушнее, мы бы отпустили ее вместе с сестрой, ведь в таком мире, как этот, разве большое дело – расплатиться своим телом? Или она думала, что поедет бесплатно?……»

– Вы все ненормальные!

– Твой дядя погиб.

– Ты знал?

– Она убила моего брата!

– Ты тоже собирался сделать с ней это?

– Из-за этой девки мы потеряли двоих!

– Со мной когда-то случится то же самое?

– Такого не произойдет. Думаешь, я позволю?

– Думаешь, меня не тронут? Потому что мы семья?

– Не наговаривай на семью.

– Я не наговариваю. Это ты наговариваешь!

– Чина, опомнись!

– Не знаю, – я покачала головой. – Не бывает ничего такого, чего точно не произойдет.

Взгляд отца похолодел.

– Она делала из нас дураков! Мы обращались с ней как с родной, а она хотела лишь использовать нас. Она не дрогнула, даже когда подвергла тебя опасности. Она с самого начала замышляла зло!

– Ты врал!

– Ты еще не разбираешься в людях. Думаешь, каждый, кто тебе нравится, хороший?

Я хотела плюнуть ему в лицо. Папа был жалким. Папа был страшным. Папа любил меня. Я его тоже любила. И тем не менее хотелось плюнуть. А если бы он изнасиловал Тори и убил? Разве можно себе это представить? Но и такое вполне могло произойти.

– Я никогда не сомневалась в родных. Плохие или хорошие, мы – семья. Ты хоть знаешь, сколько раз я ей пообещала, что моя семья не причинит ей вреда? Мы все отвратительные! И мы способны на более отвратительные поступки. Теперь я это поняла. Поэтому, чтобы все не стало еще хуже, отныне я сама буду защищать себя. А ты защищай себя!

Отец схватил меня и стал трясти.

– Смотри! Смотри внимательно, кто тебя защищает! – закричал он.

Я оглянулась. На меня смотрела родня. Они наблюдали за тем, как я захлебывалась в рыданиях. Вдруг вспомнились их имена – не «дяди» и не «тети», а настоящие имена. Связав их лица с этими именами, я ощутила, насколько они все мне чужие. Передо мной была не семья. Каждый из нас вполне мог предать другого. Мог избить, мог бросить. Мог изнасиловать или убить. Папины обещания о том, что родные так друг с другом не поступят, имели столько же силы, сколько вырванная страница из Библии. И чтобы защитить свои ненадежные принципы, они так обошлись с Тори? Я знаю: ради меня папа пойдет на все. Выходит, поэтому он избил Тори, позволил изнасиловать ее и собирался убить? Для кого на самом деле он это делал? Чудовищные вопросы……

Родня стала обсуждать, что Кончжи они не простят. Как он мог помогать Тори, когда рядом лежал убитый ее рукой дядя? Им не нужен волк в овечьей шкуре. Я не могла потерять еще и Кончжи: вместе с ним исчезнет мое отражение, я стану чувствовать себя не пчелой, которая выжила благодаря шершню, а самим шершнем, и в конечном итоге в него и превращусь. Я буду жить, как шершень. Буду презирать цветы, мед и бабочек. Захлебываясь слезами, я прижала к себе Кончжи. Я умоляла его не уходить.

– Все нормально, – произнес Кончжи. – Не плачь. Не волнуйся. Мы еще встретимся, – сказал он.

Рю

Уезжая от сестер, которым я дала несколько банок консервов, я почувствовала себя так, будто нарочно бросаю на дороге что-то очень важное. Младшая выглядела как ровесница Хэрим. Старшая держалась холодно и смотрела на меня ледяным взглядом, будто не благодарность получила, а участвовала в сделке. Выживут ли эти девочки? А если выживут, то как далеко они смогут уйти? Эти мысли тут же перетекли в вопрос – выживем ли мы? А если выживем, то как далеко сможем уйти? Я постаралась перестать думать. Мне хотелось лишь, чтобы наши пути больше не пересекались, хотелось забыть о них раз и навсегда. Но воспоминания странно переплелись между собой, и, думая о Хэрим, я вспоминала тех двоих. О Хэрим я думала постоянно.

Тан хотел пересечь границу и отправиться в Европу: говорил, что там подготовлены условия для уцелевших, что можно будет начать все сначала. Для меня его увещевания звучали как религиозная проповедь о существовании рая.

Было время, когда всю информацию можно было отыскать с помощью одного лишь телефона; когда мы верили и руководствовались сведениями, которые выводились в маленьких окошках; когда мы поклонялись передовым технологиям, точно богу. Тан до сих пор не смог отпустить ту эпоху. Он пытался решать проблемы настоящего, мысля по-старому. Мы уже пожили той новой жизнью, о которой он грезил, и именно благодаря ей мир превратился в руины. И до распространения вируса, и в самом начале эпидемии из Интернета, СМИ, из соцсетей лились потоки информации и самых разных новостей. Информация обновлялась ежесекундно, появлялась и тут же исчезала. Правду от выдумки было не отличить. Сведения сдабривались слухами и конспирологией, день ото дня разрастались и в конце концов превратили настоящую катастрофу в повод для насмешек. Мы стали равнодушными. Тревога быстро сменилась безразличием: «Опять какая-то паника! Ладно, все будет в порядке», – бросали мы и больше об этом не думали. Теперь мы знали и без новостей: разрушенные дома и трупы, которые мы видели по пути, бандитские группировки и разбойники – это и есть наш мир, а мы в нем – беженцы.

Некоторые из нас пробуждаются медленно. Некоторые откладывают утро, когда пытаешься их разбудить. Я молилась лишь о том, чтобы Тан не лишился рассудка.

С другой стороны, я хотела поверить. Хотела разделить его веру в то, что мы будем ехать по этому огромному материку, в конце концов пересечем границу, и перед нами откроется новый мир. Если еще осталось в этом мире место, где о завтрашнем дне можно мечтать не как о чуде, я хотела бы обустроить там могилу для Хэрим. Хотела бы сжечь там ее пижаму, которую забрала с собой из Кореи, закопать ее в землях, где нет опасности, посадить на этом месте дерево и прикрепить к нему хотя бы маленькую табличку. Я хотела бы смотреть, как растет это дерево.

Мы ехали больше пятнадцати дней. В машине спали и в машине же ели. Руки и ноги задеревенели, голова не переставала болеть. Каждый раз, оказываясь в городах, мы пытались разыскать топливо, но это было непросто. Держаться за руль и долго ехать по бесконечной дороге было невозможно без мыслей о том, куда я еду и зачем. Я чувствовала себя белкой в колесе, которая бежит по одной и той же дороге. Может быть, можно не бежать вот так, а делать что-то другое? А что, если только мы не знаем, а все остальные уже нашли решение? Неужели теперь все оставшиеся в живых люди растрачивают свое время так же, как мы?……. Эти мысли слишком хорошо мне знакомы: тревога, терзавшая меня постоянно с тех пор, как я стала взрослой; вопросы, которыми я задавалась еще до того, как вирус охватил мир…… Рискуя жизнью, я бежала из Кореи, а думаю, выходит, все о том же? В итоге я ничем не отличаюсь от Тана, если мой образ мышления остался прежним, и даже в изменившейся обстановке я задаюсь прежними вопросами. Я как необновленный GPS-навигатор. Я тот самый человек, который в любой ситуации будет искать ответы на одни и те же вопросы. Тот самый человек, который даже на смертном одре будет думать: «А что, если можно было все переиграть?»

Мы остановились на окраине города. Если не удастся найти здесь бензин, нам придется либо бросить машину и идти пешком, либо оставаться здесь до тех пор, пока все-таки не раздобудем топливо. Город был мрачным и запустелым. Зимний ветер одиноко подвывал, скользя сквозь стылый бетон зданий. По дороге, покачиваясь, брел какой-то сумасшедший и размахивал руками.

Тан сказал, что поищет в округе что-нибудь полезное и вылез из машины. Через зеркало заднего вида я посмотрела на спящего Хэмина. Казалось, сейчас он откроет глаза и спросит: «А когда мы поедем домой?» Каждый раз, когда он задавал этот вопрос, я начинала сомневаться: а что, если бы мы не уехали из Кореи? Смогли бы мы уберечь Хэмина от опасности? Мы все ехали и ехали по этой бесконечной дороге, а они не тускнели – воспоминания о том месте, об улицах, объятых плачем и безумием, об охваченных яростью и страхом людях, которые убивали, разбивали и поджигали все, что попадалось им на глаза. Эти воспоминания даже не отдалялись – они не прекращали погоню за мной. Казалось, эти монстры, будто смерч, гнались за нами на всех парах. Мы правда еще живы? Мы ведь не умерли и сейчас не в аду? А что, если необходимость всю жизнь бежать в страхе – это и есть наша кара?

Тан всегда засыпал перед телевизором, лежа на диване в зале. У меня же не получалось уснуть, когда рядом был свет или слышались звуки. Если я закрывала дверь в спальню, шум телевизора слышался только громче. Многие ночи я настороженно дремала, не проваливаясь в сон, и просто ждала, когда зазвонит будильник. Будильник звенел, я поднимала детей и Тана, готовила им рис с бульоном или тосты. Проводив всех остальных, я наспех умывалась, надевала, что попадет под руку, и тоже уходила.

Я консультировала клиентов и занималась бумажной работой в одной туристической фирме в центре города. Бангкок, Пхукет, Себу, Боракай, Ханой, Тайбэй, Бали…… Я рекламировала места, о которых знала лишь понаслышке, но, описывая программы туров, держалась уверенно, будто бывала там сотни раз. Мир в те времена вовсе не казался мне ни огромным, ни бескрайним. Я думала о том, какая же маленькая и тесная наша Земля, если до самого дальнего ее уголка на самолете можно добраться за один-два дня. Даже время я перепрыгивала так, будто пересекала границы стран: только что было лето, а теперь уже конец года; еще недавно был Чхусок[3], а теперь вдруг лунный новый год. За такими открытиями незаметно проходил год. По дням зарплаты я определяла, что прошел еще один месяц. А в условленную дату деньги со свистом улетали со счета. Я много работала, но денег никогда не хватало. Все важные дела приходилось либо откладывать на потом, либо делать их кое-как. Семейные путешествия, семейные фотографии, дни рождения, похвалы, утешения, фразы – «Как прошел день?», «Ты так выросла», объятия и слова любви, обещания запомнить сегодняшний день и ждать лучшего от завтрашнего, тихо наблюдать, желать спокойной ночи – так было со всем.

Иной раз, опомнившись, я понимала, что кричу на детей. Я пыталась сдержаться, но без толку. Если не на детей, то я злилась на посуду в раковине. Злилась на перекрутившиеся друг с другом вещи в стиральной машинке. Злилась на шум пылесоса. Злилась на кружившую в воздухе пыль. Времени купить себе косметику у меня не было, поэтому я вместе с детьми мазалась их детским кремом. Не было времени сдать в химчистку зимнее пальто, поэтому до Нового года я ходила в осенней ветровке, пока не простужалась. Горшки с засохшими цветами, продукты с вышедшим сроком годности, несезонная одежда, старая обувь, коробки, сломанные вещи и все прочее, у чего в квартире не было своего места, складировалось там, где придется. Дом становился теснее, секреты детей росли, слов Тан произносил все меньше, а я исхудала и высохла. Я была уверена, что прикладывала все усилия, чтобы жить нормально, но время от времени, будто налоговые уведомления, меня посещали мысли о том, что усилия тут совсем ни при чем. Моя жизнь постепенно распадалась на части. Я на работе, я с детьми, я с Таном, я наедине с собой – все эти «я» до противного отличались друг от друга. То, что называлось мной, было разобранным пазлом. Я забыла, какой была на первоначальной картинке, и кусочки моего пазла разъединились и разбросались по разным местам. Что-то во мне пошло трещинами, и казалось, что когда-нибудь мы распадемся окончательно: я и я, я и Тан, я и дети.

Однажды на курсах Хэрим упала с лестницы и сильно поранилась. Ее лицо было в царапинах, тело – в синяках, а на руку ей наложили гипс. Я выпросила у директора четыре выходных дня и решилась взять одноместную палату. В чистой тихой палате я присматривала за Хэрим и Хэмином. Дни, когда я наконец смогла побыть вместе с детьми, показались мне отпуском. Жизнь вдруг стала похожа на белый торт, покрытый шоколадом и украшенный надписью – «Поздравляем!» Несмотря на боль в боку, Хэрим то и дело смеялась, послушно ела больничную еду и не привередничала.

Хэмин ни разу не ранился, точнее, я думала, что он ни разу не ранился, но на его теле было множество шрамов, о которых я даже не знала.

– Хёнсу из садика вечно меня пинал, а воспитательница только говорила: «Не ссорьтесь», а на тхэквондо один старший обзывал меня сукой, а когда я тоже обозвался, он позвал меня на лестницу и сказал, что, если я еще раз вякну, он придет ночью с ножом к нам домой и всех зарежет, и пожар устроит, а я испугался, что вы все умрете, и поэтому стал слушаться и украл ему в магазине бутылку сочжу, а еще один раз я играл на площадке, и мяч застрял под забором и не вытаскивался, я стал его доставать, весь испачкался и кожу содрал, а потом уже стало темно, но я боялся, что ты будешь ругаться, и пытался достать его, а он только сильнее застревал, и тогда я пошел домой без мяча, но ты была так занята жизнью, что не заметила……

– Что? Чем занята?

– Жизнью, – ответил Хэмин. – Ну, ты же говорила, что занята жизнью.

– Когда?

– Не помню. Просто ты сама так сказала.

Я считала, что главное в жизни – семья, что нельзя жертвовать семьей. Только времени, которое я могла бы провести вместе с ними, у меня не было. Если бы я перестала работать, то нам не хватало бы денег. Если бы не хватало денег, то пострадали бы дети. Им было бы сложно дружить со сверстниками. Они превратились бы в изгоев, если бы не жили в доме от приличного застройщика и не ходили на те многочисленные курсы, которые посещали остальные. Разве можно было залечить такие раны одной лишь родительской любовью? Я не знала, как избежать косых взглядов и пренебрежительного отношения других. Не знала, и потому не смогла бы научить этому своих детей. Иногда такие вещи объяснялись в книгах и на личностных тренингах. Только это ничем не отличалось от изучения кулинарии по одной только ее теории. В конце концов, зарабатывать деньги было проще всего. С деньгами можно было подтянуть жизнь детей до нормального уровня, но в таком случае приходилось жертвовать временем, которое я могла провести вместе с ними.

В какой-то момент Тан стал задерживаться на работе. Хэрим тогда только пошла в школу. Пару раз в неделю он обязательно возвращался домой в два-три часа ночи. Первые несколько месяцев – мертвецки пьяный. Следующие полгода – уже трезвый, но так же поздно. Ночевки вне дома участились. Я поняла, что у него появилась связь на стороне, но делала вид, что ничего не замечаю. Сил на то, чтобы устраивать сцены и выяснять отношения, у меня не было. К тому же я хотела избежать всех тех чувств, которые закипят между нами, если он поймет, что я все знаю. Некоторое время я подумывала о разводе, но такое решение казалось слишком обременительным. Да и перекраивать жизнь заново было бы тяжело. Я решила, что если он должен вернуться, то вернется. И он вернулся. Мы вели себя так, будто ничего не произошло. Без признаний, без прощений мы просто стерли этот период из своей памяти, будто его и не было. Я думала, что расспрошу его потом, если вдруг вспомню о его измене в старости, пусть тогда и нельзя будет ничего изменить. Я не хотела сделать себе еще больнее, узнав обо всем сразу.

Хорошо ли я живу? Не помню, когда впервые начала задумываться об этом. Наверное, все началось с вопроса – смогу ли я хорошо жить? Я заканчивала институт. Туманное «завтра» пугало, но тогда я еще с оптимизмом думала о том, что все как-нибудь да сложится. Следующие три года после выпуска я кочевала из одной организации в другую, пока не устроилась в фирму по продаже косметики и не занялась импортом американских товаров. Там я по крайней мере смогла работать по специальности. В те дни, когда я ходила на работу, возвращалась домой поспать и снова шла на работу, знакомая из школы познакомила меня с Таном. Мы встретились пару раз, поужинали, попили кофе. Мы оба были заняты, поэтому не могли часто встречаться и созваниваться, но раз в три-четыре дня интересовались, как у другого дела. Мы оправдывались тем, что времени позвонить совсем не было, и оба верили в эти слова. Так мы провели год, от случая к случаю интересуясь делами друг друга. В то время работа была важнее любви и брака, а наши чувства не были ни горячими, ни холодными настолько, чтобы решиться на признание или расстаться.

Однажды летом, когда праздники совпали с концом недели и выдалось четыре выходных дня, Тан позвал меня в кино на ночной сеанс. Мы вышли из кинотеатра в пятом часу утра. Иногда я не спала в это время из-за работы или корпоративов, но быть в таком ясном сознании и получать удовольствие от чего-то в четыре утра – такого не случалось очень давно. Мы заварили лапши и поели кимпаб за столиками в круглосуточном магазине, взяли холодный кофе и пошли в сторону местного парка. Таким было наше первое свидание.

– У меня дома нет ничего, кроме холодильника и кровати, – ни с того ни с сего сообщил Тан. – Плита, обеденный столик, диван, рабочий стол, телевизор…… Ничего этого нет. Дома я только сплю.

У меня было так же. В первую очередь потому, что моя комната была слишком мала для того, чтобы все это разместить.

– Я прожил так несколько лет, а потом стал задумываться, такой ли жизни я на самом деле хочу. Когда ухожу утром на работу, мне кажется, что все нормально, но когда возвращаюсь домой, задаюсь вопросом – нормально ли это?

Каждый день я думала о том же. Словно раскачивалась на качелях в пустом парке между «нормально» и «правда нормально?»

– Когда женюсь, буду жить как следует. Как надо. Точно!

Я усмехнулась. «Поступлю в университет – похудею, найду парня, стану жить по-человечески», – обещала я себе в выпускном классе. «Устроюсь на работу – буду ходить в театр, по выходным буду ездить в путешествия, буду часто встречаться с друзьями, научусь играть на скрипке», – убеждала я себя на последнем курсе университета. Мысль о том, что мы с Таном очень похожи, дала мне спокойствие. Для того, чтобы начать отношения или выйти замуж, мне было нужно именно это: не трепет, не страсть, а спокойствие. Так наш роман начался и развивался тихо, без особых ссор или обещаний. Мы не сомневались, не ревновали, не вмешивались в дела друг друга и ни в чем не упрекали. Признавались ли мы в любви? Не помню. Наверняка был период, когда без этих слов было не обойтись. Но он быстро закончился. «Как-нибудь сходим на мюзикл. В конце года точно сходим на выставку. В этом году съездим хотя бы на Чечжу», – казалось, в любви мы убеждались с помощью таких пустых обещаний. Из всего множества планов мы осуществили только один – свадьбу. Потом родилась Хэрим. Никто не говорил мне, что любит, поэтому и дочь таким словам я никогда не учила. И все же, когда ей исполнилось пять, она произнесла это сама. Когда она простодушно сказала – «Мама, я люблю тебя», – я обняла дочку и……

Я вздрогнула и открыла глаза. Тан колотил в дверь и жестами просил быстрее открыть. Я тут же разблокировала замок. Забравшись в машину, Тан пригнулся и выставил перед собой пистолет. Издалека медленно и волнообразно на нас надвигалась какая-то черная масса. Что-то похожее на огромного зверя, покрытого черным мехом. Повеяло знакомым холодком, на коже выступили мурашки. Где-то внутри моего онемевшего тела все еще смутно тлела тоска по объятию Хэрим. Мне приснилось? Я пережила все это на самом деле, но как реальность может оказаться сном? Я обернулась и посмотрела на Хэмина. Он уже проснулся и, не моргая, смотрел вперед.

– Прячься! – скомандовала я. – Быстро, лезь под сиденье!

Он послушался и даже не заплакал. Черная масса подбиралась ближе и постепенно увеличивалась. Это надвигавшееся на нас темное нечто казалось нашей судьбой, нашей изнанкой, тенью, вобравшей в себя всю скорбь и страхи людей, поэтому, чем бы оно ни оказалось, я не удивилась бы ничему. Сил на удивление просто не осталось.

– Это люди, – произнес Тан. – Их много – не двести-триста человек. Намного больше.

Он не переставал целиться и дрожал. Если на нас нападет столько людей, будет лучше, если он застрелит из этого пистолета Хэмина и меня, а потом покончит с собой.

Низкий, темный, похожий на дым, звук, настиг нас раньше людей: они пели. Люди несли кресты и белые знамена, будто провожали умершего, негромко бубнили что-то под нос и напевали мелодию. Они шатались, выглядели уставшими и печальными. Со скорбными, будто жалующимися лицами, люди струились мимо нас тихой рекой. Мы вышли из машины как заколдованные. Тан держался за меня. Хотелось спросить, откуда они пришли, куда идут, что они видели по дороге, где они собираются остановиться, что в конце концов значит их пение. Они все пели по-разному. Мелодии накладывались друг на друга, сливались и звучали как одна песня. Мы смешались с толпой. Нужно было найти кого-то, с кем можно было поговорить. На смеси корейского и английского я попыталась к кому-нибудь обратиться. Исхудалая заплаканная женщина схватила меня за руку. Я понимала ее речь с большим трудом.

– Все границы заняты вооруженными отрядами. Они убивают людей, отбирают их вещи и преумножают свои силы. Город превратился в человеческую скотобойню! Дым и запах от костров, на которых жгут трупы, сводит с ума живых, и они превращаются в обезумевших монстров! По этой земле, на которой день и ночь идет война, льются реки крови! Они безжалостно рушат все! – женщина вцепилась в мою руку крепче. – Нам нужно идти вместе! Нельзя умирать! Этот мир превратился в ад, и как бы мы ни старались быть хорошими, то, что мы живем в этом мире, само по себе делает нас дьяволами! Нам нужно держаться вместе. Мы постоянно, не теряя ни секунды, должны видеть друг друга, касаться друг друга, петь и не забывать, что значит быть людьми!

Я подняла глаза и осмотрелась: в окнах зданий виднелись лица. Единицы – но некоторые все же выходили наружу и присоединялись к людскому потоку.

Тан за руку вытянул меня из толпы. Я рассказала ему все, что услышала от той женщины. Он не собирался верить ей – сказал, что нельзя принимать за правду бредни сумасшедших.

– Хорошо, может, они сумасшедшие, но там есть и дети. Значит, они все-таки не настолько сошли с ума, чтобы вырезать детскую печень и есть ее или продавать детей.

Тан в замешательстве закусил губу. Я с трудом сдерживала готовое сорваться с языка – «Давай пойдем с ними!» Тан тоже чему-то сопротивлялся. Он кусал губу, чтобы не потерять самообладания, и тревожно дышал. Мы стояли на дороге и медлили с решением до тех пор, пока пение не слилось с воем ветра. Они говорят правду? Или это их пророчество? Можно ли ехать к границе? Или лучше остаться здесь? Ближайшая граница с Казахстаном – там тоже бандиты? Если мы переберемся в Казахстан, что-то изменится? Мы будем идти и идти, но куда мы в конце концов придем, если, конечно, нам повезет выжить? Правильный выбор вообще существует? Мне до сих пор непонятен смысл нашего бегства. Я встретилась взглядом с Хэмином, который смотрел на нас, прильнув к окну. Он даже не плакал, пока мамы с папой не было рядом. Хэмин спокойно посмотрел на меня, а потом потер глаза, будто только проснулся, будто смотрел мультик по телевизору, и сунул палец в нос.

– Все нормально, – сказала я, возвращаясь в машину.

Я открыла заднюю дверь и обняла сына. По нам скользили взгляды тех, кто подсматривал на улицу из-за задернутых штор.

– Все нормально. Это тоже жизнь, – поглаживая Хэмина по спине, утешала я себя.

– Мам, писать! – произнес он, заерзав у меня в объятьях.

Защищать то, что нуждается в защите, избегать того, от чего нужно держаться подальше, не верить кому попало, и сохранить чувство стыда, если вдруг придется совершить что-то непростительное. Нужно каждый день сомневаться в том, что я еще жива. В Корее жизнь была такой же. Нынешняя жизнь ничем от нее не отличается. Нет, отличается! Теперь можно перестать быть небрежной по отношению к любимым. Можно внимательно прислушиваться и присматриваться ко всем словам и действиям и относиться к ним бережно. В Корее я этого не могла. Дорогих мне людей я откладывала на потом – ведь у меня было завтра. Ведь я могла переносить все на другие дни. Ведь я верила, что у меня есть долгое-долгое будущее. Сейчас так нельзя.

Я вышла из машины и закутала Хэмина в куртку. Мы зашли в переулок между зданиями. Перед тем, как опустить штаны, Хэмин попросил:

– Мам, не смотри!

– Хорошо, не смотрю, – сказала я, поворачиваясь спиной.

Сказала, но все равно обернулась и посмотрела на него. От его пролившейся на стену прозрачной мочи заклубился белый пар. В нем чувствовалось тепло. Хэмин позвал меня. Притворившись, что не смотрела и ждала его оклика, я подошла к нему и обняла. От смущения он попытался вывернуться, но отталкивать меня не стал. Я должна защищать. Я не должна забывать, что значит быть человеком. Если Хэмин снова спросит, когда мы поедем домой, я должна ответить. Я должна постараться все ему объяснить. Жизни, которую можно отложить, больше нет. Я должна сказать ему, что люблю.

Тори

Я долго лежала под пледом в заброшенном сарае. То проваливалась в глубокий сон, то испуганно просыпалась, то снова засыпала. Собраться с силами не удавалось. Сколько бы я ни кипятила снег и ни пила воду, во рту была сухость. Хотелось поговорить с Мисо, но веки слипались. Я старалась гнать от себя вопросы, но ничего не выходило. Вопросы – сон это или уже смерть?

Было страшно: что, если я заболела той же болезнью, которая забрала маму? По сравнению с физическими, психологические муки выносить было гораздо сложнее. Казалось, меня стиснула исполинская рука зверя по имени Страх и тащила куда-то в сторону смерти. Я была согласна даже на сделку. Если в моей жизни осталось хоть что-то, чем можно было откупиться от смерти, я согласилась бы без раздумий. Еще совсем недавно я барахталась, пытаясь выжить, но при этом постоянно думала о смерти. Зачем умирать? Действительно ли мы должны были умирать? Нужно ли умирать вообще? Что нас ждет после смерти? Я была так занята этими мыслями, что совсем не думала о жизни. Меня поглотили раздумья о том, что будет со мной, если умрет Мисо, и что будет с Мисо, если умру я. Зря я это делала. Нужно было сосредоточиться на мгновениях своей жизни. А про то, что будет потом, и думать нужно было потом.

Склонившееся надо мной лицо Мисо было нечетким, как будто вот-вот рассеется. Она покопалась в сумке и достала последние консервы – две банки фасоли, которые дала нам та женщина. Мисо сварила их вместе со снегом, размяла и стала по ложке заливать в меня. Подступила тошнота, но я стерпела. Мисо медленно, настойчиво и долго заталкивала еду мне в рот.

* * *

Я открыла глаза.

Мисо видно не было.

Сознание тут же прояснилось и похолодело, точно зимнее небо. Руки и ноги еще ныли, но тяжести в них уже не было. Я открыла дверь, вышла наружу и попыталась разглядеть следы. Все подтер не прекращавший падать снег. Если Мисо исчезнет, я не смогу ее найти. Даже если я буду звать ее во весь голос, она меня не услышит. Я стояла неподвижно и прислушивалась к звукам: доносились лишь хлопки срывавшихся с деревьев снежных шапок. Понять, был ли теперь рассвет или закат, я не могла. Сколько я проспала, я тоже не знала. Но если Мисо кто-то похитил, я узнала бы об этом, даже будь я одной ногой в могиле. Я узнала бы даже с того света! Если Мисо сама вышла из амбара, то на ее месте я бы…… Я осмотрелась. Рядом с амбаром стоял дом с выбитыми стеклами. Я достала револьвер и открыла входную дверь. Осмотрела каждый уголок внутри дома, но Мисо там не было. Я вышла наружу, отворила низкую калитку в заборе и встала посреди дороги. По обеим ее сторонам жались друг к другу низкие деревянные домишки.

Казалось, во всем мире осталась только я одна.

Ядовитое чувство. Жалкое, глупое чувство, которое я пыталась отогнать от себя, но оно, будто прилипшая к черной одежде белая пыль, постоянно меня сопровождало и нервировало. Что-то вроде одиночества. Я до жути от него устала. Оно так въелось в меня, что почти полностью подчинило себе. Куда все ушли? Куда ушли все люди, что в мире стало так тихо? Я смотрела то налево, то направо, но не могла решить, куда мне идти. Казалось, куда я ни пойду, я отдалюсь от Мисо. Я решила подождать, пока считаю до ста. До ста я добралась быстро. Посчитала еще раз. Тревожно осмотрелась по сторонам: медленно темнело. Я решила пойти направо и, опираясь о забор, стала пробираться по снегу. Через шесть домов дорога свернула. На повороте я обернулась и увидела: с дальнего конца поселка ко мне приближался мой темный ангелок. Я побежала навстречу. По дороге несколько раз упала. Мисо потерла глаза рукавом и сделала удивленное выражение лица. Когда я расплакалась, она протянула ко мне руки и обняла.

Мисо достала из кармана сухие кукурузные зерна и зажигалку. Из внутреннего кармана она вытащила бумажный кулек с макаронами. Сказала, что нашла их в доме на углу. Сказала, что там еще осталась еда, которую она не смогла принести. Сказала, что дом небольшой, но в нем много книг. Сказала, что книги стоят вдоль стен, поэтому внутри тепло.

– Больше одна не ходи.

Мисо следила за моими губами.

– Когда ты болеешь, я должна делать все.

– Все равно одна не ходи.

– Я уже могу делать сама хотя бы такие вещи.

Я медленно показала несколько размашистых жестов, которые означали – «Не оставляй меня одну!»

Книг действительно было много. Был и длинный стол. Я рассматривала книгу за книгой: страницы были испещрены незнакомыми буквами. «Может быть, здесь и карта есть?» – понадеялась я, но так ее и не нашла. Словаря я тоже не нашла. Если бы я могла разобрать буквы на вывесках или дорожных указателях, если бы смогла понять местную речь, мы были бы в меньшей опасности. Когда поправлюсь, нужно будет добраться до города. Нужно найти книжный. У меня появилась цель, и на душе стало чуть спокойнее. Возникло стремление.

Под длинным столом я постелила спальник с пледом и велела Мисо ложиться спать. Отыскав на заднем дворе ведро, я собрала в него снег. Затем растопила его над костром, который развела в кухне с большим окном. Размоченной в теплой воде книгой я смыла с себя остатки засохшей крови: бедра и грудь, живот, плечи и подмышки были перепачканы. Мисо выбралась из спальника и наблюдала за мной, привалившись к косяку.

– Не переживай, мне не больно. Иди спать.

На самом деле было больно. Все тело ломило. Я еле двигалась.

– Чем мы провинились? – спросила Мисо.

Я задумалась.

– Слушай. Если кто-то будет тебя обижать или попытается причинить вред, ни за что не терпи! – я попыталась передать ей смысл моих слов как можно медленнее.

Я совру, если скажу, что не предполагала такого исхода. Я была начеку с того самого мига, как мы сели в грузовик: «Я им не семья. Я всего лишь девчонка, подобранная на дороге». Некоторые нагло рассматривали мое тело, когда Чины не было рядом. Их взгляды были презрительными и в то же время властными. Они нарочно касались меня или с ухмылками на лицах запугивали. Это ощущение…… Словно я была насекомым. Люди, которые презирали меня и не считали за человека, которые смотрели на меня как на ничтожество и опознавали во мне лишь то, что я женщина – я изо всех сил пыталась не приближаться к ним, не встречаться с ними взглядом и не говорить. Я старалась не выдавать свое присутствие.

Мисо очнулась от своих раздумий и задвигала руками:

– А я только радовалась тому, что мы можем ехать в машине, что рядом есть Кончжи и Чина.

Разумеется, и я так думала. Хорошее было близко, оно разрасталось, постепенно прикрывая собой плохое.

– Это я виновата.

Я оттопырила большой и указательный пальцы:

– Ты не виновата, что чувствовала себя хорошо.

– Когда ты поранилась, я ничего не знала. Я спала. Это тоже моя вина. Я ни о чем не знаю, когда закрываю глаза.

– Твоей вины здесь нет. Хватит упрямиться и иди спать.

Мисо с расстроенным видом залезла обратно в спальник. Вдруг в памяти вспыхнули слова: «Я буду слушаться. Буду мало есть. Буду мало спать. Сделаю все, что потребуется», – сцена то ли из книги, то ли из какого-то фильма. Вспомнилось то чувство стыда и непонятного гнева, которое вызвала во мне эта фраза. Стоило всего раз подумать о ней, как слова стали прокручиваться в моей голове, будто заклинание. Я попыталась произнести их, чтобы отпустить от себя. Язык сопротивлялся. Мисо нарочно выдумывала себе вину. Возможно, чтобы понять ситуацию и принять расставание, это было ей необходимо. На сердце потяжелело.

Во сне я увидела Ёну. Я бродила по какому-то ночному рынку и искала ее. Люди вокруг ели, выпивали и громко разговаривали. Ее желтый рюкзак мелькал в толпе. Я настойчиво звала: «Ёну! Ёну!» – но она не оборачивалась. Чтобы догнать ее, мне нужно было пройти через мужчин, которые сидели в кругу, пили какой-то белый алкоголь и играли в хватху[4]. Мужчины перегородили мне дорогу. Я споткнулась то ли о порожек, то ли о камень, то ли о чью-то ногу и упала. «Ёну, наверное, тоже здесь упала», – подумала я и вдруг разозлилась. Но во сне выплеснуть гнев невозможно. Попытаешься закричать – голос не прозвучит, а начнешь махать кулаками – в ответ тебе лишь рассмеются. Я бродила по лабиринтам рынка, пока не вышла на пустырь, на котором бушевала песчаная буря. Опускалась предрассветная синева. Ёну подъехала ко мне на старом скутере. Чтобы скрыть переполнившие меня чувства, я зачем-то делала вид, что мне все равно. Вдруг место изменилось. Садилось солнце, мы с Ёну шли по морскому берегу мимо илистой отмели, которая проступила после отлива. Было людно. Яркие закатные лучи превращали людей в черные тени. В небе кружили черные чайки. Мне не давали покоя разлетавшиеся на ветру волосы: хотелось быть красивой перед Ёну. Ёну, шагавшая впереди меня, нагнулась и что-то подняла с ила. Это был клочок бумаги с расползшимися по нему буквами. Мы внимательно его рассмотрели. Ёну сказала:

– Это бумажка, которую я давным-давно потеряла.

– Где?

– Ее унес ветер, когда мы переезжали.

– А почему она здесь?

– Кружила, кружила и оказалась здесь.

– Но как она сюда попала?

– Так же, как и мы, – рука Ёну с клочком бумаги подрагивала.

– Что там написано? – спросила я у нее.

Вдруг налетел ветер. Бумажку унесло.

«Ёну приснилась мне из-за книги», – думала я, глядя в темноту.

А мы? Встретимся ли мы, если будем кружить по миру?

Ёну сортировала книги в библиотеке. Иногда я катала ее библиотечную тележку вместе с ней. Усаживаясь между полками с двухсотыми и трехсотыми номерами, к которым редко кто-то подходил, мы могли проводить долгие минуты наедине, и никто нам не мешал. В этом тихом, теплом месте мы неслышно открывались, обнажали тайны, ласкали сердца друг друга и делили на двоих время, принадлежавшее только нам. В те дни я заставила ее пообещать: в будущем, когда станем взрослыми, мы ни в коем случае не должны вступать в брак с другими. «Я хотела бы жениться на тебе, но не могу. Поэтому обещай ни с кем не делать то, что не можешь сделать со мной». Мне даже представить было противно, что Ёну может держать не мою руку, а чужую, целоваться с другими или прижимаясь щекой, шептать кому-то свои секреты. Я готова была возненавидеть ее лишь за одни эти мысли. Я устраивала сцены, когда чувствовала, что она хоть немного от меня отдалялась, и одновременно боялась, что от такой меня она однажды отдалится навсегда. От страха я еще сильнее раздражалась и сильнее к ней приглядывалась. «Ну почему ты мне так важна?» – изводилась я и не давала жить ей. Как я могла быть такой дурой? А сейчас я уже не такая? Теперь я живу по-другому? Мы поступили в разные университеты, стали меньше созваниваться и расстались даже без предложения расстаться, но это не значит, что я жила дальше, позабыв о ней. Я никогда не чувствовала к ней безразличия. Ёну во мне навсегда. Даже глядя на Чину, я вспоминала о Ёну. Стук сердца всегда значит для меня только одно. Ёну еще жива? Она тоже встречает меня во сне? Она тоже хочет быть для меня красивой хотя бы там?

Утренний свет делал комнату темнее. Я вылезла из спальника, пробежала взглядом по лежавшей на столе книге и достала из рюкзака «Недосягаемую страну». Подойдя к окну, я открыла случайную страницу.

Зима длилась несколько месяцев. Только в мае появилось солнце.[5]

Мне не хотелось думать о Чине, но не думать о ней я не могла. Я заглянула в зеркало в углу комнаты и сняла шапку. Помяла жесткие, слипшиеся от засохшей крови волосы.

Она обещала сделать мне красивое каре.

Чина предложила бы подождать, пока не станет совсем светло. Велела бы помыть волосы в теплой воде. Она бы их посушила, выровняла расческой и взяла в руки ножницы. Она резала бы не торопясь, внимательно отмеряя длину. Я смотрела на себя в зеркало и представляла весь этот процесс. Потом достала перочинный нож и прядь за прядью стала кромсать волосы так, будто выдирала сорную траву. Срезав все кровавые пучки, я отряхнулась. Снова надела шапку, собрала с пола упавшие клочки волос и бросила их в огонь.

Снегопад закончился. Страх исчез. Его место заполнило смирение. Если бы я могла сложить свои тревоги так, чтобы их не было видно, я бы спрятала их подальше от глаз. Весна придет, если мы будем живы. Сколько дней прошло с тех пор, как мы оказались в России? Я не могла даже прикинуть. Я спросила у Мисо, но она лишь пожала плечами. Она родилась девятого февраля. Если мы уехали из Кореи в декабре, то совсем скоро должен быть ее день рождения. Хотя не исключено, что он уже прошел. Нужно было считать дни.

Я взяла Мисо за руку.

Мы пошли по реке на север.

Чина

Я не хотела ничего говорить и ничего не говорила.

Постоянно вспоминался последний вопрос Тори. Я пыталась понять, почему отступила назад в тот миг. Думала, что эти размышления помогут мне быстрее понять причину, но она стала лишь более расплывчатой.

Тетя сильно заболела. Жар, понос, рвота – по этим симптомам было сложно понять, чем она больна. Все боялись, что она подхватила вирус и не приближались к ней. У тети начались зрительные и слуховые галлюцинации, но никто за ней не ухаживал, и она погибла. Она рыдала и злилась в одиночестве, а потом отобрала у отца ружье, засунула дуло в рот и спустила курок. И земля, и река были укрыты снегом, поэтому могилу выкопать мы не смогли. Оставили ее тело в лесу.

Грузовик, ехавший первым, не смог объехать выбоину на дороге, встал на дыбы и опустился. Лопнула шина, они не смогли затормозить и упали в яму. Дядя, который был за рулем, и сидевший с ним на переднем сиденье двоюродный брат погибли. Мы отнесли их тела в густую чащу и присыпали снегом.

Осталась одна машина и шесть человек: младший брат отца, мамин брат, тетя и ее муж, папа и я. Чувство отчаяния, бессилия перед лицом неведомой заразы, которая довела мир до такого состояния, постепенно ослабло. Причиной гибели мог стать не только вирус или бандиты, но и автомобильная авария, и обезвоживание. А стрелять друг в друга могли и знакомые люди. Отец переживал лишь за бензин. Бак постепенно пустел. И машин, и людей, замеченных на дороге, становилось все меньше.

Папа сказал, что мы добудем топливо в большом городе и доберемся до Москвы. Он решил, что там мы разведаем обстановку, а потом пересечем западную границу. Я хотела спросить, зачем нам ехать дальше. Но папа не допускал даже мысли о том, что можно остановиться. То и дело попадались места, где разделявшее равнину бесконечное полотно асфальта потрескалось или провалилось. Несколько раз машина едва не перевернулась. Никого уже не удивляло, когда грузовик вдруг начинал трястись или подпрыгивать. Удивляло лишь то, что мы стали настолько апатичными, что, наверное, не заметили бы даже собственной смерти.

Кончжи сейчас идет к теплому морю? Тори в нашу первую встречу сказала, что они идут туда, где садится солнце. Они до сих пор направляются в ту сторону? Наступит весна, оттает земля, реки, и мир позеленеет. Расцветут цветы, завяжутся фрукты под горячими лучами солнца. Сколько бы люди ни стреляли друг в друга, сколько бы они ни разрушали и ни убивали, природа будет заниматься своим делом. Мне хотелось остановиться и встретить весну. Хотелось жить там, где деревья, цветы и чистые реки – так, чтобы и самой забыть, человек я или ветер. Хотелось встретить кого-то, кому знакомо чувство стыда.

За деревней с приземистыми домами показалась невысокая горная дорога. За горой мы увидели заледеневшее водохранилище, а за ним – еще одну похожую деревню. Недалеко виднелся город с бетонными зданиями. Даже со стороны было заметно, что город крупный. Крупный и безжалостно разрушенный. Груды разломанных бетонных плит, раскуроченные и разваленные здания, будто кучки рваной бумаги…… Странно: такие руины объяснили бы только пушечные выстрелы или землетрясение. До сих пор мы видели множество заброшенных и сгоревших домов, но чтобы бетонные здания превратились в крошку, как будто их растоптал великан, – таких разрушений я еще не встречала. У захвативших его бандитов были пушки или танки? Рассмотрев город в бинокль, папа быстро спустился с крыши фургона и повернул машину на тихую лесную тропу. Он рассказал, что видел десятки танков, пламенеющие костры и людей, которые передвигались группами. Папа решил переждать в лесу, чтобы немного понаблюдать.

Совсем скоро по ведущей в город дороге проехала колонна военных грузовиков – будто длинный-предлинный поезд. В фургонах были люди, багаж и оружие. Была даже пушка, которую прежде я видела лишь в кино. Непохожие на военнослужащих люди перевозили объекты, которые явно предназначались для армии. Куда они направляются, нагруженные этой опасной техникой? Откуда они вообще взялись? Масштаб происходящего очевидно отличался от всего, с чем мы сталкивались по дороге. Возможно, все это время мы были в метрах от опасности. Что, если страшный рок давно шел за мной по пятам? Наблюдая за тем, как проезжает перед нами вереница военных грузовиков, я не могла думать ни о чем другом. Если бы мы хоть немного замешкались или, наоборот, проехали бы чуть дальше, нас бы обязательно заметили. Допустим, они не причинят нам вреда. Допустим, они не станут целиться в нас из пушек, а разрешат встать с обратной их стороны.

За пушкой или перед – я этого не хочу. Я хочу держаться как можно дальше от таких вещей.

Папа был убежден, что началась война: «В стране идет движение. Ты хоть знаешь, сколько здесь ядерного оружия? Пока не поздно, мы должны пересечь границу». Отец развернул карту и стал искать ближайшую к нам границу. Я не понимала: какие в сегодняшнем мире могут быть страны? Не говоря уже об армии. Если бы все это существовало, мы с самого начала не смогли бы покинуть Корею. Это всего лишь бандиты, которые имитируют военных. Папа сказал, что в этих краях много ядерного оружия – в таком случае, если эти люди им завладели, то бежать нам нужно не на запад и не на юг, а на север. Нужно спрятаться в горах и жить как лесные звери. Но папа был непреклонен: «Если мы будем ехать без остановок, то доберемся до границы меньше чем за день». Он залил остатки бензина в бак.

Когда темнота сгустилась, папа снова забрался на крышу фургона и стал рассматривать город в бинокль. Спустившись с грузовика, он завороженно произнес:

– У них есть электричество! Они пользуются электричеством! Там светятся окна в зданиях и фонари!

Выходит, там работают электростанции. Это было сильнейшим искушением: если есть электричество, значит, там меньше голода и холода.

– Куда мы поедем? – спросил дядя.

Папа молча покрутил в руках бинокль, а потом ответил, что пока будем просто двигаться дальше.

– Куда – дальше? – снова спросил дядя.

– У меня плохие предчувствия, – ответил отец, садясь за руль.

– Так куда мы едем-то? Нужно яснее выражаться! – проворчала тетя, залезая в фургон.

Грузовик медленно выехал на дорогу.

Мы проехали половину России вот так – как багаж. Когда мы только прибыли в эту страну, в фургоне было тесно. Он был набит цистернами с бензином и коробками с предметами первой необходимости. Приходилось связывать их крепкой веревкой, чтобы они не упали и никого не придавили. Когда мы расстилали спальники и ложились спать, внутри фургона, будто пылинки, кружили звуки дыхания, храп, сонное бормотание. Теперь фургон совсем опустел. Еда и бензин закончились гораздо быстрее, чем мы предполагали. Родственники погибли по причинам, которых мы не предвидели. В пути мы стреляли по людям, чьих лиц не видели, а имен не знали. Мы бросили Кончжи на обочине. А Тори…… Где бы мы ни обосновались, нам придется всю жизнь жить с теми увечьями, которые нанес нам этот путь. Кто знает, может быть, то, что я выжила – это не чудо, а тяжкая ноша, которую мне придется нести.

Со всех сторон загремели выстрелы. Грузовик затрясся и сильно накренился. Пулеметная очередь дырявила фургон. Грузовик резко снизил скорость и остановился. Тетя в углу упала ничком. Дядя собрался открыть дверь, но муж тети его остановил.

– Если мы сейчас не выберемся отсюда, нас изрешетят! – оттолкнул его дядя.

Дверь открылась: необъятная равнина, пробирающая тишина. Это затишье дышало злобой.

– Сда… сдаемся! – выкрикнул тетин муж. – Давайте сда…… – его заглушила автоматная очередь.

Фургон строчкой пропороли пули, дядя рухнул на пол. Вооруженные люди направили на нас стволы и оцепили выход из машины. Я подняла руки над головой и вышла из фургона. Папа и его брат, связанные, лежали на асфальте лицом вниз, будто мертвые лягушки. Маминого брата убили, когда он, отстреливаясь, попытался сбежать. Нас с тетей швырнули на холодную землю. Затылок сдавило ужасом приставленное к нему дуло. За считаные мгновения люди прямо на месте заменили и отремонтировали колеса. Они вытащили все оружие, которое у нас было, вместе с обоймами, а несколько оставшихся коробок с предметами первой необходимости перенесли в свой грузовик. Затем распределились по очереди и стали насиловать тетю и меня. Снова раздались выстрелы, скрип тормозов, крики, плач. Пока тех, кто, как и мы, собирался перебраться через границу, били, обворовывали, убивали и пленили, моим телом продолжали пользоваться. Далекий горизонт залился красным. Вой ветра звучал, как завывания призраков, но было совсем не холодно. Белая круглая луна безмятежно освещала нас с вышины. Казалось, с небес кто-то наблюдает. Наверняка он блаженно сидит в своем теплом, мягком кресле, запивает крепким кофе ореховую тарталетку и созерцает эту картину. Хотелось крикнуть ему: «Сколько раз ты уже видел все это? Почему ты хотя бы свет не выключил?» – и изо всех сил тряхнуть небо, чтобы оно перевернулось вверх дном. До самого рассвета они хозяйничали на дороге и сметали всех, кто по ней проезжал. Во взгляде отца души не осталось. Он смотрел на меня, но как будто не видел.

Люди с автоматами убивали, насиловали, но при этом громко галдели и смеялись. Они были способны смеяться? Шутили? На какие шутки могла вдохновить такая атмосфера? На те же, которыми обменивались мы, когда жарили баранину на костре? Я вспомнила взгляд, которым Тори посмотрела на мою улыбку в нашу первую встречу. Ее черные глаза были полны изумления. Почему она не ударила меня по лицу в тот момент? Как ей хватило сил не обозвать, не плюнуть в меня, как она могла просто смотреть? Грузовик тронулся. Он вез меня в неизвестность, пока я валялась на полу фургона, будто туша забитой свиньи, и думала о том, что не хочу больше встретить ни Тори, ни Кончжи. Лишь бы не увидеть знакомые лица там, куда меня везут.

Тори

– Мы пойдем в большой город и добудем там словарь и карту.

– И?

– Если будет словарь и карта, мы сможем решить, куда идти.

– Мы ведь шли искать лето?

– Лето само придет, даже если его не искать.

– Тогда почему ты мне так сказала?

– Потому что было холодно.

– Сейчас тоже холодно.

– Холодно.

– А эта страна очень большая?

– Очень.

– Если мы разлучимся, то больше не встретимся?

– Наверное.

– А все идут в разные места?

– Не знаю.

– Дяди ведь не бросят Кончжи?

– Переживаешь?

– Ну, у меня есть ты, а у Кончжи из семьи никого не осталось.

– ……У него есть Чина.

– Чина с плохими людьми.

– Они не все такие.

– Надо было забрать с нами!

– Чину?

– Кончжи.

– Скучаешь по Кончжи?

– Волнуюсь. Боюсь, что он останется один.

Встретимся ли мы еще с Кончжи? Скорее всего, нет. Не хочу хранить надежду на встречу с кем-то. Я уже не раз умирала и оживала. Смерть давно вьется вокруг меня, она просто еще не нашла способ заглотить меня целиком.

– Когда ты заболела, я очень испугалась! – снова заговорила Мисо. – Если тебя не будет, я останусь совсем одна.

– Такого не случится.

– А если меня не будет, то ты останешься одна.

– Этого не случится!

– Поэтому я вышла на улицу: хотела узнать, что могу сделать сама.

– Вот и узнала, теперь ни в коем случае одна больше никуда не ходи!

То, что с нами произошло, потрясло Мисо. Все покачнулось, перемешалось и развалилось. Люди, вместе с которыми мы шли, избили меня, преследовали – было больно. Все это…… Это не нападение незнакомцев на дороге, это вещи другого порядка. Мое сердце оборвалось, когда я представила себе вопросы, которые возникали в голове у Мисо, пока я лежала в старом сарае ни живая ни мертвая.

– Хорошо, если у тебя будет свадьба, – неожиданно произнесла она. – Хорошо, если ты будешь не одна.

Так и есть – Мисо, мой маленький ангелок, думает и поступает совсем не так, как я.

– Хорошо, если нас станет не двое, а трое. А лучше – четверо.

Мисо, мой добрый ангел, делала вид, что все в порядке, но каждый миг продолжала думать, чтобы заглушить свой страх. Она думала не о том, куда и как идти, а о том, как улучшить наше положение, если даже мы решим остаться здесь.

– Пока мы были с Чиной и Кончжи, было хорошо, правда?

– Да, ведь я думала, что с этими людьми мы будем в порядке.

– Все хорошее когда-то кончается.

– Знаю.

– ……

– Ну, просто теперь поняла.

– Поняла что-то хорошее?

– Поняла, что становится одиноко, когда хорошее кончается.

Я не знала, что сказать.

– Если ты сыграешь свадьбу, то можно будет не расставаться.

– И после свадьбы можно расстаться.

– Глупая! Не в этом смысле. Я про другое.

Мисо похлопала себя по груди и выдохнула. Она задумчиво смотрела в голубое небо, пытаясь подобрать подходящее слово, а потом оттопырила мизинец.

– Нужно дать клятву, – от губ Мисо тянулся белый пар. – Быть вместе и в горе и в радости – есть же такая клятва на свадьбе. И в дождь, и в снег……

Я погладила ее по плечу.

– Даже после клятвы можно расстаться.

– Ты плохая! – Мисо обиженно посмотрела на меня. – Ты только плохое говоришь и меня расстраиваешь!

Мисо оторвалась от меня и поплелась впереди. Ее плечи вздрагивали так, будто она плакала, но, наверное, она все-таки не плакала. Только сильно злилась.

– Тогда, может, ты на мне женишься? – со смехом предложила я, поравнявшись с ней.

– Зачем я буду на тебе жениться? – серьезно спросила Мисо. – Нам не нужна клятва. В наших отношениях можно без клятвы. Ты правда совсем глупая! – в ее глазах до сих пор была обида, поэтому я не могла улыбаться и дальше. – Если ты дашь клятву, я дам клятву, то нас станет четверо. Четверо тех, кто не расстанется.

– Ладно, поняла.

– Нас всего двое, поэтому страшно.

Я обняла ее и ответила, что мне тоже страшно. Не хотелось говорить ничего плохого. Люди не хотят такое говорить на самом деле. Только мне до сих пор не удалось отбросить веру в то, что я смогу выжить, смогу снова подняться на ноги лишь с такими мыслями. Под какие слова я росла? Слова о том, что общество – это поле боя; о том, что нельзя верить всем подряд; что излишняя доброта принесет одни убытки; что нельзя казаться другим простачкой; выживает сильнейший; у каждого своя правда; победителю достается все. Все это я слышала множество раз еще до того, как землю охватила пандемия – люди осуждали эти высказывания, но тем не менее следовали им. Что, если слова, которые я произношу, чтобы защитить Мисо, превращают ее в человека, не умеющего мечтать? Не лишаю ли я ее другой жизни и не навязываю ли ей свою? Только знаешь, Мисо, это не мы ушли. Не мы их бросили. Я хотела быть вместе, хотела дать клятву…… Но пока лучше отложить мысли об этом. Отложить, а потом, когда на душе полегчает, снова их достать.

В поисках еды мы прочесывали все пустые дома в каждой деревне, которая нам попадалась. Иногда мы встречали оставшихся в деревне стариков – людей, которые верили, что с наступлением весны они оправятся, ведь у них есть и земля, и солнце; людей, которые хорошо знают местность и обстановку и могут прокормиться тем, что дают леса и реки; людей, которые чествуют и благодарят бога…… Вся молодежь погибла или покинула эти места. Разве может быть по-другому, когда кипит молодая кровь, когда есть вера, что в запасе еще много времени, когда есть жажда вкусить неизведанное счастье? Интересно, вирус еще эволюционирует? Тогда говорили, что вакцины не поспевали за скоростью, с которой он мутировал. Но ведь наверняка кто-то его до сих пор исследует. Таков человеческий вид: мы водружаем на себя странные чувства вроде долга и ответственности. Наверняка есть люди, которые решили, что не дадут миру рухнуть и сейчас сражаются в одиночку. Но есть и те, кто превратил это бедствие в торжество смерти и безумия. Я чувствую и долг, и безумие. И не могу сказать, что два этих чувства сильно отличаются.

Я быстро выдыхалась, кружилась голова. Мы не торопились и часто отдыхали. По мере приближения к городу старых деревень становилось все больше. Снова пошел снег.

Кончжи

Если бы я знал, я бы ушел вместе с Тори.

Нет. Тогда я не смог бы попрощаться с Чиной.

Чину обижать нельзя.

Я не сожалею. У меня смешанные чувства к ее отцу, но что ему оставалось делать, если остальные так яростно заставляли его прогнать меня? К тому же его брат умер…… Единственное, что я хочу знать – ее отец тоже собирался во всем этом участвовать? Он тоже получил свой билетик и ждал очереди попользоваться Тори? Может быть, он был в курсе их планов, но делал вид, что не знал? Он не мог не знать: с его места за рулем слишком хорошо просматривался вход в дом. Я чтил его так же, как чтил маму Чины. Если ее маму я уважал как короля Сечжона, то его – как бейсболиста Ли Сынёпа. Родители Чины были самыми замечательными взрослыми из тех, кто меня окружал. Даже когда отец стал бить Тори, я удивился, но предательства не заметил. «Вот как, если разозлится, он и руку может поднять», – подумал я тогда. Но с другой стороны, кому как не мне стоило бы сторониться людей, которые могут поднять руку, когда злятся. Чем больше думаю об этом, тем неистовее рушится мир. Если бы я попытался защитить Тори, он бы избил и меня?

Не знаю.

Пока взрослые не видели, Чина собрала мне кое-какой еды. Она так рыдала, что едва держалась на ногах. Честно говоря, я не чувствовал расставания. Просто не может быть такого, чтобы мы с ней разлучились навсегда.

Когда умерла мама, я каждой клеткой своего тела чувствовал злость и горе. Будто оплакивал собственную смерть. Тогда я отрекся от мира в первый раз. Отрекся, потому что ненавидел его всем сердцем. А когда умер отец…… Я всегда желал ему смерти, но, когда он по-настоящему умер, я вдруг почувствовал то, чего от себя не ожидал: мне стало его жаль. Я не смог простить себе этого, поэтому заперся в кладовой, чтобы изводить там себя и ненавидеть. Но глядя на то, как Чина собиралась сесть в грузовик и уехать, я понял, – как бы это сказать – что я и есть центр самого себя. Какие бы жестокости я себе ни причинял, в этом еще не отброшенном центре внутри меня был мир, совсем не похожий на тот, который показали мне родители. Мир, который сотворила и показала мне Чина. Благодаря ему я смог быть чуть менее похожим на маму с папой. Я подумал, что, если Чина уедет, я просто так и умру. Стало безмятежно и легко, как будто я принял ядовитую капсулу со всей оставшейся мне жизнью. Но Чина вцепилась в меня и потащила за собой. С отчаянным воплем она вырвала меня из рук смерти. Так как же я должен жить в мире без человека по имени Квон Чина? Нет, мы непременно встретимся. В моей жизни было время, когда я смиренно принимал удары и не сломался, за это бог может послать мне хотя бы такую удачу.

Насколько я помню карту, которую постоянно рассматривал отец Чины, до Африки можно добраться разными способами. Можно идти через Казахстан и страны Ближнего Востока, а можно двигаться через Европу. Как же не хватает смартфона! Будь у меня карты Гугл, я бы определил свое местоположение, проложил бы самый быстрый маршрут, текущую ситуацию…… узнать уже не получится. Дубина, в этом мире больше нет Интернета! Когда был маленький, в библиотеке я видел книгу, которая называлась «Пешком вокруг света» или что-то в этом роде. Эх, если бы я ее прочел! Тогда меня не интересовал ни мир, ни путешествия – все это существовало для меня только на бумаге. Я был поглощен «Абсолютным господством» – фэнтэзи-романом Чан Ёнхуна. Мир, который «хороший взрослый» Чок Игон освобождал от захватившего его зла, был моей единственной реальностью. В общем, ту книгу я так и не прочел, но из ее названия понятно, что вокруг света можно путешествовать и пешком. Хотя через Тихий океан перебраться все-таки не удастся.

Я шел спиной к солнцу. Оно подобралось ко мне и тут же обогнало. Дул промораживающий до костей ледяной ветер. В Корее вокруг меня было много людей, но я все равно оставался один. Один, я должен был постоянно следить за настроением других, улавливать атмосферу. Теперь в этом нет нужды. Теперь можно прислушиваться только к себе. С тех пор, как я иду один, в голове появилось много мыслей. Я пытался обдумать дальнейшую жизнь, подготовиться к ней, но сам того не замечая постоянно возвращался к пережевыванию всего, что со мной случилось: и такое было, и такие люди встречались, а я совсем про это забыл, я-то, оказывается, был полным идиотом, но теперь я стану храбрым, стану справедливым. Только вот кто узнает, насколько я отважен и справедлив, если рядом никого нет? Но я все равно потренируюсь быть отважным и справедливым, попытаюсь стать лучше, а когда мы встретимся с Квон Чиной, я уже буду хорошим взрослым человеком. Так, хватит шевелить мозгами, хватит думать, нужно экономить энергию, для начала я должен хотя бы выжить, нельзя думать, нужно беречь калории…… Я говорил сам с собой, то давал себе всевозможные беспорядочные обещания, то брал слова назад и продолжал шаг за шагом продвигаться вперед.

Вспомнился дядя. Он был младше мамы больше чем на десять лет. Я его почти не видел. Большую часть времени дядя жил за границей. С рюкзаком за спиной он бродил по дальним странам, а если ему нравилось какое-то место, он останавливался там и зарабатывал на жизнь любой работой, которая подвернется. Он помогал на кухне, мыл полы, был чернорабочим, грузчиком, а иногда подрабатывал гидом. Если бы он занимался этим в Корее, все смотрели бы на него с презрением. Он сильно злился на людей, которые считали его человеком второго сорта, но за границей о таких вещах даже не задумывался. Он говорил, что пренебрежительное отношение к себе нужно игнорировать. Пусть это нелегко, нужно не расстраиваться, а закалять свою волю. Он рассказывал, что за границей можно в полной мере чувствовать свою молодость и наслаждаться ей, но, стоит только вернуться в Корею, как молодость становится обузой. Все это я услышал от него на похоронах у бабушки. Она долго болела – почти год все говорили, что она отойдет со дня на день, но умерла она лишь после того, как дядя приехал домой. Мама долго плакала у него на плече. Все, кто приходил на похороны, завидев его, тут же бросались на него с упреками: «Долго ли ты будешь молод? Сколько ты еще планируешь развлекаться? Быстрее найди себе работу, зарабатывай, женись». Где сейчас дядя? Наверное, и там вирус перевернул все с ног на голову. Узнаю ли я его, а он – меня, если наши пути однажды пересекутся? Ведь не случится такого, что мы сбежим друг от друга или станем стрелять?…… Жаль. Погибли и те, кто слушал старших, еще в молодости нашел себе работу, зарабатывал деньги, планировал будущее. Погибли и такие, как дядя, кому не нужны были ни деньги, ни женитьба, кто без остатка отдавался сегодняшнему дню. Погибли и те, кто, как папа, вредил себе и не давал жить другим. Погибли и такие, как мама, кто жалел таких, как папа, и всю жизнь страдал от депрессии…… Только почему я до сих пор жив? Нет, хватит. Не хочу придумывать оправдания для своей жизни. Тогда придется искать оправдания для смерти мамы, а это выше моего понимания. Если бункер, о котором говорят взрослые, действительно существует, если кто-то даже в условиях катастрофы ведет в нем высоконравственную, незапятнанную жизнь, – то какие это люди? Если благодаря им человечество возродится, оно сможет создать мир, отличный от нашего?

Я, разумеется, не хочу идти ни в какой бункер.

Не хочу жить там вместе с другими людьми.

Я буду жить очень тихо. До последнего дня буду защищать все хорошее. Хорошее – это то, что мне дорого. То, что находится в самом центре меня.

Я дал себе обещание.

Дороги существуют для того, чтобы соединять одни поселки с другими. Время от времени проезжали машины. Иногда издалека слышались выстрелы. Откуда-то с дальнего края равнины тянулся черный дым. «А что, если я встречу людей, когда пойду в ту сторону? – засомневался я и остановился. – Правильно ли идти туда, где есть люди?» Решение и выбор были за мной. Это и есть – быть одному. Я пошел в прежнем направлении. Опускалась темнота. Я ускорил шаг, чтобы успеть найти место для ночевки. Невдалеке виднелась деревня с невысокими домами. Вдруг нахлынули холод и страх: мне предстоит ночь в одиночестве. Я ощутил смутное беспокойство, что и с людьми в деревне, и в случае их отсутствия в безопасности я не буду. У меня нет ни пистолета, ни ножа, я ни разу даже не дрался как следует. Я даже не знаю, как правильно сжимать кулаки. Добравшись до края деревни, я машинально зашел в первое место со стенами и потолком. Задержал дыхание и прислушался: оглушительно колотилось сердце. Я осветил фонариком стены и увидел сломанную, разваленную старую мебель, выбитые стекла, провалившийся пол. Я передвинул сервант, загородил им дверь, сел на разодранный диван и некоторое время не двигался. Слушая завывания ветра, я ждал, когда страх и тревога уймутся. Попытался вспомнить, что мы делали в первую очередь вместе с Чиной и Тори. Я вышел наружу и набрал сухих веток. Обыскал весь дом и нашел бумагу, которую можно поджечь. Из ванной я притащил огромный таз и развел в нем небольшой костер. «Нужно привыкать», – сам того не заметив, произнес я вслух, пока смотрел на плевавшийся сажей огонь. Испугавшись собственного голоса, я стиснул зубы. Глаза слипались, но засыпать было страшно. Я постелил спальник поверх дивана и закутался в плед. Все мои дневные обещания теперь казались полной глупостью.

Я открыл глаза.

Вокруг было светло.

Несколько мгновений я не мог понять, что происходит. Одно за другим вспомнились вчерашние события. Затем я прокрутил в голове все, что произошло за это время. Сознание постепенно прояснялось. Сервант, которым я завалил дверь, был на месте. Рюкзак тоже лежал рядом со мной. Ночью ничего не случилось. Я не умер, меня не ограбили, я уснул, а потом пришло утро. Я чувствовал себя так, будто только что преодолел самый кризисный момент в моей жизни.

«Гуд монинг!»

Я бросил в воздух приветствие, которым мы с Чиной обменивались по утрам. Грудь переполняла радость. Я невозмутимо выглянул в окно. Затем снова развел костер, разогрел банку фасоли и поел. Достал из рюкзака все вещи – нужно было узнать, что у меня есть и в каком количестве. Потом обыскал каждый уголок в доме. Ничего съедобного не нашлось, зато в выдвижном ящике лежал коробок спичек и ржавый карманный ножик. Он был не длиннее пальца, но это все же лучше, чем ничего. Ручку и маленький блокнот я тоже взял себе. Первые несколько страниц были исписаны русскими буквами, но чистых листов было гораздо больше. Мне хотелось делать записи. Я один, нынешнего меня никто не знает, и никто не запомнит, поэтому хотелось оставить после себя хотя бы короткие заметки о том, что я видел, пока шел, что ел, какие события происходили. Если вдруг я умру, может быть, кто-то найдет эти заметки и запомнит хотя бы мой почерк.

Я накинул на плечи рюкзак и вышел из дома. Голова трещала от мороза, а кожа, казалось, того и гляди лопнет, но на душе было свежо. Я бродил по деревне и один за другим обыскивал все дома. Кроме совсем разрушенных или сгоревших в поселке было шесть-семь нетронутых домов. В одном из них я нашел следы кого-то, кто ночевал там прошлой ночью. А может быть и не прошлой. В любом случае совсем недавно там кто-то был. Интересно, он был один? Со спутником? Они сейчас в порядке? Мы пойдем по одной дороге?

Не знаю, может быть, просто рассвело, но я уже не чувствовал того безотчетного ночного страха.

Каждое утро я буду просыпаться целым и невредимым и желать Чине доброго утра. Я буду бережно копить такие дни и когда-нибудь точно доберусь до теплого моря…… Я почувствовал себя так, будто только что открыл первый том приключенческого фэнтези из сорока пяти книг, на чтение которого до сих пор не мог решиться.

Реальная жизнь начинается сейчас.

Чина

Пока мы ехали в город, рассвело.

Было много разрушенных зданий, теснились фургоны и грузовики. Повсюду развевались красные флаги с непонятными надписями. Шагали вереницей люди со сложенными за головой руками, с них не спускали глаз надзиратели с автоматами. Постоянно подъезжали грузовики, набитые людьми, точно курами, которых привезли на убой. Нас высадили недалеко от высокого круглого здания церкви, рядом с которым стояли пятиэтажки и торговые ряды. Люди с автоматами отправляли мужчин в одну сторону, а женщин – в другую. Они не добивались повиновения криками или ударами. К тем, кто не следовал приказам или показывал хоть малейшее замешательство, тут же приставляли дуло и расстреливали на месте. Женщин загнали в амбар за пятиэтажкой. Потолок был высоким, а окон не было совсем. Скорее всего, когда-то в этом здании был большой супермаркет. В амбар вошли несколько мужчин и стали осматривать физическую форму женщин, спрашивать на русском и английском языках гражданство и возраст. Когда в дверях показался опрятно одетый румяный человек, мужчины вытянулись по стойке смирно. Он заговорил. Стоявший рядом с ним переводчик передавал его речь на английском.

– Мы спасли вас от погибели! Вы можете участвовать в войне! В великой войне! Чувство ответственности и гражданского долга обязательны. Отличившихся наградят. Предателей ждет расплата. Вы можете строить города и обустраивать биваки. Трудитесь и посвятите себя помощи тем, кто сейчас с оружием в руках бьется на передовой! Они будут охранять ваши жизни.

Из его длинной речи я поняла лишь это. Желающим участвовать в войне приказали выйти вперед. Одна женщина подняла руку, чтобы что-то спросить. Раздался выстрел. Женщина погибла. Держа руки за головой, мы вереницей вышли из амбара. Вдруг прогремел еще один выстрел. Я обернулась: женщина, замыкавшая колонну, лежала на земле. Я так и не поняла, за что ее убили. Скоро нас остановили перед разрушенным до основания зданием. Женщины, подошедшие первыми, поволокли тачки, стали разбирать обломки и собирать куски арматуры. Мне тоже дали тачку. Мужчины с оружием в руках не спускали с нас глаз, поэтому ни поговорить, ни передохнуть мы не могли. Когда стемнело, один из мужчин выстрелил в воздух. Мы вернулись в амбар. Здание было набито людьми. Нас было так много, что всех не удалось бы пересчитать – вряд ли такое количество пленных можно было захватить на дороге. Вирус уже утих? В противном случае собрать в одном месте столько народу было бы невозможно.

В амбар въехала огромная телега, до верху заполненная консервами, хлебом и питьем. Хватало на всех, поэтому обошлось без ссор. Выходит, осталось еще так много еды? Я полагала, что кормить нас не будут, что они будут морить нас голодом и заставлять работать до тех пор, пока не умрем, а потом просто выбросят тела. Не знаю, кто захватил этот город и с какой целью, но если они дают еду тем, кто в амбаре, то за его пределами люди наверняка питаются гораздо лучше. Значит, консервы и сухой хлеб – это пища, на которую они даже не смотрят, которой брезгуют? Думаю, теперь я поняла, почему все поселки и города, в которые мы заезжали, были разорены. Кто-то опустошил их еще в самом начале. Еда, люди – они смели все без разбору. А за то, что они обронили, люди на дороге устраивали перестрелки.

Я привалилась к стене и уснула сидя. Разбудило меня жуткое ощущение: какой-то человек навел на меня автомат. Я инстинктивно встала. Махнув автоматом, мужчина сделал знак следовать за ним. К выходу плелись и другие женщины. Едва мы вошли в старую пятиэтажку у амбара, он спустил штаны. Со всех сторон послышались крики. В течение ночи в комнату приходили еще двое. Я вернулась в амбар, когда рассвело. Снова привезли огромное количество еды. Я начала есть, но меня вырвало. Тем не менее, я доела. Мы выстроились в колонну и отправились работать. После работы вернулись в амбар, и я, борясь со сном, поела. Так сменялись дни и ночи.

«Может, им промыли мозги?» – думала я, глядя на людей, которые без малейшего колебания нажимали на курок так, будто мухобойкой пришлепывали муху.

«Разве можно творить все это в трезвом рассудке?»

Я вспомнила, как папа и дяди стреляли в тех, кто на нас нападал. Папа стрелял даже в безоружных. Если показательно пристрелить одного-двух человек, то остальные к нам уже не подходили. В такие моменты я закрывала глаза и отворачивалась. Затыкала уши. Я не ненавидела папу, но боялась его. Если бы не он, я бы, возможно, уже погибла. Поэтому я не могла упрекнуть его. Не могла спросить его, так ли нужно стрелять в безоружных. Где он сейчас? Он еще жив? Тетя перестала разговаривать. Мы были в одном помещении, но постепенно отдалились друг от друга. Она меня больше не узнавала.

Пока мы перебирали обломки, собирали арматуру, таскали камни, пока выкапывали песок в лесу и на реке и таскали мешки, пока набирали камни для строительства траншей и разравнивали цемент, я постепенно перестала думать. Воспоминания стерлись, а чувства притупились. Прошлое казалось сном, но и настоящее не походило на реальность. Люди не были похожи на людей, и я сама не чувствовала себя человеком. Поэтому приходилось оглядываться назад. Каждый раз, когда в голове происходила вспышка, и сознание прояснялось, я заставляла себя вспоминать, как Тори звала меня по имени, ее голос, ее мягкие щеки, глаза Мисо, мечты Кончжи, неистовое желание выжить. Вспоминая все это, я не могла не обещать себе:

Я ни за что здесь не умру.

В таком месте я не умру.

Пусть эти слова совершенно бессмысленны, забывать их нельзя. Я была обязана помнить их, как свое имя.

Однажды ночью, когда я без сил провалилась в сон, кто-то приставил к моей голове пистолет. Я открыла глаза: это был папа.

– Не было другого способа встретиться с тобой, – объяснил отец, как только мы зашли в квартиру. – Я знал, что ты жива! Ты ведь моя дочь!

У папы был румяный цвет лица. Он был чисто выбрит, подстрижен и одет в толстый свитер. Эти свитера – их носили люди, которые водили меня в квартиры.

– Я ведь говорил! Идет война! Война между вооруженными группировками. В одной России действует больше десяти таких группировок, а Европа и Средний Восток уже захвачены. Каждая организация разместила свои военные базы в крупных городах, и война будет только ожесточаться. Когда самая могущественная организация завладеет этой страной, она и станет новой Россией. А новая Россия поглотит Казахстан и Монголию. В первую очередь мы должны установить господство над теми, кто владеет ядерным оружием. Одних наших сил для этого недостаточно, но если объединимся с другими, то сможем, – с очевидным волнением папа выливал на меня потоки информации.

Это был не тот папа, который смотрел на меня пустым взглядом, когда мы расставались.

– Мы?

– Да, все, кто здесь сражается.

– А кто с кем сражается?

– Я ведь все объяснил! Тяжело, но придется немного потерпеть. Мы можем начать новую жизнь в этих землях.

– Мы – те, кто днем трудятся как рабы, а ночью терпят, пока их насилуют? Тетя меня больше не узнает. Здесь за любое лишнее слово тут же голову разнесут!

– Но зато мы не голодаем! Правда ведь? Чтобы выжить, нужно всего лишь слушаться. Мы должны немного подождать, и обязательно придут хорошие дни. Мы можем стать хозяевами новой страны.

– Пап!

– Все это время я был на передовой. Охранял границу. Ты и представить не можешь, скольких мне пришлось убить! – отец замолчал и посмотрел на свои руки, а потом тихо продолжил. – Такой вклад мне пришлось внести. Это единственный способ выжить. Но это ведь гораздо лучше, чем умереть от голода, мотаясь по дорогам! Ты и представить не можешь, насколько это жестокая война! Сунешься наружу – тебя тут же прихлопнут, как таракана!

– Папа! Да я уже таракан! Здесь я всего лишь таракан!

– Думай об этом по-другому. Воспринимай это не как насилие, а как твой вклад в совместную борьбу.

– Тогда тебе будет нормально?

– Обстановка в мире сейчас мрачная. Ходят слухи, что Корею уже захватили китайские банды.

– А то, что ты видел – это весь мир?

– Сюда доходят все новости. Больше не получится жить, болтаясь по дорогам. Мир, в котором на твоей стороне есть товарищи, готовые поддержать, – это хороший мир. Здесь все на одной стороне.

– Чтобы встретиться со мной, тебе нужно делать вид, что ты меня насилуешь! Тебя это устраивает?

– Нужно привыкнуть. Нужно закалить волю. Как только у меня появится власть, я тебя вытащу! Будешь жить как принцесса! У нас будет свой дом! Ради тебя я не отказываюсь даже от самой чудовищной работы. Меня точно заметят!

– А потом запрут в амбаре?

– Еще чуть-чуть, и ты выберешься. Это не займет много времени. Положись на меня!

– Я умру раньше, пап.

– Не говори так! Положись на меня, все будет хорошо. Ты понятия не имеешь о том, что происходит снаружи!

– Я не могу терпеть.

– Чина! – отец обхватил мое лицо. У меня затряслись руки. Я изо всех сил сдерживала клокотавшие внутри меня эмоции. – Не смотри на меня так! Я не циник.

– Я знаю, ты меня любишь. Не нужно меня убеждать.

– Другого выхода нет. Если я не смогу держать оружие, придется заниматься каторжным трудом. Тогда мы потеряем свой шанс. Я добьюсь признания и обязательно тебя спасу!

– Я ничего от тебя не жду. Ты ведь и сам как уж на сковороде вьешься, чтобы выжить. Как и я. Поэтому не нужно мне рассказывать, что все наладится, что здесь все на одной стороне. Разве существует надежда, которую можно обрести такой ценой?

– Чина!

– Не говори так, будто делаешь что-то хорошее. Не рассказывай мне про возможности. Не называй это огромными усилиями, прошу тебя!

Папа обрел новую мечту. Эта мечта была настолько горячей и необъятной, что поглотила того папу, который когда-то бросался разыскивать меня и беспокоился, стоило мне хоть на миг исчезнуть из его поля зрения. Отец, который радовался тому, что мы не голодаем, что мы не умерли, который советовал мне потерпеть, победил прежнего папу. Для него война началась с этой схватки.

Рю

Мы с Таном долго спорили, стоит ли нам бросить машину. Тан боялся рисковать. Я не смогла его переубедить, и мы решили на какое-то время остаться в городе. Обосновались мы на втором этаже десятиэтажного бетонного здания. Повсюду валялись перевернутые письменные столы и шкафчики для документов. По всей видимости, раньше там располагались офисы. Из мебели, которую насобирали, мы смастерили укрепления. Перевернули огромный стеллаж, чтобы использовать его как кровать. На следующий день Тан обыскал здание и принес откуда-то старый матрас. Два дня подряд мы прочесывали офисы и нашли пакет муки, сушеные яблоки и какао-порошок. «Господи, спасибо!» – вырвалось у меня, когда в одном из офисов на пятом этаже я обнаружила металлическую тумбу, наполненную зефиром, мармеладками и печеньем. Работая в турагентстве, я тоже хранила в тумбочке шоколад. В дни, когда было много телефонных звонков, у меня начинали дрожать руки и усиливалась анемия. Тогда я съедала пару шоколадок и выпивала много кофе «три в одном» – такому средству от переутомления не было равных. Был ли также растроган тот, кто остался в Сеуле и нашел в моей тумбочке шоколад? Возблагодарил ли он бога? Попробовав зефир, Хэмин впервые за долгое время радостно улыбнулся.

Отвратительные окна здания были испещрены множеством отверстий и напоминали монстра. Страх, который они внушали, не имел ничего общего с ужасом от ночной тишины, но, стоило лишь раз задуматься о том, что они пугали, как отбросить эту мысль становилось невозможно – она начинала сводить с ума. В такие минуты я обнимала Хэмина. Обнимая его, я обнимала себя. «Хорошо, что рядом есть Тан и Хэмин», – думала я, но при этом чувствовала, что находятся они в каких-то далеких, недосягаемых для меня галактиках. Мы были рядом, делились друг с другом тревогами и теплом наших тел – но только этим. Справляться же со своими страхами и душевными терзаниями приходилось в одиночку, в том далеком космосе, который таился внутри каждого из нас.

– Мам, – с мармеладкой во рту позвал меня Хэмин и вложил что-то в руку.

Я знала, что это, но не поверила своим глазам. Я взглянула на зубы Хэмина: место рядом с клыком пустовало. В десне прощупывался коренной зуб.

– Когда он начал шататься?

Хэмин покачал головой и сказал, что не знает.

– Он шатался, а потом выпал, да?

– Не знаю.

– Не болел?

– Не знаю. Просто выпал.

Я рассеянно посмотрела на молочный зуб. Даже при такой жизни Хэмин неустанно растет. Растут его кости, он становится выше, появляются мышцы. Столько лет ему еще отпущено! Я сжала зуб в ладони. «Ни в коем случае нельзя его потерять!» – подумала я и тут же почувствовала, что обязательно его потеряю – таким крохотным он был.

Когда Хэмин уснул, я показала зуб Тану.

– Может, вернемся в Корею? – предложил он.

– Мы ведь оттуда бежали, забыл? Теперь это обитель ненормальных, которые едят печень детей.

– Возможно, сейчас все изменилось. Давай вернемся. Начнем там все с начала. Мы хорошо знаем свою страну. Знаем, что и где там находится, и сможем добраться до любого места.

Интересно, что он собирается начать с начала? Хэмин растет уже сейчас, даже пока спит.

– ……Пока мы добираемся до Кореи, в эти земли придет весна.

– В Корею тоже придет весна.

– Дорога обратно может быть еще более опасной. Теперь у нас нет машины, и весь этот путь нам придется проделать пешком.

– Но ведь куда-то идти все равно нужно.

– Но ведь мы бросили все и приехали сюда не ради того, чтобы возвращаться!

– Тогда куда ты предлагаешь идти?

– Вернуться в Корею мы не можем. Там ничего не осталось, дорогой!

– Вот всегда ты так! Что бы я ни сказал, ты обязательно возразишь, – Тан вдруг рассердился. – Ты не доверяешь мне, вот и стоишь на своем!

Я не ответила. Не хотелось ссориться. Мы с Таном не могли уснуть и долго ворочались. Неужели на этих просторах не найдется места, где мы втроем сможем схорониться? Тан встал, побродил по темному помещению и позвал меня в угол комнаты. Я подошла. Тан уложил меня на пол и снял штаны. Я сказала, что не хочу, но он попытался войти в меня силой. В Корее наш секс проходил так: Тан смотрел в зале телевизор, потом заходил в спальню, стягивал с меня штаны, входил, через несколько минут эякулировал, надевал штаны и возвращался в зал смотреть телевизор. Это повторялось примерно раз в два месяца. Ни до секса, ни после между нами не было ничего, что можно было бы назвать диалогом. Поцелуев и ласк тоже не было. Этот акт был сродни какой-то обязанности, сродни тому, чтобы почесать зудящее место. И теперь Тан собирался сделать то же самое. Я почувствовала боль и оттолкнула его.

– Я твой муж! – настаивал он. – Твой муж, а не какой-то зверь! – было непонятно, злится он или просит. – Я решил, что сойду с ума, если мы не сделаем хотя бы это. Мы ведь ничего не можем! Здесь мы ничего не можем сделать по своему желанию!

Похоже, он искал чего-то привычного. Искал единственную привычную вещь в этом чужом, пугающем и тревожном месте. Тан снова попытался войти, но я отстранилась.

Он навис надо мной и тихо произнес:

– Что нам теперь делать? Дорогая, куда мы отправимся? Куда мы можем пойти?

Упали тяжелые капли. Тан плакал. Какой была женщина, которую он любил? Он говорил ей, что любит? Он правда любил ее? До сих пор любит? Мы вообще знаем, что такое любовь? В моем любопытстве не осталось ни усталости, ни стыда, ни злости и ревности. Захотелось спросить: «Ты правда знаешь, что такое любовь? Не та любовь, которой мы любим Хэрим и Хэмина, а чувство, которое возникает к абсолютно чужому человеку – ты его хоть раз испытывал?»

Я встала и натянула штаны. Тан, сопя, тоже застегнул брюки.

– Какой она была? – спросила я.

Тан, посмотрел на меня, вытирая щеки.

– Какой была женщина, с которой ты встречался пять лет назад?

Его лицо исказилось. Я хотела хоть раз обо всем его расспросить: где и как они встретились, были ли их отношения серьезными, почему он не расстался со мной, и обо всем прочем.

– Ты знала и ничего не сделала? – спросил он.

Я кивнула. Он надолго замолчал, а потом ответил, что ему нечего рассказывать.

– Все равно расскажи. Это то, что мы можем сделать.

– Как я могу рассказать это тебе? Каким бы сукиным сыном я ни был……

– Мне все равно.

– ……

– Ты ведь знаешь.

– Не знаю. Ничего я не знаю.

– Ведь я тебя не люблю. И ты меня тоже?

Тан изменился в лице.

– Зачем ты говоришь все это?

– Дорогой, мы связаны пусть и не любовью, но очень многими вещами. Мы прошли вместе через столько трудностей и приехали сюда тоже вместе. Можно и это назвать любовью, но если и нет, то какая разница.

– ……

– ……

– Все равно не говори так.

– Это ведь лучше, чем быть дураком, который ни о чем не догадывается.

– Я тебя не понимаю.

– ……Мне интересно.

– Значит, тогда и нужно было спрашивать.

– Тогда я не интересовалась.

– Почему?

– Не было времени.

– А сейчас появилось?

Я усмехнулась.

– Именно. Время – это все, что у нас осталось.

В Корее я бы так ничего и не спросила. Наверное, я откладывала и откладывала бы это на потом – когда состарюсь, когда вырастут дети, когда заведут свои семьи, – пока вдруг не осознала бы, что время, когда я могла выслушать его ответ, давно прошло. А, может быть, однажды я просто взорвалась бы, когда сама не ожидала. Или неосознанно злилась бы: «Пока я в поте лица тружусь над тем, чтобы устроить нашу жизнь, ты бессовестно встречаешься с какими-то женщинами?» Вещи, которыми мы должны были заниматься вместе – учить детей, откладывать сбережения, а также моя работа по дому, семейные сборы, к которым нужно было готовиться, праздники, чужие взгляды, предубеждения…… Теперь ничего этого нет. У нас остались только наши жизни. Теперь можно погрузиться в них. Нужно сказать все, что мы не могли сказать раньше, выслушать то, что раньше не могли. «Я тебя не люблю», – произнеся эти слова, я поняла, что они не несут никакого смысла. Как только я убедилась в этом, признала это, мысли в голове упростились и посвежели. Друг для друга мы – мама и папа Хэмина. И этого достаточно.

Тори

По городу мы передвигались только ночью. Пригнувшись, шли самыми темными закоулками. Здания были черными, дороги – грязными. Повсюду валялись тела вперемешку с нечистотами. Было много трупов с пустыми глазницами или вываленными наружу внутренностями. Люди ели собак и кошек, а собаки и кошки раздирали и ели мертвых людей. Придут дни, когда люди будут есть людей. Возможно, кто-то уже ест. Нужно, чтобы весна поторопилась. Нужно, чтобы оттаяли поля и реки. Природа должна замедлить скорость, с которой люди превращают этот мир в ад.

Время от времени раздавался душераздирающий плач. Слышались причитания сумасшедших. Какие-то люди блуждали по улицам, будто призраки. Хотелось быстрее найти словарь и карту и убраться из этого города. Бродя среди заброшенных зданий, мы наткнулись на разграбленный магазин. Принялись кропотливо осматривать каждый его уголок. За одной из полок Мисо нашла упаковку хлопьев и пачку печенья. От счастья она испустила безмолвный ликующий вопль. Кроме этого мы раздобыли несколько сломанных свечей. Обувь найти не смогли.

Было много сгоревших домов. Они были менее опасными, чем уцелевшие. В одном из таких дочерна закопченных зданий мы собирались укрыться от ветра. Мы направились вглубь коридора, но не прошли и несколько шагов, как заметили свет. Послышались голоса. Схватив Мисо за руку, я стремглав бросилась к выходу и побежала прочь без оглядки. Возможно, это были хорошие люди. Возможно, мы могли бы друг другу помочь. Но более вероятно, что нет.

Мы долго шли, пока не уперлись в высокое здание. На вид в нем было этажей тридцать. Мисо взяла меня за руку. Сказала, что оно слишком большое, и ей страшно. В конце улицы мы нашли небольшие дома: в закоулке стена к стене стояли одноэтажные постройки. «Здесь не страшно?» – спросила я у Мисо. Она кивнула. Мы спрятались в самом последнем доме. Я поколебалась – разводить ли огонь, но решила, что не буду. Мы съели ледяные консервы и стали ждать рассвета. Я сидела и смотрела в медленно светлевшее пространство, пока не уснула в той же позе.

В конце концов мы нашли книжный. Он был почти не тронут. Однако найти словарь так и не удалось. Не было ни русско-корейского словаря, ни русско-английского. Даже русско-японского словаря не нашлось. Других языков я не знала. Не удалось найти и карту. Мисо выбрала себе книжку с картинками – легкую и тонкую. Букв в ней не было, только рисунки. У входа в магазин находился отдел с прессой. Пестрели разбросанные повсюду толстые журналы. Мой взгляд невольно упал на фото рыжеволосой женщины в черном пальто-накидке. Только тогда я задалась вопросом: почему Чина была рыжей? Нутро обожгла та саднящая боль, которую я чувствовала каждый раз, когда смотрела на нее. Прекрасное – в первые мгновения такое далекое и туманное – само приблизилось ко мне и заговорило. Само взяло меня за руку. Это ощущение навсегда останется во мне и будет терзать меня всю жизнь. Оно будет вызывать тоску. Оно опустошит меня и сделает всю мою последующую жизнь ничтожной.

Мисо сказала, что ей нравится в магазине. Мы остались там до утра.

Несколько дней подряд мы обыскивали город, но ни словаря, ни карты так и не нашли. Но я не расстроилась и не сожалела. Вдруг мы примем какое-то неправильное решение, которое лишь усугубит ситуацию, если мы найдем карту и сможем разобрать слова? Что изменится, если я узнаю, где я, и в какой стороне что расположено? Появится ли у нас цель? Не запутает ли это нас еще больше? Не станем ли мы сильнее сомневаться, колебаться и робеть перед принятием решений? Если мы решим, куда хотим идти, каких мест нужно избегать, какой путь самый простой, то в конце концов начнем двигаться, как все остальные. Узнав, по какой дороге можно идти пешком, мы станем придерживаться только ее. В моей голове была только краткая информация: на западе – Европа, на юге – Казахстан, под ним – Средний Восток, за Красным морем – Африка. Это все, что я знала. Наверное, и этого было достаточно, да, честно говоря, большего знать и не хотелось. Хотелось остановиться и все отложить. Хотелось где-нибудь залечь и впасть в спячку, как бурундук.

– Давай найдем библиотеку, – сказала Мисо.

– Давай попробуем, – живо откликнулась я.

– Тебе тяжело? Болит? – спросила Мисо.

– Да, сил мало. Но это не страшно, идти могу, – я улыбнулась, пряча усталость.

Лицо Мисо помрачнело.

– Тогда в библиотеку пойдем завтра, а сегодня отдохнем. Тебе нужно поспать, – в ладошке, которой она меня держала, почувствовалась сила.

Я шагала туда, куда вела меня Мисо. Мы прошли мимо окруженной низкими постройками старой церкви и спрятались внутри укрытого в тени небольшого дома. Пробиравший до костей холод стал совсем невыносимым, и мы разожгли огонь. Но как только мышцы расслабились, холод стал чувствоваться сильнее. Заледеневшая на морозе боль оттаяла в тепле и теперь вместе с кровью циркулировала по всему телу. Каждый вдох вызывал жжение и резь, как будто где-то между сердцем и легкими застряли осколки стекла. Руки, ноги и губы дрожали и мешали даже отпить воды.

Я спала без снов.

Когда открыла глаза, Мисо мяла мою ладонь.

– Сколько я спала? – спросила я.

Мисо была в слезах. Я протянула руку, чтобы вытереть ее лицо. Оно показалось мне горячим. Мои ладони оледенели настолько, что я засомневалась, не мертва ли я. А что, если я умерла, просто не знаю об этом и теперь пытаюсь прикоснуться к Мисо? Эта мысль меня даже не напугала. Единственное, о чем я думала – «Главное, что с Мисо все в порядке».

– Почему ты плачешь? Я слишком долго спала? – снова спросила я.

Если она ответит, значит, я жива. Мисо вытерла слезы и показала два пальца.

– Два часа?

Она взволнованно помотала головой.

– Два дня. Два дня ты не открывала глаза.

Должно быть, за это время она сотни раз прикладывала руки к моему сердцу. Нужно встать. Нужно показать, что мое сердце горячее, как всегда. Опираясь обеими руками о пол, я приподняла спину. На полу лежала открытая книга, которую Мисо принесла из магазина. Страницы были плотно исписаны:

Я тебя не оставлю.

Не оставляй меня.

Когда проснешься, я пообещаю тебе.

Пообещаю, что буду любить.

Мисо будет меня помнить. Она сильная, она будет расти. Она станет достойным человеком. В ее воспоминаниях я буду становиться моложе. Придет день, когда она поймет, что хоть и считала меня взрослой, на самом деле я была еще ребенком, едва достигшим двадцатилетия. Чтобы настал такой день, нужно множество других дней. Перескочить через время невозможно.

На закате мы отправились в путь. Я не поправилась и долго идти не могла. Казалось, быстро выбраться из города не удастся. Я точно больна, и пусть умру я не сегодня, сил становится все меньше. Настанет момент, когда я превращусь в обузу для Мисо. Куда нужно идти, чтобы встретить Чину? Мы расстались, даже ни о чем не договорившись. «Я буду ждать!», «Мы еще встретимся!», «Я вернусь»…… – мы ничего этого не сказали и не смогли даже попрощаться. Неужели мы встретились в этих холодных землях, открылись друг другу и полюбили с первого взгляда только для того, чтобы промелькнуть в жизнях друг друга мимолетной встречей? Может быть, не нужно было так убегать? Мисо остановилась, потянула меня за руку и спряталась внутри здания. Я бессильно поплелась за ней.

– Там был человек. Он стоял и смотрел на нас, – показала жестами Мисо.

Я осторожно выглянула наружу. Солнце уже село, но темнота еще не сгустилась. Остатки синеватого света напоминали утренние сумерки. У входа в здание на другой стороне дороги кто-то стоял. Он был чуть левее нас и смотрел в том направлении, откуда мы пришли. Я достала пистолет. До сих пор я ни разу не стреляла. И не хочу стрелять в будущем. Я больше не хочу никого убивать.

Ветер гнал мусор вдоль обочины. Было тихо и темно. Человек не прятался и рассеянно смотрел на дорогу, по которой мы пришли. Казалось, он смотрит на прошлое, коснуться которого не может. Из здания выбежал ребенок и повис на его рукаве. Лишь тогда я их узнала. Я взяла Мисо за руку и вышла на дорогу. Откуда-то издалека донесся едва различимый плач. А может быть, это был вой ветра – протяжный и печальный звук, словно высокая, чистая ария.

– Ты их помнишь? – спросила я у Мисо. – Они дали нам леденцы.

Тут она закивала. Из здания вышел муж той женщины. Она медленно махала нам. Это было первое подобное приветствие за все время наших скитаний по России. Глядя на них с противоположной стороны дороги, мы шагали дальше.

Значит, такая встреча возможна.

Значит, такая встреча будет возможна.

Если мы выживем. Если только мы выживем.

Мы шли, пока не показалась река. Река привела нас в этот город, и теперь мы снова оказались перед ней, будто вернулись к началу. Было слишком темно для того, чтобы разглядеть противоположный берег. Я сказала Мисо, что мы решим, стоит ли переходить реку, когда рассветет. Мы зашли в невысокий дом и развели маленький костер. Мисо тут же уснула. Ни о чем думать не хотелось. Я слишком устала. Только мысли возникали сами собой и постоянно роились вокруг смерти. Как бы ни сопротивлялась, я по-прежнему думала лишь о смерти. Чтобы заглушить шум в голове, я запела. Едва слышно – не громче моего дыхания – я спела и замолчала. Вдалеке что-то ухнуло. Я прислушалась. Непонятный звук. Он был похож и на гром, и на шум поезда, и на грохот, с которым разверзается земля. Очень тяжелый звук. Я смотрела на спящую Мисо и прислушивалась. Может, я просто схожу с ума? Я выглянула в окно, но за ним была лишь тьма. Я собралась было потушить костер и разбудить Мисо, но потом передумала. На улице сейчас может быть еще опаснее. Когда рассветет, нужно отыскать ту женщину. Нужно спросить, слышала ли она этот шум. Она поможет мне понять, схожу я с ума или нет. Нужно попросить ее позаботиться о Мисо, если со мной случится что-то плохое. Пусть это лишь мимолетная связь, нужно держаться за нее. Сжимая в руке пистолет, я сверлила взглядом темноту и ждала рассвета.

Чина

Людей подвозили постоянно. И стольких же постоянно расстреливали. Город окружила траншея. Отец сообщил, что отправляется на границу, и больше не появлялся. Случались ночи, когда меня не водили в квартиры, но назвать это удачей язык не поворачивался. Никакой удачи нет. Как-то раз, когда после рабочего дня мы шагали в амбар, нам приказали лезть в грузовик. Людей погрузили в десятки машин и больше трех-четырех часов везли куда-то на северо-восток. Когда мы миновали лес и реку, изредка стали появляться поселки с приземистыми деревянными домами и огородами. Поздно ночью грузовик остановился на въезде в город. На покрытой белоснежным снегом пустоши стояли бетонные здания, а между ними и дорогой высились ряды голых деревьев. Сидевших в грузовике людей загнали в церковь с красными стенами. Сказали, что собираются сделать в этом городе военный лагерь и построить биваки. Всю ночь прибывали танки и груженые техникой тралы.

Мы приступили к работе, едва рассвело. Валявшиеся на улицах и в помещениях трупы мы собрали в одну кучу и сожгли их вместе с мусором. Работы велись у широкой реки на западе и на восточной окраине города. Из невысокого леса мы таскали камни, землю, древесину и копали траншеи, заполняли провалившийся асфальт и реставрировали город. Тем же вечером запустили электричество. По сравнению с прошлым городом военных здесь было немного, надзор тоже был слабее. Когда наступила ночь, в церковь привели незнакомцев – схваченных в тот день путников. Среди них была кореянка. Она была с ребенком. Она сказала, что ее мужа увезли в неизвестном направлении. Я рассказала ей все, что случилось со мной. Женщина поделилась предостережениями и жалобами, которые услышала в пути от группы людей и рассказала про их песню. Сама возможность поговорить с кем-то на одном языке сильно меня приободрила. Ребенок звал папу и плакал. За это военные могли его пристрелить.

– Папа где-то рядом, – я попыталась его утешить, – вы еще встретитесь. Только, если будешь плакать, повидаться с ним не сможешь. Поэтому давай немного потерпим. Давай медленно досчитаем про себя до ста и постараемся не плакать, – это был метод Тори – терпеть, медленно считая до ста.

Со следующего дня мы все делали вместе с той женщиной. Она не выдавала ни своей боли, ни паники. Она тихо работала и ела, что давали. С решимостью в голосе она сообщила, что должна разыскать мужа, а для этого ей нужно выжить. На пятую ночь женщина рассказала мне о двух сестрах. Сказала, что впервые встретила их недалеко от Байкала, а на днях видела в этом городе. Сказала, что даже не думала встретить их снова на этих бескрайних просторах, но однажды в сумерках они прошли мимо нее, будто мираж.

– Когда они удалялись, держась за руки, это было похоже на волшебство, на строчки из сказки – «И жили они долго и счастливо». Их вид был таким светлым и печальным, что я утешилась лишь просто глядя на них. Я беспокоилась, что их тоже схватили и привезли сюда, но пока их не видела. Может быть, им удалось выбраться из города…… – она не успела договорить, как дверь в церковь открылась. С улицы привели пленников.

Среди них была Тори.

Тори

Среди них была Чина.

Рю

Наверное, в тот миг они считали про себя до ста. Они увидели друг друга издалека, но, казалось, терпели и продолжали считать. Они не исчезли на глазах друг у друга – значит это не видение, но вдруг, если подойти ближе, иллюзия все-таки рассеется? Возможно, поэтому они стояли на одном месте и не сводили друг с друга глаз.

Воспроизведение запустилось: осторожные шаги навстречу, трепетные прикосновения к лицам, пылкие объятия, слияния губ, будто в попытке зализать раны. А вокруг – десятки изможденных и истощенных людей – каждый сам по себе – лежали ничком на полу, сидели, привалившись своими тяжелыми телами к стенам, или безучастно смотрели в пространство, скрючившись, будто листы смятой бумаги. Висели иконы древних святых. Висел крест – орудие казни, ставшее символом спасения. Пока все сидели сами по себе и были погружены в собственную боль и в свое горе, среди одиноких святых, в месте, где Иисус и даже двое разбойников рядом с ним были одиноко привязаны каждый к своему кресту, лишь двое смотрели друг другу в глаза и сжимали в объятьях. «Почему ты здесь? Как ты здесь оказалась? – шептали они, склонив друг к другу лица. – Ты должна была бежать дальше! Должна была уйти далеко!» – говорила то одна, то другая. Эти слова были об одном, хотя срывались с разных губ.

Кто-то выругался и плюнул в их сторону.

Смысл сказанного был непонятен, но в нем отчетливо слышалось что-то грязное.

Из угла церкви полились приглушенные стенания и нарушили тишину. Люди заворочались во сне, порыв ветра качнул колокол. Откуда-то из темноты донеслось бормотание. Одна и та же фраза повторялась, словно молитва.

Если бы я осталась там вдвоем с Хэмином, я бы сломалась.

Взгляды Тори и Чины, невинное лицо Мисо – я чувствовала, что защищена рядом с ними. Когда мы были вместе, все менялось. Мне удавалось без равнодушия смотреть на убийства, насилие, бесчестие и безнадежность. Удавалось помнить о том, что даже среди всех этих жутких вещей можно существовать по-другому. Удавалось говорить Хэмину хорошее. Чина торопилась закончить свою работу, чтобы быстрее помочь измотанной Тори. Мы стали ушами и ртом для глухой и немой Мисо, и не спускали глаз с военных, чтобы те ее не застрелили. Когда Хэмин капризничал и просился к папе, Чина – так, будто видела все своими глазами – подробно рассказывала, что папа сейчас делает, где находится, как сильно скучает по нему и по маме. Мы могли вместе, сидя друг подле друга, есть. Рядом со мной появились руки, за которые я могла ухватиться.

Но справляться со страданиями и раскаянием по-прежнему нужно было в одиночку.

Я не знала, жив Тан до сих пор или уже погиб. Как только я поддавалась мыслям о том, что он уже мертв, у меня опускались руки. Любви между нами не было, но сказать, что мне безразлична его жизнь, язык не поворачивался. Пусть признаться ему в любви я не могла, но ведь можно было произнести хотя бы – «Твоя жизнь для меня – самое важное!» Я должна была объяснить ему, что и без слов любви все нормально, что он мне нужен. Он бы все понял. Он понял бы все, что я еще не сумела выразить, он почувствовал бы ту искренность, которую сложно облачить в слова. Нам нужно было присматриваться к тому узору, в который сплелись наши, только наши бесчисленные «вчера», нужно было дорожить ими. Одно такое слово, оставшееся в его сердце, возможно, подхватило бы его, пока он скатывался в опасную бездну, и замедлило бы его падение.

Была ночь. Где-то недалеко раздался гром, от которого содрогнулась земля. Я проснулась и еще не успела разобраться, приснилось мне это или прозвучало наяву, как грохот раздался снова. Люди с криками бросились к двери и стали колотить в нее и толкать. Запертая на наружный засов дверь не поддавалась. Окна были перекрыты металлическими листами, поэтому узнать, что происходит снаружи, шанса не было. Один за другим раздавались раскаты, от которых земля под ногами дрожала. Совсем рядом загремели танки и грузовики, но шум быстро отдалился. Нужно было открыть дверь. Нужно было выбить ее. Нужно было узнать, что происходит. Но в храме были лишь иконы, крест и люди. Крест и иконы висели так высоко, что никто из нас до них даже не дотянулся бы. Все вместе мы навалились на дверь. Снаружи прогремела рваная пулеметная очередь. Все отшатнулись назад, но тут же снова собрались перед выходом. Когда мы снова навалились на дверь, она внезапно распахнулась. Видимо, снаружи кто-то отпер засов. С криками – «Лиза! Лиза!» – в церковь вбежал мужчина. Плачущим голосом он снова и снова выкрикивал это имя. На земле лежали четверо приставленных к церкви военных. Воздух снаружи звенел напряжением, но вокруг было неожиданно спокойно. По крайней мере, снаряды под ноги не падали. Где-то невдалеке, с востока, слышался беспорядочный шум, который сопровождали взмывавшие в небо столбы пламени. Люди выбирались из храма и разбегались кто куда.

– Мы сможем добраться до того дома! – сказала Чина, схватив Хэмина за руку.

Тори и Мисо побежали вперед. Выстрелов слышно не было. Прижавшись к стене дома, Чина объясняла, куда бежать дальше. На востоке один за другим грохотали взрывы. Горизонт краснел, а земля содрогалась.

– Похоже, все забрались в траншеи, – заключила Чина, когда осмотрелась.

Было еще темно. До рассвета мы должны были убежать как можно дальше. Но, перебегая от здания к зданию, я то и дело оборачивалась назад. Чина объяснила, что нам нужно двигаться вверх по реке. Сказала, что на юге еще больший ад. Я замедлила шаг и остановилась. Она обернулась.

– Идите вперед! – Я не сомневалась. Это не подвергалось сомнению. – Я должна найти мужа.

– Он наверняка на передовой!

– Он не из тех, кто возьмет в руки оружие. Наверняка он тоже занимался принудительным трудом. Он где-то рядом.

– Давай сначала спрячемся в безопасном месте. А там подумаем.

– Если не пойду искать его сейчас, то потом точно не найду. Прошу вас, идите вперед!

– Но ты ведь не знаешь, где он!

– Он может быть на стадионе, – сказала Тори. – Я не уверена, но……

– Откуда ты знаешь? – Чина удивленно взглянула на Тори.

– Когда нас поймали, мужчин первых высадили там.

– Где он находится? Туда можно добраться?

Чина и Тори первыми бросились на поиски, а я испугалась, что мое решение могло стоить им жизни. Взрывы на востоке участились. Мы бежали отрезками – от здания к зданию. Затем пересекли парк с голыми, топорщившими острые ветви, деревьями. Воздух неторопливо синел. Хэмин, которого я волочила за руку, замедлил шаг, остановился и стал смотреть на подрагивавшее небо.

– Сынок, быстрее! – я потянула его за собой.

– Мам, – позвал он и показал на южную часть неба.

Я подумала, что это птица. Решила, что это огромный черный гриф. Гриф, пища которого – человеческие останки.

– Самолет, – произнес Хэмин будто во сне. – Папа говорил, что самолеты……

Подбежала Чина, схватила его и посадила себе на спину.

Тори и Мисо за обе руки потянули меня за собой.

Несколько огромных истребителей и военных транспортировщиков летели на восток.

Мы бежали мимо одноэтажек, когда Тори показала на высокое здание. Приглушив шаги, мы спрятались за стеной. В воздухе закружился снег. Мы подобрались ближе к зданию. Двери были распахнуты. На земле валялось несколько трупов, некоторые из них принадлежали военным. Осмотрев каждое тело, Тори заключила, что Тана здесь нет. Где тебя найти? Где я тебя встречу? Если Тан жив, то он тоже наверняка нас ищет.

Я должна вернуться.

– Мне нужно назад. Нужно найти его, пока мы совсем не разбежались.

– Нельзя! Там опасно!

– Если не сейчас, то больше мы не увидимся.

– А как же Хэмин? Ты не можешь вернуться туда с ним! – Чина вытерла мое лицо белыми обветренными пальцами.

Лишь когда она отерла мои слезы, я поняла, что плачу. Я ни разу не всхлипнула, но слезы катились по щекам. Вытирая мое лицо, Чина тоже плакала. Мы с Таном слишком простые и предсказуемые, чтобы избежать опасности. Поэтому мы не смогли все обдумать. Мы не смогли отдаться чувству любви. Если мы расстанемся вот так, я буду корить себя за это всегда, а такой жизни я не хочу. Чина прижалась ко мне и тихо произнесла:

– Сначала нужно выжить. Нужно встретиться живыми.

– ……Случайно вы не встретитесь, – сказала Тори.

Чина не выпускала мою руку.

– Он может погибнуть раньше!

– Она знает, но все равно пойдет. Есть более важные вещи, чем жизнь и смерть, – глядя на меня, добавила Тори.

Из всех нас ее голос был самым тихим и самым сильным. Она права. Есть более важные вещи.

– Прошу тебя, пойдем с нами!

– Если даже она пойдет с нами, нет гарантии, что мы выживем. Их ждет их собственное чудо.

Наше собственное чудо? Такие вещи еще существуют? В этой жизни Тан – единственный для меня человек. Не А, не Б и не В, а человек, который останется в моей жизни безусловным именем собственным. Какие-то люди появляются на коротком отрезке пути и тут же проходят мимо. Другие – словно пейзаж, который начинаешь замечать рядом с собой лишь после того, как преодолел долгий, полный трудностей путь и стал ко всему безразличным. Если я хочу, чтобы мое чудо произошло, то должна вернуться. Я не смогу надеяться ни на какие чудеса, если сейчас мы пойдем в разные стороны. Пусть, вернувшись туда, я снова попаду в рабство, но если этой цены хватит для встречи с мужем и для надежды на повторный побег…… Я обняла Чину и тихо успокоила. Я пообещала, что обязательно выживу. Хэмин, другое мое чудо, которое не сводило глаз с восточной стороны неба и продолжало расти даже в этот самый миг, первым сделал шаг.

– Живи, только обязательно живи! – попросила Чина.

– Мы будем думать о тебе каждый день, – добавила Тори.

Никто из нас не обещал встретиться снова.

Падал снег, солнца не было, но дорога была достаточно светлой, чтобы видеть опасность и удачу впереди. Пробираясь между вытянувшихся к небу деревьев, я обернулась. Крепко держа в руках свое чудо, Тори, Чина и их маленький ангелок, уверенно бежали прочь и отдалялись от меня с каждой секундой.

Эпилог

Мисо

Я никому не рассказывала, что до сих пор его помню. Помню сон, который видела в ту ночь, когда перестала слышать. Я летала. С высоты мир казался ужасно милым и красивым. Когда я отдалилась от земли, головы людей превратились в желтые, белые и черные точки. Люди, дома и деревья исчезли, зато появились горы, реки, поля и моря. Все было цветным и ослепительно сияло. Я становилась все меньше, но видела все больше. Мир тоже уменьшался, а небо росло. Что подниматься высоко в небо, что опускаться вглубь океана – ни высоко в небе, ни глубоко в океане звуков нет. Чем выше поднимаешься над землей, чем ниже опускаешься под воду, тем тише становятся звуки и в какой-то момент доходят до нуля. С той ночи окружающий меня мир – не Земля, а космос. В космосе нет звуков. Космос совершенен и без звуков. Я перестала слышать, потому что увидела сон про то, как улетела высоко в небо, и после него стала жителем космоса.

Я никому не рассказывала, но до сих пор помню песенку. «Вчера ночью в своих снах я летала на крыльях, поднялась высоко, выше самих облаков. Я на радуге играла, когда папу увидала, он меня потерял и теперь везде искал».[6] Я каждый день пою эту песенку. Но когда-нибудь я ее забуду. Все, что с ней связано, просто сотрется. Пока потихоньку забывается мелодия, я выучу песню цветов. Цвет такой же безграничный, как и звук. Цвета, как и звуки, становятся другими, когда складываются, переплетаются и смешиваются друг с другом. Высота самых разных цветов, их плотность и густота хвастаются собой, делают друг другу комплименты и создают ритм и красивую мелодию. Я вижу концерты цветов много раз в день. Я хотела бы рассказать об этом сестре, но объяснить такое невозможно. Так же как нельзя объяснить глухому человеку, что такое звуки.

Я никому не рассказывала, но у меня была мечта. Я хотела писать стихи. Поэтому я каждый день открывала толковый словарь. Я хотела узнать много слов. Чем больше слов я узнавала, тем огромнее становился мир вокруг меня. Так я могла смотреть на него с высоты. Еще я собиралась писать романы. Я даже придумала имя для героя, про которого будет мой первый рассказ. Я назвала его Мон. «Мон» – очень красивое слово. А героя второго рассказа звали бы Ум. Если есть Мон, значит, должен быть и Ум.[7] Еще я хотела стать художником. Ведь я, в конце концов, человек, который видит концерты цветов. Если записать концерт цветов нотами, то получится картина. Еще я хотела стать танцовщицей. Танцовщицей, которая танцует без музыки. Еще мечтала стать барабанщицей. Хотела обязательно научиться играть хотя бы на одном инструменте. Я каждый день о чем-то мечтаю. И, если честно, это меня уже утомило. Я еще маленькая и могу мечтать обо всем. Я думала, что раз мне ничего не мешает мечтать, то и мои мечты никому не мешают, но они мешали родителям. Каждый раз, когда я начинала мечтать, они расстраивались. Когда я показывала им стихи, они хвалили меня, а потом вздыхали: «Если бы наша Мисо слышала……» Когда я показывала им рисунки, они меня хвалили, гладили по голове и добавляли: «Если бы у нас были деньги……» А когда я танцевала, они обнимали меня и говорили – «Красиво!» – но обнимали с грустью. Поэтому со временем я расхотела писать стихи, рассказы, рисовать и танцевать. Когда мы с сестрой остались вдвоем, у меня появилась другая мечта. Я мечтала стать взрослой. Взрослой, которой не нужно прятаться за спиной сестры. Каждый раз, когда она прятала меня и закрывала глаза, было страшно. Гораздо страшнее, чем воочию видеть все, что происходило. Я хотела сказать ей, чтобы она меня не прятала, не прикрывала и не останавливала. Но, если бы я не пряталась, если бы все видела, Тори была бы слабее. Она беспокоилась бы, что не может меня защитить. Она могла драться в полную силу лишь когда я становилась человеком-невидимкой. Поэтому я решила так: когда она прячет меня за спиной, мы с ней производим интеграцию, как Тобот[8]. Интеграция делает нас сильнее. Мне казалось, что потом мы научимся проводить интеграцию, даже просто взявшись за руки. Мне так хотелось поскорее вырасти, потому что, когда вырасту, я смогу драться сама, даже без ее помощи. Чтобы превратиться во взрослую, нужно стать высокого роста, вырастить большие руки и ноги, нужно выучить много вещей, а еще узнать, что такое любовь.

Любовь…… Про любовь я могу рассказать много. Глупые взрослые думали, что я ничего не понимаю. Пока мы были с другими людьми, я могла от каждого прочертить стрелки – кто, кого любит. Бедный Кончжи. Если бы он любил не Чину, а меня, то никому не было бы грустно. Кончжи нянчился со мной как со щенком, иногда казалось, что он правда думает, будто я щенок. Он рассказывал все, что у него на душе так, будто говорил с собачкой. Наверное, думал, что я ничего не понимаю. Но если я вижу губы и лицо говорящего, то узнаю все, что за пределами звука. В сердце у Кончжи есть красный драгоценный камень. Этот камень, как вечная батарейка, будет постоянно придавать ему сил. С силой этого камня он дойдет до самого края света. Как человек, который однажды мечтал стать поэтом, я знаю, что у любви не бывает финала. Если хочется финала, то придется самому завязать любовь в узел, но ведь и узел не более чем просто узел. Даже на узле история не заканчивается, а продолжается дальше. Ее невозможно перекрыть. В любви Кончжи нет узлов. В моей любви – тоже.

Каждый раз, когда Тори болела, я семимильными шагами приближалась к тому, чтобы стать взрослой. Я научилась отличать важное от неважного. Но в конце концов взрослой я так и не стала.

В ночь, когда я перестала слышать, мне снилось, что я лечу в небо. Я не упала, поднималась все выше и выше и превратилась в жителя космоса. До этого, еще давно, мне снился сон, что я упала. Я тогда так испугалась, что заплакала. Папа меня успокоил и сказал, что я просто расту. Чтобы вырасти, мне нужно было смотреть много снов про то, как я падаю…… Но я боялась упасть и старалась взлететь как можно выше. В ночь, когда я перестала дышать, мне снилось, что я лечу в космос. Лететь через космос – значит лететь через время. Я полетела сквозь время, чтобы наконец увидеть, что за его пределами, и больше не смогла открыть глаза.

У меня есть много воспоминаний и мыслей, про которые я никому не рассказывала. Чтобы не забывать их, я тренировалась превращать их в очень короткие предложения. Длинные истории и впечатления все укорачивались и укорачивались, как время, которое осталось прожить, пока не сократились до одного слова – оно-то и осталось в моем сердце. Теперь у меня в сердце тоже есть драгоценный камень, его цвет – синий. Так же, как я разглядела его в сердце Кончжи, Тори разглядит его в моем сердце. Мое обещание, ставшее драгоценным камнем, останется неизменным навсегда.

Кончжи

Выглядело оно, как дерево, но совсем так не воспринималось.

Долгое время я не знал, как оно называется.

Не знал, но ел плоды этого дерева и, прислонившись к его исполинскому стволу, выцарапывал на нем свои воспоминания.

Тогда меня озарило.

Я понял, что слово «баобаб», часто звучавшее в непонятной мне речи, означало как раз это дерево.

Теперь я тоже зову баобаб баобабом.

Озарения иногда происходят.

Я шел так долго, что давно потерял счет дням. Опасностей было бесконечно много. Я был втянут в непонятную войну. Тогда я не понимал, что это война. Не понимал, что происходит, но убивал. Выжить, никого не убив – такое возможно? Существуют ли те, кому это удалось? Я не знал ответа. Мир перевернулся, и весь созданный человечеством порядок сошел на нет.

Жизнь до сих пор считается высшей ценностью?

Убийство до сих пор злейший грех?

И в миг, когда я на волоске от смерти прятался среди трупов, и когда прогремел мощный взрыв в том месте, откуда я едва успел сбежать, и когда я наносил себе раны, чтобы заглушить болью головную боль и жар, терпеть которые было невозможно, и когда меня поймали какие-то ублюдки и сделали своим очком, и в те бесчисленные моменты, когда я не мог найти еды и ел насекомых, которые попадались на глаза, я всегда думал:

«Так умереть нельзя. Нельзя закончить так».

Когда я просыпаюсь темными безмолвными ночами, это ощущение наваливается на меня, точно банда головорезов. Меня охватывает зловонное чувство стыда и вины, и не в силах снова уснуть я едва сдерживаю позыв убить себя.

Здесь живут люди. Их совсем немного. Они пользуются только тем, на что природа дает согласие. Они избегают ссор и проявляют заботу друг о друге сдержанным равнодушием. Я каждый день плаваю и ловлю рыбу. Ем фрукты и сажаю семена. Этого хоть и мало, но достаточно. Человечество не погибло, но сказать, что оно не потерпело крах, нельзя. Я не знаю, насколько огромен этот мир. Я не знаю даже, где сейчас нахожусь. Не знаю, что происходит на другом краю этого континента, не знаю, убивают ли люди друг друга до сих пор.

Между опытом и озарением существует временной промежуток. Ни когда я убивал людей на войне, ни когда дезертировал, прятался и бежал, ни в тот период, когда шел пешком, пока перед глазами не поплыло – я этого не осознавал. Я знал только то, что любил Чину. И не было ничего важнее. Так я добрался до этих земель и привык к жизни на одном месте. Каждое утро я заклинал себя: думать о смерти больше не нужно, теперь мне осталось только ждать. Так я жил многие тысячи дней.

Было знойное лето. Я забрасывал с лодки сеть недалеко от берега, как вдруг поднялась волна и перевернула лодку. Когда лодка перевернулась обратно, и я в нее уже наполовину забрался, меня вдруг осенило:

Чина ведь любила Тори!

Я не смог забраться в лодку, и она снова перевернулась. Высунув из воды лицо, я шевелил ногами и руками и сосредоточенно думал. Больно мне не было, лишь немного стыдно. Если бы Чина сейчас увидела меня и прочитала мои мысли, она смеялась бы до колик в животе. Качаясь на волнах, сеть постепенно отдалялась, а лодка преданно ждала меня рядом.

Да какая разница!

Я смотрел на удаляющуюся сеть. Я ведь жду не любви Чины, а Чина ждет меня, пусть любовь тут ни при чём. Не отрывая взгляда от далекого горизонта, я забрался в лодку. Я терпел сколько мог, свернувшись на дне, а потом едва слышно прошептал: «Я так по тебе скучаю!» Лицо Чины, которое я живо помню до сих пор, ее голос, ее смех, ее рыжина – я так скучал по всему этому, что на глаза выступили слезы. Я плакал, пока не сбилось дыхание и не заболело сердце. Все это долгое время я подавлял копившуюся внутри меня тоску. Боясь, что однажды вот так взорвусь, я не подпускал к себе даже мысли о том, что скучаю. Я бил себя по голове и плакал, а потом вдруг сел от поразившей меня страшной мысли. А что, если однажды меня озарит, как сейчас: Чины больше нет. Сколько бы я ее ни ждал, мы больше не встретимся. Что, если однажды я вдруг пойму это? Сеть, которая, как я думал, уплыла куда-то далеко, болталась рядом с лодкой. Я умыл лицо морской водой и посмотрел на берег. Если в жизни мне нужно будет сделать единственный выбор, моим ответом всегда будет Квон Чина. Мысль о том, что дорога передо мной приведет меня к Чине, всегда придавала мне сил. У меня есть мечта, и пока я ее не осуществил. Я хочу ловить рыбу, собирать фрукты и дарить их любимому человеку. Я буду жить, исправно молясь: «Только живи! Пожалуйста, только живи!»

Мы

– Тори.

– Что?

– Знаешь, сколько лет Земле?

– ……Когда-то знала.

– Четыре с половиной миллиарда лет. Вселенной пятнадцать миллиардов лет, а человечество, как считается, существует только двести тысяч лет.

– Ты все это помнишь?

– Только что придумала, чтобы тебе рассказать.

– Чего?

– Сначала послушай! Я же говорила, что вижу вещие сны.

– Ты сказала, что соврала.

– Вообще, это правда. Я не хотела тебя пугать и сказала, что шучу.

– Не верится.

– Честно говоря, я видела сон перед тем, как мы встретились в церкви. Мне приснилась наша встреча.

– Я тоже такие сны видела.

– ……

– ……Значит, я их тоже вижу – вещие сны?

– Короче говоря, есть сон, который я вижу постоянно, а снится мне день, когда человечество погибло.

– ……Часто видишь?

– Примерно раз в год. Он очень реалистичный!

– И человечество погибло?

– Да. Все люди исчезли, остались только животные и растения. Но люди не знали, что погибли и продолжали жить призраками. Как в «Шестом чувстве». Ты смотрела?

– Ага.

– Как доктор Малкольм. Раз все вокруг призраки, то и сообщить им, что они призраки, некому. И из-за того, что они призраки, они не умирают. Когда был ледниковый период, все животные и растения исчезли, потом настала оттепель, и появились новые живые существа. Земля сотни миллионов лет подряд творит и уничтожает самые разные вещи, а люди все это время существуют как призраки. Они не подозревают, что призраки, и беспокоятся об окружающей среде и о будущем человечества.

– ……

– Страшно, согласись?

– Так человечество погибает?

– Вот и я пытаюсь разобраться. Если они всегда были призраками, то разве можно сказать, что они погибли?

– Нет, я спрашиваю, они погибнут?

– Ну…… Если не сейчас, то когда-нибудь?

– Да, впечатляющий сон.

– После него я всегда уставшая. Какое-то вялое и…… странное состояние.

– Странное?

– Ну, я начинаю сомневаться, не призрак ли я сама. А что, если мир уже погиб, а я живу в нем и даже не догадываюсь об этом?

– ……А что значит «мир погиб»?

– Насколько я понимаю, пока мы думаем, что мир погиб, значит, по-настоящему он еще не погиб.

– А что значит погибнуть по-настоящему?

– Когда невозможно даже подумать о том, что погиб.

– ……Как призрак?

– Как призрак, который не может погибнуть даже в тот момент, когда точно должен погибнуть.

– ……Не понимаю я, что такое погибнуть.

– Может, поймешь, когда придет тот самый момент? Когда почувствуешь, что на этом конец.

– Раньше я всегда чувствовала, как смерть дышит мне в спину.

– Сейчас тоже дышит?

– Сейчас я об этом не думаю.

– ……

– ……Я случайно не призрак?

– Ты – человек. Прелестный, умный и такой красивый человек, что просто глаз не оторвать.

– А знаешь, что? Я Кончжи недавно видела.

– Кончжи?

– Да, взрослого Кончжи. Он сильно изменился, но я его узнала. Во сне такие вещи автоматически понимаешь.

– Взрослый Кончжи……

– Он был один на светлом, теплом морском берегу. Кидал бутылку в море.

– Значит, он тебе тоже рассказывал?

– Что?

– Свою мечту.

– Нет, никогда не слышала. А что за мечта?

– ……

– ……

– ……Выходит, тебе правда снятся вещие сны?

– Почему?

– Да так. А что, он кидал бутылку?

– Ага.

– Зачем?

– Не знаю. Помню только эту сцену. Что было до и после, я забыла сразу, как проснулась.

– ……

– Мы…… мы еще встретимся?

– ……Если будем помнить и хотеть этого, то когда-нибудь.

– ……

– ……

– Пойдем?

– Да. Давай вставать.

– Чина.

– Что?

– Я люблю тебя!

Примечания

1

Кристоф Батай, пер. на кор. Ким Хваён «Недосягаемая страна», Мунхактоннэ 2006, стр. 42 – прим. автора (Christophe Bataille, Annam, éditions Arléa, 1993.)

2

«Ma rendi pur contento» – прим. автора.

3

Корейский праздник сбора урожая.

4

Корейские игральные карты

5

Упомянутая книга, стр. 93. – прим. автора

6

Детская песенка «Папино лицо», стихи Ха Чжунха, музыка И Суин. – прим. автора.

7

Обыгрывается написание корейского слова 몽 «мон» (мечта), которое в перевернутом виде превратится в 움 – «ум».

8

Тобот – автомобиль-трансформер из южнокорейского мультсериала «Тобот», 2010 г.

Content

Чхве Чинён
К солнцу за горизонт

Предисловие для русскоязычного издания «К солнцу за горизонт»

От переводчика

Чхве Чинён

Слово автора

Пролог

Рю

К солнцу за горизонт

Тори

Чина

Тори

Кончжи

Чина

Рю

Тори

Чина

Тори

Кончжи

Чина

Рю

Тори

Чина

Тори

Рю

Эпилог

Мисо

Кончжи

Мы

Примечания