Николай Дубровин

Пугачев и его сообщники. Эпизод из истории царствования императрицы Екатерины II. Tом 1. 1773 год

Правило неоспоримое, что всякого государства благосостояние основано на внутреннем спокойствии и благоденствии обитателей и что тогда только обладатели государств прямо наслаждаются спокойствием, когда видят, что подвластный им народ не изнурен от разных приключений, а особливо от поставленных над ними начальников и правителей: но нельзя инаково сего достигнуть, как только добрым учреждением внутренних распорядков и всех государственных и судебных правительств.

Манифест 15 декабря 1763 г.[1]

По неизданным источникам

Предисловие

События, произошедшие внутри России в 1773–1774 годах и известные под названием «Пугачевщины», имеют весьма обширную литературу. Над изучением этой эпохи трудились многие лица: одни писали самостоятельные исследования, другие же сообщали материалы, извлеченные не только из столичных, но из губернских и областных архивов. Хотя большинство этих материалов разбросано по периодическим изданиям и газетам, преимущественно губернским, тем не менее исследователь всегда найдет возможность пользоваться ими, в особенности при указании, где и какого рода материалы он может найти.

Во многих статьях встречаются неточности и ошибки. Несмотря на обилие печатного материала, в нем недостает, однако же, весьма многого для полной характеристики событий и хода восстания. Эти пробелы пополняются документами еще неизданными, и, конечно, всего более следственным делом над Пугачевым и его сообщниками, делом весьма обширным и до сих пор недоступным для большинства исследователей. Получивши разрешение пользоваться этим делом, я старался, сверх того, собрать и другие сведения, относящиеся к Пугачевскому бунту, хранящиеся почти во всех архивах Петербурга и Москвы. При этом не могу не принести моей глубочайшей благодарности лицам, содействовавшим мне в собирании материалов: академикам Я.К. Гроту и А.Ф. Бычкову, сообщившим несколько документов из частных архивов; начальникам архивов Министерства иностранных дел: Московского – барону Ф.А. Бюллеру и Петербургского – барону Д.Ф. Стюарту, также Н.А. Гюббенету и И.Я. Морошкину; начальнику Сенатского архива П.И. Баранову, Синодального – Н.И. Григоровичу; архива

Главного штаба – Л.Г. Иванову и военно-ученого – И.И. Ореусу. Не могу умолчать о том радушии и содействии, которые я встречал со стороны лиц, служащих в Императорской публичной и академической библиотеках: В.П. и Б.П. Ламбиных, А.А. Невельского и С.О. Балтармайки, которых я весьма часто беспокоил своими справками и требованиями. С чувством глубочайшей благодарности я вспоминаю о покойном начальнике Московского архива Главного штаба Г.Н. Александрове, всегда подававшем руку помощи при разысканиях в архиве, ему близко и хорошо известном. Он не только указывал на дела, в которых могли быть отыскиваемые сведения, но сам рылся в бумагах, снимал с них копии и спрашивал, не нужны ли документы хотя и не относящиеся прямо, но могущие иметь значение в изучаемом событии. Все это он делал безвозмездно, из одной любви к науке, при плохом зрении и удрученный тяжкими болезнями.

Только при обязательном содействии вышеупомянутых лиц я мог изложить события в том виде, в котором они являются в настоящем труде.

Глава 1

Несогласия в Яицком войске. – Разделение казаков на две партии. – Назначение следственной комиссии. – Генералы Брахвельд и Потапов. – Полковник Полозов. – Генерал Черепов. – Прибытие депутатов Яицкого войска в Москву. – Взгляд императрицы на несогласия среди яицких казаков. – Командирование на Яик капитана Чебышева. – Его деятельность. – Атаман Тамбовцев. – Формирование легионов. – Отказ казаков назначить команду в состав легиона. – Прибытие депутатов в Петербург. – Их просьбы и решения императрицы. – Отправление на Яик капитана Дурново и генерала Давыдова.

В начале 1767 года прибыли в Москву, где в то время находилась императрица, депутаты от Яицкого (ныне Уральского) войска: казаки Петр Герасимов и Иван Бочкарев с товарищами. Они уполномочены были ходатайствовать о принятии правительством мер к прекращению несогласий, возникших в войске от злоупотреблений их атамана и старшин.

Несогласия эти существовали с давних пор[2], но особенно усилились с того времени, когда в 1752 году Яицкое войско взяло на откуп рыбные промыслы по всему течению реки Яика (Урала), не исключая прибрежья Каспийского моря, и когда оно приняло на себя сбор с таможен, с вина и тот доход, который получало правительство от продажи соленой рыбы.

Обязавшись платить в казну ежегодно 10 450 руб. 63^5/6 коп. откупной суммы, войско на первый раз поручило сбор этих денег своему атаману Андрею Бородину, с тем чтобы он, по окончании года, дал отчет, выгодно ли будет и впредь войску содержать этот сбор?

Откупная сумма собиралась обыкновенно после каждой плавни, или рыбной ловли. Таких плавней в году было три: первая, севрюжья[3], начинавшаяся весной, вскоре после Святой недели, вторая, недели за две до Петрова дня[4], и третья, зимняя, в январе месяце, когда ловят рыбу баграми в прорубях[5].

Размер платы с пойманной рыбы производился по назначению атамана и бывал различный. По свидетельству казаков, со всех трех плавней собиралось в год более шестнадцати тысяч рублей, не считая доходов с вина и соляного сбора.

Пользуясь безграмотностью большинства, атаман Андрей Бородин употребил во зло доверие войска и в течение трех лет не только не отдавал отчета в собранной сумме, но удерживал у казаков жалованье, уверяя их, что сбора недостаточно для уплаты в казну откупной суммы. Если же «некоторые из казаков напоминали Бородину об отчете, то он многих наказывал за то плетьми, яко озорников и людей мятежных»[6].

«Управляющие народом власти, – читаем мы в современной записке[7], – желая себя обогатить, не токмо общественную сумму расхищали, но и вновь, под видом народных общих нужд, неумеренные и необыкновенные на народ поборы налагали. Лихоимство же и бедным притеснение, тех властей обыкновенное было упражнение, для того что их власть, не имея никаких законов, так безызвестна, что не токмо народ, но и сам начальник границ ее не знает.

Сие все народ терпел, покуда ум властей народную глупость затмевал обманами, но как скоро сыскался человек те обманы ясно и очевидно народу истолковать, то они того своего благодетеля и выбрали себе предводителем и защитником».

Таким лицом явился казак Иван Логинов, сначала также желавший обогатиться на чужой счет.

Будучи атаманом в Сакмарском городке, Логинов по своей просьбе был уволен от этой должности и, прибыв в Яицкий городок, просил войскового атамана Бородина и бывших в войсковой канцелярии старшин принять его в товарищество по сбору денег, хорошо понимая, что дело это весьма выгодно для сборщиков. Под предлогом того, что Логинов не имел старшинского звания, Бородин отказал ему. Логинов обиделся, так как считал себя старше и «честнее атамана Бородина», потому что был старшинский сын и природный яицкий казак, а отец Бородина выходец и «барский человек». К тому же Бородин был назначен атаманом по распоряжению Военной коллегии, а не выбран казаками, по их обычаю, и, будучи произведен в подполковники, получил старшинство пред всеми. Такое возвышение Бородина вызвало к нему нерасположение населения, тем более что атаман кичился своим чином и считал себя вправе не соблюдать обычаев казаков и не отдавать в своих действиях отчета войску.

Логинов указывал казакам на злоупотребления войсковой канцелярии в расходовании сумм и порицал действия атамана, говоря, что он определяет в старшины только своих родственников. Бородин запретил Логинову ходить в казачьи круги, называл его дураком и донес Военной коллегии, что Логинов не только в кругах, но и в войсковой канцелярии «его, атамана, и старшин всякими непристойностями поносит, злословит и лучше себя никого не поставляет»[8].

Узнав об этом донесении, Логинов просил уволить его в Петербург, но атаман отказал, и тогда он ушел в Калмыцкую орду, к ханскому наместнику, бывшему в большой дружбе с его отцом. Там он выхлопотал себе у хана рекомендательное письмо, с которым и отправился в столицу.

Явившись в Военную коллегию, Логинов рассказал обо всех злоупотреблениях атамана и настолько успел расположить к себе лиц, присутствовавших в коллегии, что был произведен в старшины и назначен членом в войсковую канцелярию. «Хотя-де, говорилось в грамоте Яицкому войску[9], о производимых от них друг на друга жалобах, надлежало произвести следствие, но как коллегия не иное что усматривает только одно несогласие, того для велено его, Логинова, ко исправлению дел с прочими старшинами допустить, а чтоб он был у атамана в надлежащем послушании – в том обязать подпиской».

С этой грамотой Логинов отправился на Яик, но атаман Бородин и его сотрудники, старшины Мостовщиков и Мусатов, все-таки не приняли в товарищество, ссылаясь на то, что Логинов, будучи летами моложе их, как пожалованный указом коллегии, взял бы у них старшинство. Озлобленный новым отказом, Логинов решился стать во главе народной партии и объявить войску, что старшины и атаман ведут дело нечисто и потому не хотят принять его в товарищество по сбору войсковых денег. Привести в исполнение такое решение ему было тем удобнее, что войско находилось на плавне, и, следовательно, как раз наступало то время, когда казакам приходилось платить за пойманную рыбу. Логинов отправил на плавню двух казаков, Андрея Панова и Григория Михалина, с уведомлением, что указом Военной коллегии он пожалован старшиной и в присутствие в войсковую канцелярию товарищем к атаману Бородину, но он его не принимает. При этом Логинов поручил посланным объявить войску, что когда оно будет возвращаться с плавни в город, то не платило бы обыкновенных с подвод сборов, потому что деньги эти атаманом Бородиным собираются напрасно, и пусть войско потребует от него отчета в прежних сборах, от которых должно быть в остатке много денег.

– Я во всем этом деле буду вам помощник, – говорил Логинов, – надейтесь на меня, и я избавлю вас от несправедливого сбора.

Войско готово было перейти на сторону Логинова, но при возвращении с плавни оно, как и всегда было, остановилось в Кичиговой Луке, верстах в семи или восьми от города. Здесь, по обычаю, казаки собрались в круг для того, чтоб уведомить правителей-старшин о приближении своем к городу и выждать оттуда приказа атамана, по сколько с каждой подводы положено будет сбора. Сюда же приехал Логинов и, войдя в круг, уверял казаков, что платить с подвод им не следует.

– Платеж этот, – говорил он, – положен от старшин напрасно; каждый год сбор этот от них бывает, а отчета в том, куда девают деньги, они не дают.

Случившийся тут сторонник Бородина, старшина Иван Окутин, уверял казаков, что они должны платить по-прежнему, а Логинов уговаривал их не платить ни копейки.

– Я указный войсковой старшина[10], – говорил Логинов Окутину, показывая бумагу, – меня Военная коллегия пожаловала в сей чин, и потому я тебя старше.

Между спорившими произошла ссора, и каждый уверял другого, что он его лучше и честнее[11]. На другой день приехал в Кичигову Луку войсковой дьяк Матвей Суетин, посланный атаманом Бородиным объявить размер платы с каждой подводы. Опять поднялся спор между им и Логиновым, утверждавшим, что платить не следует.

– Дайте отчет в старых сборах, – говорил Логинов дьяку Суетину, – и, если из них никакого остатка нет и вся сумма в расходе, тогда можно взять у всякого дома из окошка и безо всякого спора. А если прежних сборов еще много в остатке и лежат они безо всякого употребления, тогда сбор этот будет лишний; а как он тягостен войску, то платить его и не следует.

Суетин и Окутин настаивали, чтобы сбор был произведен по-прежнему.

– Не платите ни полушки, – говорил Логинов, обращаясь к казакам, – Бородин один заплатит. Он собрал с войска много лишних поборов и положил их себе в карман, оттого и отчета войску не дает.

Казаки объявили Суетину, что платить пошлины не будут до тех пор, пока атаман со старшинами не даст во всех сборах отчета. Суетин отправился в городок, а вслед за ним поехал Логинов, и двинулось войско к Наганскому мосту, у которого обыкновенно бывал сбор денег. У моста казаки встречены были атаманом Бородиным со всеми старшинами и поверенными сборщиками. Будучи уведомлен Суетиным, что войско отказывается платить пошлину, Бородин пригласил с собой священников в качестве свидетелей и, собрав круг, объявил казакам, что сбор обыкновенный непременно заплатить надобно. Казаки отказывались.

– Если не заплатите, – сказал Бородин, – то через мост не пущу.

– Напрасно, Андрей Никитич, – заметил на это Логинов, – вы сбор налагаете…

– Ты, Иван Иванович, – перебил его Бородин, – всему этому причиной, и ты все это делаешь.

– Не я один об этом говорю и не я один спорю, а желает того войско: вот они, спросите их сами.

Казаки зашумели; в толпе поднялся говор.

– Мы вас, Андрей Никитич, все об этом просим, – слышались голоса из толпы, – не отягощайте нас побором и пожалуйте отчет в прежних доходах. Мы все у вас в команде: когда доведется недостаток, так в те поры разложите, и мы заплатим все.

– Вот изволите слышать, – подхватил Логинов, – и я с ними вас о том же прошу.

Бородин настаивал на своем и, отъехав к мосту, грозил не пустить через него ни одной подводы, пока не будет уплачена пошлина.

– Мы платить не будем, – кричали казаки, – пускай заплатят атаман и старшины, а потом дадут отчет с тех пор, как взяли на откуп учуг (рыбную ловлю) и соляной сбор.

– Я платить за войско не должен, – отвечал Бородин, – да и отчета ни в чем не дам. Войску до этого дела нет; ведь мы, старшины, стараемся об откупе.

Видя, что атаман не уступает, Логинов стал отбирать подписку, что никто пошлины платить не будет. Подписной лист быстро покрывался фамилиями: грамотные подписывались сами, а неграмотные просили товарищей; почти все войско оказалось на стороне Логинова.

– Андрей Никитич, – говорил старшина Миронов, подъехав к атаману, – все казаки согласились с Логиновым и подписываются, чтобы поборов не платить и состоять с ним в единомыслии.

– Ну, делайте что хотите, – отвечал Бородин, махнув рукой, и поехал через мост в городок.

За ним двинулись атаманский и старшинский обозы, не платя ничего в сундуки.

– Если атаманский и старшинский обозы поехали без платы, так и мы поедем, – кричали казаки.

Бросив подписку, войско отправилось в городок; пошлины не были уплачены, и среди казаков начался раздор[12]. Войско разделилось на две части, получившие каждая свое название: меньшая партия казаков, державшая сторону старшин, называлась старшинской, или послушной, а все остальные казаки, приверженцы Логинова, назывались войсковыми, или непослушными.

Бородин жаловался на непослушных казаков Военной коллегии и писал, что они бунтуют. Он говорил, что причиной тому Логинов, «который нимало себя не смиряет и со старшинами везде ссорится», а на последних выборах «необычайно с рундука соскочил, бегал и от казаков руки отбирал, чтоб ехать, но для чего и куда, – неизвестно».

С своей стороны, старшины Логинов и Митрясов в прошении, подписанном многими казаками, доносили коллегии, что Бородин не дает им старшинства, не исполняет указов Военной коллегии, посылает в зимовые станицы одних и тех же казаков и обирает войсковую казну. «По приказу помянутого атамана Бородина, – писали Логинов с товарищами [13], – Яицкому войску чинятся разные излишние денежные сборы, а сверх того, и имеющийся в Яицком войске соляной сбор, с коего-де получается в год прибыли до 20 000 рублей, он, Бородин, со своими согласниками четвертый уже год содержит в своем ведении и те прибыльные деньги употребляет в свою пользу».

Получив в одно и то же время две совершенно разноречивые жалобы, Военная коллегия 19 марта 1762 года постановила: «Для справедливейшего исследования всего того и обиженным удовольствия учредить при том войске особую комиссию», председателем которой был назначен генерал-майор Брахвельд, и в помощь ему даны: подполковник Ушаков, капитан Киреевский и за аудитора прапорщик Иглеин[14]. Брахвельду приказано было строжайше исследовать по всем пунктам жалоб и «производить каждую материю особо, дабы одно с другим смешано не было».

Следственная комиссия не доехала еще до Яицкого городка, когда в Петербурге получено было известие, что междоусобная вражда между казаками разгорается все более и более и что обе стороны смотрят друг на друга, как на личных врагов. Ставший во главе войсковой партии старшина Логинов зорко следил за всеми поступками Бородина и его товарищей. Называя атамана вором и все приговоры войсковой канцелярии воровскими, Логинов советовал казакам быть очень осторожными и не давать своего согласия на те распоряжения атамана, которые он считал подозрительными. Когда войсковая канцелярия составила ордер о сборе откупной суммы за Гурьевские учуги, то Логинов запретил казакам слушать этот ордер в войсковом кругу.

Бородин снова жаловался Военной коллегии на противодействие ему Логинова и обвинял его в краже у поручика Марычева лошадей, а казаки жаловались на злоупотребления атамана и просили взять в следственную комиссию все приговоры войсковой канцелярии и рассмотреть их.

Военная коллегия оба эти прошения 12 ноября 1762 года отправила к генерал-майору Брахвельду с приказанием исследовать в скорейшем времени и «буде по следствию кто окажется хотя мало подозрительным, оного тотчас, как от команды, так и от присутствия в войсковой канцелярии отрешить».

Между тем атаман Бородин употреблял все средства к тому, чтобы склонить на свою сторону членов комиссии. Он построил для Брахвельда конюшни, собрал с казаков в пользу генерала рыбу и икру и приказал с каждого десятка доставить для Брахвельда и капитана Киреевского по три воза сена. Угощая и подкупая в свою пользу членов комиссии, атаман не мог справиться только с подполковником Ушаковым, который держал себя в стороне, не ходил к Бородину в гости и не соглашался ни на какую взятку. Поведение Ушакова было причиной, что Брахвельд не мог скрыть всех злоупотреблений, но старался представить их в самом слабом виде. Он донес, что все беспорядки на Лике происходят главнейшим образом от «одного друг против друга властолюбия», от необузданной вольности, ведущей к тому, что каждый рядовой казак желает, чтобы делать так, как ему хочется и как выгоднее[15]. Брахвельд писал, что Бородин действительно взял из войсковой суммы 1900 руб. и отдал их своему сыну Федору Бородину и старшине Максиму Пономареву; что комиссия «не безсумнения состоит» в излишнем сборе атаманом за Гурьевские учуги и в употреблении тех денег «якобы на войсковые нужды». «Но, спрашивал Брахвельд[16], как из состоящих в войске Яицком старшин за способного никого не обретается, а которые и есть, те могут, по производящемуся следствию и по счетам, до отрешения дойти, почему в случае отрешения того атамана, кому войско поручить?» Военная коллегия приказала[17], в случае открытия злоупотреблений Бородина, непременно его сменить, и если некого будет выбрать атаманом, то потребовать из Оренбурга исправного и надежного штаб-офицера и дать ему в помощь от Яицкого войска двух человек достойных старшин. Такое распоряжение должно было показаться обидным казакам и вызвать новые беспорядки, а потому Сенат не одобрил распоряжения Военной коллегии и предписал в выборе нового атамана предоставить войску поступать по данным ему грамотам и указам.

Распоряжения эти не были приведены в исполнение. Генерал-майор Брахвельд затягивал дело и явно склонялся на сторону атамана. Он не дозволил Логинову ходить в казачьи круги и устранил его от присутствия в войсковой канцелярии, а Бородину запретил только штрафовать и наказывать казаков, но не отрешил его от должности. Производя следствие, Брахвельд часто в присутствии шептался с атаманом, заставлял казаков подписывать свои показания, не давая им прочесть их, а потому подписавшие были уверены, «что не все в тех допросах казачьи речи вписывались». Прапорщик Иглеин часто совещался со старшинами и не скрывал от них показаний казаков. Столь пристрастное ведение дела заставило поверенных от войска, старшину Ульянова и казака Черноморского с товарищи, отказаться от участвования в комиссии, и следствие по необходимости было приостановлено. Бородин по-прежнему злоупотреблял своей властью, и Логинов, видя бездействие комиссии, решился сам ограничить власть атамана. Поставив свой сундук в соляной конторе, он стал собирать деньги за соленую рыбу и икру. Казаки несли пошлины к Логинову, а не к атаману и решили отправить депутатов в Петербург. Собрав с каждого человека по 30 коп., они послали в столицу казаков Ульянова и Копеечкина с прошением, в котором изложены были главнейшие пункты злоупотреблений атамана и под которым подписались 2800 человек.

Войско обвиняло Бородина: 1) в удержании за два года пороха и свинца; 2) в невыдаче денежного и хлебного жалованья; 3) в определении в войско сверх положенного числа старшин своих родственников; 4) в дозволении участвовать в рыболовстве таким лицам, которые в казачью службу не употребляются; 5) в излишних денежных сборах[18]; 6) в отдаче сызранским купцам, без общего согласия, на откуп кабаков; 7) в невзыскании по указу Камер-коллегии с астраханского купца Туркина за содержание в войсковых дачах рыбных ватаг 4000 руб., коим срок давно уже прошел; 8) в собрании «наглостью своей» с казаков, бывших в командировке, 4000 руб.[19], из коих в 3000 руб. признался, но платежа не учинил, и не признался в тех деньгах, которые взял с казаков, бывших в Гурьевском городке; 9) в непорядочной ловле рыбы в зимние месяцы, под видом отправления к высочайшему двору, в разбивании лучших ятовей и в употреблении той рыбы в свою пользу; 10) в том, что родственники атамана в зимнее время берут для рыболовства не служащих в казачьей службе людей и Бородин раздаст им свои ярлыки с печатями на право рыбной ловли.

В заключение своей челобитной казаки просили дозволить им от каждых ста человек выбрать поверенных таких, которые хорошо знают «существо дела», допустить Логинова к присутствованию в войсковой канцелярии и назначить его депутатом в следственную комиссию; Бородина отрешить ото всех дел и на место его определить наказным атаманом надежного человека по выбору самих казаков. Вместе с тем войско ходатайствовало и о смене генерал-майора Брахвельда и всех членов комиссии и о присылке новых лиц, обязуясь указать последним, в чем именно подозрительными находятся Брахвельд, капитан Киреевский и прапорщик Иглеин.

В феврале 1763 года Ульянов и Копеечкин прибыли в Москву и 13-го числа были введены в присутствие Военной коллегии, где изложили все злоупотребления Бородина и членов следственной комиссии. Они говорили, что комиссия явно покровительствует атаману и старшинам, что она не приступала к поверке приходо-расходных книг и не брала их у атамана; что когда казак Кузнецов подал донесение о растрате Бородиным пороха и свинца и просил освидетельствовать запасы, то Брахвельд возвратил ему бумагу безо всякого ответа и не сделал никакого распоряжения. Ульянов и Копеечкин убедительно просили защитить казаков и удовлетворить их просьбам, изложенным в прошении.

Одновременно с этим получено было прошение киргиз-кайсацкого Нуралы-хана, жаловавшегося, что Бородин притесняет его подвластных и причиняет им разорения. Императрица написала на прошении хана: «Если впрямь оный атаман беспокойный человек, то лучше бы было его сменить» – и передала это дело на рассмотрение Военной коллегии.

Последняя не признала возможным допустить Логинова к присутствованию в следственной комиссии и не дозволила выбрать от каждой сотни двух человек депутатов, а предоставила каждому казаку, самому за себя, представлять о своих обидах. «Но дабы то следствие, по дальнему отсюда расстоянию, в переписках долговременно продолжиться не могло… а паче в рассуждении того, чтобы по легкомыслию то войско, яко люди недовольно право знающие, не учинили бы между собой каких нечаянных ссор», коллегия, в заседании И марта 1763 года, определила отозвать генерал-майора Брахвельда и всех членов комиссии из Яицкого городка. На место Брахвельда командирован был находившийся при монетной экспедиции генерал-майор Иван Потапов, в помощь которому назначены: войсковой атаман Оренбургского войска Могутов, того же войска один надежный старшина, один штаб-офицер, два обер-офицера и аудитор из Оренбургского гарнизона.

Потапову поручено было разобрать по пунктам все претензии казаков, освидетельствовать запасы пороха и свинца, запечатать денежную казну и поверить приходо-расходные книги. Производя следствие, по сущей справедливости и без всякой «поноровки» на ту или другую сторону, Потапов должен был прежде всего отрешить Бородина от присутствования в войсковой канцелярии, Логинова за самовольный сбор с соленой рыбы и икры арестовать, и «как ему, Логинову, так атаману Бородину и прочим старшинам, кои отрешены будут, ни в какие войсковые дела и советы, ни под каким видом отнюдь, впредь до решения следственного дела не вмешиваться и в круги не ходить». Для удержания войска в повиновении и на случай ареста и содержания виновных под караулом, генерал-майору Потапову секретным ордером разрешено было потребовать из Оренбурга воинскую команду, «но однако же оное чинить с крайним осмотрением и довольным рассуждением, дабы напрасно людей походом не изнурить, а взятием команды тому Яицкому войску к какому бы непристойному рассуждению причины не подать».

Запретив Потапову вмешиваться во внутренние дела войска, коллегия возлагала это на наказного атамана. И хотя указом Правительствующего сената и велено в выборе атамана «поступать по данным им грамотам и указам непременно», но вследствие несогласий, в каких находились между собой многие старшины, сотники и казаки, Потапову приказано было от Военной коллегии[20] выбрать из Оренбургского войска исправного старшину и определить его наказным атаманом.

Этим последним решением коллегии депутаты были обижены и от имени войска просили дозволить им самим выбрать атамана. «Из приложенной челобитной, – писала императрица князю Трубецкому[21], – усмотрела я, что яицкие казаки недовольны тем командиром, который им от Военной коллегии дан, и представляют, что то учинено против их привилегий и в противность сенатского определения, которым определено выбрать им наказного атамана из их общества. Того ради изволь о том справиться, и если то подлинно учинено против их привилегий и им принадлежит выбор командира, то дайте им по воле выбрать кого захотят».

Желание императрицы не было исполнено вполне, и Потапов, прибыв в Яицкий городок, признал необходимым временно удалить от дел атамана Бородина и его помощников: старшин Ивана Митрясова и Андрея Мостовщикова. Для временного управления войском он избрал есаула Оренбургского войска Углецкого, которому поручил исправлять должность атамана, и в помощь ему назначил дьяка Суетина и старшину Алексея Митрясова. Вместе с тем генерал-майор Потапов, собрав казачий круг, приказал выбрать от войска 40 человек поверенных, которые бы могли доказать виновность старшин. Познакомившись с положением дел, путем расспросов обеих сторон и поверкой книг и денежных расходов, Потапов признал, что казаки войсковой партии правы и что нет никакой возможности оправдать атамана и старшин. Представив свое заключение на утверждение Военной коллегии и прося о смене должностных лиц, Потапов спрашивал войско: кого пожелает оно иметь своим атаманом – Суетина или Митрясова? Тогда Логинов и Копеечкин от имени войска заявили, что атаман им не надобен, а просят только определить в присутствие с войсковой стороны казака Осипа Федорова, племянника Логинова, надеясь, что он не изменит войску и будет следить за старшинами Суетиным и Митрясовым. Зная Федорова как человека молодого и опасаясь, чтоб он не внес еще больших раздоров, Потапов долгое время не соглашался и уступил только неоднократным и усиленным просьбам казаков. Определив Федорова в войсковое присутствие и отъезжая в Петербург, Потапов говорил казакам, что до решения Военной коллегии он оставляет им вместо атамана премьер-майора Казанского драгунского полка Романа Новокрещенова, присланного с командой в Яицкий городок для производства переписи. Новокрещенов тотчас же сошелся с прежними и новыми старшинами, в том числе и с Федоровым, надеявшимся при содействии майора сделаться атаманом. Отделившись от выбравшей его войсковой стороны и не слушая советов дяди своего Логинова, Федоров соединился с Суетиным и Митрясовым и вместе с ними, под покровительством майора Новокрещенова, стал делать войску разные мелочные притеснения.

Между тем, получив донесение Потапова, Военная коллегия постановила атамана Бородина и его помощников, старшин, лишить занимаемых ими должностей и чинов и впредь ни в какие должности не выбирать; взыскать с них третью часть удержанного ими у казаков жалованья[22]. Вместо отрешенного атамана Бородина приказано было выбрать «вольными и согласными» голосами трех кандидатов, имена которых представить Военной коллегии, а заведывание делами, до утверждения нового атамана, поручить выбранным из старшин и казаков. Вслед за тем высочайшим указом, состоявшимся в декабре 1765 года, повелевалось выдать удержанное жалованье домоседкой команде и впредь выдавать таковое[23], запрещалась самовольная рубка леса, подарки «знатным персонам» и наемка казаков на службу. «При всяких от войска командированиях, – сказано в указе, – наряды в службу отныне впредь старшинам и казакам чинить по очереди, не обходя никого, для того, чтобы все казаки воинской службы практику действительно знать могли, годными к службе были». На обязанность атамана и старшине возложено было два раза в год осматривать служащих казаков, их оружие и лошадей, вести им точные списки и, в случае экстренных командировок, когда требовался вполне надежный командир, «невзирая на очередь, командировать по распоряжению войскового атамана и старшин, а не по выбору войсковому, ибо до сего казаки начальников себе выбирали таких, которые попустительны и делают то, что казакам угодно».

Указ не допускал никаких излишних поборов с войска. Откупную сумму велено было прежде всего пополнять из кабацких, весовых и соляных доходов, и только в случае недостатка этих денег дозволялось прибегать к сборам, но и те производить без излишества, с согласия всего войска, наблюдая общую пользу. Собранным деньгам должна быть ведена самая тщательная и подробная отчетность.

Такое распоряжение правительства произвело на казаков двоякое впечатление и было впоследствии причиной новых волнений на Яике. На сколько казаки были довольны отрешением должностных лиц и вообще результатами следствия генерал-майора Потапова, на столько же они были недовольны тем, что атаману предоставлялось право назначать командиров без выбора и согласия казаков. С другой стороны, войско было озадачено указом Военной коллегии, по которому, вместе с отрешением старшин, велено было: Логинова сослать в Тобольск, Копеечкина написать в солдаты, а 40 человек поверенных, выбранных по требованию Потапова, наказать палками и отправить в Гурьев городок на службу, без очереди и без обыкновенной помощи, за то, «что они явились в некоторых недоказательствах против своих доносов»[24].

Такое решение дела, хотя и не было исключением в то время, когда обвинительные акты составлялись обыкновенно низшими и малообразованными чиновниками, показалось весьма обидным казакам, тем более что майор Новокрещенов привел в исполнение только ту часть указа, которая касалась наказания казаков; все же, что касалось старшин, оставлено было им без исполнения. Войско неоднократно обращалось к Новокрещенову с просьбой отрешить судей и прочесть им весь указ, но подкупленный старшинами майор долгое время уклонялся, сек просителей плетьми и, наконец, «соскучившись слушать такие просьбы», приказал войску собраться у своего дома для слушания указа. Выйдя на крыльцо со всеми старшинами, Новокрещенов прочел указ «через два в третий», так что собравшиеся в числе более 500 человек казаки не могли понять ни слова. Они ясно видели, что майор прикрывал старшин, потворствовал им и, вместо того чтобы подвергнуть виновных взысканию, предложил собравшимся избрать в атаманы дьяка Суетина[25].

– Отчего вы не выбираете в атаманы Суетина, – спрашивал Новокрещенов по прочтении указа, – чем он вам не люб?

– Суетин не может войску сильно милым быть, – отвечали казаки, – он еще и штрафа своего не заслужил, да мы думаем, нет ли на нем по конфирмации еще денежного штрафа, о котором ты не объявляешь.

– Денежного штрафа на нем нет, – говорил Новокрещенов, – а наложенный Военной коллегией штраф он заслужил.

– Нет, не заслужил еще, – отвечали казаки, – по означенной конфирмации велено Суетина за оказавшуюся по следствию Потапова вину написать в есаулы на год, а он в этой должности был не более четверти часа.

Новокрещенов настаивал на том, чтобы войско выбрало Суетина атаманом, но казаки отказывались, шумели и роптали на действия майора.

– Чего ты усиливаешься, – говорил казак Семен Скачков, выйдя из толпы и обратясь к Суетину, – ведь и так немало войско тебя кормило.

Новокрещенов приказал арестовать Скачкова и заступившихся за него казаков Мирошихина, Выровщикова, Плишкова, Кандалинцева, Истомина и некоторых других. Представив Военной коллегии, что казаки бунтуют и не слушают указа, Новокрещенов, не ожидая ее распоряжения, самовольно отправил всех арестованных, с их женами и детьми, в ссылку в Тобольск. Оскорбленное таким поступком, войско послало от себя поверенных в Петербург с жалобой на действия Новокрещенова и на его явное потворство старшинам. Военная коллегия командировала на Яик полковника Полозова, который разбирал их дело порядочным образом, и войско было им довольно, но, напротив того, старшинам он был в тягость. Он сменен был генерал-майором Череповым, командовавшим войсками в Оренбурге.

Полагая, что Полозов заменен Череповым по проискам старшин и их партии, казаки отнеслись с недоверием к последнему, тем более что старшинская партия не скрывала своего удовольствия от такой перемены.

– Забудете вы при нем много зевать, – говорили про Черепова послушные казаки непослушным, – он вам зажмет рот-то.

С Череповым отправлены были на Яик военная команда и указ Военной коллегии, служивший ответом на донесение майора Новокрещенова и повелевавший казакам беспрекословное повиновение законам и начальству. Руководясь наставлением Военной коллегии привести казаков к повиновению, генерал-майор Черепов прежде всего потребовал, чтобы немедленно было приступлено к избранию трех кандидатов в атаманы, причем он, конечно, по рекомендации Новокрещенова предлагал избрать Суетина, Митрясова и Федора Бородина, сына бывшего атамана. Войско не согласилось ни на одного из них, а представило своих кандидатов: Петра Тамбовцева, Ивана Свешникова и Михаила Воеводкина. Рассердившийся Черепов собрал тогда казачий круг, для слушания привезенного им указа, и приказал драгунам окружить собравшихся. Казаки были в недоумении и, опасаясь подойти к перилам круга, остановились в отдалении. Черепов с Новокрещеновым и почти со всеми старшинами вошел в круг и занял на рундуке место атамана.

– Слушайте указ, – сказал он сердито, – и подойдите ближе к перилам.

– Мы и тут можем слышать, – отвечали впереди стоявшие казаки.

– Я вам приказываю, – кричал Черепов, – подойдите ближе!

Собравшиеся подвинулись несколько вперед, но к самым перилам не подходили; генерал повторил приказание, но казаки не подвигались вперед. Сочтя это за явное ослушание, Черепов сошел с рундука и, став позади драгун, приказал им стрелять. Не успели солдаты исполнить приказания генерала, как почти все войско пало на землю.

– Помилуйте, ваше превосходительство, – кричали казаки, – мы не знаем за собой никакой вины!

Черепов не отменил своего приказания, и драгуны произвели залп по лежащим казакам, но пустили пули вверх и ни в одного человека не попали. «Черепов приказал повторить залп, а майор Новокрещенов кричал драгунам, чтоб они целили не вверх, а в колено». Некоторые драгуны выстрелили таким образом и тем залпом трех человек убили и человек шесть ранили.

– Помилуй, батюшка, ваше превосходительство! – кричали казаки.

– Кто не противен указу всемилостивейшей государыни, – сказал Черепов, – те ступайте за мной.

Вся толпа двинулась за генералом, который, расставя казаков кучами по улице, приказал читать им в разных местах указ.

– Будете ли вы повиноваться государевым указам? – спрашивал Черепов по окончании чтения.

– Войско всегда Богу, всемилостивейшей государыне и указам ее повинно, – отвечали казаки.

Черепов отправился в свой дом, а войско осталось на улице, потому что по всем переулкам были расставлены драгуны и ни одного казака без приказания пропускать было не велено. «Сие происходило зимой в самые лютые морозы, и держали их на морозе от утра до ночи». Вечером из дома генерала писарь вынес лист и требовал, чтобы казаки дали подписку в том, что слышали указ и не будут упорствовать ни в чем.

– Генерал приказал, – говорил писарь, – со всех казаков взять подписки в такой силе, а ежели не дадите таких подписок, так ни одного человека домой пускать не велено, хоть помрите на морозе.

Подозревая в этом требовании новую проделку старшин, казаки не решались подписываться и отправили двух человек спросить Черепова, по его ли приказанию отбирается подписка?

– Подписывайтесь, – сказал генерал, – я приказал.

Казаки подписались.

Пробыв две недели на Лике, Черепов уехал в Оренбург, но еще до своего отъезда донес оренбургскому губернатору, что войско бунтует, и просил скорейшей присылки войск. По слуху, распространившемуся вслед за тем между казаками, губернатор отправил два полка, но за сильными морозами и метелью они будто не дошли до Лика и вернулись назад, потеряв 334 человека замерзшими и обмороженными. Слух этот имел весьма большое значение в будущем. Поступки Черепова еще более озлобили население, и войско отправило в Москву казаков Петра Герасимова и Ивана Бочкарева с жалобой о причиненных ему Череповым притеснениях и убийстве.

Тогдашний вице-президент Военной коллегии, граф Захар Григорьевич Чернышев, человек заносчивый, вспыльчивый и отчасти грубый[26], не обращал должного внимания на просьбы Яицкого войска и, полагая, что все несогласия в войске происходят от буйного характера казаков, не привыкших к повиновению, думал отделаться одной формальной, бумажной стороной дела. Он писал указ за указом, в которых требовал безусловного повиновения начальству и распоряжениям правительства. Получив просьбу Герасимова, Военная коллегия по предложению Чернышева издала 17 февраля 1767 года новый указ, в котором строжайше подтверждала, чтобы старшины и казаки предали забвению все ссоры, жили друг с другом в мире и исполняли в точности указы Военной коллегии под опасением за самое малое неисполнение жесточайшего штрафа.

Такой ответ на жалобу казаков не мог удовлетворить депутатов Яицкого войска, и Герасимов нашел случай подать прошение лично императрице, которая взглянула на дело гораздо серьезнее, чем вице-президент Военной коллегии.

«Как яицкие казаки мне подали прошение, – писала она графу Чернышеву[27], – а я приказала из Военной коллегии требовать Козьмину обстоятельных справок по сему делу, то желаю, чтобы все резолюции, кои коллегия возьмет от сего числа до окончания сего дела, вы сообщали мне для лучшего усмотрения всего сего дела обстоятельств».

Зная по прежним опытам, что челобитчики, подававшие свои просьбы прямо императрице, часто подвергались преследованию, Екатерина II опасалась, чтобы с Герасимовым и Бочкаревым не было того же. «Граф Захар Григорьевич! – писала она Чернышеву[28]. – Объявите словесно Военной коллегии и дайте куда надлежит знать, чтоб яицким казакам, Герасимову с товарищи, в вину поставлено не было, что они, по простоте своей, мне самой подали челобитную, и подтвердите им, при отправлении их, чтобы они впредь согласнее жили».

Отправление это, как и вообще решение просьбы яицких казаков, последовало не скоро. Поставленная в затруднительное положение желанием императрицы ближе познакомиться с делом, Военная коллегия затягивала и не решала дела и, желая на будущее время избавиться от присылки депутатов, постановила 3 мая, чтобы казаки без дозволения и паспортов, выдаваемых из войсковой канцелярии, не смели никуда отлучаться из пределов войска, под опасением жесточайшего наказания. Вслед за тем, 15 мая, Военная коллегия подтвердила свой указ об очередной службе и требовала, чтоб Яицкое войско отправило на службу в Кизляр 500 человек казаков. С своей стороны императрица, не дождавшись решения коллегии и желая прекратить все волнения на Яике, решилась отправить туда лично ей известное и доверенное лицо. «Как по рапортам оной коллегии, – писала она[29], – мы усматриваем, что еще и до сего времени, ни доброго согласия в войске Яицком, ни надлежащего выбора кандидатов к назначению ко оному в атаманы не последовало, то для приведения того и другого и для исследования, кто тому есть препятствием, мы нашей гвардии капитана Чебышева определяем, которого оная коллегия имеет от себя при указе отправить в то войско с довольным наставлением, как ему в том деле поступить, выдав ему с командой, которая при нем находиться будет, как туда так и обратно на десять почтовых лошадей прогонных денег. Какие же от него рапорты коллегия получать и какие на оные резолюции давать будет, представлять нам для известия».

В конце июля капитан Чебышев отправился на Яик, с поручением по прибытии на место объявить казакам, что он прислан управлять войском вместо атамана до тех пор, пока они не выберут трех кандидатов, для пожалования одного из них в сие достоинство.

«Ежели таковых выберут, – писала Военная коллегия[30], – то вам с описанием их лет, службы и достоинства прислать рапорт в Военную коллегию. А буде вы их усмотрите не такого достоинства, какого требуется, или, когда, упорства ради, несогласными голосами выберутся, то и не представлять, хотя бы в последнем случае они того просили».

Заботясь главнейшим образом о водворении спокойствия в Яицком войске и не допуская своевольств, Чебышев должен был прежде всего привести в исполнение указ Военной коллегии об отрешении от должности атамана Андрея Бородина и прочих лиц, и вообще об удовлетворении претензии казаков. «Как для содержания того войска в порядке и в надлежащем повиновении, – сказано было в секретном наставлении Чебышеву[31], – неотменно должно вам употреблять благоразумную строгость, так не меньше, для достижения между оным доверенности, потребно оказывать им пристойную ласку и снисхождение…

А как они несомненно ко всякому упорству, своевольству и несогласию не своим подвигом, но некоторыми между ими беспокойными головами приводятся, то вы об изведании таковых крайнее старание употребить имеете, и если доведаетесь и узнаете точно, то отлуча их в команду или по случаю (?) и посадя под караул, в коллегию с обстоятельством рапортовать».

22 августа 1767 года капитан Чебышев вместе с казаками Петром Герасимовым и Иваном Бочкаревым[32] прибыл в Яицкий городок. На другой же день он собрал войсковой круг, в котором прочел высочайший указ, ему данный, грамоту войску от Военной коллегии и сохранявшуюся доселе в тайне конфирмацию над виновными старшинами, чем с первого же раза расположил к себе казаков. Вслед за тем, узнав, что при войсковой канцелярии содержится двадцать человек казаков, арестованных в разное время, и найдя, что все они впали в преступление только «от неразумения и простоты», Чебышев приказал их выпустить на поруки. «От которого моего поступка, – доносил он[33], – я чего ожидал, начало увидел, ибо не только те содержащиеся, по и все войско столь обрадовано было, видя отмену прежней строгости, что как меня, так и своих соперников, со мной присутствующих, с неописанной радостью благодарили, обещаясь клятвенно во всем быть послушными и из воли моей не выступать».

Видя, что Чебышев внимательно выслушивает все заявления и входит в их нужды, стараясь быть справедливым, яицкие казаки успокоились и готовы были верить, что, наконец, наступили для них лучшие дни и порядки. Они доверились вполне новому правителю и охотно следовали всем его советам. По распоряжению Чебышева 28 августа казаки снова собрались в круг, в который были введены, присланные с курьером из Военной коллегии, казак Венедикт Иванов и девять его товарищей. Они обвинялись в том, что самовольно отлучились в Петербург и заслуживают за то наказания. Услышав от войска, что они отлучились не самовольно, а по общему согласию, Чебышев оставил их без наказания. Он предложил собравшимся избрать депутатов в комиссию по сочинению проекта нового уложения и назначить пятьсот человек в резервную команду. То и другое предложение было немедленно исполнено, и избранные депутатами казаки Василий Тамбовцев и Иван Анкудинов 4 сентября выехали из Яицкого городка [34].

Императрица вполне одобрила распоряжения Чебышева и «усмотря, – писала она[35], – что в войске Яицком все происходит согласно и порядочно, не хотела оставить, чтобы не показать вам о том моего удовольствия, заключая из оного рапорта (от 4 сентября), что никакого сомнения нет к восстановлению между ними прежнего их мирного состояния и непоколебимого порядка. Я надеюсь, что вы и впредь будете поступать с ними такими мерами, которые бы их всегда вели к их благосостоянию».

Последнего достигнуть было весьма трудно, так как взаимная вражда между двумя партиями была слишком сильна и казаки не шли ни на какое соглашение. Чебышеву, при всем доверии к нему казаков, не удалось не только примирить враждующих, но и достигнуть соглашения при разрешении вопроса о выборе атамана.

10 сентября 1767 года собран был казачий круг, в котором Чебышев предложил войску выбрать в атаманы трех человек кандидатов, причем просил произвести выбор вольными голосами и обратить внимание на честных, заслуженных и достойных людей. Старшинская партия предложила избрать старшину Митрясова и дьяка Суетина.

– Оба они люди достойные, – говорили их приверженцы, – как войском командовать, так дела внешние и внутренние исправлять могут. Суетин и Митрясов люди доброго и честного поведения, в генеральных службах, на акциях и походах бывалые; за свою верную и усердную службу денежным жалованьем, ковшами и саблями жалованы.

Зная, что войсковая сторона не согласится на выбор, если все три кандидата будут с противной ей стороны, старшинская партия предложила избрать третьим кандидатом казака Тамбовцева.

– Хоть он, – говорили старшины, – в важных службах и партиях не бывал, но приращением войску соляного сбора немалую похвалу заслужил.

Согласившись на избрание Тамбовцева, войсковая сторона предложила со своей стороны избрать казаков Сидора Витошнова и Петра Погадаева, но старшинская партия на то не соглашалась.

– Витошнов и Погадаев люди подлого состояния, – кричали противники, – не из старшин и не из старшинских детей; люди незаслуженные, в генеральных службах и знатных походах не бывалые, распоряжаться войском, заграничными и внутренними делами, тоже судными и приказными не могут, а об указах должного и исправного сведения не имеют.

Такое заявление старшинской партии вызвало продолжительные споры и шум, среди которых ни та ни другая сторона не хотела уступить. Увещания Чебышева прекратить ссоры и кончить дело мирным путем не имели успеха. Соглашения не последовало, и казаки разошлись с решением написать прошение на имя императрицы, в котором изложить подробно все то, что происходило в кругу. Переименовав кандидатов, предложенных старшинской и войсковой сторонами, и высказав нежелание свое иметь атаманом ни Суетина, ни Митрясова, войско решилось отказаться навсегда от права избирать атамана и предоставляло это дело на усмотрение императрицы. «Как оный выбор [атамана], писали казаки[36], – за таковым несогласием близко двух лет продолжается и согласными голосами не утверждается, да и впредь согласными голосами утвердиться не может, из-за чего все общество время от времени приходит в истощение и крайнее разорение, того ради в прекращение всех происходящих ссор и несогласий, во избежание крайнего всего общества нашего разорения, припадая к священным вашего императорского величества стопам, всеподданнейше просим, дабы повелено было из высочайшего вашего императорского величества матерного милосердия, тот кандидатов в войсковых кругах выбор с нас нижайших за несогласными голосами, как ныне, так и впредь сложить, а из природного вашего императорского величества высокомонаршего милосердия в атаманское достоинство жаловать как ныне, так и впредь, по своему монаршему соизволению. Кто той чести из нашего войска найдется достоин и кто в оные атаманы от вашего императорского величества пожалован и определен будет, тому мы нижайшие рабы и повиноваться должны. А прежнее наше право в выборе в войсковых кругах кандидатов, яко негодное и на сей век неудобное, не токмо охотно сами с себя слагаем, но и всенижайше просим милосердным своим матерним повелением для вышеобъявленных от нас резонов, ко всеобщему нашему благу и спокойствию ныне запретит, пониже в несогласных наших голосах тот выбор кандидатов продолжается чрез шесть лет, а все оное происходит от единой друг на друга вражды и памятозлобия».

Не достигнув соглашения казаков относительно выбора атамана, но желая принести посильную пользу войску, Чебышев учел старшин войсковой канцелярии и признал их виновными пред войском. Раскаявшись в своих поступках, старшины просили прощения и обещали уплатить все с них взыскиваемое. Всматриваясь ближе в домашний быт казаков, Чебышев нашел, что без всякой надобности и в крайнее отягощение войску во время сенокосов и рыбных промыслов оставляется для охранения города и содержания караулов так называемая домоседная команда, более чем из 150 человек. В команду эту нанимались попы, церковные и канцелярские служители и даже старшины. Таких команд было в год до четырех, и каждый раз лица, ее составляющие, получали за свою мнимую службу от двух до семи рублей. Сверх домоседной команды была еще так называемая пятисотная резервная команда, из которой половина посылалась на степную сторону по форпостам, а другая половина оставалась в городе без всякого дела, под предлогом могущих быть экстренных нужд, к защищенно границ от неприятельских набегов, «чего, – писал Чебышев[37], – никогда не бывало, да и быть, по всем известным резонам, не может, а если бы паче чаяния когда и случилось, то с такой малой командой тому форпостному командиру сильного неприятеля удержать и границы защищать никак будет не можно, а от домоседной команды, состоящей из таких людей, как значится выше, помощь, мнится мне, также будет не велика». На этом основании он признал необходимым, во избежание напрасного войску отягощения, в то время, когда резервная команда бывает в Яицком городке, домоседной команды вовсе не иметь, а городовые караулы содержать резервной команде, которой и состоять в ведении войсковой канцелярии. «Однако же, – прибавлял Чебышев, – если форпостный командир в случае нужном, сколько из той команды, когда будет требовать, а хотя и всю, на границы отпущать безо всякого прекословия, и тогда на те места, если будет нужда, определять из отставных казаков и из прочих, по их годности».

Уничтожение домоседной команды было принято войском с большим сочувствием, но Чебышев, опасаясь, что подобные распоряжения могут навлечь на него неудовольствие Военной коллегии и тех, которые лишались даровых доходов, торопился предупредить императрицу и просил, чтоб «от государственной Военной коллегии не было на мне за сие взыскания»[38].

Взыскания, конечно, не было, но было предложено ближе познакомиться с указами Военной коллегии.

«О благополучном окончании моей комиссии, – писал Чебышев графу Г.Г. Орлову[39], – хоть и есть должность уведомить вас, моего милостивца, но как то уведомление требует точной подробности, а правду за две тысячи верст еще и слишком показалось писать неловко, то донесу только, что я, сверх моего чаяния, за то, что продолжающуюся слишком шесть лет комиссию кончил, получил из государственной Военной коллегии о войске Яицком конфирмацию, которую я задолго до того повеления читал истинно много, но того ничего не нашел, для чего мне читать приказано, о чем осмелился и рапортом своим представить, а в перемене нынешних сотников прежними и ослушание сделал, только за то что мне будет – не знаю, а хорошего не жду. Чего для до тех пор, отец мой, изведи из темницы душу мой и тем избавь меня от таких переписок, от которых, кроме беды, ждать нечего. А чтоб не показалось вашему сиятельству все сие мной сделанное от упрямства, то прими, милостивый государь, труд прочесть тот мой посланный в коллегию рапорт и при оном от клеветников моих раскаяние, из чего и увидите ясно, была ли причина мне то делать, что сделал.

«В дополнение же сего моего чистосердечного изъяснения не только об этом, но и обо всем, что сначала и до сего дни происходило, если не поскучите, уведомиться можете от станичного атамана Нефеда Мостовщикова; только того страшусь, чтоб, убоясь, чего не утаил, ибо он со стороны старшинской славный был войску злодей, чего для нужно вашему сиятельству его обнадежить своей милостью. Тут-то услышите о Митрясовских корыстях, о храбрых поступках генеральских, как по лежащим казакам стрелял и о прочем, даже и о том, как с него, Мостовщикова, часы взяты. Если же чистосердечное раскаяние принести заупрямится, то постращай, милостивый государь, мной, что он для изобличения до приезда моего будет удержан. А я на милость вашего сиятельства о скором отсель своем возвращении обнадеясь, с радости и забыл, что по началу сего письма не устоял в своем слове, однако истинно нет еще и сотой доли».

Желание Чебышева было исполнено. Военная коллегия сама была не прочь отозвать человека, не сходившегося с ее взглядами и державшего сторону простых казаков. Пользуясь тем, что в числе кандидатов в атаманы казак Петр Тамбовцев был принят как старшинской, так и войсковой партиями, Военная коллегия утвердила его войсковым атаманом и указом от 15 января 1768 года предписала Чебышеву сдать дела вновь утвержденному атаману и возвратиться к месту своего служения. 12 февраля Чебышев получил этот указ, а 8 марта был уже в Петербурге, оставя войско Яицкое в прежнем согласии[40] и поручив Тамбовцеву взыскание штрафа с виновных старшин и удержанного ими у казаков жалованья.

Новый войсковой атаман был человек честный, но в высшей степени слабого характера[41]. Первое время он, сколько мог, действовал самостоятельно и боролся со старшинами: взыскал с виновных незначительную часть удержанного у казаков жалованья, но не мог заставить их заплатить остальную часть и взыскать наложенный на них штраф. Казаки с самого начала были недовольны действиями Тамбовцева, все более и более подпадавшего под власть старшин и впоследствии перешедшего на их сторону. Несмотря на то что по конфирмации Военной коллегии многие были лишены старшинского звания и права быть выбранными на служебные места, Тамбовцев никогда не наряжал их на службу рядовыми, а назначал или походными атаманами, или полковыми командирами. Напротив того, казаки народной партии подвергались всевозможным обидам со стороны атамана, вышедшего из их же среды, и это раздражало их почти ежедневно.

В начале 1769 года войско потребовало выдачи пороха и свинца, жалуемого ежегодно по полуфунту на человека, и просило, чтоб порох никогда не отбирался. Тамбовцев сделал об этом представление в Военную коллегию, но не получил разрешения, и казакам приказано было выдать зарядами[42]. Тамбовцев объявил тогда, что пороха и свинца у него нет.

– Вы примите зарядами, – сказал он.

– Что такое заряды? – спрашивали казаки.

– Патроны, – отвечал атаман.

«А как войско, показывали казаки[43], с самого своего начала служило всегда с винтовками и турками[44] и патронный заряд для них негоден, то все казаки, по простоте своей, и заключили тогда, что Тамбовцев, конечно, хочет уничтожить отеческие их обряды и привести так, как и солдат служить с фузеями». Подозрение это было совершенно неосновательно, но, к сожалению, обстоятельства складывались так, что население могло путем логических размышлений дойти до убеждения, что правительство и атаман намерены ввести «регулярство», которого так опасались яицкие казаки, всегда готовые отстаивать отцовские порядки и свои древние привилегии.

В собранном войсковом кругу, в августе того же года, Тамбовцев объявил, чтобы каждый сотник командировал из своей сотни 17 человек для составления резервной части войска. Такая командировка требовала службы по очереди, а яицкие казаки признавали службу по найму и потому отказались от исполнения требования атамана.

– Очередное командирование тягостно и несносно казакам, – заявил сотник Иван Кирпичников и просил, чтобы командировка была сделана по найму и из подмоги, как всегда и прежде бывало.

Тамбовцев требовал, чтобы командировка произведена была, согласно указам Военной коллегии, по очереди и разослал об этом всем сотникам письменные предписания, но сотники их не приняли под предлогом того, что они люди неграмотные и нерегулярные и исполнять могут без письменных приказов. Тамбовцев четыре раза собирал круги, но безуспешно; казаки просили разрешения отправить в Петербург депутацию с просьбой об отмене очередной службы. Уступая общему желанию, атаман согласился на отправление депутации, но избранные им лица не были приняты войском, требовавшим, чтобы во главе депутации был послан сотник Иван Кирпичников, казаки Беляев, Казаркин и другие сторонники войсковых интересов. Атаман отвечал, что Кирпичникова послать не может, так как он штрафованный, и предлагал своих, но казаки упирались. Среди происшедшего разногласия сотники Тимофей Севрюгин, Федот Марковцев и десять человек казаков, не спрашивая разрешения войсковой канцелярии, но с согласия всего войска, отправились в Петербург и 2 октября явились в Военной коллегии. Они просили отменить наряд казаков на службу по очереди и приказать положенный порох выдавать казакам не патронами, а в раздел, по-прежнему. Военная коллегия не согласилась исполнить просьбу депутатов и вновь подтвердила свои указы об очередной службе и повиновении начальству.

Подтверждение это не подействовало на казаков, и они все-таки отказывались от службы по очереди, а между тем во второй половине 1769 г. командовавший войсками на кавказской линии генерал-майор де Медем потребовал, чтоб Яицкое войско, на перемену 68 человек раненых и престарелых, прислало такое же число в Кизляр.

В Кизляре всегда находилось от Яицкого войска 500 человек охотников, из которых каждый был нанят пятью человеками остающихся казаков, плативших наемщику по 100 и более руб. Теперь же, следуя указам Военной коллегии, атаман требовал, чтобы на смену раненых и престарелых были назначены казаки по очереди, но население и слышать не хотело о нарушении древнего обычая «наемки». После пяти собранных для этой цели казачьих кругов, только согласная старшинская партия представила от себя десять человек для отправления в Кизляр, а остальных 58 человек войсковая сторона набрала силой и для препровождения их назначила особую команду под начальством старшины Окутина.

Последний успел дойти только до Бударинского форпоста, находившегося от Яицкого городка всего в 80 верстах. На этом небольшом пространстве бежало от Окутина 39 человек, а при выезде из Бударинского форпоста были отбиты и остальные теми же казаками, которые должны были их конвоировать.

Таким образом, распоряжение войсковой канцелярии и на этот раз не было приведено в исполнение, а употребленное ей насилие, как прямое нарушение казачьей вольности, восстановило население еще более против старшин и всей их партии. Негодование особенно развилось и волнение в народе усилилось, когда в начале 1770 года получен был на Яике указ Военной коллегии о назначении команды казаков в состав вновь формируемого «Московского легиона».

Развитие военных действий и обширность театра войны нашей с Турцией требовали увеличения числа полевых войск, и тогдашнему вице-президенту Военной коллегии графу З.Г. Чернышеву пришла мысль сформировать две самостоятельные части войск и назвать их легионами[45]. В совете, учрежденном при дворе императрицы, предложение графа Чернышева не было принято вполне, но решено было сформировать один легион из «иностранных и вольных людей» и назвать его иностранным. В состав этого легиона должны были входить пехота, кавалерия и казачья команда[46].

По высочайше утвержденному 23 мая 1769 г. докладу Военной коллегии положено: 1) командиром иностранного легиона назначить бригадира Кара; 2) офицеров принимать из отставных и иностранцев; 3) знамен и литавр легиону не давать до тех нор, пока «оный таковые у неприятеля не завоюет и тем оные иметь достойным сделается», и 4) так как все нижние чины, за исключением кадровых 122 человек, назначенных из полков, должны быть набираемы из вольных и иностранных людей, то легион формировать в «польских местах»[47].

Охотников поступить на службу оказалось очень мало, и формирование легиона шло весьма медленно. «А при том, – доносила коллегия[48], – не можно по нынешним военным обстоятельствам, за краткостью времени к приведению их в совершенную дисциплину, на оных полагаться с такой твердостью, как на прочие полки, из рекрут набираемые». Основываясь на этом, коллегия испрашивала высочайшее повеление: 1) чтобы комплектование легиона производилось рекрутами на общем основании, за исключением гусар, которых предполагалось набирать из людей вольных, и 2) так как легион будет состоять не из иностранцев, а из природных русских, то назвать его Петербургским[49].

2 сентября императрица утвердила доклад, а 19-го числа того же месяца Военная коллегия, признавая необходимым вновь усилить войска, ходатайствовала об учреждении еще одного легиона на следующих основаниях:

«Три драгунские полка, а именно Оренбургский, который ныне находится в Астрахани, Казанский, находящийся теперь в Симбирске, и Уфимский, состоящий ныне в Кизляре, да Грузинский гусарский, в Кизляре же находящийся, также и состоящие в команде генерал-майора графа Тотлебена роты, превратить в такой род войска, который в легионе полагается, распределяя их в баталионы и эскадроны по способностям, а казачью команду определить из яицких казаков»[50].

3 октября доклад Военной коллегии был высочайше утвержден, повелено легион назвать Московским, формировать его в Симбирске и командиром его назначить генерал-майора Баннера[51].

Указом от 25 декабря 1769 г.[52] Военная коллегия поручила Яицкому войску назначить из старшин и есаулов 10, из сотников и десятников 18, казаков 300, писаря одного, да в трубачи и цирюльники 5, а всего 334 человека. Для выбора людей молодых и годных к службе было приказано генерал-майору Баннеру отправить на Яик одного штаб-офицера, которому «от войска в том выборе и чинить беспрепятственное послушание». Баннер командировал от себя квартирмейстера Глебова, который, несмотря на все свои старания, не мог исполнить данного ему поручения.

Распоряжение о назначении легионной команды подняло все Яицкое войско и произвело весьма сильное впечатление на казаков. По указу требовалось в состав команды 334 человека: цифра совпадающая с тем числом солдат, какое было показано замерзшими и умершими при посылке войск из Оренбурга, по требованию генерал-майора Черепова[53]. Припоминая слова оренбургского губернатора, который в ордере писал тогда, что «с виновных взыщется толикое же число людей», казаки решили, что назначение в легионную команду сделано им в наказание и что правительство намерено обратить их в солдат и завести «регулярство».

Последнее должно было затронуть коренные обычаи казаков. Солдаты должны были брить бороды, а казаки, как раскольники, не могли на это согласиться и считали атамана и всю старшинскую партию предателями. В числе первых предателей они называли бывшего атамана Андрея Бородина: он был произведен в чин армейского подполковника и получил два больших полковых знамени, которые он передал потом Тамбовцеву. Продолжая далее обсуждать свое положение и считая виновными в гибели 334 человек солдат только одних старшин, для защиты которых они посылались, казаки признали справедливым, чтобы команда была назначена только из старшинской или согласной партии, а сами отказались от легионной службы. Атаман Тамбовцев не решился настаивать на исполнении указа отчасти и потому, что он касался самых дорогих обычаев казаков и их религиозных верований. Он отправил от имени войска прошение на имя императрицы, в котором просил уволить казаков от легионной службы.

«Войско Яицкое, – писал он[54], – в службах вашего императорского величества беспрестанно упражняется и наперед сего бывали по нескольку человек в Польше, под Ригой, в Чигиринских, Крымских, Кубанских, Азовских и Свейских (шведских) походах, в Низовском корпусе, в Сибири, под башкирцами и в прочих многих партиях и командированиях. Нигде от войска Яицкого никаких прослуг не бывало, кроме того, что за ревностные свои поступки получали вашего императорского величества грамоты с похвалой; да и ныне куда бы только ни востребовалось, служить готовы человек по тысяче, по две и более верно ж и беспорочно, со всяким усердием, не щадя живота своего до последней капли крови. Сверх того, [войско] содержит ежегодно ординарную службу по 1060 человек вниз по Яику-реке, на учрежденных крепостях, форпостах, в Гурьеве-городке и в резервной команде по 500 человек своим коштом; да и в прочие службы командируемые команды все своим же коштом исправляет и снабжает. А жалованье на войско Яицкое отпускается самое малое, а именно копеек по 60 и по 80 в год, а хлеба здесь не сеют, да по здешнему климату и не родится, а всю свой воинскую справу, хлеб и одежду получают за уловленную рыбу в Яике-реке, и на том весь корпус содержится.

«Но токмо и оная рыбная ловля время от времени умаляется и в улове мало бывает, в чем войско Яицкое, хотя великое претерпевает отягощение, однако в службах вашего императорского величества никакой остановки не бывает и, как выше означено, куда бы сколько ни востребовалось, всегда с желаемым успехом отправляет, а в другие необыкновенные команды никакие не браны, а во всем даже и доныне состояли невредимо на прежнем основании.

Да и по состоявшемуся в прошлом 1768 г. вашего императорского величества высочайшему указу велено быть на прежнем же основании, то дабы высочайшим вашего императорского величества указом повелено было войско Яицкое от оной легионной казацкой команды избавить и освободить, и оставить на прежнем основании, так как мы нижайшие и от предков вашего императорского величества невредимо состояли… Да к тому ж ежели оная легионная команда отсель возьмется и здешние азиатские народы о том сведают, тогда не без сумнения останутся, что и в другое место отсель выводиться будут, тогда-де корпус войска Яицкого может умалиться, и они из-за того могут всегда во всех местах чинить нападение и приключать людям разорение, а вашего императорского величества высокому интересу ущерб. Что же касается до нашей службы, то ежели куда повелено будет не токмо триста, но хотя бы по 500 человек или более, мы всеподданнейшие рабы, по прежнему своему обыкновению, со всеусерднейшей ревностью служить должны, к чему мы уже приобвыкли, а вышеписанная казацкая легионная команда нам необыкновенна и о сем нашем прошении учинить милостивое решение»[55].

Получив это прошение 20 марта 1770 г., Военная коллегия не признала возможным отменить командирование казаков в Московский легион, так как об этом состоялось уже высочайшее повеление, но в заседании своем 24 марта постановила не принуждать казаков брить бороду. В грамоте, написанной по этому поводу войску[56] и переданной старшине и станичному атаману Мартемьяну Бородину, было, между прочим, написано: «А как в войске Яицком казаки, по их обыкновению, многие бороды не бреют, то и оную казацкую команду в том не принуждать, а оставить на их волю».

Это последнее распоряжение Военной коллегии было получено на Пике в то время, когда войско находилось на плавне, и потому войсковая канцелярия поручила дьяку Матвею Суетину распорядиться как об объявлении вновь полученной грамоты, так и командировании казаков в легионную команду. 8 мая Суетин прибыл на плавню к урочищу Красный Яр и вручил походному атаману Мусатову сначала ордер «о бытии всем в послушании», а потом приказал собрать казачий круг, в котором объявил полученную грамоту и требовал выбора казаков в состав легионной команды. Сотники Горохов, Сетчиков и Портняшкин, которым было поручено произвести набор, просили, чтоб для лучшего толкования войску были им выданы копии с указа и грамоты.

– Вы можете получить подлинные указы и грамоты, – отвечал Суетин, но при этом заявил, что круг должен тотчас же приступить к формированию команды.

– Мы почитаем высочайшую волю делом святым, – отвечали казаки, – но на кого гласит грамота, тот и отправляй.

Этими словами казаки хотели показать, что, по их мнению, командирование должно быть сделано только с одной старшинской стороны. Суетин отрицал такое толкование грамоты и говорил, что казаки должны снарядить легионный отряд без замедления и упорства. Тогда из толпы выделилось восемь человек, которые заявили, что они готовы исполнить указы, но все изложенное в них касается не до них, казаков, а до старшин, старшинских детей и тех сотников, которые по конфирмации лишены чинов. При этом Чумаков высказал желание войска просить императрицу об отмене легионной службы.

– С самого начала бытия нашего, – говорил он, – таких порядков, какие ныне чинятся, не бывало.

– Прежде нужно исполнить волю государыни, – заметил на это Суетин, – а потом можно подать и прошение.

Казаки обещали дать положительный ответ не прежде вечера. Суетин согласился и оставил казакам подлинные грамоты и указы «для понятия всему войску». Вечером казаки снова собрались в круг и заявили, что все поголовно пойдут к императрице, а казак Емельян Чижев требовал, чтобы войско было допущено до плавни.

– Подпишите общий приговор, – говорил Суетин, – что вы назначите в легионную службу потребное число казаков и отправите их тотчас по возвращении в городок, и тогда будете допущены до плавни.

– Нам подписываться не для чего, – отвечали казаки, – ибо как прежде сего наши прадеды, деды и отцы служили, так и мы ныне и впредь – текущие лета служить на прежних поведенциях и отеческих порядках безо всякого отрицания должны, а штата мы не просили и иметь его не желаем.

Получив такой ответ, Суетин не допустил войско до рыбной ловли и, лишив таким образом казаков одного из главных источников дохода, приказал им ехать обратно в Яицкий городок. Казаки исполнили приказание, и 21 мая атаман Тамбовцев собрал круг, в котором прочел грамоту и приказал есаулу Филиппу Мусатову объявить всему войску, чтобы с каждого десятка было назначено в Московский легион по одному человеку, что и составляло требуемое число рядовых, 334 человека. Видя, что атаман намерен сделать наряд только из рядовых казаков и исключает старшин, старшинских детей и сотников, войско отказалось исполнить требование.

– Мы штату не просили, – слышались голоса, – и его не желаем, а желаем остаться на прежних высочайше дарованных правах.

Тогда старшинская или согласная партия предоставила от себя в наряд 48 человек и снабдила их всем необходимым. Пример этот не подействовал на войсковую сторону, и она по-прежнему настаивала, чтобы войску дозволено было отправить в Санкт-Петербург депутацию с просьбой о сохранении прежних их казачьих привилегий, и в крайнем случае, если не последует на то согласия императрицы, то хотя бы о дозволении выбрать в ту команду своего походного атамана и старшин. Последнее требование казаки считали весьма важным, так как Тамбовцев назначил своих сторонников и таких лиц, которые, по указам Военной коллегии, были лишены старшинского звания. Желая отклонить отправление депутации в Петербург, Тамбовцев согласился на последнее желание казаков, и войсковая партия выбрала старшину Колпакова, который, войдя в круг, заявил, что он должен служить согласно воле императрицы.

– Когда он по штату служить хочет, – сказал сотник Сетчиков, указывая на Колпакова, – так, видно, старшины сами о том просили; только мы служить желаем по прежнему казацкому обыкновению, а не по штату.

Слова эти подхватили многие казаки, и в войсковом кругу поднялись крик и шум, дошедшие до драки. Повод к тому подал дьяк Суетин, который «азартно» сошел с рундука, схватил сотника Сетчикова за бороду и за волосы и, таская по земле, «смертельно» его бил[57]. Суетину помогали в этом атаманский сын Алексей Тамбовцев, старшины Федор Митрясов и Мартемьян Бородин, сотник Андрей Капнев и Петр Черторогов. За Сетчикова вступились Кирпичников, Горохов, Севрюгин, Краденов и еще 14 человек казаков, которые были тотчас же арестованы и в пример другим биты плетьми. Не ограничиваясь этим числом арестованных, Тамбовцев приказал арестовать всех, кого считал явными противниками своих распоряжений. По приказанию атамана казаков ловили, секли без пощады и рассаживали по разным амбарам, но все эти меры на столько раздражили население, что оно отказывалось исполнить какое бы то ни было требование. Войсковая канцелярия собрала круг с намерением сделать всем десятникам и казакам перекличку по списку и назначить в легионную команду по своему выбору. Но как десятники в круг не явились, то атаман, для сформирования легионной команды, решился на крайнюю меру: он приказал хватать кого попало, «сколько бы с которой сотни и десятка ни прилунилось»[58]. Всех схваченных велено было содержать под арестом, им составлены были списки, которые и вручены старшине Якову Колпакову.

Поступив так, войсковая канцелярия считала дело по назначению казаков в состав легиона решенным и донесла Военной коллегии, что команда будет отправлена в Симбирск и что для препровождения ее будет назначен особый конвой. В действительности дело это далеко еще не было окончено. Казаки волновались, и неудовольствие их на атамана принимало острый характер. Они потребовали разрешения отправить нескольких человек в Оренбург к губернатору с жалобой на причиненные им обиды и оскорбления. Тамбовцев отказал. Войско собралось в круг, вызвало атамана и вновь потребовало, чтобы было разрешено отправить в Оренбург казаков Ивана Шешукова и Григория Голованова с прошением. Тамбовцев арестовал их, высек плетьми и посадил под караул. Вслед за тем сотник Егор Вавилин просил атамана дозволить ему ехать в Оренбург, но и он был высечен плетьми. Казаки отказались тогда идти на севрюжье рыболовство и, опасаясь преследований, рассыпались по степи, «спасая живот свой»[59].

Отказ идти на рыбную ловлю мог вредно отозваться на экономическом благосостоянии населения и вызвать новые беспорядки, а потому атаман принужден был освободить большинство арестованных. Оставшиеся под караулом сотники Кирпичников, Сетчиков, Горохов, Краденов, Герасимов и другие подговорили сотника Логина Шапошникова и казака Ивана Ерофеева, чтоб они, не спрашивая позволения атамана, съездили в Оренбург и, доложив губернатору о всех притеснениях, которые испытывают казаки от старшин, просили его выдать им паспорт на свободный проезд в Петербург. Оренбургский губернатор генерал Рейнсдорп задержал посланных, донес Военной коллегии, что яицкие казаки бунтуют, и поручил командовавшему в Оренбурге войсками генерал-майору Давыдову принять меры к скорейшему командированию легионной команды и 68 человек в Кизляр[60]. На требование Давыдова войсковая канцелярия отвечала, что, хотя команды и набраны и для препровождения их был назначен особый конвой, «но токмо противной стороны большая часть казаков в том препровождении ослушными явились. Того ради войсковая канцелярия покорнейше просит, дабы повелено было для того отправления и препровождения прислать в войско Яицкое особливого офицера с надлежащей регулярной командой»[61]. Не имея права вмешиваться во внутренние дела войска, генерал-майор Давыдов не решился отправить регулярную команду, а командировал в Яицкий городок поручика князя Уракова. Но и эта мера не привела ни к какому результату[62].

Отказавшись отправить легионную команду, несогласная партия успела отправить в Петербург, под предводительством сотника Ивана Портнова, депутацию из 22 человек[63], уполномочив посланных заявить о войсковых нуждах, ходатайствовать об уничтожении легионной команды и о сохранении прежних их привилегий и прав.

Узнав об этом и желая лишить партию главных ее деятелей, Тамбовцев решился отправить в Оренбург арестованных сотника Кирпичникова и его товарищей. Под присмотром старшины Федора Митрясова и одного унтер-офицера, с конвоем из форпостных казаков, они были 30 июля высланы из Яицкого городка, но на дороге, в Генварцевском форпосте, были отбиты казаками и, ускакав в степь, пробрались потом в Петербург[64], где и присоединились к бывшим там депутатам.

Между тем сотник Иван Портнов и его товарищи по прибытии в столицу подали самой императрице челобитную, в которой просили восстановить войско на прежних основаниях, «а не определять нас в легионные полки по учиненному новому штату»[65]. Депутаты просили возвратить из ссылки старшину Ивана Логинова; приказать удовольствовать денежным и хлебным жалованьем, которого казаки не получали в течение нескольких лет. «А об истрясении денежной войсковой суммы, о счете канцелярии и о всех обидах и разорениях из высокомонаршей матерней милости просим, послать верного вашего императорского величества раба, кому препоручить благоволите и от наших старшин против беззаконных их поступков и наглого разорительства высочайшей десницей защитить и оборонить».

Получив это прошение, императрица 2 сентября повелела Военной коллегии[66]: «1) Нынешних присутствующих в войсковой Яицкой канцелярии, ежели они положенного на них по комиссии нашей л. – гв. капитана Чебышева денежного штрафа поныне не заплатили, приказать от присутствия отрешить, а на их места выбрать войску других по их обрядам, дабы тем скорее оный штраф с них взыскан и в войско возвращен был; 2) ежели яицкие казаки подлинно как денежного, так и хлебного жалования пятый год не получают, то приказать их немедленно в том удовлетворить, а с теми, кто в удержании оного виновными явится, поступить Военной коллегии по силе законов; 3) ныне содержащихся казаков, по причине командирования в легион под караулом, освободить, а сотнику Ивану Портнову с товарищи, которые нам самим мимо своей команды и собравшись множественным числом прошение подавали, объявить, что мы из единого нашего милосердия ныне в том их всемилостивейше прощаем[67], а впредь за таковой поступок учинено с ними будет по законам; 4) подлинно ли яицкие казаки нынешнего лета до рыбной ловли не допущены и чрез то приведены в несостояние к платежу соляных денег и кто тому виной, Военной коллегии приказать исследовать и нам представить; 5) войсковую канцелярию приказать в воинской сумме счесть и впредь ежегодно считать, и 6) бывшего старшину Ивана Логинова из ссылки возвратить».

Депутаты Яицкого войска остались недовольны таким решением. Призванные в Военную коллегию в числе 26 человек, они выслушали высочайший указ и на предложение ехать обратно не только не согласились, но и данную им на имя войска грамоту оставили в зале коллегии. Тогда граф Захар Чернышев приказал арестовать всех находившихся в Петербурге яицких казаков, число которых доходило до 80 человек, и отправить их под присмотром на Яик. Скрываясь в разных частях города, многие казаки избежали ареста, «а другие и именно: сотник Кирпичников с пятнадцатью человеками казаков, не доезжая до Ямской слободы, помощию новой едущей сюда партии отбились, так что отправлено уже только шесть человек»[68].

Хотя, по распоряжению графа Чернышева, из числа возвратившихся в Санкт-Петербург казаков и было вновь арестовано человек тридцать, которые и отосланы в Казань для содержания под караулом, тем не менее казаки не унимались. Успевшие избежать ареста, собравшись вместе и имея во главе сотника Кирпичникова, нашли удобный случай вторично просить императрицу об освобождении их от легионной и очередной службы и об отправлении на Яик доверенного лица, которое могло бы прекратить бесчинство старшин и вражду двух партий.

Упорство депутатов и их настойчивость обратили на себя серьезное внимание императрицы, тем более что донесения, полученные от оренбургского губернатора, свидетельствовали о постепенном возрастании беспорядков и о всеобщем народном неудовольствии. Из этих донесений императрица видела, что казаки наотрез отказались идти в легионную службу и послать смену находившимся в Кизляре; что их ловили, заковывали в кандалы и отправляли по назначению, но товарищи отбивали их и вместе с ними уходили в степь. Население было настолько возбуждено, что отказывалось от всяких работ и не заботилось о собственном благосостоянии. Наступила пора сенокоса, казаки не думали о сенокошении; их принуждали, они не слушали. Такое напряженное состояние, грозившее серьезными последствиями в будущем, побудило императрицу еще раз испробовать меры снисхождения и удовлетворить главнейшим просьбам казаков.

«Войска Яицкого сотники и казаки, – писала императрица[69], – собравшись множественным числом, неоднократно просьбами своими нас утруждали. За таковое их дерзновение хоть они и заслуживают неупустительное по законам наказание; но, из единого нашего монаршего милосердия, в таком их проступке всемилостивейше прощаем и, снисходя на их просьбу, увольняем их вовсе от легионной команды, куда их и впредь не наряжать. А притом повелеваем нашему верноподданному войску Яицкому по всем посылаемым в войско из нашей Военной коллегии, как из главного правительства, грамотам и указам чинить непременное исполнение, и службу свою отправлять по их прежним обыкновениям. Нашей же Военной коллегии повелеваем представить нам для определения в легионную команду вместо яицких казаков других».

Вместе с тем, для прекращения вражды двух партий, поверки действий атамана и учета войсковой канцелярии, императрица приказала отправить на Яик новую следственную комиссию, в состав которой были назначены л. – гв. Семеновского полка капитан Дурново и командовавший войском в Оренбурге генерал-майор Давыдов. Прибыв на место, лица эти должны были разобрать пререкания казаков, на основании указа, данного Военной коллегии от 2 сентября, и если присутствующие в войсковой канцелярии старшины положенного на них денежного штрафа не заплатили, то, писала императрица капитану Дурново[70], приказать сменить по усмотрению вашему и на их места выбрать войску других по их обрядам, дабы тем скорее оный штраф с них взыскан и в войско возвращен был.

«Также, когда войсковую канцелярию в войсковой сумме считать будут, велеть определить к тем счетам потребное число казаков заслуженных и поведения доброго, по выбору всего войска, со сменой по прошествии года. Командированной в Кизляр яицких казаков пятисотной команде, когда двухлетний срок уже вышел, велеть толикое же число нарядить из войска и отправить к генерал-майору де Медему».

Удовлетворенные в своих просьбах, депутаты Яицкого войска отправились домой, причем казаки Севрюгин и Герасимов успели получить копию с указа 7 декабря, которая, как увидим ниже, будучи неверна, послужила поводом к новым и весьма серьезным волнениям казаков.

Глава 2

Прибытие Дурново в Яицкий городок. – Деятельность следственной комиссии. – Неудовольствие казаков. – Отправление сотника Кирпичникова депутатом в Петербург. – Прошение казаков, поданное императрице. – Перемена в составе следственной комиссии. – Генерал Траубенберг. – Возвращение Кирпичникова в Яицкий городок. – Междоусобие, среди которого убиты Траубенберг и Тамбовцев, а Дурново ранен. – Избрание новых правителей и просьба казаков о прощении.

2 февраля 1771 года капитан Дурново прибыл в Яицкий городок, но не нашел там генерал-майора Давыдова, занятого в Оренбурге отправлением отрядов в погоню за калмыками, откочевавшими из наших пределов с целью перейти во власть Китая.

Не желая, однако же, оставаться в бездействии, Дурново запретил старшинам производить дела по разбору жалоб и обязал их подпиской, что они будут заниматься только обыкновенными канцелярскими делами[71].

Мера эта, лишавшая старшин возможности притеснять челобитчиков и отнимавшая у них всякую власть, понравилась казакам, и они просили Дурново о скорейшем исполнении данного ему указа, но он отвечал, что один сделать этого не может, а должен дождаться прибытия генерал-майора Давыдова, вместе с которым ему велено произвести следствие[72]. Только из этого заявления войско узнало о Давыдове и, не ведая, по чьему распоряжению он назначен, так как указ императрицы был написан на имя одного Дурново, решило, что Давыдов командирован по просьбе старшин и, конечно, будет держать их сторону.

С неудовольствием узнали казаки о приезде Давыдова в Яицкий городок и с предубеждением смотрели на все его действия. Неохотно шли они в круг слушать присланный Давыдову указ Военной коллегии, но когда, выслушав его, узнали, что велено отрешить от присутствия старшин, взыскать с них положенный штраф и удержанное ими у казаков жалованье, то временно успокоились, хоть и ненадолго, потому что комиссия, по их мнению, повела дело не так, как бы следовало, и не согласно с данными указами. Члены комиссии начали с того, что предложили присутствующим в войсковой канцелярии вопросные пункты, по которым оказалось, что положенный от Военной коллегии штраф старшины Суетин и Митрясов заплатили, а остальные еще не заплатили, потому что по резолюции коллегии велено было «взыскать штраф с такой предосторожностью, чтоб от единовременного взыскания в бедность и неимущество прийти не могли, и расположить то взыскание, смотря каждого имущество, по срокам». Следуемое войску жалованье и деньги за провиант за первые пять лет, по показанию старшин, «были зачтены в откупы, а за два года из наличных больше половины в жалованье роздано, а остальное казаки по упрямству не берут». Рыбу ловить и сено косить никогда запрещаемо не было. В заключение старшины в приходе и расходе денежной суммы представили шнуровые книги, начиная с 1766 года.

Заявление старшин не могло быть ни опровергнуто, ни утверждено без показаний челобитчиков, не могло быть также, без показаний самих казаков, определено и то обстоятельство, в состоянии ли не заплатившие еще штрафа старшины внести его и в какое время. Поэтому Давыдов и Дурново, согласно высочайшему повелению, потребовали от войска доверенных для проверки как книг, так и показаний старшин. Видя в этом требовании уничтожение результатов следствия, произведенного Потаповым, войско отказалось произвести выбор и после долгих настояний и собранных несколько раз кругов согласилось наконец на требование, но с тем, чтобы старшины Митрясов, Суетин и Пономарев, как ответчики, были отрешены от присутствия в войсковой канцелярии, а на место их были бы выбраны войском другие лица. «А как по справке оказалося, – доносил Дурново[73], – что присутствующие в войсковой канцелярии старшины положенный на них штраф заплатили и в приход оный в 1766 и 1767 годах в книгах действительно записан», то комиссия, без точного исследования, не признала возможным отрешить старшин совсем от присутствования в войсковой канцелярии и выбрать вместо них других. Со своей стороны казаки просили со слезами Давыдова и Дурново, чтобы поступили по указу. Но «они[74], не внемля просьбе, – показывали казаки, – старались больше за старшин, обходясь с ними приятельски». Таким образом на первых же порах произошло весьма крупное разногласие: следователи не сменяли старшин, а казаки отказались выбрать уполномоченных. Вслед за тем в войсковом кругу, 9 марта, было прочитано высочайшее повеление о командировании в Кизляр 500 человек казаков на смену той команды, которая там находилась уже более двух лет, и указ Военной коллегии о командировании всего Яицкого войска в погоню за бежавшими калмыками. Объявление это было принято войском с большим неудовольствием, и собиравшиеся 9, 10, 11 и 12 марта круги отличались особым шумом. Сотники и казаки непослушной стороны кричали, чтоб им было разрешено выбрать в походные атаманы простого казака Максима Выровщикова, а атаман и старшины на то не соглашались.

– Максим Выровщиков, – говорил атаман, – был в ссылке, а по грамоте Военной коллегии 1765 года велено, при наряде в службу, посылать старшин по очереди, а буде важная надобность востребует куда отменного достоинства и исправности, то, невзирая на очередь, командировать старшину по усмотрению войскового атамана, ибо до сего казаки начальников себе выбирали слабых и попустительных, которые делали единственно то, что казакам было угодно.

Пользуясь своим правом, атаман Петр Тамбовцев назначил для преследования калмыков старшину Витошнова, полковниками старшин Кадарова, Митрясова и Филимонова, а есаулов, сотников и хорунжих предоставил выбрать самому войску[75]. Послушные казаки командировали от себя 221 человека, а непослушные объявили наотрез, что они не пойдут ни к старшинам в команду, ни в погоню за калмыками на том основании, что будто бы казаков не велено наряжать на службу. Последнее заявление они основывали на копии с именного указа, данного Военной коллегии от 7 декабря 1770 года[76], копии, представленной атаману сотником Тимофеем Севрюгиным в войсковом кругу 11 марта. В копии этой вместо слов «куда их (т. е. в легионную команду) и впредь не наряжать», было написано: «Никуда их впредь не наряжать». Чтение этой копии окончательно отклонило казаков от наряда в командировку. Отказавшись, по наущению сотника Ивана Кирпичникова, послать на смену команду в Кизляр, они требовали удаления старшин, взыскания с них штрафа и выдачи казакам жалованья за пять лет.

Видя всю невозможность исполнения данного поручения, генерал-майор Давыдов и капитан Дурново донесли о том Военной коллегии, а казаки непослушной стороны отправили в Петербург сотника Кирпичникова с 23 человеками[77] в качестве депутатов для испрошения от имени всего Яицкого войска о подтверждении капитану Дурново скорейшего исполнения именного указа со всеми его последствиями[78].

Перед отъездом депутаты просили выдать им паспорты, но как ни войсковая канцелярия, ни Дурново выдать их не соглашались, то казаки заручились верющим письмом от 2700 человек сотников и казаков[79]. Получив от 20 до 30 рублей на человека мирских денег, депутаты отправились в путь.

Выехав из Яицкого городка весной 1771 года после Пасхи, депутаты в июне прибыли в Петербург, где Кирпичников явился к графу Захару Григорьевичу Чернышеву с намерением подать челобитную на имя императрицы. Чернышев не принял прошения и толкнул ногой Кирпичникова так, что тот упал.

– Придите ко мне все, сколько вас здесь есть, – сказал грубо граф Чернышев, – тогда я прошение приму и вас отправлю.

Опасаясь быть захваченными, казаки ходили в Военную коллегию по 3 и по 5 человек и жили в Петербурге на нескольких квартирах, скрывая их даже друг от друга. Жили они в Ямской слободе и для совещаний сходились на рынке.

Отыскав удобный случай, казаки подали прошение в руки самой императрице, которая поручила своему секретарю Козьмину[80]исследовать дело яицких казаков[81]. Исследование это, заключавшееся главнейшим образом в собирании справок и во взаимной переписке правительственных учреждений, продолжалось весьма долго, и казаки, не зная ничего о результатах своей просьбы, прожили в Петербурге с 28 июня по 6 декабря. В этот день они узнали, что их разыскивают и что Военная коллегия «дала чрез полицию приказ по всему Петербургу изыскивать их и на квартирах не держать, яко сущих злодеев». Казаки сняли с себя национальный костюм и, переодевшись в ямское платье, ходили по столице в ожидании резолюции. Деньги, данные им от войска, приходили к концу, и депутаты стали ощущать недостаток в пропитании, а между тем шесть человек из них были уже арестованы и биты плетьми. Затем пойманным обрили бороды, остригли волосы и по приказанию графа Чернышева отправили на службу в полки второй армии. Тогда, видя в вице-президенте Военной коллегии не защитника, а своего преследователя, казаки решились вновь обратиться к самой императрице, от которой они только и ожидали справедливого и милостивого решения дела, продолжавшегося уже 11 лет.

«Богу и тебе, всемилостивейшая государыня, – писали депутаты[82], – всеподданнейшие рабы припадают к стопам вашим с горькими слезами. Помилуй, всемилостивейшая государыня, всех живущих на Яике, которые о тебе жизнь сообразуют и пребывают под вашим императорским покровительством! Сжальтесь, всемилостивейшая государыня, о понесенных нами бедствиях, которые вашему высокомонаршему лицу из наших горестных прошений известны, кои соделают нам и ныне нападки, в противность преподанных высокомонарших законов… Мы бесчасные, всеподданнейшие рабы, не только не имеем удовольствия, но несем бесчеловечное мучение от атамана Петра Тамбовцева и его товарищей старшин [штрафованных], коих и ныне определяет государственная Военная коллегия, а особливо граф Захар Григорьевич Чернышев…

Всеавгустейшая императрица, всемилостивейшая государыня! К освященным вашим стопам всеподданнейшие рабы припадаем со слезами, избавьте монаршим вашим милосердием от сего несносного разорения; не только пришли в упадок, но в самую нищету; ей-ей до того доведены, что мы не в состоянии продолжать вашей императорской службы, за нерешением дела одиннадцать лет и за долговременным здесь бытием. По недостатку нашему на пропитание и на прочую справу, заниманием в великих долгах себя находим. Помилуй, всемилостивейшая государыня, оборони от такого нападения атамана Тамбовцева и всех старшин и господ генералитет, штаб– и обер-офицеров; удостой нас, как прежде, при отце отечества государе Петре Великом находились под протекцией г. генерал-фельдмаршала графа Бориса Петровича Шереметева, тако и ныне усердно быть желаем у его высокографского сиятельства графа Григория Григорьевича Орлова, дабы наше Яицкое войско избавлено было от нападения, каковое высочайшее матернее милосердие предпочесть должны не иначе как дарованной нам новой жизнию».

Прошение это было написано в таком числе экземпляров, сколько было казаков в Петербурге, «для того, показывал казак Симеон Матросов, что условились между собой, что если они [Герасимов и Ерин] не успеют оной [челобитной] подать и попадут под караул, то им свой стараться подать и их из-под караула выручать».

Подавший прошение Иван Ерин был задержан, а Герасимов успел скрыться. На вопрос, где живет Герасимов, Ерин отвечал, что не знает, «но думает, что слоняется около рынка». Тогда, по приказанию императрицы, Ерин был отправлен к генерал-прокурору князю Вяземскому с тем, чтобы он допросил его о желаниях казаков[83]. Но прежде чем императрица могла узнать подробности всего происходящего в Яицком войске, большинство их депутатов было арестовано и отправлено в Петропавловскую крепость. Оставшиеся свободными не знали, что делать, и, наконец, Кирпичников, за отсутствием графа Григория Григорьевича Орлова, обратился к брату его Ивану Григорьевичу с просьбой о покровительстве. Братья Орловы не были сторонниками распоряжений графа Захара Чернышева и относились к ним с иронией. «Захар и Иван Чернышевы, – писал лорд Каскарт графу Рошфору[84], – деятельны, тонки и хитры; способны запутать дело, но не руководить им».

Не сочувствуя графу Чернышеву и его поступкам, граф И.Г. Орлов дал Кирпичникову письмо к Дурново и советовал отправиться на Яик, не являясь в Военную коллегию[85].

– С этим письмом, – прибавил граф, – вас пропустят куда хотите.

Кирпичников так и поступил: он достал копию с высочайшего указа капитану Дурново, взял с собой письмо графа Орлова и, оставив в Петербурге сотника Горохова, сам с остальными товарищами, избежавшими ареста, отправился в Яицкий городок, где в то время волнение казаков и их неудовольствие достигло крайних пределов.

Через пять дней по отправлении Давыдовым и Дурново донесения в Военную коллегию, и именно 30 марта 1771 года, писарь духовного правления Мостовщиков явился к войсковому атаману Тамбовцеву и объявил, что непослушной стороны казак Иван Яганов говорил ему, что если будет собран круг и будут командировать казаков на службу, то 500 человек захватят пушки и пороховой погреб, а 500 будут около круга в резерве и учинят нападение на атамана со старшинами, на всех согласных, на генерал-майора Давыдова и на всю регулярную команду[86]. Показания Мостовщикова были тотчас представлены Тамбовцевым следственной комиссии, в присутствии которой Мостовщиков подтвердил свое показание и заявил, что Яганов заперся и указал на казака Легошина, будто бы говорившего эти слова. Легошин, по обыкновению, отпирался, но после священнического увещания Яганов признался в том, что действительно слова эти он говорил. Не довольствуясь этим признанием и желая отыскать главных участников заговора, Давыдов и Дурново приступили к расспросам с пристрастием, на которых Легошин объявил, что о намерении войска говорили сотники Горохов, Герасимов, Кирпичников и Артикеев, казаки: Герасимов, Кабаев и Выровщиков и многие другие, а предприятие к тому злому намерению их было принято еще с самой Страстной недели[87]. Комиссия не могла произвести дальнейшего следствия, потому что большинство названных лиц находилось вместе с Кирпичниковым в Петербурге, а остальные разбежались из городка по своим хуторам.

В это время генерал Давыдов получил подтверждение Военной коллегии и ордер оренбургского губернатора о скорейшем командировании команды в Кизляр. 22 июня он собрал войсковой круг, но совершенно безуспешно. Представители казаков непослушной стороны заявили, что выбор атамана и прочих походных старшин в ту команду следует отдать на волю войска, а когда непослушные казаки потребовали, чтобы прежде командирования команды в Кизляр была произведена всему войску перепись, то Логинов просил атамана ввиду этой переписи командировку отложить до другого круга. «От чего, доносила войсковая канцелярия Военной коллегии, и больше разврат сделался, и казаки наисильнейше о переписи просить стали, а без того командировку сделать отреклись».

Военная коллегия предписала произвести следствие по этому делу, но еще до получения этого предписания генерал-майор Давыдов, будучи назначен губернатором в Белгород, 19 октября отправился к месту назначения. Вместо него был назначен из Оренбурга генерал-майор фон Траубенберг, который прибыл в Яицкий городок только 30 декабря, а до того времени «находился я, – доносил Дурново, – почти без всякого дела»[88].

Вновь назначенный председатель следственной комиссии был человек решительного характера, близко знакомый со всем происходившим на Яике и недовольный казаками за то, что они не выслали в его отряд команды для преследования калмыков. Генерал-майор фон Траубенберг начал свою деятельность с того, что наказал плетьми семь человек казаков, оказавших наибольшее сопротивление в командировании команды в Кизляр, приказал обрить им бороды и, под конвоем одного сержанта и 12 рядовых, отправил в Оренбург для определения в регулярную службу. Казаки войсковой стороны решились отбить их и освободить из неволи. Верстах в 40 от городка, казаки в числе до 300 человек конных напали на конвой, «с превеликим криком», успели отбить шесть человек, а седьмого, «насилу отстреливаясь, сержант с командой удержал и привез обратно в городок»[89].

Несмотря на открытое сопротивление казаков, генерал-майор Траубенберг все-таки настаивал на отправлении команды в Кизляр и собирал несколько кругов, но сотники и казаки войсковой стороны в круга не ходили, отзываясь, что они ожидают прибытия из Петербурга челобитчиков, сотника Кирпичникова с товарищами, и до их прибытия никакого наряда не сделают. Опасаясь преследований, казаки разбрелись по хуторам и «в городке находилось очень мало, а некоторые хотя и были, но, однако же, в домах под укрывательством»[90].

Наконец 9 января в Яицком городке получено было известие, что депутация с Кирпичниковым во главе подъезжает к городку. Казаки огромными толпами, с женами и детьми, отправились на встречу. В то время еще не были прекращены меры предосторожности от чумной заразы, и потому Траубенберг и Дурново отправили двух офицеров с подлекарем для осмотра прибывших и задержания их в карантине. Но едва только депутация показалась в виду города, как была окружена более чем пятьюстами казаков, так что о карантине нечего было думать, и большинство прибывших в тот же день отправилось в город[91].

– Что велено Дурново исполнить? – спрашивали казаки.

– Велено учинить в силу указов, – отвечал Кирпичников.

В тот же день он явился к Дурново и передал ему запечатанное письмо графа Орлова.

– В ожидании возвращения депутатов, – говорил Дурново Кирпичникову, принимая от него письмо, – войско целый год не отправляет команды в Кизляр, несмотря на высочайшее повеление и неоднократные подтверждения Военной коллегии. Поэтому, если вы просили об отмене той команды и она не отменена, то растолкуйте войску, что должно отправить ее немедленно.

– Мне нет до этого дела, – отвечал Кирпичников, – а что войско хочет, то пусть и делает.

На другой день Кирпичников отправился в Кабанкину улицу[92], в дом отставного казака Прокофия Толкачева, где был встречен огромной толпой казаков.

– Что привез нам из Петербурга? – спрашивали они.

– Ничего, кроме письма от графа Орлова к капитану Дурново, – отвечал Кирпичников. – На поданную нами челобитную никакой резолюции не последовало, и для получения ее оставлено в Петербурге пять человек казаков при сотнике Горохове.

Казаки призадумались, не зная, что предпринять и на что решиться.

– Все это делает граф Чернышев, – говорили Кирпичников и приехавшие с ним казаки, – государыня того не ведает, а всегда велит нам удовольствие делать. Если мы за себя не постоим, то граф и всех нас с детьми изведет, ибо и генерал [Траубенберг] прислан от него же, без ведома государыни и наемный старшинами. Ежели мы не уступим, то государыня почтет это себе за удовольствие, ибо она, ведая, что граф все мудрствует, о вотчине своей весьма сожалеет.

Единственно, чем мог похвастаться Кирпичников пред казаками, – это копиями с указов об отрешении старшин и с данного на имя Дурново[93]. Копии эти были тотчас же прочтены вслух казаком Гоманом Котятовым, и собравшиеся решили послать к Дурново с просьбой, чтоб он отрешил старшин[94].

– Если на третий день по посылке, – сказал Кирпичников, – старшин не отрешат, положенного штрафа не взыщут и войско жалованьем не удовлетворят, то поступим воинским отпором.

Между тем генерал-майор Траубенберг, узнав, что с приездом Кирпичникова казаки устраивают сходки и собираются большими толпами, что Кирпичников распускает слух, будто привез с собой указ от отрешении судей войсковой канцелярии и об удовольствовании войска жалованьем[95], отправил к нему Петра Копеечкина с двумя казаками спросить, есть ли у него действительно такой указ?

– Указа нет, – отвечал Кирпичников.

– Велишь ли ты круг делать? – спросили посланные.

– Я не атаман.

– Ты хоть и не атаман, однако ж тебя все войско слушает, и больше чем атамана.

– Я иду в баню, – отвечал Кирпичников, – и в ваши дела не мешаюсь.

Переговоры эти были дословно переданы Траубенбергу[96], который, будучи удивлен таким ответом и снисходя на просьбы старшин и послушных казаков, желавших видеть Кирпичникова в войсковом кругу для того, чтоб он объявил им, с чем приехал, отправил старшину и депутата Ивана Окутина с приказанием Кирпичникову явиться в войсковую канцелярию и объявить, что последовало по челобитью их? Но как только Окутин пришел на двор и стал стучаться в дверь, Кирпичников с криком и бранью выскочил из избы и столкнул Окутина с крыльца.

– Разве тебе этого хочется? – кричал Кирпичников, схватившись за саблю. – Покуда жив, иди лучше прочь.

Он приказал бывшим в его доме казакам прогнать Окутина со двора, что и было исполнено. Тогда Траубенберг послал вторично Окутина, дьяка Суетина, старшину Мартемьяна Бородина, сотника Копняева, казака Копеечкина и с ними казаков, чтоб они уговорили Кирпичникова и растолковали ему, что так своевольничать нельзя, и привели его в войсковую канцелярию. Жена Кирпичникова, говоря, что мужа ее нет дома, заперла за собой двери, но посланные, не веря ее словам, стали ломиться в дом, от чего и произошел шум. На этот шум сбежались сначала соседи, а потом стали останавливаться и проходящие казаки, так что когда посланные вышли со двора, то были встречены толпой непослушных казаков, человек до ста, которые стали их ловить «под свой караул». Произошла свалка: казаки ловили друг друга, и Бородин принужден был обнажить саблю, чтобы пробиться сквозь толпу[97].

Обе стороны захватили пленных и развели их в разные стороны. Трое казаков были захвачены старшинской стороной и на аркане приведены к генерал-майору Траубенбергу, который приказал атаману высечь их плетьми у войсковой избы и посадить под караул. Происшествие это быстро разнеслось по городу, и войско считало себя глубоко оскорбленным старшинами и их партией. Собравшись огромной толпой в Толкачевой улице, которая пролегала вдоль реки Яика, и расположившись на ее берегу, казаки толковали о происшедшем, как вдруг заметили сотника Копняева и казака Копеечкина, возвращавшихся домой из войсковой канцелярии. Некоторые казаки обратились к ним с словами укоризны.

– Для чего вы со старшинами, – говорили они, – причиняете такие обиды и увечите войсковых казаков?

Копняев и Копеечкин оправдывались, а между тем окружающая их толпа росла и, будучи недовольна ими за измену[98], решалась захватить их в свои руки. После довольно значительных побоев Копняев и Копеечкин были отведены в дом Толкачева, брошены в «студеный погреб», где и содержались под караулом. Имея в своих руках заложников, войсковая партия послала к Дурново казака Савелия Чиганахаева с товарищем просить, чтоб он освободил войсковых казаков и решил дело о старшинах по силе именного указа. Депутаты были задержаны, закованы в железо и посажены под караул, а казакам послано приказание выпустить Копняева и Копеечкина. Озлобленные задержанием своих посланных, казаки отправили еще двух, с просьбой выпустить войсковых казаков и с обещанием освободить тогда Копняева и Копеечкина. Дурново задержал и арестовал и этих посланных. Тогда войсковые казаки, собравшись значительной толпой, расставили по улицам свои пикеты, человек по пятьдесят, и всех выходивших на улицу послушных забирали, били и сажали под караул. Вместе с тем сотники разослали повестку, чтобы войсковые казаки, не только находящиеся в Яицком городке, но по хуторам и на форпостах, все, не исключая отставных и малолетних, собирались в Толкачеву улицу для совещаний[99].

Со всех сторон стекались непослушные казаки; «чем далее, то их более собиралось, и Кабанкина [Толкачева] улица, равно как и другие близлежащие улицы, дворы и избы, все ими были наполнены. Которые же к ним в собрание идти не хотели, тех всячески стращали, силой и страхом к себе привлекали, обманывая привезенным будто бы Кирпичниковым именным указом, напоминая при этом, что те, кои на их предприятие не согласятся, явные будут преступники и нарушители того указа. Многие верили таким рассказам и увеличивали собой толпу недовольных».

Сбор казаков в Толкачевой улице заставил генерал-майора Траубенберга принять серьезные меры, и он было решил собрать возле себя регулярную команду[100] и послушных казаков, с тем чтобы половину их оставить при орудиях, а другую послать разогнать непослушных. Но как регулярной команды оказалось всего 70 человек, а послушных казаков набралось не более 50 человек, то атаман с старшинами просили Траубенберга отменить посылку команды против непослушных, число которых доходило до тысячи человек.

– Они по большей части, – говорил Тамбовцев, – сидят с заряженными ружьями по дворам, а улицы тесны; если вступить в улицы, они могут из окон перестрелять всю команду.

Отменив первоначальное решение, Траубенберг приказал как регулярной команде, так и послушным казакам быть при войсковой канцелярии в совершенной готовности и вооруженными. Видя, что взаимная ненависть двух партий все более и более усиливается, послушные казаки стали собираться возле войсковой избы, потихоньку проскользая между расставленными пикетами, «а иные провозимы были женами в санях, покрытые сеном и прочим». Таких сторонников-старшин собралось до 200 человек, а между тем Траубенберг отправил офицера уговорить собравшихся в Толкачевой улице, чтобы они разошлись по домам и освободили сотника Копняева с товарищами, и если кому есть в чем надобность, то пусть каждый сам о себе, а не сборищем приходит просить безо всякого опасения. Если же имеют общественные нужды, говорил Траубенберг, то приходили бы в войсковой круг, и законная просьба их будет тотчас же исполнена[101]. Казаки отвечали, что они не имеют никакого злого намерения, но что они единогласно просят Дурново, чтоб он решил их тяжбу со старшинами.

– Скажите ему, – говорили казаки, – чтобы по силе указа исполнял бы в самой скорости, а генерал бы с командой ехал из городка вон: нам-де дела до него нет.

Дурново отвечал, что скорое решение дела зависит от самих казаков.

– Ежели изберут поверенных для счета книг, – говорил он, – и для доказательства виновности старшин, то дело будет окончено в самой скорости.

Дурново старался убедить представителей недовольных, что товарищи их поступают дурно, собираясь самовольно вооруженной толпой, и просил их разойтись по домам, но казаки не расходились. Напротив, как только узнали они, что Дурново не намерен уступить общему желанию видеть старшин смененными и публично прочесть данную ему инструкцию, положили идти к нему на следующий день всем войском, «потому что если им просить о решении своего дела малым числом людей, то он, по наущению старшин, пересажает под караул, может, и половину войска».

– Ведь почему нам знать, что у них на уме, – говорили казаки.

Неудовольствие было настолько возбуждено, что многие в ожидании утра, несмотря на сильный мороз, ночевали на улице под открытым небом.

Наконец наступило утро 13 января 1772 года. Толкачева улица была полна народа; здесь были служащие и отставные казаки, малолетки, жены и дети; одни были вооружены ружьями, другие палками, иные на конях, но большинство пешком; все шумело и кричало. Траубенберг спрашивал Дурново: что делать? «Прежде было полагали мы, – доносил последний[102], – чтоб взять сколько возможно будет пушек и выйти с командой из городка вон; но как по причине зимнего времени и глубоких снегов маршировать с пушками по степи никакого способа не было и послушных казаков жены и дети остались бы их злодейству на жертву, а дома на расхищение и показана бы была чрез то им робость и повод к пущей дерзости, – почему и рассудили остаться на месте в городке, укрепись сколь возможно в улицах подле войсковой канцелярии и, если будет нападение, защищаться».

Расставив по разным местам пушки, так чтоб они могли стрелять вдоль улицы, а за ними регулярную команду и согласных казаков, Траубенберг отправил посланного в Оренбург с донесением, что казаки бунтуют, и просил помощи. Оренбургский губернатор генерал Рейнсдорп командировал сначала эскадрон драгун и роту пехоты, а потом еще роту пехоты, но они не поспели вовремя и принуждены были остановиться в Илецком городке[103].

События шли быстро, и обстоятельства изменялись с каждым часом.

В Толкачевой улице толпа народа становилась гуще и гуще; но казаки, огромной волной передвигаясь с места на место, все еще не знали, на что решиться, как вдруг среди собравшегося народа пронесся слух, что у казачки Анны Глуховой есть чудотворный образ Спасителя, который во время бывших напастей рыдал.

– Первый раз, – говорила Анна Глухова, – он плакал пред тем случаем, когда генерал Черепов был в Яике и команда его побила из ружей нескольких человек казаков до смерти и множество переранила; другой раз, когда из войска требования были казаки в легионную службу и войско противилось дать, отчего многие были мучены побоями и тюрьмой.

По словам Анны Глуховой, образ Спасителя плакал и теперь. Она же сообщила, что у казачки Бирюковой есть еще явленная Владычица Одигитрия, которая в доме у них более ста лет и старинного рукописания[104].

– Сколь давно находится у нас в доме явленный образ Богоматери, – говорила Маланья Бирюкова, – я не знаю, а слышала от мужа своего, что он был у нас еще при его деде, который лет двадцать умер. Найден оный образ на бухарской стороне, на Синем сырту, в степи, упомянутым дедом, ездившим туда с прочими казаками для отыскания потерявшихся лошадей. Потому что найден в таком пустом, а притом еще и азиатском месте, он признан был за явленный. Чудес от него никаких я не видала, да и прежде, чтоб оные когда были, ни от кого не слыхала. Однако же многие из здешних жителей для моления берут сей образ к себе в дома и временем дают приклад.

Предпринимая решительный шаг, казаки тотчас же подняли образа и принесли их в церковь Петра и Павла[105]. Пока ходили за образами, коноводы недовольных отправили от себя к Дурново попа Михаила Васильева с объявлением, что войско идет пасть к его ногам и просить, чтоб он исполнил высочайшее повеление. В ожидании ответа народ ринулся от дома Толкачева и, пройдя с версту, остановился у Петропавловской церкви. Траубенберг отправил старшину Федора Митрясова для осмотра толпы и определения числа ее. Митрясов донес, что собралось множество казаков и идут вооруженными[106].

Все говорило о близкой развязке. Траубенберг приказал зажечь фитили и войскам быть готовыми ко всякого рода случайности.

Между тем священник Михаил Васильев скоро возвратился к казакам и объявил, что Дурново обещал дней через десять исполнить их просьбу и приказывал им разойтись по домам. Опасаясь, что Дурново не исполнит своего обещания и дело затянется, казаки вторично отправили к нему священника Михаила, который, встретившись на базаре с отставным казаком Михаилом Усом, просил его сходить к священнику Кирсановской церкви Степану Афанасьеву и пригласить его отслужить молебен по желанию всего народа. Ус исполнил поручение, а священник Васильев, увидя Шигаева, впоследствии деятельного сообщника Пугачева, взял его к себе в товарищи и отправился с ним к Дурново.

– Зачем пришли? – спросил Дурново посланных.

Шигаев, поклонившись в ноги, со слезами просил исполнить все по указу.

– Пусть войско разойдется по домам, и я, конечно, удовлетворю их желание дней через семь, а много через десять.

– Войско просит, – говорил Шигаев, – сделать им эту милость сегодня.

– Нельзя.

– Как же, батюшка, быть? Войско сомневается в этом; не можно ли вам сесть на коня и, подъехав к войску, подтвердить ваше обещание?

– Да, благодарствую, – отвечал Дурново, – может, вы меня же и уходите; нет, ведь я велик у государыни-то!

С этими словами Дурново отошел в сторону, а посланные остались с атаманом Тамбовцевым, старшинами Суетиным и Бородиным. Поп Михаил говорил с атаманом, а Шигаев – с Суетиным и Бородиным. «Шигаев кланялся им в ноги и просил, чтоб они смилосердились; а напротив того, и они ему низко кланялись и называли его именем и отчеством».

– Для чего же вы, – спрашивал Шигаев, – упорствуете и стоите за свои чины и доводите войско до крайности?

– Мы нимало за чины свои не стоим, – отвечали Бородин и Суетин, – и рады теперь же их с себя сложить. Если это угодно войску, то сочтем сие за милость и готовы заплатить 100 рублей, чтоб из беды освободиться.

– Ну так ведь стоит вам, – говорил Шигаев, – только прийти пред войско и принести покорность, так и вся вражда минуется. А ежели вы этого не сделаете, так доведете, помилуй Бог, до кровопролития. Войско теперь не отстанет от своего предприятия, приступит Сергея Дмитриевича [Дурново] просить, а он и генерал не допустят, может, оное до себя и будут палить из пушек. Народ не утерпит, тогда и вы сами знаете, выйдет дело дурное.

– Мы рады с тобой идти и принести войску покорность, – отвечали Суетин и Бородин.

Они отправились к Дурново и Траубенбергу просить позволения идти к войску, но разрешения не последовало, а между тем толпа подошла к Кирсановской церкви, находившейся не в дальнем расстоянии от войсковой избы. Получив и на этот раз неудовлетворительный ответ, казаки, под предводительством сотника Ивана Портнова, «отправились к церкви Божией»[107]и служили молебен, а некоторые из них причащались Святых Тайн.

– А затем, – сказал Кирпичников, обращаясь к толпе, – поступайте, как Бог вразумит.

Поп же Васильев обязывал всех присягой действовать единодушно[108].

Зная из слов Шигаева, что старшины Суетин и Бородин готовы принести покорность войску, казаки решились на новый шаг к примирению и отправили к Траубенбергу и Дурново казака Аржанова с несколькими товарищами просить, чтобы генерал Траубенберг выехал из города, а старшины Матвей Суетин и Мартемьян Бородин были выданы войску.

– Выдать их в такое самовольное общество мы не можем, – отвечал Дурново.

Аржанов снова просил Дурново, чтоб он выехал к собравшимся и прочел им данный на его имя высочайший указ.

– В такую толпу вооруженного народа я не поеду, – отвечал тот, – а если хотите говорить со мной и выслушать указ, то выберите человек десять или двадцать лучших людей и пришлите их на половину расстояния. Я выеду тогда к ним, возьму с собой старшин и могу с ними о всем переговорить.

С этими словами Аржанов ушел обратно, а вслед за ним Траубенберг послал к казакам Сакмарской станицы атамана Данилу Донского, старшину Федора Митрясова и депутата Якова Колпакова, чтоб уговорить войско разойтись по домам и растолковать последние слова Дурново казаку Аржанову. Толкования эти не подействовали, и, хотя Дурново с старшинами Суетиным и Бородиным выходил на середину, но казаки не согласились выбирать уполномоченных для объяснения с ним.

– Нам до генерала [Траубенберга] никакого дела нет, – отвечали казаки, – а имеем его только до гвардии капитана, как по высочайшему указу к нам в войско присланного, которому поручено: старшин от присутствия отрешить и на место их выбрать других; положенный на них штраф взыскать; жалованьем войско удовольствовать и войсковую канцелярию счесть.

Донской и его товарищи повторили требование Траубенберга и Дурново, чтобы толпа разошлась по домам и что тогда все их претензии будут удовлетворены чрез неделю, а много что через десять дней.

– Дурново целый месяц такие обещания делывал, – говорили сотники и казаки, – однако же ни одного раза не устоял на своем слове, а только мучит казаков и сажает под караул. Воля его, ведь мы идем не со злодейством каким, а идем с святыми образами, для того, что авось либо они по нас для них [образов] не станут стрелять и умилосердится их сердце. Пришедши к нему, мы обмоем ноги его слезами и будем просить, чтоб он сегодня решил старшин.

Придав Донскому священника Михаила Васильева и еще нескольких человек, казаки отправили их с этим ответом к Дурново. Последний решился сделать некоторую уступку и пойти на примирение. Он прочитал присланным высочайший указ, данный на его имя, и объяснил, что ему велено отрешить старшин только в таком случае, если они положенного на них штрафа не заплатили.

– Но, – говорил Дурново, – Суетин деньги заплатил, и в имеющуюся у протопопа Дмитрия Федорова шнуровую книгу они записаны, и Суетину выдана квитанция. Старшина же Бородин в присутствие определен еще недавно, да и участия в том платеже немалого не имеет, а следовательно, на отрешение их резона никакого нет. Что же касается до счета войсковой канцелярии, то неоднократно требования были от войска поверенные, но они до сих пор не присланы; когда они будут присланы, то канцелярия будет тотчас же сочтена, жалованье же человекам тысячи или более уже роздано, а остальные пускай его разбирают[109].

Таким образом, взаимные пересылки и бесконечные переговоры не приводили ни к каким результатам; обе стороны были настолько напряжены и возбуждены, что не хотели уступить друг другу, и генерал-майор Траубенберг признал необходимым послать еще раз атамана Донского с категорическим требованием, чтобы казаки, повинуясь высочайшей воле, назначили команду в Кизляр, разошлись бы по домам и не подвигались вперед толпой, а в противном случае он будет стрелять из пушек[110].

Выслушав Донского, казаки решили прекратить переговоры.

– Более пересылки мы иметь уже не будем, – сказал сотник Краденов, – но на начинающего Бог!

С этими словами казаки заставили попа Михаила Васильева служить молебен о даровании победы, подняли три образа: из-за престола Кирсановской церкви, явленный в семействе Бирюковых, и чудотворный Спасителя, бывший в доме Глуховой, и за образами намерены были двинуться к войсковой избе. Казаки разделились на две партии: одна пошла по Большой улице, а другая – по Ульяновой[111]. Сознавая, что дело доходит до беды, Шигаев упросил войско потерпеть, пока он сходит еще раз к Дурново. Взяв с собой все три образа, которые несли старики, Шигаев пошел вперед и не видал, что позади его народ пробирался возле стен, опасаясь идти посредине улицы. Но едва Шигаев дошел до соборной колокольни, как по приказанию генерал-майора Траубенберга последовал выстрел, за ним другой, третий…

Толпа бросилась вперед; произошла всеобщая свалка, «и дошло до того, что, будучи в сем замешании, – доносил Данила Донской, – не могли мы узнавать уже друг друга». Казаки быстро овладели орудиями, повернули их против регулярной команды и, произведя несколько выстрелов, побили много солдат и послушных казаков. Забравшись в избы и амбары вблизи войсковой канцелярии и порохового погреба, наступающие открыли огонь из ружей. При первых выстрелах был ранен Суетин, который и был отведен в богадельную избу. Учащая огонь, казаки наступали на регулярную команду с разных сторон, и генерал-майор Траубенберг, видя невозможность устоять против напора столь многочисленной толпы, после некоторого сопротивления с небольшим числом солдат стал отступать ко двору сотника Симеона Тамбовцева, где сперва был ранен пулей в правую руку, а потом при входе на крыльцо изрублен саблями[112]. Капитан Дурново при начале дела находился не вместе с Траубенбергом, а стоял за орудиями, поставленными саженях в десяти от главного фронта. Когда большая часть прислуги при орудиях выбыла из строя, убитыми или ранеными, Дурново хотел идти на соединение с Траубенбергом, по не застал уже его на месте и был окружен толпой человек в сорок. «Один из них замахнулся разрубить мне саблей голову, – писал Дурново в своем донесении[113], – но я, уклонясь, подставил ему правую свою руку, которую он и разрубил, а потом и голову в трех местах разрубили и в спину ранили копьем, от чего я упал замертво; видно же, что и больше они меня рубили и кололи, потому что платье во многих местах прорублено и проколото; после того били меня смертельно дубьем и всяким дрекольем, что у кого в руках было». Дурново был бы, конечно, убит, если бы на место происшествия не подошел Шигаев.

– Что вы это, проклятые, делаете, – закричал он, расталкивая толпу, – какого человека бьете? Ведь ежели он умрет, так государыня всех нас за него перевешает.

Эти слова, в которых так и слышится то первенство, которое признавали казаки за Дурново пред Траубенбергом, остановили преследователей[114]. Прекратив побои, казаки стали поднимать Дурново, «и как я встать уже был не в силах, – доносил он, – то ухватили за волосы и, таскавши на месте, потащили к войсковой канцелярии сажен с семьдесят и, брося в холодную тюрьму, двери заперли, где я лежал часа четыре без памяти; наконец, почувствовал, что озяб, и пришел несколько в память. В то время слышал я, что неоднократно приходили к тюрьме той, где я лежал, и кричали: конечно, он жив, надобно его приколоть, и в двери ломились, но дверь была заперта и, как видно, что они ключа не нашли».

Вечером пришел к Дурново казак войсковой стороны Савелий Фомичихин и, узнав, что он еще жив, отвел на квартиру и отыскал подлекаря, который перевязал Дурново раны.

Толпа все еще бушевала: захватив у орудий до 70 человек старшинской стороны, в том числе старшину Мартемьяна Бородина и сакмарского атамана Данилу Донского, казаки войсковой стороны загнали их, наполовину избитых и раненых, в икряную избу, где и содержали под караулам[115]. Благодаря заступничеству того же Шигаева старшина Бородин и атаман Донской не были лишены жизни. В то время когда Шигаев зашел случайно в икряную избу и разговаривал с Мартемьяном Бородиным, прибежал туда казак почти в бешеном состоянии, с поленом в руках.

– Где тут… Мартемьян-то славный? – кричал он. – Я его!..

Раненый и избитый Бородин умолял Шигаева спасти его. Шигаев вытолкал вбежавшего вон, поставил казака с саблей у дверей и приказал, чтобы ни одного человека не пускал, а сам отправился на место побоища, к пушкам, где узнал, что атаман Тамбовцев, старшины Яков Колпаков, Феодор Митрясов, Иван Тамбовцев и многие казаки убиты или ранены.

Весь день 13 января войсковая сторона неистовствовала[116]: ходила по домам старшин и послушных казаков, грабила их пожитки, отбирала деньги, а в дома дьяка Суетина и откупщика отставного старшины Осипа Иванова стреляла из пушек, причем казаки клали в них столь большие заряды, что две из них были разорваны.

Дела комиссии были уничтожены, имущество Траубенберга разграблено, и его орден Святого Георгия был найден впоследствии в «сору затоптанный».

Сняв с генерал-майора Траубенберга и с двух лежавших возле него убитых офицеров одежду и обувь и оставив их в одних рубашках, казаки отрубили у Траубенберга два пальца, на которых были золотые кольца, и, вынув из кармана табакерку, насыпали ему табак в рот и глаза. В течение трех суток тела их оставались непохороненными, и казаки требовали, чтоб они были вывезены в степь на съедение зверям.

«Однако ж, наконец, – доносил прапорщик Евтюгин[117], – как я из бывших там офицеров здоровый остался только один, то и дозволили мне, после бывшего смятения, в третий день похоронить, а до того лежали они покладенные на двух дровнях, как на позорище, в публичном месте, подле соборной церкви». Тела же убитых казаков старшинской руки были на третий день зарыты в поле, так как «мятежники попам хоронить их не приказали и места к погребению в городе не дали»[118].

Только вечером казаки, обагренные кровью своих собратий, стали расходиться по домам, но в это время послышался набатный колокол, призывавший их в войсковой круг. За несколько часов до звука колокола человек двадцать казаков отправились к Дурново и, объявив ему, что атаман и некоторые старшины убиты, а прочие посажены под караул, спрашивали, прикажет ли он им выбрать себе новых правителей?

– Делайте что хотите, – отвечал Дурново, – потому что повелевать я не силах.

– Нет, – кричали казаки, – ты теперь остался командир, так мы без тебя выбрать не можем.

Они говорили это от чистого сердца и уверены были, что поступают правильно: никто из них не сознавал, что вовлечен в преступление по подстрекательству нескольких лиц.

«Все тамошние бунтовщики, – доносил Евтюгин, – не почитают того, что чрез бывшее их смятение сделали худо, а согласно все, стары и малы, говорят, что исполнили высочайшую волю, и яко бы уже третий год вооруженной рукой поступить им велено было». Естественно, что при таком взгляде на совершившееся событие казаки пришли к Дурново и спрашивали: прикажет ли он выбрать старшин. Израненный и почти без движения, Дурново, опасаясь новых насилий, принужден был сказать, что без начальников им быть невозможно.

– Прекратите беспорядок, – добавил он, – оставьте свое смятение; если будете продолжать свою наглость, то уже не оправдаетесь тем, что все это происшествие последовало нечаянно, от того, что стали по вас стрелять.

Зная, что Траубенберг отправил нарочного в Оренбург и просил о присылке к нему подкреплений, казаки требовали, чтобы Дурново дал идущей в городок команде предписание возвратиться в Оренбург. Опасаясь новых насилий, Дурново отвечал, чтобы казаки писали сами что хотят. Продиктовав писарю содержание ордера и заставив Дурново подписать его, казаки отправились в войсковой круг, где и выбрали себе поверенных судей: Василия Трифонова (он же Прозор), Андрея Лабзенева, Терентия Сенгилевцева, сотников и прочих чинов.

Два дня спустя имена новых правителей были сообщены всем форпостным начальникам с присовокуплением, что им поручено управлять делами войсковой канцелярии впредь до выбора настоящего атамана[119].

Вся ночь с 13 на 14 января проведена была в разгуле, пьянстве и в самохвалении.

– Бог пособил нам победить противников, – говорили казаки, – казенный интерес мы отбили, волю свою взяли и будем делать по-своему.

Утром, 14-го числа, был снова собран войсковой круг, где единогласно постановлено: предать смерти некоторых из почитавшихся главными врагами войска и сочинить для старшинской партии особую присягу, в которой было сказано, чтобы быть им во всем согласным с войском; предать забвению прежние ссоры, жить спокойно, не бить челом без ведома войска и ни для каких просьб никому и никуда, а особливо в Петербург, самовольно не ездить. Постановление это было тотчас же приведено в исполнение: дьяк Суетин, писарь Июгунов и другие были лишены жизни самым бесчеловечным образом, причем труп первого был брошен в реку Чаган, а второго – за Старицей[120]. Старшина Бородин и другие были приведены по новой форме к присяге и клялись, что будут действовать заодно с войском; их заставили просить прощения, и они, ходя по кругу, кланялись казакам в ноги.

Утолив жажду мести, войсковая сторона начала успокаиваться, и, по мере того как рассудок приобретал верх над страстью и увлечением, коноводы мятежа не могли не сознать своего поступка и, «видя беду», решились отправить депутатов в Петербург, с объяснением и оправданием себя в происшедших беспорядках[121]. Стараясь свалить всю вину на Траубенберга и убитых атамана и старшин, новые правители войска призвали в войсковую канцелярию протопопа соборной Архангельской церкви Дмитрия Федорова, Троицкого баталиона прапорщика Александра Иванова Евтюгина, Алексеевскою пехотного полка сержантов Тимофея Мензелинцева и Ивана Васильева и заставили их подписать показания, направленные против генерала Траубенберга[122]. Показания эти, как доказательство невиновности казаков, были приложены к челобитной на высочайшее имя от 15 января 1772 г. Жалуясь на притеснения атаманов и старшин, по которым производилось следствие семь лет, на неполучение за шесть лет определенного жалованья, на лишение рыбных промыслов, на невзыскание со старшин штрафных денег, казаки говорили, что сверх всего этого Траубенберг и атаман Тамбовцев «начали нас, вашего императорского величества рабов, из домов таскать и немилостиво мучить».

«Однако мы, – писали казаки[123], – все то наблюдали, что в предохранение здешнего общества и высоких ваших интересов принадлежит. А притом просили, дабы по силе именного вашего императорского величества указа, в даче нам за шесть лет жалованья, во взыскании со старшин штрафа и в выборе на место их по войсковому согласию других, сделано было нам удовольствие… и учинено исполнение. К чему мы, собравшись 13-го числа сего месяца для той просьбы, и шли со святыми иконами, чтобы нам не учинено было безвинного вреда; но генерал Траубенберг и Тамбовцев со старшинами, собрав регулярные команды и всех согласных атаману старшин и казаков вооруженных и расставив по всем (?) улицам пушки и зарядя их ядрами и картечами, начали по нас, нижайших, стрелять и побили на смерть более ста человек и многих переранили. По каковой доведенной великой крайности принуждены были и мы, нижайшие, обороняться, причем и произошло с обеих сторон от того начатого от регулярной команды и от согласных атаману старшин и казаков стреляния и пальбы напрасное убийство. А притом между того смятения и бывший при сем происшествии г. генерал Траубенберг с прочими при сем убиты, да и войсковой атаман Тамбовцев и старшина Колпаков присутствующим старшиной Суетиным из своих рук срублены, а с войсковой стороны одна только оборона происходила, а напрасное и безвинное кровопролитие от г. генерала с регулярной командой и от согласных атаману старшин и казаков произошло, как из приложенных при сем протопопской и офицерских и прочих сказок ваше императорское величество всемилостивейше усмотреть изволите. Мы уже, всеподданнейшие рабы, принуждены были обороняться по крайней и необходимой нужде, в чем, припадая к священным стопам вашего императорского величества, и предаемся в высочайшую вашу монаршую власть и благоволение. А теперь все войско Яицкое пришло в тишину и спокойствие, и всегда в повелениях вашего императорского величества находиться, служить до последней капли крови обязуемся, так, как отцы наши и деды, не щадя живота своего, верно и беспорочно служили. Из высочайшего вашего императорского величества матернего милосердия всеподданнейше просим, дабы повелено было, по причине чинимого от государственной Военной коллегии нам, нижайшим, напрасного притеснения, вверить нас, всеподданнейших рабов, под дирекцию одной персоны, их сиятельствам графам Григорью Григорьевичу или Ивану Григорьевичу Орловым, а во всем оставить на прежнем основании так, как и напредь сего предки наши стояли, в силу именного блаженные и вечной славы достойные памяти государя императора Петра Великого указа, под дирекцией г. генерал-фельдмаршала и кавалера графа Бориса Петровича Шереметева, а не от Военной коллегии».

Таким образом, приписывая все невзгоды графу З.Г. Чернышеву, казаки не желали оставаться под ведением Военной коллегии, а бывая часто в Петербурге и зная влияние Орловых, они надеялись под их защитой сохранить все свои права и привилегии.

Когда прошение было составлено и подписано, Кирпичников с товарищами отправились к Дурново спросить: так ли оно написано и можно ли послать?

– Бог-де знает! – отвечал он, прочтя прошение. – Мне кажется, так, посылайте с Богом.

Тогда Кирпичников потребовал, чтобы Дурново своей подписью засвидетельствовал справедливость всего изложенного. «Я, зная наверное, – доносил Дурново, – что и малое в том противоречие стоить будет мне жизни, принужден был подписать». Не довольствуясь и этим свидетельством, казаки потребовали от арестованного и содержащегося в оковах старшины Мартемьяна Бородина, чтоб он, во-первых, подписал показание о происшествии 13 января, составленное ими[124], а во-вторых, дал подписку в том, что со дня вступления его в присутствие все жалобы войсковой канцелярии на войско «происходили понапрасну, в чем и страдали они как в обритии бород, так и в прочих наказаниях безвинно». Подписка эта вместе с прошением и всеми к нему приложениями была передана четырем уполномоченным: Выровщикову, Погадаеву, Михайле Кожевникову и Шигаеву, которые тотчас же и выехали в Петербург. Прежде чем они приехали в столицу, там уж известно было о всем случившемся на Пике, и императрица собственноручно писала графу Я.А. Брюссу[125]: «Прикажите, чтоб на заставах около Петербурга и далее где ведомство ваше есть, чтоб накрепко смотрели, не будут ли проходить где яицкие казаки по одиночке или по несколько, безпашпортные или с пашпортами гвардии капитана Дурново, и если где таковые явятся, чтоб оных брав, под крепким караулом, присылали их сюда прямо в Военную коллегию, а только стерегли того, чтоб дорогой не ушли. И весьма накрепко сие прикажите».

Казаки успели, однако же, пробраться незамеченными и пред Масленицей прибыли в Петербург.

На другой день поутру Выровщиков и Погадаев подали прошение Стрекалову, который тотчас же поехал во дворец, куда забрали потом и всех депутатов[126]. 16 февраля 1772 года их допрашивали в совете, в присутствии человек пятнадцати генералов, в числе коих были графы З.Г. Чернышев и Г.Г. Орлов.

– Для чего вы, – спрашивали присутствующие депутатов, – наругались над мертвыми генералом и солдатами и для чего долго их не хоронили?

– Наругательства над ними никакого не делали, – отвечал Шигаев, – а похоронили их чрез три дня, потому что земля мерзлая, так не скоро могилы вырыли.

– Где же вы их похоронили?

– У церкви.

Многие из генералов засмеялись.

– Так вы в добром месте их положили, – послышались голоса, – а мы думали, что на степи.

Этот разговор мог дать казакам мысль, что представители власти не особенно строго смотрят на происшествие в Яицком городке.

Глава 3

Беспорядки в Яицком войске при новых правителях. – Действия оренбургского губернатора Рейнсдорпа. – Мнение Государственного совета о необходимости преобразования внутреннего строя войска. – Формирование отряда под начальством генерал-майора Фреймана для усмирения яицких казаков. – Воззвание Рейнсдорпа. – Сопротивление казаков. – Действия отряда Фреймана. – Столкновение на реке Ембулатовке. – Занятия Яицкого городка. – Уничтожение войсковой канцелярии, казачьего круга и других привилегий казаков. – Состояние Яицкого городка.

Отправив депутатов в Петербург, войско долгое время не могло успокоиться. Во главе его стояли лица, не внушавшие к себе общего уважения и выбранные сгоряча несколькими наиболее крикливыми голосами. В ежедневно собираемых кругах не было ни порядка, ни единодушия. «Старшин, выбранных самими ими, – доносил Дурново[127], – недели чрез две с рундука, где обыкновенно старшины во время круга становятся, сталкивали в круг и после чрез самое малое время, хоть и отрицались они принять на себя старшинское достоинство, силой ставили их по-прежнему на их места». Казаки требовали от вновь поставленных правителей жалованье, но те, будучи не в состоянии исполнить желание войска, отвечали отказом и тем возбуждали всеобщее неудовольствие.

– Из-за чего же мы кровь проливали, когда вы так судите! – кричали недовольные.

Чтоб удовлетворить своему корыстолюбию, войсковые казаки грабили дома послушных, уводили у них лошадей, отбирали хорошее платье и, приводя в круг и грозя смертью, заставляли их откупаться деньгами. Откупщику и отставному старшине Осипу Иванову угрозы эти стоили до трех тысяч рублей[128], а депутата Окутина секли плетьми, вымогая у него деньги[129]. Желая предупредить такое своеволие, писарь Михайлов вошел было в круг для прочтения того манифеста, по которому депутаты избавлены от телесного наказания, но казаки и слушать того не хотели.

– Разве по вас из пушек стрелять, – кричали они Михайлову, – сделали мы уже беду, так бедой и покрывать надобно.

Сотник Кирпичников, судьи Трифонов и Сенгилевцев пытались было успокоить недовольных, но не только не успели в этом, но и подверглись гонению. Кирпичников не один раз был арестован и сажаем на цепь.

– Ты с нами первый был, – говорили ему казаки, – а теперь хочешь поддобриться; так узнай, что у нас никому спуску нет.

Беспорядки дошли до того, что представители власти не имели никакого значения, и та партия хозяйничала, которая была сильнее. Общее и единогласное решение получалось только тогда, когда дело касалось наказания или смены должностных лиц, принадлежавших к согласной стороне, и замены их поборниками народных интересов. Так, по постановлению круга 16 января, гурьевский атаман Федор Бородин был заменен Андреем Чановым, походный атаман на нижних форпостах Нефед Мостовщиков – Савельем Фоминичихиным, а полковник Витошнов – Афанасием Перфильевым.

Среди этих выборов и замены должностных лиц получено было известие, что из Оренбурга отправлены войска и приближаются к Яицкому городку. Постановив не допускать их в свои границы и присягнув умирать друг за друга, войсковая партия выслала из Яицкого городка всю бывшую там регулярную команду, оставив только пушки, и отправила нарочных в Илецкий городок с ордером капитана Дурново начальнику отряда и с просьбой от имени войска вернуться обратно в Оренбург. Зная, что Дурново находится в Яицком городке по высочайшему повелению, что он пользуется известной властью и не подозревая, что силой был вынужден подписать этот ордер, начальник отряда остановился и отправил посланных к оренбургскому губернатору, генералу Рейнсдорпу. Последний, опасаясь, чтобы в Петербурге не осудили его распоряжений, дальнейшим своим поведением мог внушить казакам, что они поступили правильно и невиновны в происшедшей резне. Вместо того чтобы действовать энергически и уничтожить беспорядки в самом начале, Рейнсдорп вступил с присланными в переговоры, недостойные представителя власти. На просьбу казаков не посылать команды он отвечал уклончиво, обманывая себя и их.

– Команды отправлены, – говорил Рейнсдорп, – в предосторожность от заграничных здешних обстоятельств, а не против войска Яицкого. Войско приведено уже по-прежнему в тишину, а происшедший между ними сожаления достойный поступок зависит единственно от высочайшего усмотрения.

Отправив предписание начальнику отряда остановиться в Илецком городке и ободрив казаков, Рейнсдорп, по его словам, сделал это с той целью, чтобы скорее освободить Дурново и чтобы в войске «большего сумнения не имели и от разврата своего тем скорее унимались»[130].

Возвращая посланных в Яицкий городок, оренбургский губернатор отправил с ними увещательное письмо войску. «Чрез приезжих из Яицкого вашего городка, – писал он[131], – получил я оскорбительное известие, что у вас в том городке, по причине междуусобного несогласия, происходит большой разврат и вред, которые заставляют всякого сына отечества и верноподданного ее величества раба тужить и печалиться, в рассуждении того наипаче, что в настоящих многотрудных обстоятельствах таковые чрезвычайные происходят внутри своего государства несогласия, которые натурально отворяют врата ко всему злу. Должно войску Яицкому представить себе: во-первых, страх Божий, потом присягу верности, а в-третьих, добродетель толь славнейшей в свете монархини, которая неутомленными своими трудами изволит о благосостоянии и тишине своих подданных матерински и непрестанно пещись; следовательно, когда до слуха ее величества дойдет сия столь гнусная ведомость [известие], то сколь может опечалить ее священнейший дух! Ежели войско Яицкое, вышед из мрака злобы, войдет хотя в некоторый свет благоразумия и восчувствует высочайшую милость ее величества, которой издревле пользоваться счастие имеет, то я с моей стороны советую и увещеваю, оставя все свои внутренния нестроения, тотчас принять все меры, дабы во оном войске Яицком восстановлена была прежняя тишина и покой, и народ приведен бы был в совершенный порядок и единодушное высочайшей воле повиновение, не допуская увеличиться гневу Божию».

Рейнсдорп требовал, чтобы войско донесло ему подробно о всем происходившем в Яицком городке; чтоб оно отправило в Оренбург для излечения от болезни капитана Дурново, если он изъявит на то желание[132], и с ним команду Алексеевского полка; и, наконец, чтоб оно, на своей границе, соблюдало всю воинскую осторожность от внешних неприятелей. «А дабы войско Яицкое, – писал в заключение губернатор, – не имело причины об отправленных отсель войсках иметь сомнения, то я даю знать, что оным велел я остановиться и расположиться в крепостях, принадлежащих Яицкому городку, в рассуждении нынешних заграничных обстоятельств, дабы, в случае нужды, могли содействовать.

Итак, с посланным сим нарочно буду ждать того войска Яицкого уведомления, дабы по получении оного мог я по губернаторской инструкции в восстановлении в войске Яицком прежнего порядка, сходные и самому войску Яицкому потребные меры принять».

Войсковая канцелярия не замедлила ответом и через два дня доносила Рейнсдорпу то же, что было изложено во всеподданнейшем прошении, отправленном с депутатами в Петербург. Обвиняя во всем Траубенберга, войско уверяло Рейнсдорпа, что подняло оружие только ради обороны, но теперь оно находится в тишине и спокойствии, что все прежние ссоры и несогласия преданы вечному забвению; что вместо атамана Тамбовцева и прочих старшин для правления в войсковой канцелярии избраны новые лица, по общему войсковому согласию и по приказанию капитана Дурново.

«А хотя из прежних присутствующих двое старшин, Иван Логинов и Мартьян Бородин, и живы остались, но токмо войско на них не полагается, надежды не имеет и сего правления им не вверяет»[133].

Войсковая канцелярия уверяла Рейнсдорпа, что все войско будет служить верой и правдой; что по границе наблюдается всякая предосторожность; что нижние чины Алексеевского полка отправлены в Оренбург, а капитан Дурново по болезни и холодному времени не может оставить Яицкого городка, «но когда теплый воздух быть имеет, тогда и означенный капитан ехать, да и больных и раненых с собой взять намерен».

Таким образом, обе стороны обманывали друг друга: войско уверяло, что оно в тишине и спокойствии, а между тем грабило и разоряло дома и имущество послушной стороны, а Рейнсдорп – что он как бы не признает особой вины за казаками в ожидании инструкции из Петербурга.

Между тем, по получении в столице первых известий о волнениях яицких казаков, в совете, учрежденном при дворе императрицы, было положено: отправить из Москвы генерал-майора Фреймана с ротой пехоты в подкрепление посланным из Оренбурга войскам, переменить нынешнее управление войска, уничтожить чины войскового атамана и старшин и, наконец, разделить всех казаков на полки, которые и подчинить ведомству оренбургского войскового начальства.

Сознавая, что подобная мера, затрагивающая коренные обычаи казаков, вызовет со стороны последних энергическое сопротивление, совет положил: до весны стараться усмирить казаков одними увещаниями, а весной: «тогда как они на ловлю [рыбную] поразъедутся, ввесть в их городок регулярные команды и, наказав виновных, исполнить полагаемое о перемене их управления намерение»[134].

Одобрив постановление совета, императрица приказала Дурново по выздоровлении явиться ко двору[135], а Рейнсдорпу принять меры к усмирению войска и наказанию виновных.

«Уже с давнего время, – писала она[136], – войско Яицкое, будучи подущаемо несколькими неспокойными и общему благосостоянию завидующими своими казаками, зачинало быть в разврате, и сколько ни старались мы оказанными ему милостями и снисхождением вывесть его из заблуждения, все наше о том попечение было, однако, тщетно. Наконец, позабыв верноподданническую свою должность и ослепясь злостным и превратным тех вредных людей истолкованием наших собственных указов, не токмо оказало оно явное непослушание, но и дерзнуло на богомерзкое убивство начальствующего в той стороне войсками нашего генерал-майора Траубенберга, войскового своего атамана и других, также на увечье и задержание отправленного к ним от лица нашего гвардии нашей капитана Дурново, а при всем том, управляясь ныне незаконным и самовольным образом, пребывает в таком еще несообразимом мнении, якобы исполнило оно сим ужасным и ненавистным поступком наше соизволение».

Полагая, что не все войско, а лишь небольшая часть его была причиной беспорядков, а остальные были вовлечены в преступление по простоте и незнанию, императрица Екатерина II поручила Рейнсдорпу потребовать главных виновников в нарушении их общего покоя и тишины и объявить, что в противном случае, вместо милосердия и пощады, войско навлечет на себя гнев императрицы.

22 апреля нарочный привез в Оренбург несколько печатных экземпляров этого указа, из коих 30 экземпляров с полковником Углецким[137] были отправлены 24 апреля к войску с приказанием губернатора публиковать указ и разослать его на все форпосты.

При этом Рейнсдорп требовал, чтобы до прибытия следственной комиссии войско арестовало главных зачинщиков и содержало их под крепким караулом, «дабы никакими средствами утечки учинить не могли»[138].

Прибыв в Яицкий городок, Углецкий, по обычаю, собрал круг и прочитал указ. Выслушав высочайшее повеление, войско отказалось признать кого-либо зачинщиком беспорядков.

– Не некоторые из нас, – говорили казаки, – а мы все виноваты пред милостивой государыней.

Не считая возможным и справедливым кого бы то ни было арестовать, войско отвечало Рейнсдорпу[139], что главными нарушителями покоя были бывшие атаманы Андрей Бородин и Петр Тамбовцев, старшина Иван Логинов, Алексей Митрясов, Матвей Суетин, Мартемьян Бородин, Иван Окутин, Нефед Мостовщиков, Федор Бородин и Кирилл Филимонов с товарищи. Эти лица, по словам казаков, были главными возмутителями и причиной всех ссор; по их наущению Черепов стрелял и побил безвинных, а Дурново не исполнял высочайшего повеления. Почему войско Яицкое, имея каждый в том обиду, все сами собой, а не по возмущению чьему, 13 января отправились к гвардии капитану Дурново просить о скорейшем исполнении указа, и хотя произошло при этом убийство, но войско не виновато, потому что оно только оборонялось. В заключение войсковая канцелярия присовокупляла, что войско во всем повинуется государыне, отправило нарочных в Петербург со всеподданнейшим прошением и содержит под арестом тех старшин, которые были на стороне Траубенберга, как виновных в открытии пальбы.

С таким объяснением и ответом полковник Углецкий возвратился в Оренбург, а казаки решили послать новую депутацию в Петербург с челобитными императрице и великому князю Павлу Петровичу, в которых, дословно излагая то же, что доносили Рейнсдорпу, войско просило императрицу оказать ему милость и милосердие, а великого князя помиловать «за прежние наши верные службы, отечески заступить и помилосердствовать, чтобы мы от праведного гнева были избавлены»[140].

В войсковом кругу 4 мая 1772 года было постановлено отправить с этими прошениями «о двору ее величества, для отдания рабского поклона»[141], присутствующего войскового поверенного Василия Трифонова и при нем пять человек сотников[142].

Депутатам ассигнована была достаточная сумма на путевые издержки и выдано уполномочие, в случае нужды, сделать заем на счет войска; но не успели они тронуться в путь, как на Яике получены были известия самого тревожного свойства.

Одновременно с отправлением полковника Угледкого в Яицкий городок Рейнсдорп получил указ Военной коллегии[143], которым повелевалось: как только отправленный из Москвы на почтовых генерал-майор Фрейман с гренадерской ротой Великолуцкого полка прибудет в Оренбург, то придать ему столько пехоты и кавалерии, чтобы в отряде его было не менее 1500 человек регулярных войск с достаточным числом артиллерии. Руководясь кротостью и щадя невинных, Фрейман должен был с этим отрядом двинуться к Яицкому городку, потребовать выдачи зачинщиков и в случае отказа со стороны населения силой восстановить там прежнее спокойствие и тишину.

Предоставляя Рейнсдорпу, как человеку ближе знакомому с положением дел, принять те или другие меры, Военная коллегия находила нужным сказать, «что всякому в сем случае средству предпочитается способ кротости и тот, которым до желаемого конца достичь можно, с пощадой невинных и без кровопролития… По усмирении их [казаков] и по занятии Яицкого городка, правление всего Яицкого войска, впредь до высочайшего повеления, поручить полковнику Неронову в самом Яицком городке поставить целую легкую полевую команду, придав человек до 200 или более из оренбургских казаков, также и достаточное число артиллерии, и тотчас вступить в следствие и рассмотрение сего происшествия.

«Но как при таких народных возмущениях заслуживает особливого попечения, чтобы самовольно возмутителями устроенное правление, как возможно скорее разрушено было и тем бы беззаконное их соединение само по себе упасть могло. Того ради и надлежит вам наперед все вышепредписанные повеления и меры так собрать и заготовить, дабы первым вашим действием против возмутителей вы были в состоянии тотчас уничтожить их правительство и постановить ваше, а потом уже начинать должное следствие»[144].

В ожидании прибытия Фреймана оренбургский губернатор стал стягивать войска к Рассыпной крепости. Слух о таком распоряжении быстро распространился по всему Яику, и население с особой чуткостью следило за сбором войск. 6 мая войсковая канцелярия уж отправила двух казаков, Петра Пустобаева и Григория Куликова, которым поручено было под видом вопроса: может ли войско отправиться на севрюжье рыболовство, разузнать, что делается в Оренбурге.

Не желая сознаться, что знает причину сбора команд, войсковая канцелярия доносила Рейнсдорпу, что на основании прежних обыкновений войско Яицкое на севрюжье рыболовство выступило, «но ныне получено здесь известие, якобы в Оренбурге, по крепостям, собираются команды и намерены следовать сюда, а для каких причин, неизвестно; также что из российских жительств с хлебом и съестными припасами всякого звания сюда не допускаются. Из-за чего войско Яицкое следованием на то севрюжье рыболовство и остановилось, имея сомнение, не будет ли надобности, чтоб оное все было налицо, чтоб из-за того миновать излишнего затруднения».

Уверяя губернатора, что на Яике все тихо и спокойно, войсковая канцелярия просила тем командам «напрасного движения не чинить, чтобы из-за того и оное войско без сомнения остаться могло»[145].

Вместе с тем 10 мая войско разослало приказ всем старшинам форпостов, расположенных вверх по Яику, чтобы бегущих из Яика старшин и согласных казаков стараться ловить и через форпосты не пропускать.

На вопрос о причине сбора войск Рейнсдорп говорил, что, хотя войско не заслуживает ответа, но как вопрос его и просьбу он считает дерзкими, «то и молчаливым остаться за сходно не признает».

«Итак, – писал он, – возвращая из присланных от вас одного казака, даю вам знать, что наряженные войска, под предводительством генерал-майора Фреймана, отправлены от меня по силе высочайшего указа, для наказания находящихся между войском Яицким мятежников, кои паки в злодеянии и непослушании остаются. Но прежде нежели он, генерал-майор, приступит к действительному предписанному ему исполнению, я вас, войско Яицкое, паки прилежно увещеваю и прошу, хоть остальные часы, в кои еще можете через раскаяние ваше пользоваться милосердным ее величества прощением, употребить на рассуждение, пощади кровь неповинную жен ваших и малолетних детей, а притом в злобе неучастных людей, и пришед в чувствие, постараться высочайшую волю исполнить, т. е. главных и богомерзкого убийства зачинщиков, о коих через полковника Углецкого реестр вы получили, обще с признаваемыми вами покоя вашего нарушителями ему, генерал-майору, выдать и тем себе и всему войску Яицкому спасение получить. А инаково непременно поступлено будет с вами по всей строгости высочайшего гнева, от которого укрыться никакого способа уже не остается, ибо вы сами понять в состоянии, может ли столь важное злодеяние от главнейшей в свете монархини без достойного отмщения упущено быть»[146].

Такой ответ губернатора заставил войско отказаться от ловли севрюги и подумать об отклонении угрожающей беды, тем более что несколько ранее отправления своего ответа Рейнсдорп предписал генерал-майору Фрейману отправиться в Рассыпную, принять там начальство над собравшимися командами и двинуться к Яицкому городку непременно 16 мая.

Подходя к городку, Фрейман должен был вторично отправить вышеприведенное увещание Рейнсдорпа и в случае сопротивления обложить городок, построить батареи и приготовиться к осаде. Чтобы виновники мятежа не могли переправиться на противоположную сторону реки Яик, Фрейману поручено было отправить из Илецкого городка по левому берегу реки Яик отряд из 600 человек ставропольских калмыков и иррегулярных войск. Остановившись против городка, отряд этот должен был содержать разъезды и ловить всех переправляющихся[147].

11 мая Фрейман прибыл в Рассыпную крепость, но не нашел там всех команд, долженствовавших поступить в состав отряда: недоставало эскадрона драгун, 500 ставропольских калмыков и мушкетерской роты, следовавших из Троицкой крепости. Продовольствие отряда также не было обеспечено. Приготовленные в Илецком городке сухари, по медленному снаряжению для них подвод, не могли быть доставлены скоро к отряду и тем более, что для переправы их через реку Яик в Рассыпную крепость не было надежного перевоза. Таким образом, сбор войск и распоряжения по обеспечению продовольствием задержали Фреймана в Рассыпной крепости до 25 мая[148], а между тем в этот промежуток времени войско успело приготовиться к оборони и к вооруженному сопротивлению.

Возвращавшиеся 16 мая из Илецкого городка казачки Екатерина Азовская и Федора Яковлевичева на ближайшем форпосте объявили сотнику Галунову, что 11 мая в Рассыпную крепость прибыл генерал из Оренбурга и собрал полки, а из Илецкого городка потребовал 275 лошадей под провиант[149]. Галунов в тот же день донес об этом войсковой канцелярии, которая разослала гонцов по всем верхним форпостам с приказанием, что если известие это справедливо, то чтобы на всех форпостах старшины и казаки имели всю военную предосторожность днем и ночью; как же только войска двинутся из Рассыпной, то отправляли бы жен и скот в Яицкий городок, куда и сами ехали «безо всякого отрицания», захватив с собой и находящиеся на форпостах пушки[150].

Первое известие о действительном выступлении Фреймана из Рассыпной крепости привез в Яицкий городок илецкий казак Никита Ерзиков[151], а вслед за тем Иртецкого форпоста есаул Сергеев донес войску, что Фрейман с отрядом «речку Киндель уже перелазит».

Войско, собравшись в круг, по просьбе Кирпичникова и Ивана Портнова постановило: просить помощи киргизского Нуралы-хана[152] и отправить двух казаков, Максима Кабаева и Ивана Ерофеева, убедиться в справедливости донесения Сергеева. Когда посланные, возвратившись, подтвердили известие, то войсковая канцелярия предписала командированным на заставу походным: атаману Ивану Ульянову и полковнику Пономареву (он же и Самодуров) с командой из 200 человек верховых казаков немедленно следовать к реке Иртек и, по приближении Фреймана, отправить к нему нарочных и требовать указа, с какой целью он двигается к Яицкому городку.

«Самим же вам, – сказано было в наставлении[153], – тем войскам никаких озлоблений не чинить, а меньше того и с войсками к отпору не вступать, а больше стараться просить из милосердия, чтоб он с войсками остановился и в городок к нам не доходил и тем бы войско Яицкое в вящшее сомнение не вводил».

В ожидании донесения Ульянова и Пономарева войско признало нужным усилить свои боевые средства и с этой целью отправило сотника Сетчикова на нижние форпосты, с приказанием выслать в Яицкий городок, на подводах, половинное число пороха и выкомандировать половинное число казаков, а остальным оставшимся в малых форпостах казакам с женами и детьми перебраться под защиту больших крепостей и быть им «во всякой осторожности»[154].

Между тем Ульянов и Пономарев, прибыв в Генварцевский форпост, узнали, что отряд Фреймана устроил через реку Иртек мосты и переправляется на их сторону. Ульянов отправился в Яицкий городок донести войску, а Пономарев остался в форпосте для наблюдения за движением отряда. Руководствуясь данным от войска наставлением, Пономарев отправил к Фрейману трех человек казаков, чтобы разузнать, с какой целью он двигается. Посланные возвратились и донесли, что генерал форпостным казакам никакого вреда не чинил, а им сказал, что следует в Яицкий городок за виновниками возмущения[155]. Пономарев донес о том войску, а сам, не имея права оказывать вооруженного сопротивления, стал отступать, и Фрейман видел перед собой только одиноких, вдали разъезжавших всадников.

Получив донесение Пономарева, войско собиралось несколько раз в круги, причем старшины Трифонов и Сенгилевцев умышленно объявили, будто Пономарев был Фрейманом атакован; что корпус следует не по высочайшему повелению, а по распоряжению губернатора и не для чего другого, как для истребления всего городка» [156].

– Извольте, атаманы-молодцы, – говорили они, – в поход идти и оставить в городке только с каждого десятка по два человека, а прочие все выступите нынешнего же дня.

Священник соборной церкви Василий Иванов, войдя в круг, увещевал казаков не ехать в степь навстречу Фрейману и сопротивления не оказывать.

– Дело это богопротивное, – говорил он, – вы постраждете от Бога и навлечете гнев государыни.

– Мы не намерены с полками воевать, – отвечали на это вожаки недовольной партии, – а мы будем спрашивать только, зачем сюда следуют, и просить, чтобы генерал сам или кого из офицеров с малой командой для следствия прислал. А без ружей нам ехать невозможно ради того, что иногда к истреблению всего здешнего места безо всякой причины от тех полков нападение учинится. Если бы сего не было, то могли бы сюда малую команду прислать, а такой великий корпус не для добра идет, и, конечно, от губернатора, а государыня того не ведает.

Большинство казаков поверило словам своих предводителей, и в том же круге была составлена подписка, которой сотники и казаки обязывались, что «дерзновенно» против Фреймана поступать не будут, а будут стараться только не допустить его в Яицкий городок. Тогда войсковой поверенный, шестидесятилетний старик Василий Трифонов, тот самый, который, будучи избран депутатом, не успел уехать в Петербург, был назначен главным распорядителем похода и в помощь ему походным атаманом Иван Ульянов.

Последний, собрав на скорую руку сколько можно было казаков, выступил с ними на реку Ембулатовку, где и соединился с Пономаревым, отступавшим пред отрядом Фреймана. Сюда же спешил и Василий Трифонов с остальными казаками, с 5 знаменами и 10 пушками. 31 мая последовало соединение всех трех отрядов, причем казаки узнали, что Пономарев не был атакован Фрейманом и что последний находился на реке Ембулатовке верст еще за тридцать. Поэтому, не предвидя столкновения в тот же день, казаки собрали круг, в котором постановили: прежде чем посылать нарочных к Фрейману, вытребовать из войсковой канцелярии документы, которые могли бы засвидетельствовать о невинности войска и о притеснениях, делаемых старшинами. В тот же день Трифонов отправил нарочного в городок с рапортом, в котором просил войсковую канцелярию доставить в отряд «для войсковой общественной нужды и пользы: 1) присланную войску из государственной Военной коллегии сгубительпую грамоту, которой велено из войска Яицкого разослать некоторых в ссылки, а других отдать в солдаты: оная лежит в ларце там, где печать войсковая находится; 2) приговор атамана Тамбовцева с старшинами, за их руками, коим в нас стрелять во время штурма положено, и оный находится у Романа Котятова, и 3) с указа блаженной памяти императрицы Анны Иоанновны, коим повелено нас денежным и хлебным жалованьем довольствовать без задержания»[157].

В ожидании присылки этих документов Трифонов на другой день, 1 июня, узнал, что почти на высоте городка, на противоположной стороне реки Лика, по так называемой Бухарской дороге, следует другой отряд, состоящий из регулярной и иррегулярной команды. Он тотчас же отправил приказание вниз по реке Яику до Гниловского форпоста, чтобы все старшины и казаки отправляли своих жен, детей и имущество в Яицкий городок, а сами все до единого явились к нему на реку Ембулатовку[158]. Собравшиеся же на этой речке казаки в тот же день решили отправить к Фрейману депутатами есаула Афанасия Перфильева, впоследствии самого ревностнейшего пособника Пугачева, сотника Никифора Любина и казака Андрее Курбетева с поручением узнать, зачем посылается к ним отряд, и просить Фреймана, что если у него есть высочайшее повеление, то прислал бы его в войско. Фрейман отвечал, что идет в Яицкий городок, чтобы вытребовать виновных в происшедшем возмущении и в убийстве генерала Траубенберга.

Перфильев с товарищами просили Фреймана дозволить им отправить депутатов в Петербург с просьбой к императрице. Фрейман не разрешил, но объявил, что если они выдадут 40 человек зачинщиков, то остальным он никакого вреда не сделает[159].

– Мы все виновны, – говорили присланные, – от войска послана челобитная ее величеству, и ожидается указ.

Депутаты просили Фреймана не переходить границ войска, возвратиться в Оренбург или же остановиться до дальнейших распоряжений.

– Останавливаться я не имею нужды, – отвечал Фрейман, – а должен, по силе данного мне от оренбургского губернатора повеления, следовать прямо в Яицкий город и взять виновников возмущения, и если остановлюсь, то не далее как в пятнадцати верстах от городка.

Депутаты возвратились к отряду вместе с сержантом Мешковым, присланным Фрейманом потребовать выдачи 34 человек виновных, поименованных в списке, переданном войску полковником Углецким.

– Виновные, – говорили казаки, – бывший атаман Андрей Бородин, старшины Иван Окутин, Кирилл Филимонов, Иван Логинов и прочие их сторонники, которые давно уже содержатся под караулом.

Мешков объявил тогда, что Фрейман в последний раз дает время на размышление. Казаки собрали круг и на вопрос «что делать?» положили: когда Фрейман подойдет к реке Ембулатовке, то силой оружия воспрепятствовать ему дальнейшее движение[160]. Такое решение было несогласно с желанием многих и противно подписке, данной старшинами и казаками в Яицком городке. Видя, что распущенный слух, будто Пономарев был атакован, несправедлив, что, напротив того, Фрейман, проходя мимо форпостов, не причинял никому ни обид, ни оскорблений, войско советовало старшинам не вооружаться против Фреймана, а встретить его с честью[161].

– Мы не воевать пришли сюда, – заметил казак Гульчихин, – и в случае упорства Фреймана лучше отступить.

Опасаясь, что такое замечание может произвести разногласие в войске, Ульянов «на страх другим» приказал высечь Гульчихина плетьми и привязать к колесу [162]. Приказание это было тотчас же исполнено, но не дало тех результатов, которых ожидал Ульянов. В войске уже существовало разногласие в этом отношении, и вслед за наказанием Гульчихина Ульянову пришлось наказать плетьми казака Ивана Болдырева и выгнать из палатки казака Григория Жигалина с товарищами, пришедшими к нему с такими же точно заявлениями. Вслед за тем сотники Простов и Бочкарев, казаки Макарычев, Турыбарин и Пустобаев заявили, что они вполне разделяют мнение Гульчихина, и просили освободить последнего, так как не он один, а многие и другие казаки такого же мнения[163]. Гульчихин был отпущен на свободу, но старшинам трудно было согласиться с миролюбивыми советами: большинство их находилось в списке виновных и впустить Фреймана в городок значило добровольно предаться в руки правосудию и подвергнуть себя жестокому наказанию. Они предпочли сопротивляться и, чтоб иметь возможность лучше к тому приготовиться, задержали у себя сержанта Мешкова до следующего дня.

В ожидании ответа генерал-майор Фрейман в течение целого дня оставался на месте и успел запастись фуражом, а казаки перешли реку Ембулатовку и, выставив по высотам далеко впереди аванпосты, приготовились к встрече. Вожаки решили не дозволить Фрейману переправиться через реку Ембулатовку.

– За счастье почтет генерал, – говорил самонадеянно Пономарев, желая подбодрить казаков, – если ему удастся из этой речки воды напиться[164].

Между тем Фрейман, в 9 часов утра 3 июня, в день Святой Троицы, в боевом порядке ринулся вперед, имея впереди разъезды из оренбургских казаков. Не доходя верст трех или четырех до реки Ембулатовки, он встретил одиночных всадников, гарцевавших пред его фронтом. Яицкие наездники подъезжали к оренбургским казакам и просили, «чтоб они в сие дело не вплетывались, как и они с своей стороны задирать их не станут». Оренбургские казаки отступили к отряду и донесли о том Фрейману, который, пройдя еще несколько сот сажен, увидел пред собой толпу яицких казаков, числом до четырех тысяч человек и более. Он остановился и отправил офицера с несколькими всадниками спросить, зачем они собрались вооруженные, и потребовать, чтоб они разошлись по домам. На встречу посланному выехал полковник Пономарев с несколькими казаками. Офицер требовал, чтобы казаки не опасались ничего, ехали спокойно в Яицкий городок и очистили свободный путь отряду.

– Мы все умрем на реке Ембулатовке, – отвечал на это Пономарев, – а в городок отряда не впустим.

Фрейман двинулся вперед, и по мере того, как он подходил к речке, толпа казаков, все увеличиваясь, стала окружать отряд. Фрейман остановился и приказал открыть огонь. Последовал выстрел с левого фланга, за ним другой и третий. Казаки отвечали выстрелами из ружей, и затем несколько всадников, подскакав к отряду сажен на сто с левой стороны, зажгли траву во многих местах. Пожар быстро распространился, и дым понесло на отряд. Под прикрытием этого дыма казаки намерены были атаковать Фреймана и с этой целью подавали несколько сигналов, но атака не состоялась. Тогда они подвезли пушки и открыли огонь, но как дым мешал правильному прицеливанию, то снаряды их перелетали через головы и не причинили никакого вреда отряду.

Между тем Фрейман, имея у себя до 400 лопат, приказал, в предупреждение опасности от степного пожара, очистить от травы некоторое пространство вокруг отряда, и, как только огонь прекратился и дым рассеялся, он сбил артиллерию казаков. Последние, видя неудачу в этом направлении, собрались на правом фланге отряда с намерением атаковать его, но Фрейман приказал легким войскам предупредить их своей атакой, и казаки были сбиты, потеряв много убитых, которых они, подбирая, таскали арканами.

Рассеявшись в разные стороны, казаки собрались потом возле реки за горой, мимо которой должен был следовать отряд. Выслав вперед оренбургских казаков и калмыков для воспрепятствования казакам производить поджог травы, Фрейман принял вправо и двинулся по обожженному уже месту, с намерением обогнуть гору и зайти в тыл собравшимся. Заметив это, казаки снова выдвинули свои орудия, атаковали кавалерию Фреймана, прогнали ее к отряду и успели захватить 10 человек пленных, из числа которых двух калмыков они впоследствии убили. Под прикрытием огня своих орудий казаки пытались несколько раз атаковать отряд, но, не имея в том успеха, снова зажгли траву в разных местах. Фрейман принужден был остановиться, принять меры к прекращению пожара и выстрелами из орудий отбивать наседавших на него казаков[165].

День клонился к вечеру; солнце уже зашло, и выстрелы прекратились. В отряде пробили зорю, расставили ночные пикеты, а казаки отошли в свой стан, расположенный в горах у мостов через речку Ембулатовку. Они отправили нарочного в Яицкий городок с известием об одержанной победе и просили совета у оставшихся в городке судей и престарелых, что «прикажут с корпусом делать, который остановлен, и от рук их уже никто из оного уйти не может».

«С нашей стороны, – доносил Трифонов, – урону, кроме двоих казаков легкими ранами раненных и двух лошадей убитых, более не состоит. А ныне паки к нему, генералу, дабы возвратился назад, все войско приступило, и что произойдет донесено будет. С их же стороны всех побитых десятков до трех, в полон взятых восемь человек оренбургских казаков, которые для надлежащего отосланы к вам в войско[166]. Чего для и ныне просим пожаловать священникам побить челом, дабы оные за православный народ все сии дни промолебствовали, чтобы Господь нам помог одолеть противника нашего. Да и о том паки напоминаем, чтобы послать в Гурьев городок для взятия пороха и свинца как можно и о своде с нижних форпостов команды, как прежде было предписано».

Донесение Трифонова было принято в Яицком городке с большим восторгом. Как только прибыл посланный, Сенгилевцев приказал ударить в набат, чтобы передать войску столь приятные известия. Услышав знакомый звук колокола, старые и малые казаки, даже женщины, собрались в круг, где узнали содержание полученных донесений, и решили отправить в войско своих посланных с поздравлением и с пожеланием захватить Фреймана в свои руки и привести его в Яицкий городок. В том же кругу было постановлено: производить ежедневное молебствие и немедленно отправить казака Максима Кабаева в Гурьев городок за порохом[167]и для свода казаков с низших форпостов.

«При городе же, – писал Сенгилевцев[168], – предводительствующей рукой Божией обстоит благополучно».

Отслужив молебен, казаки ходили с образами по всем часовням, а затем весь вечер провели в кутеже и пении; женщины же, не принимавшие участия в кутеже, собравшись толпой, ходили по домам послушной стороны и били мужчин.

В два часа утра, 4 июня, Фрейман двинулся вперед и почти с места выступления встретил отряды казаков, зорко следивших за всеми его движениями. Выслав вперед майора Демидова с драгунами и иррегулярной командой, Фрейман оттеснил казаков и занял гору, с которой он видел всю реку, «а равно и все неудобства мест к переправе». Левее отряда находилась высокая гора, командовавшая окрестной местностью и занятая казаками. Чтоб овладеть ей по возможности с меньшими потерями, Фрейман отрядил вправо к реке майора Сурина с 200 человек пехоты и двумя орудиями, показывая вид, что намерен переправиться в этом месте. Майор Сурин занял на берегу реки небольшую высоту, укрепил ее рогатками и, получив в подкрепление еще 200 человек мушкетер с двумя орудиями, приступил к приготовлениям для переправы. Казаки оставили свои позиции, быстро переправили по мосту свои орудия и собрались на противоположном берегу против отряда Сурина. В ожидании начала переправы они открыли огонь из орудий, и «хотя с их стороны, – писал Фрейман, – стрельбы было весьма много, но как они рикошетом стрелять не знают, то ядра их весьма мало вредили и летали через»[169].

Увлеченное желанием не допустить до переправы, Яицкое войско почти все собралось против отряда Сурина и не заметило, как Фрейман занял левую гору и поставил на ней свои орудия. Вслед за тем Сурину приказано было отступить, и он, под прикрытием выставленных на командующих высотах батарей, спокойно и без потерь присоединился к отряду. Войско сознало тогда, что оно обмануто и что сопротивление с его стороны невозможно; две горы, расположенные в одну линию и в недальнем расстоянии одна от другой, были в руках Фреймана, на них были поставлены батареи и в промежутке между возвышенностями можно было спокойно совершать переправу.

Не пытаясь при таких условиях препятствовать переходу Фреймана через реку Ембулатовку, войско собралось у своего обоза, решило отступить в городок, и «через час уже никого не видно было, и от того скорого побега бросили на дороге две пушки».

Простояв на занятой позиции остаток дня и всю ночь, Фрейман исправил свою артиллерию, приготовил три моста и, переправившись через реку Ембулатовку, утром, 5 июня, двинулся далее. Пройдя 26 верст, он остановился на реке Рубежной, где при вступлении в лагерь к нему явился бывший старшина подполковник Бородин и те старшины, которых казаки непослушной стороны содержали под караулом. От них Фрейман узнал о всеобщем замешательстве казаков и о том хаосе, который существовал в Яицком городке.

Первые прискакавшие в Яицкий городок ударили в набат и собрали круг, в котором, уверяя всех, что Фрейман непременно сожжет городок, определили, чтобы весь народ укладывал лучшие пожитки и провиант на повозки, а кто может, захватил бы с собой лодки и, переправившись за реку Чаган, остановились бы на горе, в трех верстах от городка.

Казаки решили покинуть родной Яик и искать спасения в Персии или Хиве. Опасаясь каждую минуту, чтобы Фрейман с отрядом не появился в виду городка, население поспешно собирало свои пожитки и выезжало. Среди всеобщего замешательства караульные и часовые покинули свои места, и казаки послушной стороны, воспользовавшись этим, освободили содержавшихся в заключении и закованных в железо старшину подполковника Бородина и других. Сев на приготовленных лошадей, они ускакали в отряд Фреймана.

Последний отправил в городок увещание, в котором просил, чтобы люди благоразумные, отстав от возмутителей и ничего не опасаясь, возвращались в городок… Увещание это не подействовало, и многие казаки, опасаясь насилий товарищей, принуждены были против воли покидать город со всем семейством и имуществом. Некоторые переправлялись за реку Чаган, иные уехали за Камыш-Самарские озера и Узени, другие же в Бударинский форпост. Как ни торопилось население очистить город, оно не могло сделать этого скоро: мост через реку Чаган был один и через него должны были переправиться несколько тысяч телег с имуществом и несколько тысяч голов скота. Поэтому переправа далеко еще не была окончена, когда Фрейман с отрядом подошел к Яицкому городку.

Накануне его прихода старшины непослушной стороны присылали команду к мосту, чтоб его сжечь, но ей было объявлено, что посланные для понуждения жителей к скорейшему выезду еще не возвращались и что вместе с ними должны переехать через мост до 300 повозок, уже нагруженных и ожидающих очереди для переправы. Сожжение моста было отложено до следующего утра, а между тем генерал-майор Фрейман, двигаясь форсированным маршем и пройдя 41 версту, в час ночи остановился в трех верстах от моста. Сформировав тотчас же отряд из 400 мушкетеров, двух эскадронов драгун, небольшого числа казаков и калмыков и придав им шесть орудий, Фрейман поручил его начальству майора Демидова, которому приказал овладеть мостом, перейти на противоположный берег реки Чаган и построить там мостовое укрепление. Демидов занял мост и отрезал казакам сообщение с городком; все не успевшие переправиться по мосту через реку Чаган должны были возвратиться в свои дома.

Наутро, 7 июня, Фрейман с отрядом присоединился к Демидову и расположился между мостом и городом, на возвышенном месте, с которого хорошо были видны как стан казаков, так и многочисленный их обоз. Он отправил сотников Витошнова и Журавлева с требованием, чтобы население немедленно возвращалось в город, перевязало зачинщиков мятежа и что тогда Бог и государыня простят их[170]. Казаки собрали круг, где высказали желание исполнить требование Фреймана и покориться. Старшины не соглашались. Они убедили собравшихся отправить 1000 человек в Петербург с просьбой к императрице, но охотников набралось только 300 человек[171]. Под предводительством сотника Кирпичникова и Трифонова они отправились о двух и трех конях по дороге на реку Иргиз, а остальные стали возвращаться в городок с семействами, скотом и имуществом. Десятки тысяч семейств, остановившихся в поле под открытым небом, громадное количество обоза и скота заставили Фреймана разделить возвращавшихся на две части: одна переезжала через мост, а другая на лодках, в семи верстах от городка, и, несмотря на это, переправа продолжалась в течение трех дней, 8, 9 и 10 июня, причем по счету поставленного у моста офицера ежедневно переезжало по мосту не менее двух тысяч повозок.

Для преследования и поимки Кирпичникова с товарищами Фрейман потребовал, чтобы казаки послушной стороны собрали до 700 человек конных. Как только набралось 500 человек, он тотчас же присоединил к ним из своего отряда 100 человек драгун и оренбургских казаков и под начальством поручика артиллерии Свечина отправил их в погоню. Командовавшему яицкими казаками старшине было приказано объявить бежавшим, чтоб они перевязали виновных, а затем без всякого опасения возвращались в городок. Казаки не решились перевязать виновных, но понемногу отставали от своих предводителей, так что Кирпичников и его единомышленники должны были отказаться от поездки в Петербург, и большая часть их была переловлена, лишь немногие успели скрыться. Все они вместе с арестованными в городке были отправлены в Оренбург в числе 86 человек, где впоследствии была учреждена следственная комиссия.

Имея приказание занять Яицкий городок регулярной командой, генерал-майор Фрейман не решился ввести в него всего отряда, так как внутри его, а особенно снаружи, валялось несколько тысяч трупов павшего скота, разлагавшегося и заражавшего воздух. Приказав свезти падаль в одно место и зарыть ее в глубоких ямах, Фрейман подошел с отрядом к самому городку и стал подле залива реки Яик.

Занимая в окружности 8 верст и 300 сажен, Яицкий городок имел до 4 тысяч дворов, весьма тесно построенных, из коих 128 оказались совершенно пустыми после убитых и разбежавшихся по хуторам и поселкам; жителей обоего пола считалось в войске более 30 тысяч человек, из коих, считая с форпостными, было до 12 тысяч таких казаков, которые могли сесть на коня. «В сем городе каждому беглому пристань открытая, – доносил Фрейман, – из которых пред прибытием моим ушло под видом работников более 2000 человек, однако человек до 30 командами моими переловлено. О жителях донесть нахожу, что все раскольники и никто в церковь не ходит; старшин и прочих чиновных я к тому принуждал. Они все по дешевизне у них вина пьяницы, не исключая и женский пол; к работам ленивы, хлеба не пашут, а живут от рыбных доходов, с которых каждый казак до 200 р. в год получает, и от множества скота и лошадей, по имению излишних на сенокошение лугов».

Укрепив свой лагерь, генерал-майор Фрейман отправил в городок по нескольку рот 6-й и 7-й легких полевых команд с двумя сотнями оренбургских казаков, которые и расположились лагерем на площади: правый их фланг был примкнут к валу, на котором насыпана была батарее «такой вышины, что весь городовой вал до самой реки Чаган ядрами очищать способно было». В средине городка был укреплен каменный дом сотника Семена Тамбовцева, при котором устроена гауптвахта и расположено 120 человек пехоты с двумя орудиями; вокруг всего города поставлены пикеты, а внутри, днем и ночью, производились разъезды, наблюдавшие, чтобы не было сходок и собраний. Назначив старшину Тамбовцева полицеймейстером и избрав старшин, сотников и десятских, Фрейман приступил к переписи, но казаки всеми мерами старались уклониться от новой ревизии и скрывали действительное число в семействе: в числе малолетних десяти лет они показывали таких, которые имели трех и более детей. Фрейман приказал свидетельствовать каждого, и дело переписи затянулось. В это время он получил высочайшее повеление об уничтожении войсковой канцелярии.

«Вошед в городок тем или другим образом, – писала императрица оренбургскому губернатору Рейнсдорпу[172], – генерал-майор Фрейман должен учинить следующее: 1) учредить в нем коменданта с гарнизоном, которому и поручить надлежащее правление для восстановления тишины и порядка до времени; 2) отрешить вовсе войсковую канцелярию, а на место ее установить новое правление, объявя всем и каждому, чтоб они сему новому правлению повиновались и что с ослушниками поступлено будет, как с нарушителями общего покоя; 3) избрав в коменданты надежного человека, который бы твердостью и благоразумием своим в состоянии был всех содержать в порядке, рекомендовать ему прилежно, чтоб он всем в тишине живущим отдавал правосудие, а для пресечения способа к скорейшему собранию мятежников запретил бы бить в городке в набат без своего позволения».

На основании этого повеления генерал-майор Фрейман назначил командира 7-й легкой полевой команды полковника Симонова комендантом города. Войсковая канцелярия была упразднена и заменена комендантской канцелярией. В помощь Симонову были назначены старшины Мартемьян Бородин и Мостовщиков; а в должность экзекутора один из обер-офицеров. Казачий круг уничтожен, и в набат бить запрещено навсегда, а начальники могли быть собираемы в комендантскую канцелярию только по барабанному бою.

Поручив полковнику Симонову все дела по управлению войском, Фрейман с остальными войсками отправился в Оренбург. Яицкий городок опустел; часть населения рассыпалась по степи и хуторам, а другая была арестована и отправлена в Оренбург в следственную комиссию под председательством полковника Неронова. Число арестованных казаков было так велико, что в оренбургских тюрьмах не было уже места, и их рассадили по лавкам гостиного и менового дворов; тюремные избы, гауптвахты, подвалы домов были переполнены арестантами, подвергаемыми пыткам и допросам с пристрастием. Оставшиеся в городке страшились за свою участь и ежедневно ожидали, что, по оговору товарищей, будут арестованы. На всех лежала печать уныния и отчаяния, как вдруг по всему Яику распространился слух, что в том самом Московском легионе, от службы в котором так упорно отказывались яицкие казаки, появился император Петр III, обещающий защиту всем угнетенным и обиженным[173]. Слух о появлении Петра III не был ни для кого новостью; русские люди давно свыклись с тем, что покойный император жив, что он скрывается и рано или поздно должен «объявиться». Казаки особенно сочувственно отнеслись к этому слуху и, надеясь на лучшую будущность, встрепенулись.

Глава 4

Назначение в состав Московского легиона казачьей команды от Волгского войска. – Формирование команды. – Слух, что в числе записавшихся находится император Петр III. – Волнения в войске Донском. – Арест войскового атамана Степана Ефремова и ссылка его. – Самозванец Богомолов и его сообщники: донские казаки Семенников и Серединцев и малороссиянин Певчее. – Происшествия в Царицыне и в станицах войска Донского. – Наказание Богомолова и ссылка его в Сибирь. – Записка императрицы графу Чернышеву. – Меры, принятые на Дону к поимке Семенникова.

Освобождая Яицкое войско от службы в Московском легионе, императрица повелела избрать для того других казаков. Военная коллегия первое время не знала, на какое именно войско возложить легионную службу, но прибывший в Петербург атаман волгских казаков Макар Персидский вывел ее из затруднения. Он заявил, что если будет дозволено, «то готов он, так как и все того войска старшины, набрать всю Московского легиона казацкую команду из казаков Волгского войска, охотно в оную команду вступить желающих»[174]. При этом атаман Персидский просил определить в ту же команду внука своего, походного атамана Григория Персидского, таким чином, «как за благо признано будет».

Утвердив представление Военной коллегии, императрица 20 июня 1771 года собственноручно написала: «Григория Персидского принять офицерским чином, а войсковому атаману Персидскому за ревность и усердие его жалуем саблю».

Получив высочайшее повеление и штат казачьей легионной команды, Персидский в сентябре 1771 года выехал из Петербурга с тем, чтобы набрать казаков и отправить их в Симбирск к генерал-майору князю Прозоровскому, назначенному вместо Баннера командиром Московского легиона[175].

Прибыв в Дубовку, войсковой атаман поручил внуку своему Григорию Персидскому, переименованному в ротмистры, приступить к формированию казачьей команды и записывать в нее всех желающих.

В 1732 году, по указу Сената, были вызваны охотники из донских казаков для поселения и защиты так называемой царицынской линии, и в 1733 году 1057 семей желающих были поселены в окрестностях Дубовки и реки Балыклее[176], на пространстве между Камышенкой (Дмитриевском) и Царицыным, и образовали Волгское казачье войско.

По высочайше утвержденному совокупному докладу Коллегии иностранных дел и Военной, 22 января 1770 года, для укрепления и защиты Моздока положено было сформировать гарнизонный батальон и поселить в его окрестностях казаков для содержания форпостов и разъездов, «которые теперь определенными к Кизляру и ежегодно туда из других мест командируемыми войсками исправляются». Для прислуги к орудиям, посылаемым в Моздок, решено было переселить с Дона сто человек желающих сказочных казаков с тем, чтобы они одевались «по их казачьему обыкновению», но все одинаково в платье красного цвета. Для содержания же разъездов и почтовой службы переселить 517 семей волгских казаков по равному числу из каждой станицы. Из всех переселенцев составить один полк и назвать его Моздокским; вместо атамана определить одного из казацких старшин и назвать его полковником, которому и находиться в команде у моздокского коменданта.

Императрица изъявила согласие на таковое переселение, и переведенные казаки были поселены в пяти станицах между Моздоком и Червленным городком[177]. На Волге осталось только 540 семей, несших ту же службу, которую несло войско и до переселения товарищей. Как переселенные, так и оставшиеся казаки были очень недовольны своим положением. Покинув свои дома и обработанные земли, переселенцы должны были обзаводиться вновь и терпеть нужду в самых первых потребностях, а оставшиеся их товарищи нести двойную службу. Чтобы облегчить себя в сторожевой службе, казаки стали принимать к себе всех желающих, и скоро Волгское войско сделалось притоном всех беглых и бездомных, искавших свободы и записывавшихся в казаки. В числе изъявивших желание поступить в легионную команду был крестьянин графа Романа Ларионовича Воронцова Федот Богомолов, бежавший от своего помещика из села Спасского Саранского уезда. Скрываясь долгое время в Саратове, Богомолов ходил на судах саратовского купца Хлебникова до Дмитриевска, жил у колонистов, служил в Калмыцкой орде, потом перешел в Волгское войско, работал там по хуторам и, наконец, решился поступить на службу. Явившись в январе 1772 года к ротмистру Персидскому, Богомолов просил принять его на службу, причем назвал себя донским казаком Федотом Ивановым Казиным.

Несколько ранее, а именно в октябре 1771 года, записался в ту же команду донской казак Спиридон Иванов под именем Спиридона Долотина. Уроженец Березовской станицы, оставшийся еще в детстве круглым сиротой, Иванов по достижении девятилетнего возраста отведен был казаком Болдиным в Волгское войско, в Караваинскую станицу, и отдан казаку Титову. Переходя от одного семейства к другому, Спиридон Иванов поступил наконец на службу по найму казака Караваинской станицы Долотина, назвался его именем и находился в Дмитриевске, в команде у соляного комиссарства; за кражу лошади был сечен плетьми, бежал, скитался долгое время по хуторам Волгского войска и затем записался в легионную команду.

Когда последняя была выведена из Дубовки и расположена по Иловле, то казак Федот Богомолов, будучи «безмерно пьян», объявил себя императором Петром III. Слух этот быстро распространился между казаками, и многие приходили посмотреть на «объявившегося». Начались сходки и совещания, поднялись вопросы: похож он или не похож на бывшего императора? На одной из этих сходок казаки Марусенок и Лучинкин рассуждали, что «хотя сей признаваемый от бывшего и отменен, однако ж, может статься, он, как много лет уже тому минуло, то переменился». Это замечание имело решающее значение для Спиридона Долотина, и он, признав в Богомолове действительного императора, поселился с ним в одной избе. Капрал Бухолев назвал Долотина секретарем, и с тех пор все стали называть его этим прозвищем.

Между тем сходки продолжались и число веровавших в справедливость слухов ежедневно увеличивалось; но казаки долгое время не могли найти средства, как объявить народу скрывающегося у них императора. Случай этот наконец представился, и именно когда один из казаков, по фамилии Буренин, попросил жалованья, но прапорщик Иван Терский отказал.

– Ты от боярина недавно, – сказал он Буренину при всех казаках, – а уже требуешь себе жалованья.

Это замечание оскорбило казаков, и они закричали в один голос: «Поэтому-де мы все боярские!., зачем нас в казаки принимали?» – и положили общим советом идти всем в Дубовку и там объявить Богомолова императором. Собравшись огромной толпой, казаки 30 марта отправились на хутор старшины Андрея Персидского к своему ротному командиру поручику Персидскому и объявили ему, что они имеют у себя императора Петра III, почему вместе с ним, хотя и не позволено будет, забрав казенных лошадей, пики и проч., поедут для сохранения его в город Дубовку. О намерении казаков тотчас же было сообщено ротмистру Григорию Персидскому, который, вместе со старшиной Поляковым, прискакал на хутор. Там он увидел, что казаки оседлали уже лошадей и готовы были ехать с самозванцем в Дубовку. Персидский уговаривал казаков оставить свое намерение, но его не слушали. Казаки собрали круг и решили арестовать всех офицеров, не исключая ротмистра Григория Персидского, а самим идти в Дубовку. Один из арестованных, старшинский сын Степан Савельев, попросил позволение повидаться с государем, и когда его освободили из-под караула, то он ворвался в избу, где сидел Богомолов, и ударил его по лицу.

– Какой он государь, – закричал Савельев, – возьмите его под караул!

Казаки растерялись, схватили самозванца и сами заковали его в кандалы. Ротмистр Персидский тотчас же под конвоем отправил в Дубовку как Богомолова, так и его секретаря Спиридона Иванова. Из Дубовки, по распоряжению астраханского губернатора, они были препровождены в Царицын[178].

2 апреля преступников допрашивали, а в начале мая последовал указ Военной коллегии, по которому велено: Богомолова и Спиридона Иванова наказать публично кнутом и, вырезав первому ноздри и поставя знаки, сослать обоих на Нерчинские заводы в вечную каторжную работу; старшинского сына Степана Савельева произвести в ту же казачью команду ротмистром и подтвердить войску, «чтобы пришлых ни под каким видом войско не принимало и в казаки не записывало» [179].

Получив резолюцию Военной коллегии, губернатор Бекетов, находившийся в то время в Астрахани, тотчас же предписал царицынскому коменданту полковнику Циплетеву привести в исполнение наказание преступников и отправить их по назначению. В ответ на это Циплетев донес, что единственный находившийся в Царицыне палач болен горячкой и потому просил прислать другого из Астрахани[180]. Пока шла переписка об этом, пока из Астрахани выслали палача, Богомолов употреблял все средства, чтоб избавиться от наказания и бежать из-под караула.

Поместив колодников в надежном месте у Царицынских ворот, Циплетев дал инструкцию начальнику караула, капралу, содержать преступников строго и отнюдь никого для разговоров к нему не допускать. Сверх того, он приказал майору Титову и офицеру с гауптвахты поверять днем приставленный караул, а по ночам посылать рунды и дозоры. За что содержится Богомолов, никто из караульных не знал, но строгость содержания и таинственность возбуждали их любопытство, которым и старался воспользоваться преступник.

– Знаете ли вы, – спросил однажды Богомолов караульных, – государя Петра Федоровича и где он ныне находится?

– Я государя не видал и не знаю, – отвечал ему капрал Егор Васильев, – а слышал, что он скончался.

Спустя два дня после этого разговора караульный солдат Яков Прокофьев подошел к капралу Васильеву и сказал, что колодник показывал ему изображенный на теле крест и объявил о себе, что он государь. Васильев смутился, но, в смущении этом «немного часов находясь, говорил он, и сам действительно тому, что он государь, поверил»[181]. Скоро по всему Царицыну распространился слух, что содержащийся секретный колодник не кто другой, как сам государь Петр Федорович, и толпа народа ежедневно собиралась у Царицынских ворот с надеждой и желанием видеть заключенного.

– Чего ради вы тут стоите? – спросил однажды слуга полковника Денисова, прусак Андрей Семенов, проходивший случайно мимо толпы.

– Сказывают, – отвечали собравшиеся, указывая на караульню, – тут содержится государь, а посмотреть его не дают и к караульне не допускают.

Семенов пошел далее и затем отправился домой в Пятиизбянскую станицу, где вопрос о том, кто содержится в Царицыне, давно уже занимал почти все население, получившее известие о заключенном от ездивших в Царицын казаков и казачек.

Волнуемые своим атаманом, донцы встретили это известие не без сочувствия и надеялись, что Петр III, вступив вторично на престол, избавит их от тех нововведений, которые им грозили в будущем.

В 1758 году был выбран в атаманы Данило Ефремов, человек известный по уму и огромному богатству, которое он увеличил, обратив в свою собственность земли в верховьях рек Медведицы и Колитвы и заселив их крестьянами, частью переведенными из внутренних губерний России, а большей частью бежавшими от притеснений помещиков. Напрасно правительство запрещало донцам принимать к себе беглых и установило особых старшин для сыску людей, искавших на Дону свободы и приволья. Следуя примеру атамана, и донские старшины захватили свободные войсковые земли, построили на них хутора и стали принимать к себе беглых. Опасаясь усиления старшин и желая управлять войском самовластно, Данило Ефремов стал систематически ослаблять их влияние. Хотя все указы и распоряжения и писались от имени старшин, находившихся в составе войсковой канцелярии, «но Ефремов, когда хотел, находил возможность освободиться от их совета и в затруднительных случаях объявлял повеления от имени государыни, как прежние атаманы делали это от войскового круга»[182]. Поступая таким образом, располагая громадным богатством и имея сильных покровителей при дворе, Данило Ефремов выделил свою фамилию из среды остального казачьего сословия. Успевши снискать особое расположение императрицы Елизаветы Петровны и будучи произведен в тайные советники, Ефремов стал стремиться к тому, чтобы сделать звание атамана наследственным в своем роде. Искания его увенчались успехом, и еще при жизни своей, по соизволению императрицы, он передал звание атамана сыну своему Степану, которому и поручено было управлять войском под руководством отца.

Степан Ефремов наследовал от отца жажду к неограниченному самовластию. Будучи в Петербурге в 1765 году, Ефремов представил в Военную коллегию проект о коренном преобразовании внутреннего управления Донским войском. Он предлагал, чтобы присутствующие в войсковой канцелярии старшины назначались атаманом; чтобы назначение полковников, старшин и прочих чинов в полки зависело также от атамана; чтобы суд и расправа в полках производились в войсковой канцелярии, в которой председательствовал атаман, и, наконец, чтобы большую часть денег передать в распоряжение войсковой канцелярии.

Таким образом, весь проект клонился к тому, чтобы усилить власть войскового атамана и дать ему возможность распоряжаться неограниченно не только военной и гражданской частью войска, но и всеми войсковыми суммами.

Предложение Ефремова готово было осуществиться, когда до Петербурга дошли слухи о многих противозаконных поступках атамана. В 1771 году наказный атаман Сидор Кирсанов, по выражению Ефремова, «Сидорка, носящий образ Иуды Искариотского», и старшина Юдин донесли Военной коллегии о злоупотреблениях Степана Ефремова. Они обвиняли его: 1) в расхищении войсковой казны и провианта; 2) во взяточничестве деньгами и лошадьми; 3) в тайных сношениях с кабардинскими князьями и кумыкским князем Темиром и 4) в таких же сношениях с пограничными татарами, и вследствие того уклонение атамана действовать против татар[183]. Обвинение атамана в тайных сношениях с татарами и горцами было в глазах правительства наиболее важным и могло иметь весьма серьезные последствия.

Кирсанов писал, что во время турецкой войны в 1769 г., несмотря на представление многих собрать казаков и произвести нападение на крымских татар, атаман Ефремов хотя и собрал войско, но далее 50 верст от своего жилища не отходил, а затем распустил казаков под предлогом того, что наступило время к жатве и сенокосу.

Главнокомандующие второй армией, сначала князь В.М. Долгоруков, а потом граф П.И. Панин доносили Военной коллегии, что, несмотря на неоднократные требования о присылке казаков, Ефремов их не присылает. Военная коллегия отправила тогда в Черкесск сначала генерал-майора Опочинина, потом Романуса и затем Черепова. Им поручено было наблюдать за тем, чтобы требования главнокомандующих исполнялись немедленно. Ефремов был недоволен этим и несколько раз просил об отозвании присланных генералов, но, не добившись этого, грозил наделать много неприятностей.

– Когда правительство начало за мной присматривать, – говорил он, – так я уберусь в горы и таких бед России натрясу, что она будет век помнить. Стоит только Джан-Мамбет-бей одно слово сказать, так ни одной души на Дону не останется.

Когда было получено повеление Военной коллегии вызвать желающих из казаков на поселение в Азовскую и Таганрогскую крепости, то Ефремов собрал войско и, выражая соболезнование, обещал освободить казаков от такого переселения, «единственно к насыщению владычествующей им корыстолюбивой алчбы». Эта последняя страсть руководила всеми поступками атамана. Весной 1771 г. главнокомандующий второй армией, князь В.М. Долгоруков, потребовал присылки казаков вместо отпущенных по неспособности в дома. Атаман Ефремов собрал в г. Черкесск только что возвратившихся неспособных и приказывал им идти опять на службу, заявляя, что кто из них не пойдет, тот будет отправлен на поселение в Азов и Таганрог. Под рукой через своих приближенных атаман объявил, что казаки могут откупиться, и люди денежные были освобождены, «а неимущие за то взволновавшись от того отказались»[184].

Кирсанов обвинял Ефремова в неправильных нарядах казаков на службу, отчего собранные в Кумшатской станице «против начальников своих взбунтовались и из них старшего утопить хотели и одного из полковников бив разъехались». Виновные не были наказаны, и атаман скрыл это происшествие.

Получив донесение Кирсанова, Военная коллегия потребовала Ефремова в Петербург под предлогом того, что вблизи донских селений находятся татарские орды и потому коллегии необходимо лично переговорить с атаманом о безопасности наших границ. Ефремов понял, в чем дело, и не ехал, несмотря на два раза повторенные ему указы. Тогда Военная коллегия приказала находившемуся в г. Черкасске генерал-майору Черепову выслать атамана силой в Петербург, не долее как через трое суток и объявить войсковой канцелярии, чтобы она не принимала и не приводила в исполнение никаких распоряжений атамана. Самому Ефремову было приказано, чтобы он, «в каком бы состоянии и где бы теперь ни находился», следовал в Петербург без малейшего в пути промедления. Атаман выехал из Черкасска и отправился по верхним донским станицам. Собирая в каждой станичных атаманов и казаков, Ефремов уверял их, что из войска Донского будет набор рекрут, и уговаривал подавать на его имя прошения об избавлении как от этой повинности, так и о возвращении переселенных уже казаков в Азовскую и Таганрогскую крепости[185].

Заявление о предстоящем наборе рекрут произвело большое волнение среди казаков, особенно опасавшихся этой меры. Они с готовностью писали прошения атаману, а Ефремов, объехав станицы и отправив донесение с старшиной Кулбаковым, что по болезни ехать в Петербург не может, вернулся в свой хутор, находившийся в нескольких верстах от Черкасска.

На требование Черепова ехать в Петербург Ефремов отвечал отказом и объявил, что он пожалован атаманом по высочайшему именному указу и ему, а не Черепову поручено в команду войско; что за свои поступки сам будет отвечать и переговорит с генералом завтра, когда приедет в Черкасск для осмотра своего дома.

Черепов решил не впускать атамана в город и с этой целью выставил в двух местах пикеты по 50 человек, при старшинах и с заряженными ружьями. Узнав об этом, Ефремов в город не поехал.

Сторонники атамана, которых, конечно, было много, восстали против такого распоряжения и успели убедить казаков, что Ефремов преследуется за то, что желает отстоять старинные их права, избавить от регулярства и возвратить переселенных в Азовскую и Таганрогскую крепости. В конце сентября в войсковой канцелярии был получен «предвозвестительпый пасквиль» от Бесергеневской станицы казака Якова Янченкова, который писал атаману и старшинам: «за реку [Дон, т. е. войско] стойте крепко, генералу Черепову подписок не давайте, а то узнаете, что вам и генералу с вами будет. Это ведь не Яицкое, а Донское войско»[186].

Между тем по распоряжению генерала Черепова 1 октября 1772 года в Черкасске, в войсковом кругу были прочитаны присланные из Военной коллегии грамоты и указ об отзыве Ефремова в Санкт-Петербург и неисполнении его распоряжений.

– Грамоты подписаны генералом, – говорил есаул Перфилов, – а ручки государыни нашей нет. Атаман Ефремов пожалован именным указом, а теперь не велено от него никаких ордеров исполнять, а слушать Черепова. Атаман в город не впускается, а когда силоваться станет, то приказано стрелять по нем.

Станичный атаман Прохор Артемьев и казак Василий Житченков поддержали Перфилова. В казачьем кругу поднялся шум и произошло всеобщее волнение.

– По войсковом атамане мы стрелять не будем, – кричали казаки, – и как командира своего в город впустим; генерала же за командира почитать не желаем, потому что и напред сего никогда не бывало, как ныне Черепов нами командует. От этого нам большая обида.

Казаки решили не исполнять указа и взвалили всю вину на генерал-майора Черепова.

– Генерал хочет нас в регулярство писать, – слышались голоса, – и реку разделить, за тем и атамана в дом не пускает.

Называя генерал-майора Черепова нечистым духом, казаки бросились к дому, где он жил, и старались вытащить его на площадь; в защищавших его старшин бросали каменья.

– Ты хочешь нас писать в солдаты, – кричала толпа Черепову, – но мы все помрем, а до того себя не допустим!

Казаки требовали, чтобы генерал-майор Черепов снял выставленные пикеты и вышел из города. Застигнутый врасплох и видя перед своим домом огромную бушевавшую толпу, Черепов пробрался через задний выход к реке Дону, чтобы переправиться в крепость, но казаки нагнали его, били кулаками, камнями, пинками, «за волосы драли и сюртук на нем изорвали»[187].

Дом, в котором жил Черепов, был наполовину разрушен: окна и двери выбиты, крыльцо разломано.

Сначала казаки хотели утопить Черепова в реке, но потом решили вести на расправу к атаману. Ефремов с большой свитой выехал навстречу бушевавшей толпе, вошел в средину ее и взял Черепова к себе в дом.

– Это войско Донское, а не Яицкое, – повторил атаман слова казака Янченкова.

Слова эти, показывал впоследствии Ефремов, «говорил в том разуме, что-де упоминаемый генерал-майор Черепов в бытность на Яике стрелял по казакам из пушек (?), то не стал бы и по нем, атамане, если бы он и за его воспрещением в город въехал, стрелять»[188].

Получив известие о беспорядках в войске Донском, императрица Екатерина II приказала отправить в Черкасск гвардии капитан-поручика Ржевского и арестовать Ефремова.

В ночь на 9 ноября Ржевский с командой взял атамана из его Зеленого двора и отвез в крепость Святого Дмитрия Ростовского.

В ту же ночь, среди всеобщей тишины в Черкасске, ударили в набат и раздались выстрелы вестовых пушек. Наказной атаман Машлыкин и старшины собрались в войсковую канцелярию и узнали там об аресте Ефремова. Народ пришел в волнение и, ворвавшись в канцелярию, укорял Машлыкина и старшин.

– Вы выдали войскового атамана, – говорили казаки, – и велели звонить на пожар. Всех вас перебить и в воду посадить. Мы поедем в крепость и узнаем, там ли атаман.

Воспользовавшись тем, что захвачен врасплох, Ефремов выпросил позволение отправить домой своего слугу за необходимыми вещами и приказал ему внушить казакам, чтобы они собрались как можно поспешнее и выручили его, говоря, что, вероятно, его повезут по Бахмутскому тракту. Хотя наставления атамана слуге были узнаны и слуга арестован, но на другой день поутру у крепостных форпостов явилась толпа в 300 человек вооруженных казаков, под предводительством старшины Василия Иловайского, с намерением освободить Ефремова.

– Где атаман, – спрашивал Иловайский, – жив ли он, будет ли содержаться в крепости или его куда-нибудь повезут?

Не получив никакого ответа на свои вопросы, казаки погарцевали возле крепости, а затем уехали домой.

– Ночью, – кричали они, уходя, – всем войском придем выручать своего атамана!

Обещание это не было, однако же, исполнено, и Ефремов тотчас был отправлен в Петербург, где и предан суду.

«Войсковой атаман Степан Ефремов, – писала Екатерина войску Донскому[189], – учинил себя ослушным воли и повеления нашего. Того ради лейб-гвардии нашей капитан-поручик Ржевский арестовал его по именному высочайшему нашему указу. Сей же императорской грамотой объявляем всему нашему Донскому войску, что мы надеемся, что сие возмездие за ослушание преступнику, будучи опытом правосудия нашего, докажет всему Донскому войску, коль нетерпимо нами такое ослушание и всякая продерзость, а потому и уповаем, что все наше Донское войско, возгнушаясь таковой виной его, Ефремова, поживет навсегда в тишине и спокойствии и тем закон Божий и волю нашу исполнит. Тем же, кои попустили себя уловить коварным ухищрением и при случае ареста его, Ефремова, оказали продерзости сами собой и возмущением других малодушных, высочайше повелеваем, по обнародовании сии императорские грамоты, тотчас прийти в спокойство и должное повиновение власти. Учинившие сие имеют ожидать от нас в заблуждении своем всемилостивейшего прощения. Буде же, паче чаяния, и к возбуждению праведного гнева нашего нашлись бы в Донском войске нашем такие преступники, кои бы и после обнародования сего повеления нашего дерзнули еще продолжать неспокойства и волнование, то да ведают, что тогда не избегнут злодеи и возмутители достойной себе казни».

По получении этой грамоты войско донесло, что оно всегда находилось и находится в повиновении монаршей воли и просило помиловать Иловайского и его сообщников. Императрица простила их, «но притом надеемся, – писала она[190], – что они, раскаявшись в своей продерзости, потщатся, согласно с войсковым засвидетельствованием, усугубить ревность свою к службе нашей и отечества и заслужить достодолжным повиновением и добрыми своими делами столь важную вину свою. К сему войско может подать им скорый случай, отправя всех их без очереди к армиям нашим».

Казаки просили помиловать их и в этом, и императрица разрешила «производимую ими ныне службу заменить в надлежащую очередь»[191].

Дело же атамана Ефремова тянулось весьма долго, и, кроме обвинений, взведенных на него Кирсановым и Юдиным, атаман оказался виновным в том, что, расходуя войсковые суммы на собственные нужды, он сжег приходо-расходные книги за три года; что при командировке казаков брал взятки и отпускал в домы, а неимущих наряжал на службу и что, наконец, за производство в чин старшины атаман брал по 200 и 300 руб.

За все эти преступления Ефремов был приговорен к повешению, но императрица заменила эту казнь вечной ссылкой в Пернов.

Необходимо припомнить, что главнейшая деятельность Ефремова по возмущению казаков и уверению, что правительство намерено ввести регулярство, происходила именно в то время, когда волновались яицкие казаки, а среди волгских казаков появился в лице Богомолова император Петр III. Весть о таком появлении заинтересовала многих и в особенности приписанного к Пятиизбянской станице малороссиянина Степана Певчего (он же Сигин), и он обратился с расспросами к Семенову, который ложно сказал ему, что был у колодника, видел его и подал милостыню. Тогда Певчий решился отправиться сам в Царицын, чтобы посмотреть на заключенного и убедиться, простой он человек или знатный, как ходили о нем слухи. Выпросив у караульных дозволение видеть Богомолова и войдя в его комнату, Певчий подал ему пшеничную витушку и 30 коп. денег. Самозванец принял подарок и узнал, что он приехал из Пятиизбянской станицы.

– Не от Денисова ли прислан гостинец? – спросил Богомолов.

– Нет, не от Денисова, а сам от себя, – отвечал Певчий.

Опасаясь, что скоро явится обход, караульные просили Певчего уйти.

– Надобно мне с тобой переговорить, – сказал самозванец, прощаясь, – и для того побывай у меня еще раз.

Певчий вышел и на базаре, часу в четвертом пополудни, встретился с донским казаком Иваном Семенниковым.

– Ты Степан Певчий? – спросил он.

– Я.

– Требует тебя государь Петр Федорович.

Певчий оробел, но все-таки отправился вместе с Семенниковым.

– Когда в станицу поедешь? – спросил Богомолов.

– Сегодня.

– Поклонись полковнику Илье Денисову и скажи, чтобы как можно непременно сам ко мне приехал, а если не будет, то сверх трех имеющихся у него портретов пожалую ему четвертый с хвостом. Поклонись Пятиизбянской станице да скажи станичному атаману, старикам и всем казакам, чтоб они, буде можно, дали бы мне в помощь казаков, человек до ста. Если же ты всего этого не исполнишь, а дело совершится, то на свете тебе не быть[192].

После такого наставления Семенников просил, чтобы самозванец для большего уверения Певчего, а через него и других, показал ему свои царские знаки. Богомолов открыл грудь, и Певчий увидел на теле беловатого вида крест.

– Точно такой же имею я, – прибавил Богомолов, – на лбу и на плечах, – но Певчему их не показал.

Певчий был окончательно убежден и не сомневался более в том, что колодник – истинный государь Петр Федорович.

– Поедешь ли ты к армии за меня хлопотать? – спросил Богомолов.

– Я к казацкой службе непривычен, – отвечал Певчий.

– Я готов, государь, вам служить, – сказал Иван Семенников, – поеду к армии и сыщу себе товарища.

– Нет у меня такого верного слуги, – заметил на это Богомолов, – как Иван Семенников.

Собеседники распрощались и вышли из караульного дома.

– Смотри, – говорил Семенников Певчему, – приказ государя непременно объяви полковнику Илье Денисову. Я у него уже два раза был тайно, – прибавил Семенников ложно.

Прибыв в Пятиизбянскую станицу, Певчий прежде всего повидался со слугой полковника Денисова, Андреем Семеновым.

– Нет ли каких вестей в Царицыне? – спросил Семенов, увидав Певчего.

– К твоему господину есть приказ для объявления, – отвечал Певчий и просил доложить.

Денисов не только не согласился принять Певчего, но не приказал даже пускать его к себе на двор.

Тогда Певчий отправился к станичному атаману Слепову и в присутствии нескольких старшин и казаков передал поклон самозванца и просил оказать ему помощь.

– Без повеления войска помощи ему оказать не можно, – отвечали собравшиеся, но приговорили послать ему один рубль на милостыню.

Получив этот рубль, Певчий вторично отправился в Царицын, где Богомолов успел приобрести столь значительное влияние на караульных, что, не стесняясь ими, явно переговаривался со своими сообщниками о побеге. Особенно часто посещал его казак Иван Семенников, к которому все так привыкли, что 18 июня он прямо обратился к капралу Васильеву с вопросом: невозможно ли самозванца каким-нибудь случаем из-под караула украсть? Такой вопрос озадачил Васильева, и он, опасаясь ответственности, вытолкал вон Семенникова, но Богомолов остался недоволен таким поступком и просил Васильева на будущее время с приходящими к нему доброжелателями так сурово не поступать.

После того Семенников несколько раз приходил к Богомолову, совещался с ним, и они вместе подговаривали капрала Васильева и караульных солдат бежать с ними на Дон.

– Ежели он подлинно государь, – говорили солдаты, – то может о себе объявить не стыдясь и здесь в городе, чего мы от него и ожидаем, а побега не учиним.

Богомолов просил тогда объявить о нем в войске Донском, собрать несколько полков и освободить его из неволи.

– Я по станицам с казаками советоваться буду, – отвечал на это Семенников, – и надеюсь, что они, узнав, за тебя вступятся, и согласясь с яицкими казаками, среди белого дня тебя, государь, возьмут.

Говоря это, Семенников надеялся, что успеет подговорить наряженную в поход с разных станиц пятисотную команду силой освободить самозванца и увезти его из Царицына[193].

С этой целью Семенников отправил Голубинской станицы казака Глазина в Трехостровянскую станицу к казакам Ананию Еремееву и Конону Федотову, чтоб они как можно скорее приехали в Царицын, где содержится государь Петр Федорович. Вызванные казаки были в Царицыне, виделись с Семенниковым и Богомоловым и обещали им свой помощь[194].

Вскоре после того, и именно 22 июня, Степан Певчий приехал вторично в Царицын и часов в семь вечера виделся с самозванцем, передал поклон станицы, отдал присланный ему рубль и требовал расписки, но Богомолов под предлогом того, что нет ни бумаги, ни чернил, расписки не дал. Разговаривая с черноярским купцом Никифором Болдыревым, самозванец просил Певчего зайти к нему вечером, и когда по захождении солнца он пришел, то застал Богомолова у караулки и при нем трех солдат с ружьями.

Не успел самозванец спросить у Певчего, скоро ль он поедет в свой станицу, как прибежал к нему подосланный Семенниковым казак.

– Прислан я, – говорил он, кланяясь, – от стоящего на линии Букановской станицы сотника Егора с объявлением, что следующий из Санкт-Петербурга в Царицын курьер остановился у него, Егора, и объявил, что четыре полка и при них четыре же генерала, коих курьер объехал на дороге, следуют к вам, государь.

– Хорошо, – сказал Богомолов, – я сотника Егора Букановского знаю; спасибо ему. Вот Илья Денисов поручал тоже сотнику Егору описать мои знаки, а сам и глаз не кажет.

Богомолов ушел в караульню, а Певчий, оставшись с прибежавшим казаком, спрашивал: правда ли все им сказанное, причем получил в ответ, что все сущая правда. «Сие он и согласник его Семенников чинили, показывал впоследствии Богомолов, не для чего иного, как для увеличения ложно принятого на себя имени пред случившимся у него малороссиянином Певчим и чтоб он, видя и слыша, изъяснил о том в Пятиизбянской станице, с надеждой большего о себе уверения».

Цель была достигнута вполне, и слух, что в Царицыне содержится не простой колодник, а сам государь Петр Федорович, распространялся все более и более.

В городе мало кто сомневался в этом, и даже между солдатами ходил говор, что «следовало бы его выручить из-под караула и пустить на волю». Так рассуждали канониры, ходя на пушечный двор на ученье и возвращаясь оттуда, но по малолюдству одни поступить на то не отважились, а ожидали, не будет ли к тому удобного случая[195].

Число лиц, желавших видеть самозванца, все увеличивалось, и наконец среди любопытных явился поп Никифор Григорьев. Царские знаки, которые показывал Богомолов всем приходившим к нему, сбили с толку и попа.

– Особливые знаки на нем неспроста, – говорил священник Григорьев караульным солдатам и барабанщику Тимофею Лобанову, – а надлежит всему говоренному верить, что он государь.

Признав в колоднике императора Петра III, поп Григорьев стал часто посещать заключенного и высказывал ему свое сочувствие. Богомолов просил попа постараться об освобождении его из заключения.

– А надежен ли ты на свой караул? – спросил поп.

– Надежен, – отвечал Богомолов и прибавил, что в наступающую ночь с 24 на 25 июня он ожидает донских казаков, которые придут освобождать его.

Поп согласился оказать свое содействие и, проходя мимо барабанщика Лобанова, сидевшего у ворот своего дома, сказал, что в наступающую ночь будет тревога, то чтобы Лобанов об освобождении заключенного постарался и объявил о том живущим поблизости. Лобанов обещал и, обходя квартиры солдат, говорил им, что ночью у Царицынских ворот будет тревога, так чтоб они были готовыми. Тревоги, однако же, не было, но поутру, 25 июня, солдат Петр Шедруновский доложил о предупреждении Лобанова адъютанту, а затем было донесено коменданту и за два дня пред тем прибывшему в Царицын астраханскому губернатору Бекетову[196]. Последний приказал перевести Богомолова на гауптвахту, сдать его караульному офицеру и принять надлежащую осторожность; попа же арестовать и содержать под караулом скованным.

Когда майор Титов явился к самозванцу, чтобы перевести его на новое место, то Богомолов знал уж об этом и не хотел идти.

– Куда ты меня хочешь вести, – говорил он, – суди здесь.

Титов приказал его взять и отвести к приготовленной телеге. Выйдя на улицу, Богомолов закричал: «Миряне, не выдайте!», но ему зажали рот, бросили в телегу и отвезли на гауптвахту. Вслед за тем арестовали попа, который был сильно пьян; его отвели сначала в гражданскую канцелярию, а потом отправили для заковки в железа. По выходе из канцелярии поп пытался бежать к стоявшему на базаре народу, но караульные его остановили, и тогда он закричал толпе: «Православный народ, не выдайте!» На просьбу эту толпа, состоящая из черни и рекрутов, стала ломать ближайшие шалашевые лавки и, схватив в руки колья и поленья, намерена была идти отбивать арестованного. Поп, однако же, был уведен, а толпа стала подвигаться к гауптвахте.

В это время прибыл на место происшествия комендант, полковник Циплетев, с майорами Анненковым и Титовым и с инженер-поручиком Мухановым. Остановившись пред гауптвахтой, Циплетев приказал ударить тревогу и разрешил караулу, в случае нужды, стрелять по всем тем, которые будут близко подходить к гауптвахте. Сам же Циплетев, сопровождаемый прибывшими с ним офицерами и купеческим депутатом Оловяшниковым, «бросился в толпу то в ту, то в другую сторону, безо всякой команды, начал сам собой оные толпы в страх приводить»[197]. Народ смешался и рассыпался в разные стороны; многие были арестованы. Волнение было прекращено, но Циплетев не дешево отделался: он получил несколько сильных ударов в спину и правую руку, «и поныне, – доносил он, – нахожусь весьма болен». Опасаясь, чтобы народ вновь не попытался освободить самозванца, Бекетов приказал его рано утром следующего дня отправить в Черноярскую крепость и потребовал из Астрахани 200 человек рекрут «на обмен здешним, толь мало надежды в верности о себе подающим, коих и распределю по разным гарнизонам»[198].

Утром, 26 июня, еще до свету, на Волге от Царицынской пристани отчалили две лодки, из коих в одной лежал скованный самозванец, а в другой его сообщник Долотин. Оставалось отыскать третьего сообщника, казака Ивана Семенникова, уехавшего из Царицына за несколько дней до происшествия. Цыплетев тотчас же отправил в Трехостровянскую станицу сержанта Петрова, который не нашел там Семенникова, но от атамана и старшин узнал, что Семенников будет в Пятиизбянской станице, у той команды, которая собирается к походу в армию, с намерением подговорить казаков освободить самозванца. Тогда Бекетов отправил в Пятиизбянскую станицу фурьера Ромашева, который хотя и прожил там пять дней, но Семенников, бывший в станице гораздо ранее, вторично не приезжал и успел скрыться.

23 июня казак Трехостровянской станицы Серединцов, будучи на своем хуторе, услышал от казачек, собиравших ягоды, что Семенников приехал из Царицына на свой хутор в Берехов Буерак. Подстрекаемый любопытством узнать о царицынском важном колоднике, Серединцов поехал к Семенникову, но, не застав его дома, узнал, что он отправился в табун отставного старшины Чернозубова, где и нагнал его.

– Ты куда едешь? – спросил Серединцов Семенникова.

– Я еду в пятисотскую команду, – отвечал он, – наши казаки были в Царицыне и обещались к государю приехать, то и мне в ту команду надо ехать.

На вопрос Серединцова, правда ли, что в Царицыне содержится государь, Семенников отвечал, что правда.

– Он мне открыл все свои тайности, – говорил Семенников, – имеет на лбу, на груди и на спине знаки; караульные, капрал, солдаты и я ему присягали, и он пожаловал меня адъютантом.

Семенников уговаривал Серединцова ехать вместе с ним к пятисотной команде и уверял, что вся она чрез казаков Еремеева с товарищами уже знает о самозванце и готова склониться на их сторону.

– У нас положено так, – говорил Семенников, – если вся пятисотная команда к нам приступит, то, взяв государя из-под караула и освободив из желез, тут же на месте в Царицыне и объявить его государем. Если же сему случится противное и та команда на призыв наш не поступит, то хотя находящихся в этой команде нашей станицы казаков шестнадцать человек возьмем и государя вместе с караульными уведем.

Серединцов согласился ехать с Семенниковым и, взяв из табуна старшины Чернозубова по две лошади каждый, отправились за пятисотной командой, уже выступившей в поход. На речке Быстрой, где предполагали нагнать команду, они ее не застали, а у Фоминых колодезей нагнали своих станичников, Анания Еремеева и Конона Федотова с товарищами, и звали их в Царицын для освобождения государя.

– В бытность вашу в Царицыне, – говорил Семенников, – обещались вы государю Петру Федоровичу, чтобы догнать отправленную пятисотную команду и, подговори ту команду и избрав лучших лошадей, хотели увезти государя из Царицына.

– Когда нет всей команды, – отвечали казаки, – так нам там делать нечего. Мы еще за неделю до вашего приезда все шестнадцать человек сговорились ехать в Царицын для взятия государя, набрали девять заводных лошадей, из коих одну для государя, другую под тебя, третью под караульного капрала да шесть под караульных солдат. Однако предприятие это оставили, видя свое малолюдство, а больше опасаясь, если государя получим, а пятисотная команда к принятию его и признанию государем отречется, то все мы погибнем.

Семенников предложил тогда отправить казака Лариона Решетникова в пятисотную команду, но та без письменного приказания идти в Царицын не решилась. Тогда совещавшиеся на Фоминых колодезях разъехались в разные стороны: Еремеев с товарищами поехали в команду, а Серединцов с Семенниковым возвратились в станицу[199]. Там они подговорили молодежь идти с ними выручать государя и решили утопить всех тех, которые могли противиться исполнению их намерения. В числе приговоренных к смерти были: станичный атаман Афанасий Лобынин, отставной старшина Петр Чернозубов, священник Гавриил и старик казак Яков Соловьев. Все эти лица узнали о намерении Семенникова и по почину Чернозубова 1 июля собрали казаков на совещание. Чернозубов прочел собравшимся копию с высочайшего указа о самозванце (Кремневе)[200], который содержался в Воронеже в 1766 году, и затем обратился к Семенникову.

– О каком ты имени проговариваешь, – спрашивал Чернозубов, – и возмущение делаешь в мире?

– В городе Царицыне содержится под караулом царь Петр Федорович, – отвечал Семенников.

– Соврал ты, дурак, – закричал Чернозубов, – хотя и был царь Петр Федорович, но он скончался и ныне у нас милостивая государыня Екатерина Алексеевна и наследник его высочество благоверный государь Павел Петрович.

– Жив Петр Федорович, – кричал Семенников, – и он в Царицыне!

«Мне нестерпимо стало, – доносил Чернозубов[201], – за поношение императорского имени, и оного возмутителя, схватя за волосы, бил палкой».

– Чего вы стали, – кричал Семенников народу, – или оробели?

– Сажай его в колоду, – говорил Чернозубов, обращаясь к станичному атаману Лобынину.

– За что Семенникова сажать в колоду? – закричал один из малолетков. – Он не виноват!

Лобынин, однако же, арестовал Семенникова, но малолетки подняли шум.

– Чего стали, – послышались голоса, – ступайте на майдан!

«А как некоторые на майдан взошли, – писал Чернозубов, – и приступили, за что-де его брать под арест, то атаман, убоясь, оного Семенникова оставил, но и я с походным атаманом Лощилиным в крайнем страхе находились». Видя, что дело принимает весьма серьезный оборот, что толпа расходилась не на шутку, Чернозубов стал уговаривать сторонников Семенникова и, успокоив некоторых, ушел домой с есаулом Лощилиным. Оставшись один в собрании, атаман хотел было снова арестовать Семенникова, но казаки не дали, накинулись на него и вырвали из рук его насеку. Шум и крики увеличивались, и атаману Лобынину грозила опасность подвергнуться насилию толпы. Старый казак выручил его и успокоил толпу.

– Други мои, – крикнул он, – я с Семенниковым пойду с вами в поход!

– Кто охотник ехать в Царицын царя выручать? – кричал Семенников.

– Я с тобой поеду! – слышались с разных сторон голоса, и казаки стали собираться к Семенникову.

Пользуясь этим временем, атаман Лобынин успел скрыться.

Семенников и Серединцов два раза приходили к дому Чернозубова и вызывали Лощилина на беседу, но он не пошел, и Чернозубов ему не советовал. Толпа разошлась и к вечеру успокоилась. На другой день, 2 июля, Серединцов и Семенников отправились в Царицын, чтобы повидаться с самозванцем, но, не доезжая до города, узнали, что самозванца в Царицыне нет и где он – неизвестно. Они возвратились было в станицу, но Семенников предпочел уехать, а Серединцов остался и был арестован.

Происшествие в Трехостровянской станице обратило на себя внимание, и атаман Василий Машлыкин, как только получил известие о посылке старшинами Пятиизбянской станицы рубля денег самозванцу, отправил на место старшину Григория Сарычева с указом от 12 июля, обращенным ко всем казакам, живущим по Дону от Маноцкой до Трехостровянской станицы. Войско просило казаков не верить никаким разглашениям, оставаться спокойными и задерживать всех разгласителей нелепых слухов.

«Мы, войско Донское, – писал атаман, – за благопристойно и нужно признали напомнить вам прежде оказанные нами войска Донского верные к государю и отечеству заслуги и получаемые за то высочайшие милости и награждения, из которых главное было дело в удержании бунта Астраханского в 1705 году, за что получили мы от его императорского величества блаженные и вечной славы достойные памяти государя Петра Великого милостивую жалованную в вечную и несмертельную нам, детям, сродникам и потомкам нашим славу и неугасимую память, грамоту и достойные нашей заслуги воинские клейноды, как и все наше доныне пребывающее основание. Напротив же того, доныне из крайнего сожаления не выходящем бывшем на Дону Булавинском возмущении, которое казнию достойных и неповинным в том нанесло было такой худой порок и нарекание, что мы, все войско Донское, многим пролитием в службе нашей крови едва могли оное загладить и осталось нам только призывать к себе милосердие Божие и наблюдать долг нашего христианства и присягу, служить ее императорскому величеству со всей нашей силой и возможностию верно и непоколебимо и во всем повиноваться и послушествовать воле ее императорского величества. И для того, по вышепрописанному обстоятельству, учинили мы, войско Донское, по должности нашей определение отправить к вам и по всем нашим казачьим городкам с нашими войсковыми грамотами нарочных старшин, в том числе к вам старшину Григория Сарычева».

Войско просило содействовать последнему в задержании Семениикова и доставлении его в Черкасск. Прибыв в Маноцкую станицу, Сарычев должен был отправить вперед себя нарочного по станицам, чтобы к его приезду были собраны казаки в полные сборы и все до единого могли слышать грамоту и понять ее. При этом в инструкции, данной Сарычеву, возлагалось на его обязанность напоминать казакам долг службы и присяги, «наводить на первую степень разума и точного познания истины, что они из ничего приведены к основательному житию и пользуются под высочайшим ее величества покровом всеми выгодами. А что до их службы принадлежит, оную отправляют они к государской и их собственной славе и благополучию, которая им временно тяжела, а больше делает безопасной жизнь и спокойствие, а из того и следует за ними в потомственные их роды бессмертная слава. Иначе без службы и государственной тягости в целом свете никакого народа нет, который бы никому подвластен не был. Да еще и больше: там, где помазанной главы нет, происходят беззаконные и властолюбивые хищения, притеснения, всякое зло и ежечасная, очевидная погибель»…[202]

Не успел Сарычев доехать до Маноцкой станицы, как в Черкасске было получено донесение старшины Чернозубова. Донесение это требовало энергичных мер, и войско, понимая всю серьезность положения дела, тотчас же отправило в Трехостровянскую станицу старшину Абросима Луковкина с поручением тайно, а если нельзя, то и силой захватить в свои руки Семенникова, Серединцова с их товарищами и отвезти за крепким караулом прямо в Царицын[203]. Луковкин успел арестовать многих сообщников, заковал их в кандалы и за крепким караулом отправил в Царицын, но Семенникова не нашел.

Между тем, узнав о происшедшем на Дону и в Царицыне, императрица писала графу Чернышеву[204]: «Сделайте губернатору выговор, почему он по сию пору самозванца кнутом не высек, а о попе велите исследовать, по какой причине он повещал бунт. Казака, который на Дон ушел в намерении подговорить сообщников, ловить как-нибудь надо и для того публиковать на Дону, чтобы казаки сами его привели, как мошенника».

Граф Чернышев на другой же день отправил от имени Военной коллегии грамоту войску Донскому, в которой просил принять меры к поимке Семенникова[205], и сделал выговор как Циплетеву, так и астраханскому губернатору Бекетову. «Коллегия, – писал он последнему[206], – в силу именного ее императорского величества точного повеления, отправляя к вам нарочного офицера Тобольского пехотного полка подпоручика Карташева и объявя вам свое неудовольствие, предписывает следующее:

«В присутствии сего посланного к вам офицера, помянутому самозванцу [Богомолову] повеленное от коллегии и вам в сообщении от 3 мая объявленное наказание, буде еще сего ныне не учинено, немедленно учинить и под крепким караулом скованного отправить на Нерчинские заводы, и о том с сим же офицером коллегии донести». По прибытии Карташева в Царицын Богомолов и Иванов (Долотин) немедленно были привезены из Черного Яра и наказаны кнутом, причем первому вырезали ноздри и поставили знаки. 9 августа они самым секретным образом отправлены были на лодке до Саратова и переданы в распоряжение казанского губернатора для дальнейшего отправления в Сибирь. «Извольте отправить обоих, – писал Бекетов коменданту Циплетеву[207], – на Нерчинские заводы водяным путем на лодке до Саратова, и командировать в конвой за ними при одном капитане 20 человек солдат с унтер-офицером и капралом, под видом отправления для сыску появившихся между Дмитриевска и войска Волжского Дубовской станицы воровских разбойнических партий, и приказать из Царицына вывезти их в ночное время весьма тайным образом, чтоб отнюдь никто об оном не сведал. При следовании до Саратова держаться более луговой стороны и нигде к жительствам не приставать и иметь в ночное время ночлег в пустых и скрытых местах. По привозе в Саратов отдать тех колодников саратовскому воеводе». Отсюда они должны были быть отправлены по распоряжению казанского губернатора[208], но Богомолов не дошел до Сибири: он умер на дороге.

Глава 5

Происхождение Пугачева и его прошлое. – Пугачев в Черкасске, Таганроге и на Тереке. – Возвращение домой. – Арест. – Бегство в Польшу. – Пугачев у Коровки и на Добрянском форпосте. – Отправление на реку Иргиз. – Пугачев в Малыковке и Мечетной. – Поездка в Яицкий городок.

В то время, когда по станицам войска Донского разыскивали Семенникова, по тем же самым станицам, под именем раскольника и выходца из Польши, пробирался другой беглец, казак Емельян Иванов Пугачев. Бежавший из войска, давно покинувший жену и детей, он, опасаясь быть узнанным и задержанным, торопился на реку Иргиз – тогдашний притон беглых. Река Иргиз, по словам императрицы Екатерины, «уже давно укрывательством служит ворам и беглым, коим раскольники там скиты и монастыри заведшие за добродетель почитают давать пристанище»…[209]

Пугачеву было всего 30 лет от роду[210], но жизнь состарила его преждевременно, и ему казалось на вид лет под сорок. Это был мужчина небольшого роста, широкоплечий и сухощавый, смуглого, несколько рябоватого лица и с небольшой бородой, в которой пробивалась седина. Родившись в Зимовейской станице войска Донского, Пугачев в самой ранней молодости занимался вместе с отцом хлебопашеством и в действительности никогда не был раскольником. По достижении 17-летнего возраста он был зачислен на службу и еще при жизни родителей женился на дочери Есауловской станицы казака Недюжева, Софье Дмитриевой. Прожив с молодой женой только одну неделю, Пугачев был послан в команде с прочими казаками в Пруссию, где и поступил в состав отряда, находившегося под начальством графа З.Г. Чернышева. Там он оставался до вступления на престол императрицы Екатерины II, принимал участие в нескольких сражениях, но ранен не был. В то время походным атаманом донских полков в армии был полковник Илья Денисов, который и взял Пугачева «за отличную проворность к себе на ординарцы, так как и от других станиц у него состояло для разных посылок немалое число»[211]. Однажды ночью на передовую казачью партию напали пруссаки и произвели тревогу, среди которой Пугачев упустил одну лошадь, принадлежавшую полковнику Денисову, за что и был наказан «нещадно плетью».

По возвращении из Пруссии был публикован по всем станицам манифест о кончине императора Петра III, и казаки отпущены домой. Прожив года полтора в Зимовейской станице, Пугачев был командирован в команде есаула Елисея Яковлева в Польшу, «для выгнания бывших тамо беглых раскольников, коих оный есаул и привел в Чернигов», а затем команда была распущена, и Пугачев прожил дома года три или четыре.

Во время войны с Турцией Пугачев, уже в чине хорунжего, находился в полку Кутейникова и участвовал при осаде Бендер отрядом графа П.И. Панина. По взятии этого города полк Кутейникова был отведен на зимовые квартиры в село Голую Каменку, близ города Елизавета, где Пугачев заболел «и гнили у него грудь и ноги». В это время полковнику Кутейникову приказано было для «исправления казаков лошадьми» отпустить на Дон при старшине сто человек, в числе которых был уволен и Пугачев, как человек больной, для которого необходим был отдых. Болезнь эта тянулась довольно долго, и приходившие навещать Емельяна старики-казаки советовали ему хлопотать об отставке и ехать в Черкассы Выпросив у станичного атамана Трофима Фомина паспорт и оставив в станице жену, сына Трофима и двух дочерей, Аграфену и Христину, Пугачев в феврале 1771 года отправился на собственной лодке в Черкасск. Явившись в войсковую канцелярию, он предъявил свой паспорт войсковому дьяку Колпакову.

– Зачем ты сюда приехал? – спросил Колпаков.

– Я, батюшка, – отвечал Пугачев, – приехал сюда за болезнью своей проситься в отставку; у меня гниют ноги и грудь.

– Тебя отставить нельзя; надобно прежде лечь здесь в лазарет и лечиться, и когда уже тебя вылечить будет нельзя, то тогда отставят.

– Нет, я в лазарет не пойду, – отвечал Пугачев, – а лучше стану лечиться на своем коште.

Поклонившись Колпакову, он вышел из войсковой канцелярии вместе с неизвестным ему есаулом, советовавшим не хлопотать очень об отставке.

– На что тебе отставка, – говорил есаул, – ведь коли болен, тебя на службу не пошлют, а если выздоровеешь, то отставить нельзя.

Пугачев решился не проситься более в отставку и, придя на квартиру казачки Скоробогатой, у которой остановился, объявил ей, что от службы не отставляют, а велят лечиться в лазарете.

– Нет, Пугачев, – говорила Скоробогатая, – не ходи в лекарство, ведь оно очень трудно; покажи-ка ты мне свои ноги.

Пугачев показал.

– Лечись ты, – советовала казачка, осматривая раны, – из убитых баранов легкими, прикладывай легкое к ранам, и тебе легче будет.

Больной последовал советам, «и, покупая легкое, показывал он впоследствии[212], три дня к ногам прикладывал, отчего и стало ему несколько легче». На четвертый день Пугачев решился уехать из Черкасска, но не домой, а в Таганрог, повидаться со своей сестрой Федосьей, бывшей в замужестве за донским казаком Симоном Павловым.

Получив разрешение войскового атамана Ефремова и наняв у вдовы Скоробогатой лошадь за два пуда пшеницы и за два пуда муки, Пугачев отправился в Таганрог. Там сестра и зять сколько рады были приезду гостя, столько же жаловались ему на свое горькое и трудное положение. Павлов жил прежде также в Зимовейской станице, но с началом Турецкой войны он вместе с другими казаками был отправлен в Таганрог на вечное житье. Казаки были недовольны таким переселением и в особенности тем, что, подобно товарищам, оставшимся на Дону, не могли сохранить своих привилегий и древних обычаев.

– Здесь жить трудно, – говорил Павлов Пугачеву, – лесу нет, и ездят за ним недели по две; заведены полковники, ротмистры, и совсем не так с казаками поступают, как на Дону. Нас хотят обучать ныне по-гусарски и всяким регулярным военным подвигам.

– Как это? – спрашивал с удивлением Пугачев. – Кажется, не годится, чтобы переменять устав казачьей службы. Надобно просить, чтоб оставили казаков на таком основании, как деды и отцы войска Донского служили.

– У нас много переменено; старшин у нас уже нет, а названы вместо оных ротмистры. Когда начнут обучать нас не по обыкновению казацкому, то мы, сколько нас ни есть, намерены бежать туда, куда наши глаза глядеть будут. Многие уже бегут, да и я согласился с тремя казаками бежать.

– А куда же ты хочешь бежать? – спросил Пугачев.

– Коли в Русь побегу, то с женой, а если без жены, то хотя в Сечь Запорожскую.

– Как тебе туда бежать? В Сечь не попадешь, а на Руси поймают. В Запорожье, коли один пойдешь, по жене стоскуешься, а приедешь за ней, так тебя схватят. Итак, коли уже бежать, так бежать на Терек, там наши семейные живут, там народу много, рек и лесу довольно, прожить там будет способно, и тамошние жители стран-ноприимчивы. А сверх того, тамошнему атаману Павлу Михайлову и указ дан, чтобы таких тамо принимать. Тогда и я с вами поеду.

– И ведомо это лучше, – говорил Павлов, – мы все будем жить вместе.

Побег на Терек был решен, и Федосья Павлова, по совету брата и мужа, выпросилась у ротмистра съездить в Зимовейскую станицу под предлогом свидания с матерью. Получив билет, она отправилась с братом на Дон с тем условием, что муж ее с тремя товарищами бежит из Таганрога спустя неделю-другую, «для того, – показывал Пугачев, – что если он скоро за женой побежит, то ротмистр догадается, что и жена бежала с ним вместе, пошлет погоню и их тотчас схватят, за что и ему [Пугачеву] достанется, как подговорщику».

Павлов, однако же, не исполнил данного обещания, и едва только Пугачев с сестрой доехали до реки Тузловой, как Павлов с тремя товарищами нагнали их и объявили, что они бежали.

– Что вы это наделали, – говорил им Пугачев с упреком, – того и смотри, что нас поймают; ведь я говорил, чтобы помешкать недели две, а теперь вы погубили себя и меня.

Понимая очень хорошо, что дело сделано и укоризна неуместна, Пугачев забрал всех беглецов и отправился с ними в Зимовейскую станицу. Не доезжая до станицы, Федосья и трое беглецов остались в степи, а Пугачев, выждав наступление ночи, чтобы соседи не видели, привел зятя к себе в дом.

– Вот, матушка, – говорил он, – знаешь ли, зять-то хочет с женой бежать на реку Терек, да и меня зовут с собой.

Мать и жена ударились в слезы.

– Нет, не бойтесь, – успокаивал Пугачев, – я только провожу их через Дон, а сам никуда не поеду.

В ту же ночь он с зятем выехал в степь, где оставил зятя, а взял сестру. Пробыв часа два у матери, Федосья отправилась к свекру своему. Мать и жена снова принялись уговаривать Пугачева, чтоб он за Дон тех беглецов не перевозил и что ему за это будет беда. Пугачев согласился было, но зять, приходя по ночам, упрашивал его перевезти и ехать с ними вместе.

– Покажи нам дорогу на Терек, – просил зять.

– Ты за солью на Маныч хаживал, – отвечал Пугачев, – так поди той дорогой, и она доведет тебя до Терека.

По всему видно было, что Пугачеву не хотелось бежать на Терек, а зять, под предлогом указания дороги, непременно хотел утащить его с собой. Оба обманывали друг друга, и потому переговоры тянулись несколько дней. Наконец Павлов стал просить, чтоб он только перевез их через Дон, будучи уверен, что если Пугачев это сделает, то они найдут возможность увезти его с собой.

Видя неотступную просьбу зятя, Пугачев согласился, несмотря на слезы матери и жены, которых он уверял, что только перевезет через Дон, а сам не побежит.

– Статное ли дело, – говорил он, – чтоб я оставил отечество и поехал бы на Терек.

Посадив в лодку зятя, сестру и трех их спутников, Пугачев спустился вниз по Дону верст на семь, перевез их на ногайскую сторону, высадил на берег, а сам остался в лодке и отвалил от берега. Видя, что Пугачев их обманул, Павлов выхватил саблю и бросился в воду, но Пугачев успел уплыть. Спустя месяц или полтора Павлов с товарищами, не найдя дороги на Терек, вернулись в Зимовейскую станицу, были арестованы, отведены в станичную канцелярию, где и показали, что Пугачев перевез их через Дон и хотел бежать вместе с ними. Зная, что всем казакам, под страхом смертной казни, запрещено перевозить за реку беглецов, Пугачев, опасаясь наказания, взяв лошадь, бежал из дома и шатался по степи недели две. Когда захваченный хлеб весь вышел и ему есть было нечего, он вернулся ночью в станицу, где жена ему сказала, что мать и зять взяты в Черкасск и что и его также ищут. Тогда Пугачев решился сам поехать в Черкасск и, если можно, обогнать мать и зятя, чтобы под видом человека правого и ничего не подозревающего отделаться от наказания. Явившись к дьяку Колпакову, он представил ему тот же самый паспорт, который был выдан, когда он намерен был хлопотать об отставке.

– Я слышу, – говорил Пугачев, – что про меня говорят, будто я бежал; я не бегал, вот и паспорт.

– На кой же черт пишут, что ты бежал, – отвечал Колпаков, посмотрев паспорт, и отпустил Пугачева.

На другой день привезли мать и зятя, причем последний показал, что точно Пугачев перевозил его и хотел вместе с ним идти на Терек. Видев Пугачева накануне, Колпаков приказал его сыскать, но он бежал в станицу, где был арестован, снова бежал, скрывался в камышах и пролежал там двое суток. «Но как есть было нечего, – говорил Пугачев[213], – также и холодно, ибо время было в Филиппов пост, то на третий день пошел в дом свой и, пришед, сказал жене, чтоб она никому не сказывала, и прожил в доме своем почти весь Филиппов пост скрытно. В доме же его не сыскали потому, что не могли старшины думать, чтобы, наделав столько побегов, осмелился жить в доме своем».

За два дня до Рождества Христова Пугачев оседлал лошадь и выехал из станицы, сказав жене, что едет на Терек, и если его там примут, то и за ней приедет[214].

Переправившись через Дон, Пугачев, нигде не останавливаясь, приехал прямо в Ищорскую станицу к поселенным там казакам. Отсюда он отправился в Дубовскую станицу и, явившись войсковому атаману Павлу Татаринцову, просил о принятии его в Терское Семейное войско[215]. Не зная, что он беглый казак, Татаринцов записал Пугачева сначала в Каргалинскую, а потом в Дубовскую станицу, в которой он прожил недолго, выпросил себе билет на три недели и, под предлогом необходимых собственных дел, отправился в Ищорскую станицу. Там он подговорил казаков, поселенных в Галюгаевской, Ищорской и Наурской станицах, чтоб они избрали его своим атаманом, обещая им за то хлопотать в государственной Военной коллегии об отпуске им денежного жалованья и провианта наравне с казаками Терского Семейного войска. Атаман и старики согласились и дали заручную подписку о желании казаков иметь Пугачева своим атаманом[216]. Получив от тех же казаков 20 рублей денег, Пугачев отправился было хлопотать, по при выезде из Моздока 9 февраля 1772 года за рогаткой был пойман, посажен на гауптвахту и прикован цепью к стулу; казаки же, уполномочившие и выбравшие его, были «нещадно батожьём наказаны»[217]. Просидев на стуле три дня, Пугачев 13 февраля успел бежать вместе с подговоренным им солдатом Лаптевым и унес с собой три звена цепи, которой был прикован, и замок[218].

Неудача на Тереке заставила Пугачева вернуться домой, но надежды его быть атаманом еще не рушились.

– Я был на Тереке, – говорил он жене, – и семейные казаки хотят меня принять; у них теперь нет атамана, они меня выберут.

Жена не верила этим словам и, зная, что мужа давно ищут, горько плакала. Как ни утешал ее Пугачев, но все было напрасно. Раздосадованный грустной семейной обстановкой, он решился сам передаться в руки правосудия.

– Когда так, – сказал он, – то поди и скажи, что я приехал.

Пугачев был арестован и отведен к атаману. На другой день его отправили в Чирскую станицу, в разыскную команду[219] к старшине Михайле Федотову.

– Ну, Пугачев, – говорил Федотов, оставшись наедине с арестованным, – дай мне сто рублей, так я напишу тебя в службу, чтобы ты вину свою заслужил, и в Черкасск не пошлю.

– У меня ста рублей нет, – отвечал Пугачев, – а пятьдесят дам.

Федотов не соглашался, и тогда Пугачев просил позволения поискать денег, на что и получил разрешение. Его отвели под конвоем к старшине Чирской станицы Карпу Денисову.

– Надобно подарить старшину Федотова, – говорил Пугачев, – за то, что он не хочет меня посылать в Черкасск, а определить для заслужения вины моей в службу.

– На, возьми, – сказал Денисов, давая деньги, – и отнеси их; это хорошо, если он запишет тебя в службу.

Пугачев понес деньги Федотову.

– Где ты деньги эти занял? – спросил Федотов.

– У Карпа Петровича Денисова.

– Нет, если эти деньги ты занял у него, то я их у тебя не возьму; он свой брат, полковник, как только сведает, что с тебя взял, так донесет, и меня за это разжалуют. Поди вон.

Пугачев отнес деньги обратно Денисову, по тот взял только 40 рублей, а 10 подарил арестованному.

– В Черкасске пригодятся, – сказал Денисов.

В тот же день Пугачев был отправлен водой в Черкасск вместе с другими колодниками. По приезде в Цимлянскую станицу, сидя в станичной избе, Пугачев увидел саженях в десяти знакомого ему еще во время прусского похода казака Лукьяна Худякова. В голове арестованного тотчас же мелькнула мысль воспользоваться знакомством в свою пользу, и он попросил позволения повидаться с Худяковым.

– Разорил меня Роман Пименов (старшина) и ограбил, – говорил Пугачев Худякову, – отнял у меня два камня да лук и меня же в Черкасск послал не знаю за что, но спасибо, везут меня без колодки. Горе мое в том, что везут меня с колодниками водой, так ведь не скоро довезут, а пора приходит сеять пшеницу. Знаю я, что прав буду и меня отпустят из Черкасска, за меня и старшина Иловлинский Михайло Макаров старается и писал войсковому есаулу письмо, да та моя беда, что идет время к посеву, и я совсем разорюсь. Пожалуй, Бога ради, возьми меня на свои поруки и скажи, что ты меня в Черкасск отвезешь, я тебе шесть рублей заплачу.

Пугачев клялся, что за ним никакого серьезного дела нет, одна только напасть Пименова. Худяков поверил клятве, пошел в станичную избу и сказал старшине, что сам, за своей порукой, отвезет Пугачева в Черкасск.

На другой день, под вечер, приказал Худяков сыну своему оседлать две лошади и ехать с Пугачевым в Черкасск.

Отъехав от станицы на такое расстояние, с которого никакая погоня или преследование были невозможны, Пугачев не считал нужным скрывать своих намерений, бросил сына Худякова, ударил по лошади и ускакал в степь. Молодой Худяков хоть и гнался за ним версты с три, но догнать не мог[220]. Пока он вернулся в станицу, чтобы сказать отцу о постигшем его несчастье, Пугачев был уже на реке Койсухе, где поселены были выведенные из Польши беглые раскольники. Остановившись в слободе Черниговке, Пугачев спросил у одного мужика, не наймется ли кто из их селения отвезти его к казачьей команде, которая, как ему было известно, шла тогда впереди под начальством Краснощекова.

– Есть здесь такой человек, – отвечал мужик, – который вашу братию возит, – и назвал раскольника Ивана Коверина.

Остановившись по отводу сотника Дементьева в доме Коверина, Пугачев объявил ему, что едет из Черкасска для сопровождения обоза отряда Краснощекова, и так как лошадь у него устала, то не наймется ли он довезти его до села Протопоповки (в 30 верстах от города Изюма), где ему надобно застать Краснощекова обоз[221]. «Про Краснощекова говорил, – показывал впоследствии Пугачев, – чтобы не подумали, что он беглец»[222]. Пасынок Коверина Алексей взялся отвезти Пугачева за три рубля с полтиной, впряг своих двух лошадей в телегу, а лошадь Пугачева шла на поводу.

Наступил вечер, и путешественники, остановившись в поле, развели огонь и стали варить кашу.

– Ведь я не за обозом Краснощекова еду, а мне хочется, добрый человек, – говорил вкрадчиво Пугачев Алексею, зная, что он раскольник, – хочется пожить для Бога, да не знаю, где бы сыскать таких богобоязливых людей.

– Я знаю такого человека набожного, – отвечал Алексей, – который таких людей принимает.

– Пожалуй, Бога ради, отвези меня к нему. Что это за богобоязливый человек и где он живет?

– Оный человек казачьей Кабаньей слободы[223], живет на своем хуторе и прозывается Осип Коровка.

Наутро Пугачев и Алексей отправились к Коровке, куда и приехали вечером. Не доезжая до хутора, Пугачев послал Алексея спросить, примет ли их Коровка. Алексей пошел, хотя сам никогда не видал в лицо Коровку, а слышал об его гостеприимстве от других.

– Что ты за человек? – спросил Коровка.

– Я выходец из Польши, раскольник, житель Белогородской губернии, Валуйского уезда, дворцовой раскольнической слободы Черниговки, с реки Койсухи, Алексей Иванов, сын Коверин. Я привел сюда такого человека, который хочет пожить для единого Бога.

Алексей просил Коровку принять его спутника.

– А где тот человек? – спросил Коровка.

– Он стоит за хутором.

Коровка и Алексей отправились за Пугачевым.

– Вот, Осип Иванович, тот человек, – говорил Алексей, указывая на Пугачева, лежавшего в телеге, – который желает пожить Бога ради.

– Пожалуй, Осип Иванович, – повторил Пугачев, вставая, – прими меня к себе.

– Какого ты чина, – спросил Коровка, – и как тебя зовут?

– Я донской казак Емельян Иванов, сын Пугачев, иду за обозом Краснощекова, но хочется мне пожить для Бога ради, пусти меня пожить; на службе никак угодить Богу не можно.

– Я бы рад, – отвечал Коровка, – да не можно: я держал таких людей, да они меня часто грабили и совсем разорили; я боюсь.

Пугачев просил принять его хотя на несколько дней.

– Милости прошу, – отвечал на это Коровка, – поди, брат, за мной.

Путешественники прожили у него два дня. Пугачев снова просил позволения остаться, но Коровка не соглашался.

– Ну, делать нечего, – говорил Пугачев, – теперь поеду я за Кременчуг, там у меня осталось, когда шел из-под Бендер, много серебра и платья, потому что тогда за язвой ничего не пропускали. Взяв оное, поеду к Бендерам; слышно, что там генерал Каменский поселяет всякого и там жить будет свободно.

– Да, здесь вашей братии староверам жить нельзя, – заметил Коровка. – Вот я за крест и бороду страдал в Белгороде и с сыном лет семь, да дай Бог здоровья милостивой государыне, она дала свой о кресте и бороде указ, так меня и освободили. Я и тебя держать опасаюсь потому, что приезжают часто сюда команды. Когда ты в Кременчуг поедешь, наведайся Бога ради, и коли точно принимают, так когда поедешь назад, заезжай и скажи мне, я бы сам со всем домом туда поехал.

Пугачев обещал и отправился в Протопоповку. Там он отпустил Алексея Коверина и, оставшись один, стал думать о том, как бы достать себе паспорт. Коровка был его единственный знакомый в тех местах, и потому Пугачев решился извлечь из этого знакомства возможную пользу. Чтобы протянуть время и иметь возможность сказать, что был под Бендерами, Пугачев поехал из Протопоповки опять в Черниговку, но, встретив на дороге карантин, через несколько дней вернулся опять к Коровке.

– Что, Емельян Иванович, был ли под Бендерами, – спрашивал Коровка, – и селятся ли там?

– Селятся, – отвечал Пугачев, – только надобно самому туда ехать и выправить указ.

– Мне самому ехать туда невозможно, а возьми ты сына моего Антона.

– Я бы рад туда пойти и отыскать место для поселения, да только паспорта у меня нет.

– Для проезда я тебе дам свой паспорт, данный мне с сыном на год для торговли. С этим паспортом ты, Емельян Иванович, под моим именем туда и проедешь.

Пугачев согласился.

– Ты, – говорил он Коровке с уверенностью, – ни хлеба не сей, ни сена не коси, нонче непременно поедешь.

Взяв у Коровки на дорогу 50 рублей, пару лошадей и сына, Пугачев отправился в Кременчуг, оттуда в Крюков и далее к Елизаветинской крепости. По дороге Антон Коровка узнал, что под Бендерами никакого поселения нет, и сообщил о том своему спутнику[224]. Пугачев не считал нужным уверять в противном, потому что Антон Коровка был уже его сообщник. Он вез человека под чужим именем, на всех заставах, где прописывали паспорт, называл своим отцом, следовательно, подвергался такой же ответственности и наказанию, как и тот, кого он прикрывал. К Бендерам ехать было не для чего, надобно было избрать другой путь.

– Куда же нам теперь ехать, чтобы спасти себя? – спрашивал Пугачев Антона Коровку.

– Поедем в Стародубские слободы, – отвечал тот.

Приехав сначала в Стародубскую Климову слободу, они отправились потом в Стародубский монастырь к старцу Василию[225], которому Пугачев признался, что он беглый донской казак, и спрашивал, где бы лучше прожить.

– Лучше не можно как идти в Польшу, – говорил старец. – Здесь много проходит всяких беглых, и отсюда только нужно перевести их через заставу, а там и пойдут они на Ветку[226]. Побыв там малое время, придут они на Добрянский форпост и скажутся польскими выходцами. А как есть указ, что польских выходцев велено селить по желанию[227], то с форпоста дают им билеты в те места, куда кто пожелает на поселение. Со временем можешь и жену свою, хотя воровски, к себе достать и жить целый век спокойно.

Картина такой свободной жизни прельстила Пугачева, и он просил старца проводить его с товарищем как можно скорее в Польшу.

– Погодите немного, – отвечал Василий, – пока с теперешнего места перейдет застава, тогда я вас и провожу.

Ждать пришлось довольно долго, и Пугачев с Коровкой прожил у старца Василия недель с пятнадцать. Наконец старец вывел их на тропинку, по которой нельзя было двигаться иначе как пешему, и сказал, что это прямая дорога на Ветку. Здесь Пугачев оставался не более недели, а затем отправился на Добрянский форпост, где встретил множество беглых русских, выдерживавших карантин.

– Как, братцы, являются на форпосте? – спрашивал Пугачев.

– Ты как придешь к командиру, – говорили люди бывалые, – так он тебя спросит, откуда ты и что за человек? Ты скажи: я родился в Польше и желаю идти в Россию; тогда тебя не станут больше спрашивать, а если ты скажешься, чьим из России, то сделают привязку.

Пугачев так и сделал.

– Откуда ты? – спросил его майор Мельников.

– Из Польши.

– Какой ты человек и как тебя зовут?

– Я польский уроженец; зовут меня Емельян Иванов, сын Пугачев[228].

Командир форпоста приказал записать его имя в книгу и отправил в карантин, где его не раздевали, а заставили перейти через огонь, и потом доктор посмотрел ему в глаза.

– Ты здоров, – проговорил он, – но надобно тебе высидеть в карантине шесть недель.

В карантине Пугачев познакомился с таким же выходцем, как он, беглым солдатом 1-го гренадерского полка, Алексеем Семеновым Логачевым. Оба они признались друг другу: один – что он беглый солдат, а другой – что он беглый донской казак, и условились идти вместе на поселение на Иргиз, в дворцовую Малыковскую волость. «А как есть им обоим было нечего, то работали тут в Добрянке у жителя Косоротова баню»[229].

По окончании карантина Пугачев и Логачев 12 августа 1772 года явились к майору Мельникову, от которого и получили паспорты [230] для свободного прохода на Иргиз. Не имея ни денег, ни запасов, они отправились к добрянскому купцу Кожевникову, часто приносившему в карантин милостыню, и получили от него на дорогу целый хлеб.

– Куда же вы теперь идете? – спросил Кожевников.

– Идем на Иргиз.

– Кланяйтесь там отцу Филарету, меня на Иргизе все знают.

Пугачев запомнил это имя и впоследствии широко воспользовался поручением Кожевникова.

Из Добрянки Пугачев и его спутник направились в деревню Черниговку, к знакомому ему жителю Коверину, а оттуда к Осипу Коровке. Последний пенял Пугачеву, что так долго не приезжал, и, не видя сына, спрашивал: где он?

– Я сына твоего оставил в Ветке, – отвечал Пугачев, – нанял ему лавку и посадил торговать серебром. Теперь я поеду на Иргиз и там жить буду, а если там жить будет худо, то можно уехать на Кубань, куда ушли некрасовцы.

Коровка хотя и не поверил всем рассказам Пугачева, но, но усиленной его просьбе, дал ему пять рублей на дорогу и возвратил оставленную у него лошадь, на которой тот и приехал опять в Черниговку. Переночевав у Коверина, Пугачев и Логачев наняли соседнего жителя Алексея Родионова довезти их до села Казанки, но, отъехав от слободы Черниговки верст с тридцать, столкнули Родионова с телеги и сами уехали степями к Дону, переехали через реку на Медведицком перевозе и мимо Трехостровянской станицы проехали прямо в Глазуновскую станицу[231]. Здесь путники узнали все подробности происшедших в Царицыне беспорядков и о том сочувствии, которое было оказано Богомолову как со стороны царицынского населения, так и донских казаков. Никто не мог сказать только, какая судьба постигла человека, называвшегося императором Петром III. Таинственность, которой окружено было отправление Богомолова в Сибирь, была поводом ко многим нелепым слухам: по станицам войска Донского, в Царицыне, в Казанской губернии и даже в Сибири рассказывали, что назвавшийся Петром III бежал и скрылся неизвестно куда. Все эти рассказы подействовали на Пугачева, и под впечатлением их он торопился оставить Глазуновскую станицу и через Камышенку и Саратов приехал с Логачевым в Симбирскую провинцию, в дворцовое село Малыковку[232].

Явившись к управителю, они предъявили свои паспорта.

– Вам надобно ехать в Симбирск и там записаться, – сказал управитель.

Пугачев и Логачев просили остаться в Малыковке на несколько дней, пока отдохнут их лошади. Управитель позволил, и они, не теряя времени, отправились в Мечетную слободу (ныне город Николаевск, в Самарской губернии), находящуюся в 100 верстах от Малыковки, искать раскольничьего старца Филарета, которого и нашли в скиту Введения Богородицы. Передав Филарету поклон Кожевникова, Пугачев прибавил, что он раскольник, был в Ветке и Стародубских раскольнических слободах. Филарет был очень рад и обласкал незнакомца. Среди разговора Пугачев узнал от Филарета о происшествиях на Яике и о положении казаков.

– Яицким казакам, – говорил Филарет, – великое разорение, и они помышляют бежать к Золотой мечети.

– Нет, – заметил Пугачев, – лучше бежать туда, куда бежал Некрасов.

Мысль воспользоваться неудовольствием казаков, подговорить их к побегу и сделаться их атаманом воскресла у Пугачева и казалась легко исполнимой[233].

– Я поеду сам на Кубань, – говорил он, – и буду уговаривать к тому яицких казаков.

– Поезжай на Яик, – отвечал Филарет, – и скажи казакам, что ты можешь их провести туда; они с тобой пойдут с радостью, да и мы все пойдем. Если тебя на Яике не примут и ничего там не сделаешь, в Симбирск не езди; там хотя и запишут, но не скоро, а поезжай лучше в Казань.

– Да ведь у меня и в Казани знакомых нет ни единого человека, – заметил Пугачев.

– У меня есть в Казани приятель, купец Василий Федорович Щолоков, он наш старовер, человек добрый и хлебосол. Буде я с тобой сам в Казань не поеду, так скажу тебе, где его сыскать, а там он за тебя постарается и попросит.

Пугачев поблагодарил Филарета и, чтобы вернее отделаться от отправления в Симбирск, просил его замолвить слово малыковскому управителю. Филарет согласился, и они вместе с Логачевым поехали обратно в Малыковку. По дороге, в селе Терсах, Пугачев купил пуд меду и, подарив им управителя, получил разрешение остаться в Малыковке до Крещения. Желая воспользоваться этим временем и побывать в Яицком городке, Пугачев решился расстаться с Логачевым.

– Ты, Алексей, теперь иди куда хочешь, – сказал он, – а я стану здесь жить с отцом Филаретом.

Пугачев обманул Логачева[234] и через несколько дней уехал вместе с Филаретом в Мечетную слободу (ныне Николаевск Самарской губернии), где остановился у тамошнего жителя Степана Косова, а Филарет отправился в свой монастырь [235].

У Косова Пугачев оставался недолго: мысль воспользоваться волнениями на Яике, подговорить казаков уйти с ним на Кубань не покидала его. Окрестив у Косова ребенка и узнав, что тесть Косова, крестьянин Семен Филиппов, собирается ехать на Яик с хлебом, Пугачев воспользовался таким удобным случаем[236].

– Возьми, Семен Филиппович, и меня с собой на Яик, – говорил он, – я хочу ехать туда купить рыбы и взыскать по векселю с брата своего сто рублей.

Заняв денег у старца Филарета, Пугачев отправился в путь, и чем ближе подъезжал он к Яику, тем труднее ему было скрывать истинные свои намерения: он чувствовал потребность высказаться. Будучи кумом Косова и считая Филиппова близким себе человеком, Пугачев не счел нужным таиться.

– Что, Семен Филиппович, – спрашивал Пугачев, – каково жить яицким казакам?

– Им от старшин великое разорение, – отвечал Филиппов, – и многие уже разбежались.

– Так вот что я тебе поведаю, Семен Филиппович, ведь не за рыбой я на Яик-то еду, а за делом. Я намерен подговорить яицких казаков, чтоб они, взяв свои семейства и от меня жалованья по двенадцать рублей, бежали на Кубань и, поселившись на реке Лабе, отдались в подданство турецкому султану. У меня оставлено на границе товару на двести тысяч рублей, которыми я бежавшее Яицкое войско и коштовать буду. А как за границу мы перейдем, то встретит нас турецкий паша и даст еще до пяти миллионов рублей. Ты сам видишь, какое ныне гонение на яицких казаков, так хочу я об этом с ними поговорить, согласятся или нет идти со мной на Кубань.

– Как им не согласиться, – поддакнул Филиппов, – у них ныне идет разорение, и все с Яику бегут. Ты скажи им только об этом, так они с радостью побегут за тобой. Но за что ты им такое жалованье давать станешь? Бога ради, что ли?

– Я буду у них атаманом войсковым.

– Пожалуй, за деньги они атаманом тебя сделают и пойдут с тобой с радостью.

– А когда я буду атаманом, – заметил шутя Пугачев, – так тебя старшиной сделаю.

– Спасибо, и я с вами пойду, – отвечал с такой же шуткой Филиппов, – так не оставь, пожалуй, и меня.

На этом разговор пока остановился и более не возобновлялся[237]. Подъезжая к Яицкому городку, путники остановились ночевать на реке Таловой, на умете (постоялом дворе), стоявшем в Сызранской степи и находившемся от Яицкого городка в 60, а от Иргиза в 70 верстах. Содержателем умета был пахотный солдат Степан Оболяев, известный окрестным жителям под именем Еремина Курица, потому что сам он «всегда оное слово употребляет и в шутку, и вместо бранного слова».

Родившись в селе Назайкине, Симбирского уезда, Оболяев с детства жил среди яицких казаков в работниках и большей частью в доме Тамбовцевых[238]. Он хорошо знал, что делалось в Яицком войске, и был знаком со многими казаками. Приезжая на умет, они делились с Оболяевым своим горем, жаловались на притеснения старшин и говорили, что так им жить нельзя, что они готовы бежать всем войском[239]. Оболяев, как человек добрый, скорбел вместе с казаками и добродушно делился своими впечатлениями со всеми приезжавшими. Это добродушие и простота причинили ему в будущем большую беду.

Попросившись ночевать, приезжие вошли в избу, и, пока Филиппов варил рыбу на ужин, Пугачев подсел к уметчику.

– Что ты за человек и как тебя зовут? – спросил Пугачев.

– Степан Оболяев, пахотный солдат. А твоя милость какой человек, откуда и куда едешь?

– Я купец, приехал из-за границы, зовут меня Емельяном Ивановым Пугачевым, а еду я на Яик для покупки рыбы. Каково живут яицкие казаки?

– Худо, очень худо им жить, – отвечал Оболяев, – старшины их обижают, и они, убив атамана, бегают кто где; их ловят, сажают в тюрьму; они было шарахнулись идти все в Астрабад, да не пустил их генерал Фрейман.

– А не поедут ли они со мной на Кубань, – спросил Пугачев, – я бы их туда провел, где живут некрасовцы.

– Как не поехать, поедут.

– Да нет ли здесь кого из казаков, я бы с ними поговорил?

– Как не быть! Есть тут два брата, и живут близехонько.

То были два казака, Григорий и Ефрем Закладновы, приехавшие в степь для ловли лисиц и жившие в землянке, вблизи Таловского умета.

– Не можно ли за ними послать? – спросил Пугачев.

Оболяев обещал и в это время увидел проезжавшего мимо умета казака Ивана Персианова, также охотившегося.

– Пришли, брат, ко мне Гришу Закладнова! – крикнул Оболяев. – Скажи ему, что у меня есть к нему нуждица и что спрашивает его приезжий.

Закладнов, однако, долго не ехал, и тогда Оболяев отправился сам за ним и привел на умет обоих братьев.

– Кто меня спрашивает? – говорил Григорий Закладнов, входя в избу.

– Вот тот человек, – отвечал Оболяев, – который тебя спрашивает.

– Ты что за человек и откуда?

Пугачев назвал себя купцом из-за границы и, отведя в сторону под сарай братьев Закладновых и Оболяева, стал их расспрашивать.

– Скажите, пожалуйста, господа казаки, – говорил он, – но только не утаивая, какие у вас происходят обиды и разорения от старшин и как вам живется на Яике?

– Нехорошо, – отвечал Григорий Закладнов, – казаки в смятении, одного генерала убили и за то многих побрали под караул, а других сыскивают. Мы было собрались всем войском бежать в Астрабад…

– Зачем в Астрабад, – перебил Пугачев, – я могу вас провести на Кубань, куда с Дона некрасовцы сошли, но будут ли на то ваши казаки согласны?

– Как не согласиться, если вы возьметесь провести.

– Ну, хорошо, вот я поеду в городок и посмотрю ваши обряды; может быть, я там с кем-нибудь из войсковой стороны и поговорю, только смотрите же вы-то, братцы, никому из казаков старшинской стороны об этом не сказывайте.

Попрощавшись с Закладновыми, Пугачев возвратился в избу и сел ужинать с Филипповым. На следующее утро они оставили умет и поехали к Яику.

– Знаешь ли ты, – спрашивал Пугачев Филиппова, – яицких казаков Дениса Пьянова и Толкачевых, так я бы у них остановился.

– Слыхал я, – отвечал Филиппов, – что на Яике есть раскольник казак Денис Пьянов.

Добравшись до Яицкого городка 22 ноября 1772 года, путники отыскали дом казака Пьянова и въехали прямо к нему во двор[240].

Глава 6

Пугачев в Яицком городке. – Разговор его с казаком Ивановым. – Принятие имени Петра III. – Возвращение в Малыковку. – Арест. – Отправление в Казань. – Казанские «черные тюрьмы». – Перевод на тюремный двор. – Арестант Дружинин. – Бегство из Казани. – Меры к поимке бежавших.

Яицкий городок далеко еще не имел спокойного вида; многие казаки разбежались, и дома их были пусты. Оставшиеся в городке жители находились под впечатлением полученного из Оренбурга известия, что многих товарищей ожидает смертная казнь, жестокое наказание и ссылка. 17 сентября 1772 года следственная комиссия закончила свою деятельность и, составив сентенцию, отправила ее в Петербург на утверждение Военной коллегии. По этой сентенции 12 человек наиболее виновных приговорены к четвертованию, 47 человек – к повешению, 3 человека – к отсечению головы, 20 человек – к наказанию «по казачьему обыкновению» нещадно плетьми, 8 человек – к наказанию плетьми, с тем чтоб, обрив им бороды, отослать на службу в полки 2-й армии.

При производстве следствия оказались 53 человека бежавшими, у которых, по мнению комиссии, следовало отобрать имение и самих их, когда они явятся, повесить. «Детей же их мятежничьих, – писала комиссия[241], – каковых по присланному от Яицкой комендантской канцелярии списку значится, от 15 лет и свыше, 316 человек, в рассуждении отцов их учиненного злодейства, дабы впредь и от них, яко происшедших от рода злодейственного, такового ж поползновения и расширения к злу последовать не могло, во истребление и пресечение оного годных написать в полки в солдаты, а негодных в страх другим наказать: от 15 до 17 лет розгами, а с 17 лет и выше плетьми». Что же касается всех остальных казаков, которых по ревизии насчитывалось 2461 человек, то наказание их следственная комиссия представила на усмотрение высшего начальства.

Итак, каждый казак ожидал наказания, и все были в страшном унынии и отчаянии, а между тем по городу и на базаре ходил странный слух, что в Царицыне проявился государь. Слух этот с каждым днем приобретал все большую и большую силу[242].

– Здесь слышно, – начал Пьянов, оставшись наедине с Пугачевым, – что проявился какой-то в Царицыне человек и назвал себя государем Петром Федоровичем, да Бог знает, теперь о нем слуху нет: иные говорили, что он скрылся, а иные, что его засекли.

Пугачеву пришла мысль воспользоваться таким слухом в свою пользу, для осуществления заветной его мечты увести яицких казаков на Кубань или Терек.

– Это правда, что в Царицыне проявился государь, – отвечал он Пьянову, – и он есть подлинный царь Петр Федорович. Хотя его в Царицыне поймали, однако же он ушел, и вместо его замучили другого.

– Как можно этому статься, ведь Петр Федорович умер.

– Неправда, – говорил Пугачев, все более и более увлекавшийся и входивший в свою роль. – Он так же спасся в Петербурге от смерти, как и в Царицыне.

Пьянов выразил сомнение, и Пугачев на этот раз не считал нужным убеждать его. Он переменил разговор и пошел прямо к заветной цели.

– Каково живется казакам? – спросил Пугачев.

– Худо, – отвечал Пьянов, – мы разорены от старшин, и все наши привилегии нарушены.

– Как не стыдно вам терпеть такое притеснение в привилегиях?

– Что делать, видно, так тому и быть.

– Так не лучше ли вам выйти со мной с Яика в турецкую область на реку Лабу?

– Наши казаки все будут рады идти с вами, да только как же мы пройдем татарские орды?

– Орда, которая здесь кочует, нам рада будет, она нас встретит и проводит.

– С чем же нам бежать, мы все люди бедные.

– На выход я вам дам на каждую семью по двенадцать рублей.

– Где ты деньги-то возьмешь? И что ты подлинно за человек? – спросил Пьянов.

– Я купец, заграничный торговый человек. У меня на границе оставлено двести тысяч рублей, да на семьдесят тысяч рублей товару, из которого я, если Яицкое войско согласится со мной бежать, то и коштовать его буду. А по приходе на границу встретит нас всех с радостью турецкий паша, и если придет нужда войску на проход, то паша даст еще хотя до пяти миллионов.

Пьянов с удивлением выслушал все обещания Пугачева и не верил его словам.

– Статочное ли все это дело, – говорил он в недоумении, – ведь таких больших денег ни у кого не может быть, кроме государя.

Замечание это магически подействовало на Пугачева; он увлекся и перешел за черту, с которой возврата уже не было…

– Я ведь не купец, – говорил с жаром Пугачев, – я государь Петр Федорович; я-то и был в Царицыне, да Бог меня и добрые люди сохранили, а вместо меня засекли караульного солдата.

Пьянов был озадачен; он не знал, верить ли своим ушам или не верить.

– Как тебя Бог сохранил, – спрашивал он, – и где ты так долго странствовал?

– Пришла гвардия и взяла меня под караул, да капитал Маслов отпустил. Я ходил в Польше, Цареграде, был в Египте, а оттуда пришел к вам на Яик.

– Хорошо, государь, – сказал Пьянов, – я поговорю со стариками и что они скажут, то я и вам скажу.

Итак, вот при каких обстоятельствах Пугачев неожиданно для самого себя принял имя Петра III[243].

Высказавшись Пьянову, Пугачев струсил и, желая узнать, какое впечатление произведет его мнимое признание на казаков, стал ежедневно посещать базар, чтобы прислушаться к народному говору, но не слышал там никаких рассказов, кроме жалоб казаков на их тяжелое положение. Спустя несколько дней на том же базаре он встретился с Пьяновым, возвращавшимся домой.

– О вашем величестве, – говорил Пьянов, – что вы за нас, бедных, вступиться намерены и хотите провесть на Кубань, я сказывал казакам Черепанову, Коновалову и Антонову. Они рады с вами идти, да только сказали, что это дело великое, так надо со всеми казаками об этом поговорить тогда, когда они соберутся вместе на багренье.

– Ну хорошо, – отвечал ободрившийся Пугачев, – но только ты до времени об этом никому не сказывай.

Прожив неделю в Яицком городке и накупив рыбы, Пугачев и Филиппов поехали обратно в Мечетную[244]. По дороге Семен Филиппов, имея более тяжелые возы, отстал, а Пугачев, воспользовавшись этим, уехал вперед один и приехал на Таловый умет.

– А Семен разве от тебя отстал? – спросил Оболяев, увидя Пугачева.

– Старый черт, – отвечал он, – наклал тяжелые возы рыбой, так лошади у него устали, а мне ведь не дожидаться.

– У кого ты был на Яике; говорил ли ты с кем, что хочешь провести на Кубань, и согласны ли казаки?

– Я довольно по городу погулял и весь обряд казаков видел. Жил я у казака Пьянова в доме, обо всем, о чем я говорил с тобой и с Закладновыми, сказывал как ему, так и другим казакам. Идти на Кубань они согласны, только положили на совете, чтобы мне приехать на Яик о Рождестве, когда соберутся все казаки на багренье.

Переночевав на умете и видевшись с казаком Григорием Закладновым, приезжавшим на умет за покупкой хлеба, Пугачев отправился далее.

– Я теперь поеду в Мечетную, – говорил он Оболяеву и Закладнову, – и оттуда назад скоро буду, ожидайте.

Между тем Филиппов, оставшись один и размышляя по дороге о всем происшедшем в городке, струсил. Опасаясь попасть в соучастники Пугачева и в число лиц, подговаривавших казаков к побегу, Филиппов по приезде в Мечетную тотчас же отправился к смотрителю Федоту Фаддееву и сотскому Протопопову и рассказал им все то, что от Пугачева слышал. Узнав, что Пугачева нет в Мечетной и что он вместе с Косовым поехал в Малыковку, Фаддеев отправил туда сотского Протопопова с несколькими человеками, которые арестовали Пугачева и представили к Малыковским управительским делам[245]. Пугачев признался, что он беглый донской казак Зимовейской станицы, что действительно «смейчись и пьяный» советовал казакам бежать на Лабу, но безо всякого дальнего намерения, что, возвратившись с Лика, он сам приехал в Малыковку, чтоб явиться для определения к жительству на реке Иргизе в Симбирскую провинциальную канцелярию, но не мог и того сделать потому, что был арестован. Канцелярия дворцовых управительских дел не поверила этим словам, освидетельствовала Пугачева, заметила на теле его знаки как бы от кнута и потому, признав его подозрительным, 19 декабря 1772 года отправила в Симбирскую провинциальную канцелярию[246]. По дороге Пугачев пытался было подговорить своих конвойных отпустить его, сказав ложно, что у старца Филарета оставлены его деньги, которые он обещал конвойным, но попытка эта не удалась, и он, скованный, был привезен в Симбирск[247]. Отсюда Пугачева отправили в Казань, и 4 января 1773 года он был принят в Казанской губернской канцелярии. Губернатор, генерал-поручик фон Брандт, приказал содержать его под крепким караулом, «освидетельствовать и допросить, чем он был наказан, кнутом или плетьми, и о причине его побега в Польшу».

Пугачева допросили; он показал то же, что и в Малыковке, прибавив, что ни кнутом, ни плетьми сечен не был, а сек его полковник Денисов за то, что упустил лошадь. Показание это было признано удовлетворительным, и Пугачев вместе с другими арестантами помещен под губернской канцелярией в «черных тюрьмах». Здесь он не оставался праздным, и, зная о тесном соединении раскольников, их готовности поддержать своего единоверца, Пугачев стал выдавать себя за раскольника и говорил всем, что не знает за собой вины, а страждет за «крест и бороду». Этого было достаточно, чтобы приходившие в тюрьму для подаяния раскольники приняли в нем участие, причем от одного из них, Ивана Седухина, он узнал случайно, что старец Филарет, у которого он жил на Иргизе, приехал в Казань, чтобы заказать написать две раскольничьи иконы[248].

Вспомнив, что еще на Иргизе Филарет советовал ему поселиться в окрестностях Казани, обещая попросить раскольника купца Щолокова оказать ему покровительство, Пугачев просил Седухина передать от него письмо Филарету. В этом письме он просил старца похлопотать об его освобождении. Не имея знакомых среди административных лиц, Филарет решился обратиться с просьбой к Щолокову, но как тот в то время уехал в Москву по своим торговым делам, а Филарету необходимо было ехать на Иргиз, то последний оставил Щолокову письмо, в котором писал, что в Казанской губернской канцелярии содержится донской казак Емельян Иванов, который страждет, по поклепному делу, за крест и бороду. Филарет просил, чтобы Щолоков Бога ради постарался об его освобождении и попросил о том присутствующих и секретаря.

Уезжая из Казани, Филарет не дал никакого ответа Пугачеву, и прошло несколько томительных недель, прежде чем заключенный мог узнать, что делается в его пользу. Однажды, сидя у окна, Пугачев увидел проходившего мимо тюрьмы купца, а вслед за тем послышались радостные восклицания товарищей.

– А вот Василий Федорович Щолоков идет, – говорили арестанты, – никак он приехал из Москвы.

Щолоков был человек очень добрый, часто приходил сам в острог подавать милостыню или присылал мальчика с калачами для раздачи их арестантам. И действительно, на другой день после приезда его из Москвы мальчик раздавал уже калачи заключенным.

– Чей ты мальчик, – спросил, как бы не зная, Пугачев, – и от кого ходишь с калачами?

– Я хожу со двора Василия Федоровича Щолокова.

– Пожалуй, мальчик, скажи, чтобы Василий Федорович, Бога ради, пришел ко мне; скажи ему, что я донской казак и имею до него нуждицу.

Спустя несколько дней Щолоков зашел в «черную».

– Кто здесь донской казак Емельян Иванов? – спросил он.

– Я, – отвечал Пугачев. – Не ваша ли милость Василий Федорович Щолоков?

Щолоков отвечал утвердительно.

– Отец Филарет, – говорил Пугачев, – приказал вашей милости кланяться и просить, чтоб обо мне, бедном, постарались, попросили губернатора и кого надобно.

– Давно ли ты отца Филарета видел?

– Меня взяли от отца Филарета еще в Филипповки.

– А по какому делу ты сюда прислан?

– Но поклепному делу, за крест и бороду.

– Добро, миленький, я схожу к губернатору и секретарю и их попрошу.

– Бога ради, – упрашивал Пугачев, – постарайся о свободе моей и посули ты губернатору хотя сотню или больше рублей, также и секретарю, у которого мое дело.

– Хорошо, хорошо, попрошу, – отвечал Щолоков.

– Так обещайте же подарить кого надобно; у меня деньги, слава богу, есть, – говорил ложно Пугачев, – и они лежат у отца Филарета, и, как скоро вы к нему напишете, он тотчас вам их пришлет.

Подарив Пугачеву рубль, Щолоков чрез несколько дней отправился к секретарю, титулярному советнику Абрамову, в руках которого было дело о Пугачеве.

– С Иргиза старец Филарет, – говорил Щолоков, – пишет мне, что здесь содержится колодник Емелька в притеснении и чтоб я постарался об его освобождении. Если его дело не велико и не противно законам, то сделайте милость, вдаль его не притесняйте, за что старец вам служить будет.

– Мне ничего не надо, – отвечал Абрамов, – а когда дело рассмотрено будет, тогда резолюция последует.

Щолоков не решился просить более, но при свидании с Пугачевым, желая избежать докучливых просьб, обнадежил его, что губернатору и секретарю о нем сказано.

– Секретарю-то обещал ли ты? – спрашивал Пугачев.

– Я ему двадцать рублей обещал, – сказал Щолоков, – обманывая Пугачева и желая отделаться от него.

Последние слова давали Пугачеву надежду при содействии секретаря избавиться от неволи[249]. Желая определить, насколько он может считать секретаря своим покровителем, Пугачев заявил, что наложенные на него кандалы очень тяжелы, что они обломили ему руки и ноги, и просил дозволения снять их. Секретарь потребовал к себе арестанта, и «как его привели, то не говорил с ним ни слова и, только сидя за столом, на него поглядывал».

Пугачев принял это за участие и с своей стороны стал просить секретаря облегчить его участь.

– Пожалуйста, постарайтесь о моей свободе, – говорил он, – а вашей милости Щолоков отдаст двадцать рублей, которые обещал.

– Ступай в свое место, – ответил сердито секретарь и махнул рукой.

Арестанта отвели опять в «черную», но вскоре он снова заявил, что болен, и просил снять с него кандалы. Содержатель арестантов Лузин отправился в губернскую канцелярию спросить разрешения у Абрамова.

– Пугачев болен, – говорил Лузин, – так не снять ли с него ручные кандалы?

– По определению губернатора, – отвечал Абрамов, – велено его содержать в одних ножных кандалах, почему если он болен, то ручные кандалы снять с него можно, а впрочем, как хотите.

Капитан Лузин приказал снять с Пугачева кандалы и положить ему на ноги только легкие железа. Все шло, по-видимому, весьма удовлетворительно для колодника, и обстоятельства складывались так, что положение Пугачева с каждым днем улучшалось. Просидев в «черных тюрьмах» до второй половины марта 1773 года, Пугачев вместе с прочими арестантами был переведен на тюремный двор, так как по ветхости дома губернаторской канцелярии решено было его перестроить. На тюремном дворе колодники пользовались относительно большей свободой, как это видно из инструкции, данной караульным офицерам.

«Понеже, – сказано в этой инструкции[250], – вступаемые в казанскую губернскую канцелярию колодники до окончательного о них решения перед сим содержались под губернской канцелярией в черных тюрьмах, а как ныне каменную канцелярию за ветхостью, к построению вместо оной новой, начали ломать, а колодников, кроме тюремного двора, содержать негде и как в том тюремном дворе прежде колодники содержались единственно только те, кои следуют в ссылку в Сибирь и оным производятся кормовые деньги, а в мир их для прошения милостивы отпускать не велено. Выше объявленным же содержащимся по делам колодникам кормовых денег не производилось, того ради, по указу ее императорского величества и по резолюции его высокопревосходительства г. генерал-поручика и казанского губернатора Якова Ларионовича фон Брандта с товарищи, велено всех содержащихся теперь в Казанской губернской канцелярии колодников, для содержания, отослать на тюремный двор. Находящемуся при оном караульному офицеру дать письменный приказ и велеть оных колодников, отделя от каторжных, содержать в особливой казарме и для прошения милостины отпускать за пристойным караулом на связках в мир, подтверди притом накрепко, чтобы под видом оных тех колодников, коим деньги производятся, отнюдь в мир отпускаемо не было».

Пугачев не принадлежал к этой последней категории, так как в списке, при котором он 27 марта был приведен вместе с другими арестантами на тюремный двор, было написано: «казак безызвестный Емельян Иванов по губернаторской экспедиции». Такая отметка в списке была сделана в ожидании решения участи Пугачева на представление губернатора, полагавшего бить его кнутом и сослать в Сибирь. Императрица 6 мая приказала наказать Пугачева плетьми и послать, «как бродягу и привыкшего к праздной и продерзостной жизни, в город Пелым, где употреблять его в казенную работу такую, какая случиться может, давая за то ему в пропитание по три копейки на день».

10 мая князь Вяземский, письмом на имя казанского губернатора, сообщил высочайшее повеление, но пока оно достигло по назначению, преступника не было уже в Казани.

Получив с переводом на тюремный двор относительно большую свободу и право ходить в город, Пугачев воспользовался этим в самых широких размерах и понемногу приготовил для себя все средства к побегу. Чтобы лучше ознакомиться с топографией города, он чаще других ходил на Арское поле, куда водили арестантов на работу, а оставаясь в тюрьме, старался показаться набожным, был скромен и послушен. Арестанты любили Пугачева, но особенно близок к нему был бывший купец пригорода Алата[251] Парфен Дружинин[252].

Однажды, сидя в остроге, Пугачев и Дружинин были поражены ужасным видом проведенного мимо них, только что наказанного кнутом за смертоубийство, колодника Новоселова.

– Что, брат Емелька, – говорил Дружинин, – того и смотри, что и нас с тобой также выведут да пороть станут.

– Что же делать, – отвечал Пугачев, – чем переменить?.. Разве бежать отсюда.

– Да как же бежать-то и куда?

– А вот как бежать: нас для работы гоняют на Арское поле, а теперь в реке полая вода, так, когда караул будет не велик, сядем мы с тобой в судно, да и были таковы…

– Ну а куда же мы побежим?

– Прямехонько выедем на Иргиз, – отвечал Пугачев.

Дружинин согласился и решился воспользоваться тем, что к нему допускали в острог для свидания 17-летнего сына Филимона и жену Домну Степанову, поселившуюся в Казани и проживавшую в разных семействах родственников[253], преимущественно же у свояка Дружинина, священника Благовещенского собора Ивана Ефимова. Объявив им о своем намерении бежать из острога, Дружинин поручил сыну купить лодку, и хотя последний исполнил приказание отца, но арестанты не могли найти удобного случая к побегу, а между тем вода в реке спала и намерение их осталось неисполненным. Желания вырваться на волю и избежать наказания были, конечно, настолько сильны, что Пугачев и Дружинин стали изыскивать средства, как бы бежать сухим путем.

– Пешим бежать никак нельзя, – говорил Пугачев, – а надобно непременно купить лошадь.

– Конечно надо, – отвечал Дружинин.

– А деньги-то где?

– Лошадь-то я куплю; только когда мы уйдем из острога, куда денемся?

– Мало ли места, куда можно бежать: на Яик, на Иргиз, а не то на Дон… Об этом ты уже не пекись, найдем дорогу, лишь бы только отсюда выбраться… Только вот что, не подговоря с собой караульного солдата, уйти нам будет не только трудно, но и невозможно.

Дружинин разделял мнение своего товарища, и тогда же решено было, что он купит лошадь, а Пугачев подговорит к побегу одного из караульных солдат. Выбор пал на солдата Григория Мищенку, недавно зачисленного на службу из числа выведенных из Польши беглых дезертиров[254].

– А что, служивый, – говорил ему однажды, посмеиваясь и как бы шутя, Пугачев, – служить ли ты здесь хочешь или бежать на волю?

– Я бы давно бежал, – отвечал Мищенко, – да не знаю куда?.. Видишь ли, далеко ушел я от своей стороны-то.

– Бежим со мной да вот с этим человеком, – говорил Пугачев, указывая на Дружинина.

– Пожалуй! Я готов с вами бежать куда хотите, – отвечал Мищенко.

Итак, одно дело было сделано, оставалось купить лошадь. Дружинин поручил это дело своему сыну, который, опасаясь наказания как пособник, отговаривал отца от бегства и отказывался купить лошадь. Дружинин «за то на него весьма огорчился и клял его страшной клятвой, что если он того не исполнит, то он его проклянет. Сын, как видно, не хотя быть под такой клятвой, сказал ему, что лошадь купит», и на другой день, придя в острог, объявил, что лошадь и телега куплены и поставлены на дворе свояка, священника Ивана Ефимова. Дружинин сообщил о том Пугачеву.

– Хорошо, – отвечал тот, – только теперь нам надобно отыскивать место, где бы эта телега приготовленная стояла.

– У меня есть знакомый поп, так мы поутру выпросимся у офицера для нужды к нему и там посидим маленько, а сыну своему прикажу я, чтоб он с телегой дожидался нас у церкви, которая против попова двора.

План этот был принят, и Дружинин, отдав соответствующие приказания сыну, приказал жене с остальными детьми ехать не в пригород Алат, а в лежавшую вблизи от него татарскую деревню Чирши[255].

– Ну, Пугачев, – говорил он дня через четыре, – я сыну своему приказал, чтобы сегодня приезжал к церкви и нас бы смотрел у попова двора, так попросимся мы теперь у офицера.

– Хорошо, – отвечал Пугачев, и оба арестанта в 8 часов утра, 29 мая, отправились к караульному офицеру, прапорщику Зыкову.

Арестанты просили офицера отпустить их к священнику Ивану Ефимову, для прошения милостыни, но так как большая часть конвойных была отправлена на работу с арестантами и в остроге оставалось мало солдат, то Зыков отказал в их просьбе и обещал отпустить после, когда колодники возвратятся с работы. Часу в десятом утра Пугачев и Дружинин снова обратились с просьбой, и тогда прапорщик Зыков, назначив к ним конвойными Дениса Рыбакова и пожелавшего сопровождать их солдата Григория Мищенко, приказал им «далее объявленного священника с теми колодниками никуда не ходить и чрез полчаса быть обратно на тюремном дворе»[256]. Приказание это не было исполнено, и трое из отпущенных не возвратились, а четвертый пришел в девятом часу вечера совершенно пьяный.

Придя в дом священника Ефимова и поздоровавшись с ним, Дружинин вынул несколько денег из кармана и просил попа послать за вином, пивом и медом, говоря, что желают выпить от тоски. Ефимов вместе с соборным дьячком Петром Ивановым тотчас же отправились в кабак и купили там вина на 15, пива на 7 и меду на 14 коп. Выпив по две чарки вина и по стакану пива и меду, Пугачев и Дружинин подпаивали больше солдата Рыбакова, как человека, не знавшего о намерении их бежать. Когда Рыбаков совсем опьянел, тогда они попрощались со священником и сказали, что пойдут на тюремный двор. Проводив гостей до ворот, священник запер их и возвратился домой, а они четверо отправились далее и, отойдя несколько шагов, увидели кибитку с лошадью, которой правил Дружинина сын Филимон. Чтобы Рыбаков не догадался, Дружинин закричал сыну:

– Эй, ямщик, что возьмешь отвезти в кремль?

– Пять копеек.

– Ну, постой, отвези.

Филимон подъехал, а Пугачев и Дружинин посадили сперва пьяного Рыбакова в телегу, потом сели сами с Григорием Мищенко и, закрыв кибитку рогожей, поехали по большой казанской дороге. Как ни был пьян Рыбаков, но, отъехав верст восемь от Казани, он очнулся.

– Что, брат, так долго едем? – спросил он у Пугачева.

– А вот видишь, – говорил Емелька шутя, – кривой дорогой везут.

Отъехав еще с полверсты, кибитка остановилась недалеко от дворцового села Царицына. Дружинин взял в охапку пьяного Рыбакова, высадил его из кибитки, а сами, ударив, но лошади, поехали по большой дороге[257]. Пьяный Рыбаков добрел до села Царицына и упал близ управительского дома. Здесь пролежал он до тех пор, пока управитель, Петр Кондратьев, растолкав его, спросил: какой он команды и как попал в село? Не понимая, где он находится, Рыбаков отвечал только, что идет в Казань, но не знает дороги, и просил дать ему подводу. Кондратьев подводы ему не дал, а советовал идти пешком по большой дороге[258].

– Там, – сказал Кондратьев, – за беспрерывно едущими разными людьми тебе легко будет дойти до Казани, и ты к команде явиться можешь.

Рыбаков побрел и в 9 часов вечера явился к тюремному караульному офицеру, который лишь на другой день донес о побеге двух арестантов дежурному по караулам капитану Васильеву. Последний 1 июня уведомил о происшествии Казанскую губернскую канцелярию, но рапорт его был получен в канцелярии только 3 июня. Губернатор фон Брандт не придавал бегству Пугачева особого значения, хоть и сделал некоторые распоряжения к поимке беглых. Он отправил в пригород Алат капрала Семена Коршунова, чтобы разведать у тамошних жителей, не был ли там Дружинин с Пугачевым, и если был, то не знают ли, куда они уехали. Коршунов, конечно, не нашел там ни Дружинина, ни Пугачева и, поручив обывателям задержать колодников, если б они появились в пригороде, сам возвратился в Казань[259]. Тогда Брандт поручил Симбирской, Свияжской и Пензенской провинциальным канцеляриям отыскивать Пугачева и просил управителя дворцовой Малыковской волости, титулярного советника Познякова, и экономического казначея, подпоручика Максимова, принять все меры к поимке «утеклецов», причем обратить особенное внимание на иргизские поселения.

«Как живущие на Иргизах раскольники, – писал Брандт[260], – бесстрашно всяких бродяг к себе приемлют, каковых посланными командами уже много переловлено, то и есть причина думать, что показанный Пугачев с его товарищи первое прибежище иметь будет в тех раскольнических селениях. И чего ради вам, управителю, секретным образом самому тотчас следовать на иргизские селения и всеми образы стараться разведывать, не укрываются ли там вышепоказанные беглые колодники и солдат, и ежели сыщутся, то, поймав, под крепким караулом пришлите ко мне».

Позняков объехал все иргизские селения, но нигде «утеклецов» не нашел[261]. Только когда подведомственные казанскому губернатору учреждения донесли, что «утеклецы», Пугачев и Дружинин, не найдены, Брандт сообщил о побеге Пугачева Донской войсковой канцелярии и донес генерал-прокурору князю Вяземскому.

«Письмо вашего сиятельства, – писал Брандт[262], – от 10-го числа минувшего мая, в котором соизволили объявить именное высочайшее ее императорского величества повеление об учинении содержащемуся здесь раскольнику, беглому войска Донского казаку Емельяну Пугачеву, наказания его плетьми и о посылке его в город Пелым, я получить честь имел, но исполнения по тому указу не учинено для того, что предоказанный Пугачев, за три дня до получения сего вашего сиятельства письма, с часовым, бывшим при нем солдатом, бежал…»

Хотя Брандт и уверял князя Вяземского, что им приняты самые «строжайшие способы» к отысканию бежавших, но обстоятельства складывались так, что Пугачев мог спокойно развивать свои замыслы. Подписав письмо князю Вяземскому 21 июня, Брандт не отправил его с нарочным, а приказал сдать на почту, где оно и пролежало шесть дней[263]. 27 июня письмо это было отправлено из Казани в Московский почтамт и шло настолько долго, что лишь 8 августа достигло до Петербурга[264]. В этот день получил его князь Вяземский, а в 12 часов ночи 13 августа сообщил его вице-президенту Военной коллегии, графу З.Г. Чернышеву.

Известие, полученное в Петербурге о побеге Пугачева, произвело более сильное впечатление, чем в Казани, и было оценено по достоинству. Граф Чернышев в ту же ночь сделал необходимые распоряжения, и утром 14 августа были подписаны им указ оренбургскому губернатору генералу Рейнсдорпу и грамота войску Донскому:

«Как содержащийся в Казанской губернии, – писал Чернышев Рейнсдорпу[265], – войска Донского казак раскольник Емельян Пугачев, с часовым, бывшим при нем, солдатом, из Казани бежал, то государственная Военная коллегия и не оставляет вам, генерал-поручику, рекомендовать с тем, не шатается ли объявленный беглый казак Пугачев и с ним солдат, бывший при нем на часах, в селениях вашей губернии, а особливо Яицкого войска в жилищах».

Рейнсдорпу, точно так же и Донской войсковой канцелярии, предписано употребить все меры к отысканию Пугачева по хуторам и станицам, и если он будет пойман, то заковать в крепкие кандалы и «за особливым конвоем» отправить в Казань.

В войске Донском Пугачева нечего было и искать, – там его не было, а генерал Рейнсдорп 18 сентября донес Военной коллегии, что принял должные меры, но пока беглые еще не отысканы[266]. Рапорт свой Рейнсдорп подписывал в тот самый день, когда Пугачев, уже с титулом императора Петра III и окруженный значительной толпой вооруженных яицких казаков, овладел Бударинским форпостом и подходил к Яицкому городку…

Глава 7

Пугачев на Таловом умете признается Ереминой Курице, что он государь Петр III. – Свидание Пугачева с яицким казаком Григорием Закладновым. – Результаты свидания.

Отделавшись от солдата Рыбакова, беглецы направились прямо в татарскую деревню Чирши, где ожидала их жена Дружинина с остальными детьми: сыном и дочерью. Пробыв в деревне одни сутки, Дружинин купил у татарина лошадь за два рубля с полтиной, взял семью и вместе с Пугачевым и Мищенко поехали в близлежащий лес, где и простояли целый день. Ночью Дружинин ходил в пригород Алат, чтобы взять из своего дома ев. иконы, но, подойдя ко двору, увидел караул, поставленный по распоряжению капрала Коршунова. Возвратясь в лес, Дружинин сообщил о своей неудаче товарищам, и они в ту же ночь тайком проехали чрез пригород и у Куровского перевоза переправились через реку Вятку. Отсюда чрез Керженки беглецы направились к Котловке, где переехали через реку Каму и, проехав село Сарсасы, остановились поблизости его в поле. Здесь Пугачев вспомнил, что когда он содержался еще в «черных тюрьмах» под губернской канцелярией, то из Сарсас приводили арестантов, отправляемых на поселение, и конвоировавший их крестьянин Алексей Кандалинцев, узнав, что Пугачев донской казак, и предполагая, что он раскольник, познакомился с ним.

– Откуда ты прислан? – спрашивал тогда Кандалинцев Пугачева.

– С Иргиза, от отца Филарета, за крест и бороду.

– Филарет мне знаком, – заметил Кандалинцев, – и ко мне ездит.

Хотя в этом только и заключалось знакомство, но Пугачев был уверен, что если он придет к Кандалинцеву, то тот его не выдаст. Отправившись в село Сарсасы, он скоро отыскал своего казанского знакомого.

– Нет ли, брат, у тебя лошади, – говорил Пугачев, – чтобы подвезти нас верст двадцать, а то паши пристали.

– Да куда тебе ехать, – отвечал Кандалинцев, – побудь у меня.

– Ведь, видишь, мы бежали из тюрьмы, так как тебе нас держать, да и кормить-то убыточно будет.

Кандалинцев согласился с замечанием Пугачева и, запрягши лошадь в телегу, отправился вместе с ним сначала к Дружинину, а потом и далее.

– Куда ты едешь? – спрашивал Кандалинцев дорогой у Пугачева.

– Поеду на Яик, а оттуда на Иргиз.

– Так отстань ты от своих товарищей, а я с тобой сам поеду.

Предложение Кандалинцева очень понравилось Пугачеву; он сам давно желал этого, но не знал, как лучше сделать.

– Готово! – воскликнул он с радостью. – Я давно хотел ехать один.

– Как станем кормить лошадей, – говорил Кандалинцев, – так ты спрячься где ни есть; они поищут и уедут, а как уедут, так приди на ту квартиру (место), на которой остановились.

Пугачев так и сделал. Отъехав от села Сарсасы верст пятнадцать, путники остановились кормить лошадей и ночевать у одного оврага, и, как только Пугачев заметил, что Мищенко и Дружинин с семьей заснули, он потихоньку скрылся в овраге, а за ним уехал и Кандалинцев. Наутро проснувшиеся поискали ушедших, но, не найдя их, поехали на Иргиз[267], а Пугачев и Кандалинцев отправились обратно в село Сарсасы. Прожив здесь недель с пять, Пугачев с Кандалинцевым поехали в Яицкий городок, но, не доезжая верст четырех, полюбопытствовали узнать, что там делается.

– Что, молодушка, – спросил Пугачев попавшуюся им навстречу бабу, – можно ли пробраться в Яицкий городок?

– Коли есть у вас паспорты, – отвечала казачка, – так, пожалуй, поезжайте, а коли нет, так тут есть солдаты, они вас поймают.

Спрашивавшие тотчас же повернули обратно и направились на знакомый уже Пугачеву Таловый умет. Не доезжая до умета, Кандалинцев увидел мужиков Мечетной слободы, ехавших из Яика, а так как ему нужно было побывать в слободе, то и решился ехать с ними.

– Оставайся ты здесь, – сказал он Пугачеву, – а я поеду в Мечетную.

– Хорошо, – отвечал Пугачев, – мне в Мечетную ехать никак нельзя, меня там схватят, да и оставаться на степи одному и пешему нельзя, ведь тоже поймают, так продай ты Бога ради мне своих лошадей.

Кандалинцев согласился, продал лошадей за 20 рублей и уехал с мужиками, а Пугачев отправился в гости к Ереминой Курице и утром накануне Успеньева дня приехал на Таловый умет.

– А, Пугачев! – говорил Оболяев, – где это ты был и откуда тебя Бог принес?

– Из Казани, я там содержался, да Бог помог мне бежать.

– Ну, слава Богу!

– А что, брат, не искали ли меня здесь?

– Нет, не искали, – отвечал Еремина Курица.

– Что слышно на Яике? Не знаешь ли, что там делается?

– Ныне, кажется, все тихо и смирно; там теперь комендантом полковник Симонов.

– А казак Пьянов жив ли?

– Пьянов бегает, потому что на Яике проведали, что он подговаривал казаков бежать на Кубань.

Оставшись на несколько дней у Ереминой Курицы, с намерением пробраться в Яицкий городок, Пугачев искал случая встретить кого-нибудь из казаков. Он ежедневно ходил на охоту за сайгаками и, проводя весь день в степи, приходил на умет только обедать и ночевать.

Так прошло несколько дней.

Однажды, в отсутствие Пугачева, пришли на умет три беглых русских крестьянина: Афанасий Пучков, Антон Алексеев и Евдоким Федотов. Они были отправлены из Коломны, водой, на стругах в Сибирь на поселение, вместе с женами и детьми. Скученность и теснота на стругах были причинами огромной смертности среди поселенцев. Потеряв на пути жену, Пучков с другими товарищами решились бежать, и, воспользовавшись тем, что в Казани поселенцы были спущены на берег, они ушли и отправились на Иргиз, а оттуда в Мечетную слободу, жители которой советовали им пробраться на Узени, где «жить беглым свободно». Не зная, как пробраться на Узени, Чуйков и его товарищи познакомились с крестьянином Мечетной слободы Василием Носовым, признались ему, что они беглые, и просили указать им путь. Носов направил их на Таловый умет.

– Явитесь у уметчика Ереминой Курицы, – сказал Носов, – он вашу братию принимает и сыщет вам место.

Беглые отправились по указанию и 16 августа пришли на Таловый умет.

– Здесь ли живет Еремина Курица? – спрашивал Чуйков, входя в избу и видя перед собой человека, пекшего лепешки.

– Здесь, а на что он вам?

– Нас прислал к нему житель Мечетной слободы Василий Носов.

– Я Еремина Курица, а зачем он вас ко мне прислал?

Прибывшие бросились в ноги Оболяеву.

– Мы отданы на поселение в Сибирь, – говорили они, – и из Казани бежали, сыщи нам местечко.

– Хорошо, – отвечал Еремина Курица, – покуда поживите у меня, поработайте, покосите сено, а я между тем поспрошу у здешних гулебщиков, яицких казаков, не сыщут ли они вам какой работы. Здесь, у казаков, по хуторам много таких пришельцев бывает, и они паспортов не спрашивают.

– Изволь, батюшка, – говорили беглецы, – мы рады на тебя работать.

Чуйков и его товарищи разделись и расположились у Оболяева как у себя дома. Через час вошел в избу совершенно незнакомый им человек средних лет и роста, плечистый и с темно-русыми волосами. Беловатое с румянцем лицо его было обрамлено окладистой с проседью бородой, и когда он улыбался, то на левом виске близ глаза показывалась морщина. Вошедший был в одной крестьянской рубашке из толстой холстины, весьма грязной и выпачканной в крови, потому что он принес на себе убитого в степи сайгака. На ногах были у него худенькие коты, на голове – колпак из сермяжного сукна, а в руках – ружье[268]. Мы узнаем в пришедшем Пугачева.

– Я тебе, Степан Максимыч, притащил сайгака, – сказал он, – так освежуй-ка его.

– Хорошо, падежа, теперь и кстати; вот прибыли к нам гости, – отвечал Оболяев, указывая на Чуйкова и его товарищей.

– А что это за люди?

– Нам нельзя таиться, – говорили они, кланяясь Пугачеву в ноги, – вы видите бритые у нас лбы, мы беглые поселенцы, не оставьте нас.

– Хорошо, ребята, не кланяйтесь и не бойтесь, – ободрял их Пугачев с серьезным видом, – я вас не оставлю, живите здесь, а потом мы сыщем вам и место.

Пугачев отошел в сторону, а Чуйков, подойдя к уметчику, спрашивал, что он за человек и как его зовут.

– Это дубовский казак Петр Иванович, – отвечал Оболяев.

Между тем, сварив из убитого сайгака кашицу, все присутствовавшие в избе пообедали и разошлись: Пугачев пошел опять в степь, надеясь встретить там казаков, а беглые мужички отправились косить сено.

На другой или на третий день Оболяев ездил по своим делам в Яицкий городок и пробыл там несколько дней у знакомого ему казака Григория Закладнова, Последний спрашивал у уметчика, нет ли продажной недорогой лошади.

– Есть, – отвечал Оболяев, – приезжай ко мне на умет.

Закладной обещал; а между тем на умете случилось то, чего никто из живущих и подозревать не мог.

Однажды после обеда, когда беглые работники легли отдыхать, Пугачев, взяв в руки тетрадь, похожую на молитвы Богородице и другим святым[269], предложил Ереминой Курице послушать, что он будет читать.

– Надобно нам теперь, Степан Максимыч, – говорил он, – прочитать какую-нибудь статью.

– Ну хорошо, падежа, – отвечал уметчик и сел подле него.

Не будучи охотником до чтения и видя, что у Пугачева рубашка очень грязна, Оболяев предпочел вместо чтения предложить сходить в баню.

– У меня рубашки нет, – заметил на это Пугачев.

– Я дам свою, – отвечал уметчик.

Вечером они отправились в баню, и лишь только Пугачев разделся, как Оболяев заметил у него на груди знаки, оставшиеся после болезни.

– Что это такое у тебя на груди-то? – спросил Оболяев.

Пугачев промолчал, но вопрос Оболяева навел его на мысль, что уметчик спрашивает неспроста, а, вероятно, слышал от Пьянова, что, будучи в прошлом году на Яике, он называл себя Петром III. Пугачев решил воспользоваться предполагаемыми словами Пьянова и по выходе из бани, спустя час времени, подсел к Оболяеву и стал с ним говорить.

– Давеча, Степан Максимович, ты парился со мной в бане, а приметил ли ты на мне царские знаки? – спросил Пугачев.

– Какие знаки? Я не только не видывал, но и не слыхивал, что за царские знаки такие.

– Вот ты курица! О царских знаках даже не слыхал! Ведь каждый царь имеет на себе телесные знаки; вот я вам, когда яицкие казаки сюда приедут, покажу их.

Оболяев с удивлением посмотрел на Пугачева.

– Что это, Пугачев, к чему ты это говоришь, – спрашивал уметчик, – каким быть на тебе царским знакам?

– Экой ты безумный, и догадаться даже не можешь, к чему я говорю, ведь я не донской казак, как тебе сказался, а государь ваш Петр Федорович.

Услышав такие слова, Оболяев испугался, и «так как бы кожу на нем подрало». В первое время он не мог сообразить, как это к нему и в его отдаленный умет Бог принес государя.

– Как же это так, – спрашивал с недоверием Оболяев, – а я слышал, что государь Петр Федорович умер.

– Врешь! – крикнул Пугачев. – Петр Федорович жив, он не умер; ты смотри на меня так, как на него. Я был за морем и приехал в Россию в прошедшем году. Услышав, что яицкие казаки приведены все в разорение, я нарочно для них сюда приехал и хочу, если Бог допустит, опять вступить на царство. Как ты думаешь, будут ли казаки согласны на это и примут ли меня?

Испуганный Оболяев не отвечал на последний вопрос Пугачева; он кланялся только пред ним, прося не прогневаться за то, что обходился с ним, как с простым человеком.

– За что гневаться, – заметил Пугачев, – ведь ты меня не знал, да и впредь до времени никакого особого почтения при людях мне не оказывай; обходись со мной по-прежнему просто, называй казаком и, что я государь, никому, кроме яицких казаков, не сказывай, да и тем говори только таким, которые с войсковой стороны, а старшинским отнюдь о мне ничего не открывай.

– Почем мне распознать-то казаков, кто с войсковой, кто со старшинской стороны, – говорил Оболяев, – вот разве сказать о вас казаку Григорию Закладнову, он, я знаю, с войсковой стороны и хотел ко мне приехать за лошадью.

– Хорошо, открой ему, да смотри же накажи хорошенько, чтобы он сказывал только надежным людям, да так, чтобы и жены их не знали.

Оболяев обещал исполнить в точности. Через несколько дней, под вечер, приехал на Таловый умет казак Григорий Закладнов и просил уметчика показать ему обещанную лошадь. Оболяев отвечал, что лошади нет дома и что он отправил на ней своего девятилетнего племянника за хлебом на соседний умет. Закладнов стал тужить, что напрасно приехал, и на просьбу уметчика обождать возвращения племянника отвечал недосугом.

– Теперь мое дело такое, – говорил Закладнов, – что не на чем и за дровами съездить.

– Дай ты ему, Максимыч, какую-нибудь лошадь, – просил Пугачев, вмешиваясь в разговор, – пускай он поработает на ней, ведь лошади от того ничего не сделается.

Оболяев побоялся отказать государю, обещал дать лошадь на время, и как было уже поздно, то предложил Закладнову переночевать у него на умете, на что тот и согласился.

– А что, узнал ты меня? – спросил Пугачев Закладнова.

– Как не узнать, узнал! Ты купец Емельян Иванович.

Пугачев промолчал, но наутро, когда Закладнов стал собираться домой, он просил уметчика открыть тайну Закладнову.

– Поди же, – говорил Пугачев Оболяеву, – и скажи ему обо мне, а между тем и я к вам подойду и переговорю с ним о чем надобно.

Оболяев повиновался.

– Что, Гриша, как ты думаешь об этом человеке? – говорил Оболяев, указывая на Пугачева, сидевшего в базу (сарае). – Какой он человек?

– Почем мне знать, что он за человек, – отвечал Закладнов.

– Ведь это государь Петр Федорович; он говорит, что имеет на себе царские знаки, и нарочно сюда приехал на выручку к вам, войсковым казакам. Он мне приказал о себе сказать с тем, чтобы ты открыл о нем войсковой руки надежным людям.

Закладнов сначала с недоверием посмотрел на Оболяева, а потом, как бы сообразив что-то, улыбнулся.

– Что это за диво такое, – проговорил он, – конечно, Господь нас поискал.

В это время Пугачев подошел к разговаривавшим.

– Что, Гриша, – спросил он, – слышал ты обо мне от Ереминой Курицы?

– Слышал, сударь.

– Я, мой друг, не купец, а слыхал ты про государя Петра Федоровича, так я и есть государь. Поезжай ты скорее в городок и скажи войсковой стороны хорошим старикам, чтоб они ко мне приезжали и не мешкали; я избавлю их от разорения старшин и проведу на Кубань. Если они замешкаются и добра себе не захотят, то я ждать долго не буду, только меня и видели. Да смотри же, никому из старшинской стороны не сказывай, да и жене своей тоже.

– Слышу, сударь, – отвечал Закладнов и хотел было ехать, но Оболяев остановил его.

– Постой, – сказал он, – вот скоро каша поспеет, поешь да и поедешь.

Закладнов остался и завтракал с Чуйковым и его товарищами, а Пугачев с Оболяевым отдельно.

– Так как я уже объявил тебе, Гриша, – говорил Пугачев, прощаясь, – что я государь, так смотри же не забудь прислать ко мне казаков и сам с ними приезжай, да проворь скорее.

– Хорошо, – отвечал Закладнов, взял у Оболяева лошадь и с горячей вестью поскакал в Яицкий городок, где давно уж ожидали появления государя…[270]

Глава 8

Положение яицких казаков. – Приведение в исполнение приговора над виновными в убиении генерал-майора Траубенберга. – Весть в городке о появлении императора Петра III на Таловом умете; совещание казаков. – Посылка двух человек на Таловый умет. – Аудиенция Пугачева с казаками Караваевым и Кунишниковым. – Поездка Пугачева в Мечетную слободу. – Погоня. – Возвращение на Таловый умет.

Вскоре после того, как Пугачев, переговорив с Пьяновым, уехал в Мечетную, в Яицком городке распространился слух, что у Пьянова был какой-то великий человек. Слух этот дошел до коменданта, полковника Симонова, и он приказал арестовать Пьянова, но последний успел бежать. Тогда взяли жену Пьянова, продержали ее всю зиму под караулом, но ничего не добились. Она говорила только, что в доме их был купец, который купил рыбы и уехал, но что он за человек, она не знает. Таким образом, ни правительство, ни казаки не могли узнать, кто был этот человек и зачем приезжал он в Яицкий городок.

За отсутствием Пьянова приходилось верить народной молве, и казаки под самым большим секретом передавали друг другу, что в городке был сам государь Петр Федорович, который намерен объявиться и ожидает только удобного времени. При этом одни говорили, что он приедет в городок к Рождеству, а другие – что весной, когда казаки соберутся на весеннюю плавню[271]. Никто, конечно, не мог определить точного времени появления государя, но все ожидали его, и слух распространился далеко за пределы городка и облетел почти все хутора; в нем было много преувеличенного и видоизмененного.

– Слышал ли ты вести? – говорил, встретившись с Зарубиным (Чикой), казак Никифор Гребнев, возвращавшийся на свой хутор, в двадцати верстах от Яицкого городка.

– Какие вести? – спросил Зарубин.

– Вести добрые. Слышал я от Григория Закладнова, что приезжал на умет к Ереминой Курице купец, и Григорий Закладнов, быв тут же на умете, с ним разговорился, и стал купец спрашивать: какие вам, казакам, есть обиды и какие налоги? Закладнов рассказал ему, какие мы обиды несем от командиров наших. После того купец выговорил, что поедет на Яик для покупки рыбы и когда из Яика возвратится назад на умет к Ереминой Курице, то хотел прислать за Закладновым. Итак, Закладнов, оставив купца, поехал для ловли зверей, а потом означенный купец, возвратясь, послал Еремину Курицу сыскать Закладнова и когда тот приехал и ночевал с купцом, то зачал его спрашивать: «Скажи ты нам правду, что ты за человек?» На что купец сказал: «Ну, друг мой, господин казак, я скажу тебе сущую правду: ты меня признавай за государя, а я не для рыбы вашей ездил в город, а только приглядеть ваши обряды и какие командиры делают вам обиды». Когда же Закладнов спросил: «У кого ты был в Яике?» – то он сказал: «Я стоял в доме у Дениса Пьянова». Закладнов стал ему тогда говорить: «Батюшка, обиды нам делают великие: наши командиры нас бьют и гоняют, жалованье наше захватывают, и тому шесть лет, как государыня нам жалованье жалует, а они незнаемо куда употребляют. А кто о жалованье станет говорить, того сажают под караул. Без государева указа в ссылку рассылают, и государыня о том не знает. У нас прежде не было пятидесятников, а теперь оные завелись; прежде в сотне был один сотник, а теперь все новое». Итак, купец, поговоря с Закладновым, поехал с умета на Иргиз, сказав: «Ждите меня весной, я к вам буду…» Так вот, брат, вести какие! – заключил казак Гребнев.

В таком или в еще более измененном виде рассказывалась первая поездка Пугачева на Яик. Она заинтересовала почти все население, и «мы, казаки войсковой стороны, – показывал впоследствии Зарубин (Чика)[272], – все о том думали и ожидали весны; где ни сойдемся, все говорили: а вот будет государь, и как придет, готовились его принять».

Но прошла весна, и наступившее лето принесло новое горе яицким казакам. В конце апреля 1773 года был получен в Оренбурге указ Военной коллегии, с окончательным приговором по делу об убийстве генерал-майора фон Траубенберга. В этом приговоре участь подсудимых была значительно облегчена, тем не менее было определено: 16 человек, наказав кнутом, вырезав ноздри и поставя знаки, послать в Сибирь на Нерчинские заводы вечно; 38 человек наказать кнутом и, без постановления знаков и вырезания ноздрей, сослать с женами и малолетними детьми в Сибирь на поселение; 5 человек, «для омытия пролитой крови», послать на службу против неприятеля без очереди; 25 человек, менее виновных, наказать плетьми и распределить: молодых в разные армейские полки, а престарелых в разные сибирские гарнизонные батальоны. «Что же до всего их мятежнического войска принадлежит, – писала Военная коллегия[273], – коего по списку Яицкой комендантской канцелярии, кроме находящихся в укрывательстве 53 человек служащих и отставных, показано 2461 человек, то в рассуждении такого знатного количества и что все они большей частью к сему дерзкому предприятию приступили по поводу главных их развратников, Кирпичникова с товарищи, от сущего невежества и по незнанию истинного своего благоденствия, от наказания освободить и привести вновь к присяге. Относительно беглых объявить по войску, что кто из них в течение трех месяцев явится добровольно, тот будет прощен, а кто не явится и будет пойман, тот подвергнется всей строгости законов».

«А как по особо произведенному следствию, – сказано в том же указе Военной коллегии, – показано при учиненном мятеже и бунте разграбленных: у воинских чинов казенных вещей на 97 руб. 49½ коп., у убитых: генерал-майора Траубенберга, атамана Тамбовцева и других разного звания воинских чинов собственных денег и пожитков на 20 107 руб. 707½ коп., да по показаниям того ж войска казаков 16 551 руб. 10½ коп., то в удовольствие сих безвинно пострадавших имение всех показанных заслуживших наказание продерзателей, Яицкой комендантской канцелярии описав, с публичного торга продать. А чего к тому доставать не будет, расположи со всех бывших в мятежнической партии, по состоянию каждого имущества и промыслов, взыскать вышеупомянутую сумму».

Получив указ Военной коллегии как раз в то время, когда войско было на весенней плавне, оренбургский губернатор генерал Рейнсдорп не признал возможным отрывать казаков от рыбной ловли и отложил исполнение приговора до возвращения войска в Яицкий городок[274].

2 июля все служащие и отставные старшины и казаки были собраны в круг для выслушания определения Военной коллегии, и затем, по прочтении указа, было приступлено к наказанию виновных.

Когда церемония эта окончилась, тогда кругу было объявлено, что императрица по своему милосердию прощает остальных казаков, но с тем, чтоб они немедленно внесли наложенный на них штраф и вновь присягнули на верность службы[275]. С этой последней целью были выбраны десятники и отправлены в церковь, а прочие девять давали им свои руки и клялись пред ними служить верно[276]. По окончании присяги, доносил Рейнсдорп, «возжелали они [казаки] и прочие с их старшинами, не расходясь из соборной церкви, в знак верноподданнической благодарности, принесть Всевышнему о высочайшем е. и. в. и его высочества здравии и о благополучном государствовании общее молебствие, что через тамошнего протоиерея со священники торжественно и отправлено.

«По выходе же из храма, каждый из них бывший до сего преступитель свидетельствовался, упав на землю, полным раскаянием, а потом, стоя на коленях, за излиянные к ним бесприкладные е. и. в. щедроты с достодолжным раболепствием благодарили и в заключение, общими радостными восклицаниями прославляя высочайшее имя, превозносили оное из явлением крайнего о толь превосходном милосердии чувствования»[277].

Так писал Рейнсдорп, желая успокоить кого следовало в Петербурге, но не так было на самом деле. Казаки не радовались, не раскаивались, но скорбели, считая жестоким для себя наказанием наложение денежного штрафа. Такое взыскание, простиравшееся в сумме до 36 756 руб. 30 коп., было особенно тяжело для казаков, из коих многие не признавали себя виновными в расхищении, а платить за других не желали и не имели средств. Последние события отвлекли их от домашних работ и рыболовства, единственного почти источника их существования, и население не знало, чем прокормить свои семьи, а об уплате штрафа и думать было нечего. Они решили в последний раз попытать счастья в Петербурге и опять послать депутатов. Отправившись на хутор Ивана Герасимова и встретив там скрывавшегося от преследования Афанасия Перфильева, казак Савелий Плотников рассказал о несчастий, постигшем войско, и просил их от имени всего населения съездить в Петербург и попросить императрицу не взыскивать наложенного на войско денежного штрафа. Перфильев и Герасимов согласились, и тогда Плотников съездил в Яицкий городок, привез оттуда на дорогу 150 руб. общественных денег и сам присоединился к этому посольству.

Между тем полковник Симонов, исполняя указ Военной коллегии, выслал из городка в Сибирь 144 человека мужеского и женского пола[278] и требовал, чтобы каждый казак заплатил денежного штрафа, смотря по назначению комиссии, от 6 до 40 руб. Раскладка эта была сделана по указанию старшин и потому пристрастно: на бедных было наложено больше, чем на богатых. Казаки были недовольны, потому, говорили они[279], что «когда уже на все войско наложена выть, так и взыскание должно быть с каждого равное, ибо богатый и бедный казак все тягости без различия несут на ряду». Не зная, что предпринять, чтоб избавиться от налога, казаки сходились иногда на базаре, чтобы посоветоваться друг с другом и потолковать о своих нуждах. А на базаре рассказывали, что на Таловом умете, у Ереминой Курицы, проявился государь Петр Федорович и что Григорий Закладнов его уже видел[280].

Последний, приехав в городок, тотчас же отправился к своему приятелю казаку Ивану Чебакову и рассказал ему все, что видел и слышал на умете у Ереминой Курицы.

– Что это за причина, – отвечал удивленный Чебаков, – ведь сказывали, что государь помер! Надо об этом деле хорошенько посоветоваться с надежными людьми. Пойдем-ка, брат, скажем об этом Ивану Фофанову, не съездит ли он в умет удостовериться, подлинно ли он царь.

Приятели отправились к Фофанову, но, не найдя его дома, пошли сначала к Максиму Шигаеву, а потом к Денису Караваеву, но и их также дома не нашли. На другой день Чебаков вместе с Караваевым пришли к Закладнову, который рассказал им, что видел, и передал просьбу Пугачева прислать к нему как можно скорее надежных казаков. Посоветовавшись с казаками Плотниковым, Шариным и Портновым, Денис Караваев решился ехать в Таловый умет и пригласил с собой приятеля своего, Сергея Кунишикова[281]. Выехав рано из городка, они только утром добрались до умета. Было уже темно и шел дождь, когда Оболяев, прибирая свой двор, увидел приближающихся казаков.

– Кто едет? – окликнул уметчик.

– Казаки; мы ездили за сайгаками да запоздали и, чтобы укрыться от дождя, приехали сюда ночевать.

– Милости прошу, – отвечал Оболяев.

Казаки слезли с лошадей, и в то время, когда Кунишников расседлывал лошадей, Караваев подсел к Оболяеву.

– Не уметчик ли ты? – спросил он.

– Уметчик.

– Мы слышали, что у тебя живет такой человек, который называется государем Петром Федоровичем; правда ли это?

– Кто вам сказал?

– Григорий Закладнов.

Имя Закладнова уверило Оболяева, что приехавшие казаки принадлежат к войсковой стороне, он стал с ними говорить без всякого опасения.

– Да, у меня есть такой человек, – отвечал уметчик.

– Можно нам с ним повидаться?

– Теперь не время, есть посторонние, а оставайтесь до утра.

Казаки пустили лошадей на траву, а сами расположились в базу (сарае), в другом углу которого, на постели за занавеской, лежал Пугачев. Там был поставлен стол, несколько скамеек и кровать уметчика. Ложась спать, Оболяев шепнул Пугачеву, что к нему приехали яицкие казаки, желают его видеть и остались ночевать.

– Хорошо, – отвечал Пугачев, – теперь некогда с ними говорить.

Наутро, готовясь принять прибывших, Пугачев сочинил свой церемониал.

– Ты поди, – говорил он Оболяеву, – и спроси у тех казаков, бывали ли они в Петербурге и знают ли они, как должно к государю подходить? Если они скажут, что в Петербурге не бывали и не знают, то прикажи им по приходе ко мне стать на колени и поцеловать мою руку.

Оболяев пошел передать казакам приказание мнимого государя, а Пугачев сел за стол в ожидании аудиенции.

Ни Караваев, ни Кунишников никогда в Петербурге не бывали и потому в точности последовали совету Оболяева. Войдя за перегородку, они стали на колени.

– Не прогневайся, ваше величество, – говорил Караваев, – что мы путем и поклониться не умеем.

Пугачев приказал им встать и протянул руку, которую они и поцеловали.

– Почему вы, мои друзья, узнали, что я здесь? – спросил он.

– Нам Григорий Закладнов сказал, – отвечали казаки.

– А отчего же он сам с вами не приехал?

– Он поехал за дровами.

– Экой безумный, я ему наказывал, чтоб он вместе с вами сюда приехал, а он, смотри, за дровами уехал, дрова бы не ушли… Говорили ли вы со стариками?

– Сказывали человекам двум, трем, а ныне в городке большего-то числа и нет, все на сенокосе.

– Зачем же вы ко мне пришли и какая ваша нужда?

– Мы, ваше царское величество, присланы к вам просить милости и заступиться за нас, а мы за вас вступимся. Мы теперь вконец разорены старшинами: детей наших в солдаты хотят брать, а нам бороды брить; вводят у нас новые штаты, а мы желаем служить по-старому и по грамотам, как при царе Петре Алексеевиче было.

– Хорошо, друзья мои, если вы хотите за меня заступиться, то и я за вас вступлюсь, только скажите своим старикам, чтоб они исполнили все то, что я прикажу.

Караваев и Кунишников поклонились в ноги.

– Изволь, батюшка, надежа-государь, – говорили они, – все, что вы ни прикажете, будет исполнено.

Казаки заплакали, но были ли то слезы радости или горя, решить трудно; Пугачев также принял на себя вид человека прослезившегося.

– Да все ли войско принять меня желает? – спросил он.

– Когда вы за нас хотите вступиться, – отвечал Караваев, – то войско наше вас с радостью примет.

– Ну, детушки мои, соколы ясные, смотрите же не покиньте вы меня; теперь у вас пеший сизый орел, подправьте сизому орлу крылья; сумей я вас нарядить и разрядить.

– Только не покинь ты нас, надежа-государь, – отвечали казаки, кланяясь, – а мы с Яицким войском все, что вы ни прикажете и ни потребуете, сделаем.

– Я вам даю свое обещание жаловать ваше войско так, как Донское; по двенадцати рублей жалованья и по двенадцати четвертей хлеба, жалую вас рекой Яиком и всеми протоками, рыбными ловлями, землей и угодьями, сенными покосами безданно и беспошлинно; я распространю соль на все четыре стороны, вези кто куда хочет, и буду вас жаловать так, как и прежние государи, а вы мне за то послужите верой и правдой.

– Довольны, государь, вашей царской милостью и готовы вам послужить.

В это время проходивший мимо сарая крестьянин Афанасий Чуйков, услышав, что казаки величают Пугачева государем, вошел в сарай и хотел было подойти к разговаривавшим, но Пугачев удалил его.

– Поди, мой друг, тут не твое дело, – сказал он, указывая на выход.

Чуйков отошел, но остался тайным слушателем происходивших разговоров и совещаний.

– Ну, друзья мои, – говорил Пугачев казакам, – если вы согласны меня принять, так надобно приготовить знамена. Купите голи разных цветов, шелку и шнура; приготовьте мне платье хорошее и шапку бархатную. Я не знаю только, мои други, справитесь ли вы с деньгами?

– Как, надежа-государь, не справиться; хотя бы и вдвое больше этого приказали, так Яицкое войско все исправит; но не можно ли записать для памяти, что да что надобно купить?

– Я бы, пожалуй, вам написал, – говорил неграмотный Пугачев, – да, видишь, нет здесь ни бумаги, ни чернил. Да это можно и без записки так упомнить.

– Хорошо, мы и так упомним, – отвечал Караваев, – но не можно ли написать какого-либо указа в войско?

– Какой указ? У меня теперь ни писаря и никого здесь нет.

Пугачев предложил казакам сесть рядом с ним на лавку, но те отказывались.

– Что вам стоять предо мной, – говорил мнимый император, вторично предлагая казакам сесть, – ведь в ногах правды нет. Теперь дело идет еще по тайности, и вы объявляйте обо мне только надежным людям, а молодым ребятам отнюдь не сказывайте, чтобы старшинская сторона не проведала. Так поезжайте теперь в городок и объявите войску, а дня чрез три приезжайте опять ко мне.

– Теперь у нас люди все в дальних разъездах, – говорили казаки, – все по хуторам и занимаются сенокосом. Не можно ли, батюшка, потерпеть эту неделю, пока с сенокосом управятся и соберутся в город.

– Нет, други мои, это пустое, нечего еще на неделю откладывать; надобно теперь же вам хорошенько между собой условиться, надобно делать как можно скорее, чтобы в огласку не пошло. Вы старайтесь сами о себе; мне есть нуждица съездить на Иргиз, а вы поезжайте в городок да посоветуйтесь с стариками, где они присудят собираться, и приезжайте ко мне с ответом как можно скорее. Если вы будете худо стараться о себе и станете мешкать, так меня здесь и не сыщете.

– Как нам не стараться, батюшка, будем.

Пугачев и казаки стали рассуждать, где бы всего лучше было собраться войску? Сперва говорили, что всего удобнее на Камелях, верстах в двадцати ниже Талового умета, но потом отменили, говоря, что там близко проходит большая дорога. Говорили о вершинах Таловой речки, но и там оказалось неудобно, поблизости Сызранской дороги; наконец, решили направиться на реку Узень.

– Поезжайте же в городок, – сказал Пугачев, – и возвращайтесь скорее, и я вам, если хотите, покажу тогда царские знаки. Только смотрите объявляйте друг другу по тайности.

Увидев стоявшего в отдалении Афанасия Чуйкова, Пугачев подозвал его к себе.

– Если вы сюда приедете прежде меня, – сказал он, – так здесь подождите и у Афанасия понаведайтесь; он останется дома, а Еремина Курица поедет со мной.

– Хорошо, – отвечали казаки, прощаясь.

– Дай Бог счастливо! – кричал Пугачев вслед уезжавшим.

– Благодарствуем, – отвечали казаки, сняв шапки.

Проводив гостей, Пугачев отправился в избу, а Оболяев и Пучков остались у плетня. Последний не мог понять, что вокруг него делалось; он слышал отрывочные фразы, слышал, как казаки называли Пугачева «надежей-государем» и как Пугачев обещал им реки, луга, вольность и проч. Все это вертелось в голове Пучкова без всякой связи и значения, и он решился объясниться с Оболяевым.

– Почему это, Степан Максимыч, – спрашивал Пучков у уметчика, – давеча яицкие казаки величали Емельяна Ивановича «надежей-государем»?

– А вот почему, – отвечал Оболяев, – потому что он государь Петр Федорович.

– Как же это так! Ведь слух был, что государь помер, да и сам он называется дубовским казаком; почему ж узнали, что он такой большой человек?

– Сам батюшка мне поведал и сказал, что он, оставив царство, принял на себя странствование, большой труд и бедность. Смотрите же, не болтать никому постороннему, да и сами называйте его по-прежнему дубовским казаком и обходитесь с ним просто.

Пучков был озадачен, но, видя, что уметчик и два казака с таким почтением относились к Пугачеву, он поверил словам Оболяева и, таким образом, явился одним из первых пособников самозванца и его приверженцем.

Перез час Пугачев стал собираться в дорогу, чтоб ехать на реку Иргиз. Хотя на Иргизе очень многие знали Пугачева и путешествие это было весьма опасно, но он, как человек безграмотный, считал его необходимым после просьбы казаков написать реестр тем вещам, которые необходимо было купить, и послать указ яицким казакам.

– Караваев и другие казаки, – говорил он Оболяеву, – скоро опять к нам приедут и что-нибудь решат; надобно будет тогда писать, а у нас грамотея нет, так я хочу съездить на Иргиз в верхний монастырь и взять там писаря, он будет нам всякие дела писать. К тому же мне надобно побывать в Мечетной у кума и забрать у него рубашки и лошадь.

Пугачев просил уметчика ехать вместе с ним, но тот отговаривался.

– Тебе жители Мечетной и все старцы знакомы, – говорил он Оболяеву, – так с тобой я везде найду ночлег; а ежели один поеду, то, во-первых, страшно дорогой воров, а во-вторых, незнакомые не пустят меня ночевать.

Убежденный этими словами, Оболяев согласился ехать и стал запрягать лошадей. Перед отъездом Пугачев призвал к себе Чуйкова.

– Смотри ж, Афанасий, – сказал он, – никому о том, что давеча слышал, не болтай и посторонним ни одному человеку, что я государь, не сказывай. Если кто из приезжих станет спрашивать уметчика, так говори, что он поехал в Сызрань, снимать на будущий год умет, а не говори, что со мной поехал на Иргиз. Но если приедут сюда казаки от войска Яицкого, так ты прикажи им меня дожидаться, только чтоб они не в умете дожидались, а на степи, и ты покажи где-нибудь место.

Чуйков обещал исполнить в точности данное ему наставление, а Пугачев, сев в кибитку с Оболяевым, отправились в путь.

– Есть ли у тебя, – спрашивал Пугачев дорогой Оболяева, – в Исакиевом ските знакомые старцы?

– Как не быть! Они ведь часто ездят мимо меня в Яицкий городок и всегда останавливаются на умете.

– Ну, так мы заедем в их хутор, и чем по грязи таскать телегу, так оставим ее тут, а ты выпроси у старцев себе лошадь, моя рыжая под верхом не ходит, и съездим в Мечетную. Как приедем мы на хутор, так ты сбегай в монастырь; я знаю, что тут много пришельцев есть, так ты откройся какому-нибудь старику и посоветуй ему, чтоб он уговорил тех пришельцев идти прямо к Яицкому городку и там ожидать. Особливо мне письменные [грамотные] люди нужны, их тут, я чаю, довольно. Да только смотри недолго мешкай, нам надобно сегодня же назад вернуться.

Оболяев ходил в монастырь и объявил одному из старцев, что проявляется государь Петр Федорович, который приказал ему поискать для себя здесь писарей и пришельцев и сказать им, чтоб они все шли к Яицкому городку.

– Если это правда, – отвечал старец, – так дай Господи, только теперь таких людей в монастыре нет; набралось бы человек двадцать, но и те от команды сыщиков разбежались.

Возвратившись из монастыря, Оболяев и Пугачев поехали верхами в Мечетную и остановились у двора Косова, малолетний сын которого сказал приезжим, что отца дома нет, что он возит с поля хлеб и скоро возвратится. Пугачев отправился на гумно, но на дороге встретился с Косовым. Последний, увидя Пугачева, удивился и «как бы чего испугался».

– Ба! куманек, ты здесь! – проговорил Косов. – Все ли в добром здоровье? откуда ты взялся?

– Слава богу, жив родительскими молитвами.

Видя, что приятели встретились, Оболяев отправился на хутор за оставленной лошадью, а Пугачев остался с Косовым.

– Помнишь, – говорил ему Пугачев, – что у тебя остались моя рубашка, рыба и лошадь?

– Все, братец, взяли от меня в Малыковку, – отвечал Косов, – да и самому мне было много хлопот.

– Кому было брать, все, верно, у тебя…

– Скажи-ка, как ты из Казани-то ушел? – перебил его Косов.

– Бог освободил.

– А есть ли у тебя паспорт?

– Есть.

– А где ж он?

Пугачев видел, что дело плохо и что Косов спрашивает о паспорте недаром.

– У меня паспорт лежит в телеге, потому что, видишь ли, дождик идет, так чтобы не замочить, я оставил его в телеге.

– Пойдем-ка, брат, мы лучше к выборному, – сказал Косов.

– Зачем теперь ходить, мы ужо сходим, я к тебе скоро вернусь, – отвечал Пугачев и, ударив по лошади, ускакал.

Догнав Оболяева, он рассказал ему свой разговор с кумом.

– Я уехал от него, а он пошел вдоль по улице; конечно, у него есть какое-нибудь злодейство надо мной.

– Зачем же ты сюда ездил, если ожидаешь злодейства? – говорил уметчик.

– Да что они со мной сделают; мне лихо только добраться до монастыря, а там уж им меня не сыскать.

– Я прятаться не буду, – говорил Оболяев, – я за собой никакого дела не знаю; вот разве ты что знаешь, так прячься.

– Я им, кажется, тоже ничего не сделал, – проговорил Пугачев, и оба поскакали к монастырю.

Подъехав к Пахомиеву скиту, оба всадника въехали на двор; но не успел Пугачев свести лошадь под сарай, как вышедший из-за пекарни старец предупредил его о погоне.

– Чего ты с лошадью возишься, – сказал он Пугачеву, – или не слышишь, какая топотня; ведь это, конечно, за вами погоня, убирайся скорее.

Пугачев бросил лошадь и скрылся за старческими кельями, переправился в лодке через реку Иргиз и ушел в лес. Человек пятнадцать преследователей, предводимых Косовым, ворвались во двор и схватили Оболяева.

– Где тот человек, который с тобой ехал? – спрашивали они.

– Он побежал вон туда, – отвечал уметчик, указывая на кельи старцев.

Обыскав все кельи и не найдя в них Пугачева, сыщики ударили в набат. На звук колокола все старцы вышли из своих келий и даже прибыли из соседнего Филаретовского скита; но Пугачева отыскать было трудно: за Иргизом был дремучий лес, в котором легко было спрятаться от какой угодно погони[282]. Пугачев даже и не уходил далеко от берега и слышал все, что происходило в Пахомиевом скиту. Дождавшись в лесу ночи и видя, что все успокоилось, он снова переехал через Иргиз, дошел до монастырского хутора, запряг оставшуюся свою лошадь в телегу и тайно от спящих старцев уехал на Таловый умет, где ожидали его яицкие казаки[283].

Глава 9

Свидание Пугачева с казаками Караваевым, Шигаевым, Чикой и Мясниковым. – Осмотр царских знаков. – Переселение Пугачева с Талового умета в хутора Кожевниковых.

Возвращение Караваева и Кунишникова в Яицкий городок и рассказы их о виденном и слышанном произвели сильное волнение среди казаков войсковой стороны. Каждый, кто только имел возможность, тайком пробирался в дом того или другого из приехавших, чтоб удостовериться в справедливости слуха, облетевшего весь городок.

Рано утром следующего дня молодой казак Тимофей Мясников отправился к Кунишникову и, узнав, что он у Караваева, пошел к последнему.

– Что, Сергей, – обратился пришедший к Кунишникову, – подлинно ли вы на Таловой видели царя?

– Подлинно.

– Он велел, – вмешался Караваев, – прислать к себе человека другого, от войска; поговорить о чем-то хочет. Мне самому приказал он приезжать, да кого взять другого, не знаю, а мне нельзя не ехать, потому что без меня другим не поверит.

Узнав такую новость, Мясников пошел домой, а после обеда, выйдя на базар, встретился опять с Кунишниковым.

– Кто же поедет? – спросил Мясников.

– Караваеву непременно надо ехать, – отвечал Кунишников, – а другого-то мы не знаем, кого послать. Смотри, Тимофей, не балалакай этого никому до времени. Я вот боюсь запивоху (пьяницу) Алексея Кочурова, чтобы пьяный как не проболтался, и нелегкая меня дернула сказать ему вчера об этом деле.

На следующий день любопытный Мясников пошел и к Кочурову узнать, что он думает, но не застал его дома, а нашел среднего его брата Петра Кочурова, который сидел с Зарубиным (он же Чика, а впоследствии пугачевский граф Чернышев) в предбаннике и упражнялся в литье свинцовых пуль.

– Что, братцы, – спрашивал пришедший, – слышали вы, на Таловой чудо проявляется?

– Слышали, – отвечали они.

– Бог знает, полно правда ли это, – заметил Петр Кочуров, – ведь вот прошлого года тоже слух был, что государь проявился будто бы в Царицыне, и что же вышло: только народу, сказывают, за ним много пропало.

– Говорят, что подлинно он, батюшка, – сказал Мясников с видом некоторой уверенности.

Оставив Кочурова, Чика и Мясников пошли на базар.

– Царь ведь приказал прислать к себе от войска двух человек, – говорил дорогой Мясников.

– Так что же, – отвечал Чика, – зачем дело стало, я первый поеду.

– Ну, а другой-то кто же? Разве мне с тобой поехать?

– Ну, и поедем завтра.

– Я слышал от Караваева, что и он хотел ехать.

– Да мне-то до того какая нужда, – сказал Чика, – хотя Перекараваев поезжай, я сам хочу ехать и посмотреть. Ведь почем мы знаем, что они поедут, а может, и не поедут.

Итак, решив завтра ехать на Таловую, собеседники разошлись: Мясников пошел домой, а Зарубин (Чика) направился к небольшой кучке казаков, о чем-то разговаривавших и поминутно оглядывавшихся на все стороны. В то время в Яицком городке было очень строго и всякие собрания казакам войсковой руки были строго запрещены. За этим начальство и старшины тщательно следили, и если на базаре когда собиралась толпа, то тотчас же являлись солдаты и разгоняли беседовавших. Чтобы поделиться новостями и потолковать о чрезвычайном происшествии, казаки сходились на улице человека по два, по три и тайком разговаривали. Одну из таких кучек и заметил Чика; она состояла из казаков Андрея Кожевникова, Ивана Харчова, Тимофея Стракайкина и других.

– Я слышал от Караваева, – говорил Кожевников собравшимся, – что на умете у Ереминой Курицы он видел государя Петра Федоровича, который приказывал, чтобы прислать к нему человека другого.

– Конечно, надо к нему ехать, – отвечали казаки.

– Куда и зачем ехать? – спрашивал подошедший к разговаривавшим Чика, как будто ничего не знавший.

– Разве ты теперь только слышишь, – отвечал Кожевников, – что государь явился?

– Кто вам сказывал?

– Караваев, он сейчас от него; государь на умете у Ереминой Курицы, и, конечно, нам надо его до времени спрятать.

Казаки поддакнули.

– Не съездишь ли ты к нему? – спросил Кожевников, обращаясь к Зарубину.

– Отчего не съездить, пожалуй, съезжу, но куда мне его спрятать?

– Вези прямо ко мне на хутор, – отвечал Кожевников, – а там уже не твоя печаль, у нас есть покои, где его спрятать[284].

– Зачем на хутор? Отчего не в городок?

– В городок теперь привезти нельзя: иные казаки не поверят, а старшинская сторона может его поймать, а как отвезешь на хутор, так мы все туда будем.

Зарубин согласился.

– Смотри и примечай, Зарубин, – говорил ему Иван Харчов, – волосы у него должны быть черные, сам смугл, между зубами щербинка, на одной щеке рубчик, на руках крапины, а ростом немного выше тебя.

– Однако не одному же мне ехать, – говорил вкрадчиво Зарубин, умалчивая, что имеет уже товарища, – человека другого все бы надобно было.

– Сыщи сам, с кем ехать, – отвечал Кожевников, и казаки разошлись.

В тот же самый день, на другом конце городка, казак Петр Орлов отправился к своему соседу и куму Максиму Шигаеву.

– Сходим, кум, – говорил Орлов, – к Денису Караваеву, понаведаемся, правда ли, что он видел на Таловой царя Петра Федоровича.

– От кого ты это слышал? – спрашивал Шигаев. – И может ли это статься?

– Можно или не можно этому статься, только говорят, что Караваев точно его видел.

Шигаев и Орлов отправились разузнавать правду.

– Правда ли, – спрашивали они Караваева, – что ты видел царя на Таловой?

– Кто это вам наврал, я ничего не знаю.

Шигаев и Орлов отправились домой, а на следующее утро Караваев сам пришел к Шигаеву.

– А ведь я, Максим Григорьевич, – говорил пришедший, – вечор от тебя для Орлова потаил; я подлинно ездил на Таловую и видел там того человека, который называется царем Петром Федоровичем.

– Каким же это образом и где ты его видел?

– Мне сказал о нем Иван Чабаков, а ему Григорий Закладнов, которому тот человек приказал прислать к себе от войска двух казаков, так вот я и ездил к нему с Сергеем Кунишниковым.

Караваев рассказал подробно свое свидание с Пугачевым.

– Царь приказал мне, – заключил свой рассказ Караваев, – непременно к нему чрез три дня приехать, так не хочешь ли, поедем завтра со мной, ты его посмотришь и поговоришь с ним.

Шигаев согласился, а между тем рано утром следующего дня Кожевников пришел к Зарубину и торопил его ехать.

– Ты остерегайся многолюдства, – говорил Кожевников, – переговори с ним наедине и скажи, что прислан от Караваева и Кунишникова и чтоб он безо всякого опасения ехал ко мне на хутор.

Кожевников предупредил Зарубина, что он может не застать Пугачева и чтобы тогда он спросил мужика Афанасия.

– Хорошо, – отвечал Чика, – вот дома пообедаю, а потом и поеду.

Зарубин пошел за Мясниковым, по тот отказывался от поездки. Накануне Мясников встретился с казаком Плотниковым, и тот не советовал ему ездить.

– Я слышал, – говорил Плотников, – что ты с Чикой хочешь ехать на Таловую, так полно, ездить ли уже вам: от нас люди к нему поедут.

– То-то, я и сам не знаю, – отвечал Мясников, – да Чика меня зовет.

– Ну, как хочешь.

Мясников был в большом раздумье, ехать или не ехать, так что когда пришел к нему Зарубин, то он стал отказываться.

– Я, брат, и сам не знаю, – говорил Мясников, – полно, есть ли зачем ехать-то, ведь и без нас поедут люди.

– Вот дурак-то, – отвечал Зарубин, – еще и раздумье тебя взяло, поедем вместо гулянки.

– Хорошо, поедем, я вот только оседлаю лошадь и возьму ружье, будто бы едем стрелять сайгаков.

После обеда Мясников и Зарубин выехали верхами из Яицкого городка на Таловый умет, а часа два спустя поехали туда же в телеге Караваев и Шигаев, не подозревавшие, что впереди их едут другие представители войска.

Был уже вечер, когда два всадника приблизились к Таловскому умету. Заметив на дворе двух работавших мужиков, приезжие прямо подъехали к ним.

– Хозяин дома? – спросил Зарубин.

– Нет, – отвечал один из работников, – он уехал в Сызрань.

– С кем?

– У него живет один человек, так с ним и поехал.

– Этого-то человека мне и надобно, а скоро они будут?

– Не знаю.

– Не ты ли Афанасий? – говорил Зарубин, улыбаясь.

– Я, – отвечал спрошенный.

– Ну, так что же ты меня обманываешь, ведь я знаю, что Еремина Курица поехал на Иргиз, да и знаю с кем; ведь не святым же духом я узнал твое имя, а нам сказано.

– А кто вы таковы? – спросил Чуйков.

– Я Иван Зарубин, а он Тимофей Мясников.

– Государь приказал, – говорил Чуйков, – чтобы вы его здесь подождали, он сегодня вечером или завтра рано непременно будет.

– Ну ладно, мы отъедем здесь по речке, уснем и коней покормим, а ты, пожалуйста, скажи мне, как они приедут.

Чуйков обещал исполнить просьбу, и Зарубин с Мясниковым уехали в степь ночевать. На другой день рано утром Зарубин и Мясников пошли на умет узнать, не приехал ли Пугачев.

– Нет еще, – отвечал Чучков, – да я не знаю, отчего они так долго замешкались, уж здоровы ли?

– Сохрани Господи! – проговорили казаки и решились не оставаться в умете, чтобы не возбудить подозрения проезжающих, а уйти в степь.

– Чем нам здесь дожидаться, – говорил Зарубин, – лучше поездим по степи, не попадется ли нам сайгачишка какой.

Мясников согласился.

– Мы вот около этого места будем, – сказал Зарубин, указывая рукой, – так прибеги к нам, когда они приедут.

– Хорошо, поезжайте.

Лишь только Зарубин и Мясников уехали в степь, как на умет прискакал Денис Караваев.

– Что, приехали? – спросил он у Чуйкова.

– Нет еще, – отвечал тот.

– Ну, так уведомь, когда приедут, мы будем там дожидаться, – сказал Караваев, указывая на другой берег реки Таловой.

– А ты с кем приехал?

– С казаком Максимом Шигаевым.

– Здесь, брат, есть еще два казака: Зарубин (Чика) и Мясников, они вчера еще приехали и дожидаются их же.

– Где же они?

– Они хотели около тех мест дожидаться. – И Чуйков показал в сторону почти противоположную той, где остановились Шигаев и Караваев.

– А ты сказал им про государя?

– Сказал.

– Напрасно, – пенял Караваев Чуйкову, – так теперь не сказывай же, что я здесь был. – И с этими словами он уехал к Шигаеву, дожидавшемуся его в степи, неподалеку от умета.

Караваев объяснил, что самозванца нет дома и что надо подождать. В это самое время они увидели приближавшихся к ним двух всадников и скоро узнали в них Чику и Мясникова. Шигаев был поставлен в затруднительное положение, так как находился под подозрением казаков войсковой стороны. Принимая участие в возмущении, бывшем в Яицком городке в январе 1772 года, и будучи послан войском в Петербург в числе депутатов с челобитной, Шигаев один из немногих был, как мы видели, помилован и избавлен от наказания. Прощение ему даровано было за спасение Дурново от смерти, а казаки полагали, что Шигаев избавился от наказания тайным переходом с войсковой стороны на старшинскую. Считая его изменником, войсковая сторона смотрела на Шигаева подозрительно и неприязненно, и потому, при приближении Чики и Мясникова, он счел лучшим не показываться им и скрылся в камышах. У телеги остался один Караваев и копошился над чем-то.

– Зачем вы сюда приехали? – спрашивал Чика, здороваясь с Караваевым.

– Приехал стрелять сайгаков, – отвечал спрошенный, – да теперь холодно, так остановился, подожду, когда солнце взойдет повыше и будет теплее.

– С кем же ты сюда приехал, мы тебя видели сам-друг.

– Со мной ехал один кизиль-башенин, – отвечал, улыбаясь, Караваев, – он пошел сайгаков стрелять.

– Полно от нас таиться-то, ведь мы знаем, зачем вы сюда приехали.

– Ну, зачем? Как ты думаешь?

– Полно, брат, лукавить, вы приехали сюда не сайгаков стрелять, а смотреть государя Петра Федоровича, который, слышно, здесь живет.

– Полно врать-то, мы этого и не слыхивали, и не знаем.

– Не таись, брат, я знаю все, мне все сказано.

– Ну, это правда, что затем приехали, только молчи.

– Что молчать! мы и сами затем приехали.

– Теперь его здесь нет, подождите немного.

Чика и Мясников опять поехали в степь, а около полудня подъехал к умету и Пугачев. Он приехал на одной лошади, на телеге без кибитки, и уметчика с ним не было.

– Где же Еремина Курица? – спросил Чучков.

– Курицу мечетные мужики поймали, – отвечал Пугачев, – да и хохол чай уж ей ощипали; я едва сам убрался на этой лошаденке, а другую не успел захватить… Был ли здесь кто из Яицкого войска?

– Есть четыре человека, двое там: Чика (Зарубин) и Мясников, а двое тут: Шигаев и Караваев, – отвечал Чучков, показывая рукой в разные стороны. – Только Караваев пенял, что я про вас сказал Чике.

– И в самом деле, напрасно ты сказывал, и если он придет опять, то про меня не сказывай.

Взобравшись на крышу сарая, Чучков стал махать шапкой; увидя это, Караваев сел верхом и приехал в умет. Он просил Пугачева отправиться к нему в стан и когда тот согласился, то посадил его на свою лошадь, указал дорогу к Шигаеву, а сам пошел пешком.

Приехав к Шигаеву, Пугачев слез с лошади и поклонился. Одетый в простой мужицкий армяк и в толстую холстинную рубашку, он имел на голове небольшую суконную шапку и своим видом возбудил в Шигаеве предположение, что Караваев прислал к нему мужичка с какой-нибудь вестью. На поклон Пугачева Шигаев отвечал тем же и сел с ним на траву, но в это время подошел Караваев.

– Вот наш батюшка, – сказал он, обращаясь к Шигаеву и указывая на Пугачева.

Шигаев вскочил, оробел и не знал, верить ли тому, что слышал и видел, или не верить. Когда прошел первый страх, он низко поклонился незнакомцу и стал извиняться, что по незнанию обошелся с ним так просто.

– Ничего, ничего, – ободрял его Пугачев, – ну, как вы, други мои, ныне поживаете, я слышал, что вы, бедные, вконец разорены; расскажите-ка, чем решилась ваша тяжба?

– Решилась, батюшка, тем, – отвечал Шигаев, – что из нас человек со сто пересечены кнутом и плетьми и разосланы в ссылку, а некоторым вырваны и ноздри, но, слава богу, я с четырьмя человеками, бывшими в Петербурге челобитчиками, от милостивой государыни помилованы и остались без наказания.

– Как же быть-то, детушки, – говорил Пугачев, – потерпите, я вот и сам двенадцать лет шатался по свету и терпел много нужды, был холоден и голоден, и мало ли где я был: в Царьграде, во Иерусалиме, в Некрасовщине, в Польше и на Дону.

– Ах, батюшка, – сказал Пугачеву Шигаев, указывая на приближавшихся Чику и Мясникова, – я боюсь этого вора, Чику, он у нас человек причинный, того и гляди, что разболтает: дела мы не сделаем, а хлопот наведем, так не лучше ли нам спрятаться от него в кусты?

Пугачев, конечно, тотчас же согласился, и они, отойдя сажен пятьдесят от своего стана, скрылись в камышах. Караваев опять остался один у телеги и стал прятать арбузы и яблоки, выложенные для угощения самозванца на постланный на траве вместо скатерти платок.

– Где же государь? – спрашивал Чика, – нам сказали, что он у вас.

– Здесь нет, надо спросить на умете, – отвечал Караваев.

Чика отправился на умет, но там ему сказали, что Пугачев точно уехал с Караваевым.

– Вот бездельники, – ворчал Чика, – не скажут правду, а ты взад и вперед езди. Чего вы таитесь от меня, я буду здесь ожидать до ночи и отсюда не поеду, пока не увижу.

– Слушай, Чика, – говорил Караваев, – буде правду сказать, так мы тебя опасаемся; побожись, что ты ничего дурного с нами не сделаешь, так мы тебе его покажем.

Чика побожился.

– Ну, слезай с лошади, – говорил Караваев, – да привяжи ее.

Чика слез, а Караваев достал образ и поставил его на телеге.

– Помолись-ка, брат, Богу, – говорил Караваев, – да поклянись пред образом, чтобы никому об этом не сказывать, а без этого я тебе мало верю.

Зарубин (Чика), а за ним и Мясников поклялись, что все будет сохранено ими в совершенной тайне, и тогда Караваев закричал: «Максим, выходи». Шигаев и Пугачев вышли из камышей.

– Здравствуйте, войско Яицкое, – приветствовал Пугачев прибывших. – Доселе отцы ваши и деды в Москву и Петербург к монархам ездили, а ныне монарх к вам сам приехал.

Прижавшиеся к телеге Мясников и Чика низко поклонились Пугачеву.

– Не кланяйтесь, детушки, а заступитесь за меня. Вы пришли сюда, чтобы видеть государя Петра Федоровича, а я и есть тот, кого вы ищете и теперь своими глазами видите. По ненависти бояр я лишен был царства, долго странствовал, а теперь хочу по-прежнему вступить на престол: примете ли вы меня к себе и возьмете ли на свои руки?

– Рады, батюшка, тебе служить, – отвечали казаки.

Караваев разостлал на земле платок, достал из телеги арбузы, и все присутствующие принялись за трапезу. Пугачев сидел на траве, возле него стоял Шигаев, Караваев занимался угощением, а Чика и Мясников, не смея сесть в присутствии государя, зашли по другую сторону телеги и присели на колесо. К этому обществу присоединился и Афанасий Чучков, пришедший из умета.

– Так-то, детушки, – говорил Пугачев, – еще Бог велел по двенадцатилетнем странствовании свидеться с вами: много претерпел я в это время бедности…

– Ну что, батюшка, о прошедшем много разговаривать, – перебил Караваев, – предъяви-ка ты нам лучше свои царские знаки.

– Раб ты мой, а повелеваешь мной, – сказал смело Пугачев и посмотрел сердито на Караваева.

– Батюшка, – заметил Шигаев? – наше дело казачье, не прогневайся, что мы говорить-то хорошо не умеем.

– Разве вы сомневаетесь во мне, – проговорил с горячностью Пугачев и схватил нож, лежавший у арбуза, чтобы разрезать им ворот рубашки, но Караваев остановил его.

– Зачем, батюшка, портить рубашку, – сказал он, – вы бы лучше ее скинули.

Предложение это взволновало Пугачева настолько, что он изменился в лице; ему не хотелось показывать казакам свою битую спину.

– Нет, – сказал он строго, – не подобает вам, простым людям, видеть все мое тело, – и, разрезав ворот рубашки, обнажил свою грудь. – Кто же из вас знает царские знаки? – спросил он с сердцем.

– Мы не знаем, надежа-государь, – послышались голоса, – наше дело казачье, и мы никогда их не видывали.

– Так вот знайте же! – И он указал на свою грудь.

На груди на левой стороне было два пятна от заросших ран да на правой одно. Знаки эти подействовали на казаков, а Мясникова «такой страх обуял, что ноги и руки затряслись». Один только Зарубин сохранил сомнение. «Видя Пугачева, – показывал он впоследствии, – думал я и рассуждал сам с собой, что ему государем быть нельзя, а какой-нибудь простой человек, а притом замечал на нем приметы, сказанные от Харчева, то хотя и находил оные по словам сходными, но думал, что это только потому, что Харчеву он, конечно, знаком». Сомнение Зарубина было настолько сильно, что он решился в присутствии Пугачева разъяснить себе недоразумение.

– Как же на нем платье казацкое? – спрашивал Зарубин Караваева. – Он с бородой и острижен по-казацки.

– Он нарочно так себя прикрывает, – отвечал, улыбаясь, Караваев, – чтоб его не признали; нарочно и бороду отрастил.

Ободренный словами Караваева, Пугачев решился выдержать свою роль до конца.

– Так вот, други мои, – говорил он, – видывали ли вы когда-нибудь знаки на простых людях?

– Нет, надежа-государь, не видывали, – отвечали казаки.

– А вот примечайте, друзья мои, как царей узнают, – говорил Пугачев, отодвигая волосы на левом виске.

Казаки заметили на указанном месте как бы пятно от золотухи, но какой был именно знак, разглядеть не могли.

– Что это там, батюшка, – спрашивал Шигаев, раздвигая волосы Пугачева, – орел, что ли?

– Нет, друг мой, – отвечал Пугачев, – это царский герб.

– Все цари с таким знаком родятся или это после Божиим изволением делается?

– Не ваше это дело, мои други, простым людям этого ведать не подобает.

После этих слов казаки все как бы оробели и не посмели более никаких вопросов ему делать.

– Теперь верим, – говорили они, – и признаем в вас великого государя Петра Федоровича.

– Ну, когда признаете меня за государя, так обещайтесь за все Яицкое войско мне не изменять и никому в руки живого не отдавать. Напротив того, и я дам клятву любить вас и жаловать. Сберегите меня, детушки. Если Господь допустит меня в свое место (на царство), так я вас не забуду и буду жаловать как первые монархи. Я сам вижу, что вы, бедные, обижены и разорены, потерпите до времени.

– Хотя мы все, казаки, пропадем, – отвечал Шигаев, – но вас, батюшка, не выдадим, а буде не удастся, так выведем тебя на степь и пустим, а в руки не отдадим.

– Ну, друзья, не забудьте же своего слова и будьте мне верны.

– Надейтесь на нас, батюшка, крепко, – говорили казаки, – мы вас не выдадим.

– Теперь мне надобно двоих из вас послать в городок для приготовления хорунгов (знамен) и для меня одежи, а двое останьтесь при мне и сберегите меня до времени в безопасном месте.

Пугачев избрал для посылки в городок Пику и Мясникова, как людей проворных.

– Мне, надежа-государь, Яицкое войско не поверит, – говорил Пика, – нечего таиться, надо правду сказать, я у войска причинный человек, не один раз сечен, а позвольте послать лучше Шигаева и Караваева, им войско поверит; а я, батюшка, возьму тебя на свои руки, и не опасайтесь ничего, я все здешние места знаю. Ведь я сюда для того приехал, чтобы за тобой следовать.

Шигаев также отказывался от приготовления знамен и предлагал взять самозванца на свои руки.

– Я, надежа-государь, сохраню вас в своем зимовье, – говорил он.

– К тебе на хутор много людей ездит, – заметил Пика, – так того и смотри опознают, а лучше я возьму его на свои руки.

Пугачев, так опасавшийся многолюдства, тотчас же принял сторону Зарубина.

– Нет, чадо мое, – сказал он Шигаеву, – поезжай-ка ты с Караваевым в городок и исправьте все, что я говорил, а Пику и Мясникова я оставлю при себе, они повестят вас о месте, куда войску собираться.

Шигаев принужден был повиноваться.

– Возьми хоть ты, – сказал он Чике, – все равно, только надо сберечь… Куда же вы повезете его?

– У нас уже место приготовлено, – отвечал Чика и, обратившись к Пугачеву, спросил: – Есть ли у него лошадь?

– Лошадь-то есть, – отвечал Пугачев, – да не ходит под седлом.

– Как ей не ходить, у нас пойдет.

– У меня и седла-то нет.

– Так дай ты мне свое седло, – говорил Чика, обратившись к Шигаеву, – я привезу его тебе домой.

Шигаев дал седло, и Пугачев с первыми пособниками разошлись в разные стороны: Шигаев и Караваев поехали в Яицкий городок, а Пугачев, Зарубин (Чика), Мясников и Чучков пошли в умет, где самозванец приказал Чуйкову запрячь Еремину лошадь и вместе с двумя его товарищами крестьянами ехать следом за Шигаевым и Караваевым и пробираться на Узени.

– Вам уже не место здесь оставаться, – говорил Пугачев, – теперь того и смотри что из Мечетной слободы нагрянет сюда команда.

Чтоб избежать погони, самозванец приказал малолетнему племяннику Ереминой Курицы взлезть на сарай и смотреть, не покажется ли вдали какая команда, но в степи никого не было видно, и временные обитатели умета спокойно собрались в путь, забрали большую часть имущества Ереминой Курицы и, оставив на произвол судьбы малолетнего племянника уметчика, уехали по дороге к Яицкому городку. Впереди всех ехали Караваев с Шигаевым, за ними Чучков с товарищами, а далеко назади верхом Пугачев, Чика и Мясников.

Отъехав на довольно значительное расстояние от Талового умета, Караваев и Шигаев заметили вдали по дороге небольшую казачью команду, человек в двенадцать, ехавшую им навстречу. Они тотчас же остановились, выпрягли лошадь из телеги и пустили ее на траву, а сами под видом охотников стали ползать по земле, как будто за сайгаками, которые тогда стадами ходили по степи.

– Ба! Караваев, и ты ныне в гулебщиках (охотниках)! – кричали казаки, поравнявшись с ними.

– Как же, – отвечал Караваев, – и мне ведь дичинки хочется. А вы куда собрались?

– Мы едем в Малыковку, сказывают, что там нашего казака захватили, так комендант послал нас за ним.

Оглянувшись назад вслед за проехавшими казаками, Чуйков не заметил уже на дороге ни Пугачева, ни его двух спутников. Избегая встречи, они повернули в степь и направились прямо на казачий умет, где к вечеру собрались Караваев, Шигаев и Чуйков с товарищами. Покормив немного лошадей и поужинав вместе, Шигаев с Караваевым отправились далее, а остальные остались ночевать. Пред отъездом Шигаев спросил Чику, куда он повезет самозванца.

– Куда глаза глядят, – отвечал тот, скрывая указанное ему место, – я и сам не знаю куда, буду искать где способно; и мы дадим весть, где будем.

Проснувшись до света, Пугачев с бывшими при нем спутниками оставили казачий умет и поехали по дороге до реки Деркулы; переехав ее вброд, Чика указал Чуйкову и его товарищам путь на Узени и приказал им туда ехать[285].

– Поезжайте вы на реку Узень, – говорил он им, – там сыщите старика Дмитрия Ильина и дожидайтесь нас.

– Помилуйте, – говорил Чуйков, – куда вы нас посылаете, мы не знаем дороги, да и что мы будем там пить и есть?

– Этой дорогой вы прямо приедете на Узени, сыщите там хлеб у стариков, и найдется много людей, которые вас примут. Не опасайтесь ничего, мы к вам дней чрез четырнадцать, а если пойдет все благополучно, то, конечно, и чрез двенадцать будем, всех вас оттуда возьмем, приведем лошадей и пойдем мы со славой под Яицкий городок, под видом будто бы снизу с донским войском.

Чуйков успокоился и вместе с товарищами отправился на Узени, а Пугачев, Чика и Мясников через сырт, степью, стали пробираться к Кожевниковым хуторам[286].

Пугачев ехал по незнакомой ему дороге и не знал, что будет впереди. Отдавшись в руки казаков и не имея никакого выхода, кроме бегства, он должен был подчиниться их воле и стать в зависимое положение. Из числа двух сопровождавших его Чика выразил уже сомнение в подлинности принятого Пугачевым на себя звания, а что скажут остальные казаки? Думал Пугачев, примут ли его как государя, или же ожидает его опять тюрьма и наказание, более строгое, чем за первое преступление? Все эти вопросы толпились в голове Пугачева и заставляли его исподволь и окольными путями разъяснять свое положение и по возможности убеждать казаков в том, что он истинный государь.

– Ваш старшина Иван Окутин должен меня знать, – говорил Пугачев, стараясь дорогой убедить Чику, – он, я чаю, не забыл, как я жаловал его ковшом и саблей. Только, братцы, как вы думаете, согласны ли будут принять меня к себе ваши казаки?

– Не знаем, ваше величество, примут ли, – отвечали спутники, – однако мы всячески постараемся преклонить их на свою сторону.

– Дед мой, покойный император Петр I, в чужих землях странствовал семь лет, а меня Бог привел постранствовать двенадцать.

Казаки молчали, и Пугачев, не получив определенного ответа, остался в сомнении о будущем.

Не доезжая верст двух до Кожевниковых хуторов, путники остановились в лощине, и Чика отправился вперед, чтобы переговорить с хозяевами. Спустя час он возвратился, объявив, что дело сделано, но как было еще совершенно светло, то, опасаясь, чтобы кто из посторонних не приметил их приезда и не явилось какого подозрения, Пугачев и его товарищи оставались в лощине, пока смерклось, и затем отправились на хутор[287].

Саженях в пятидесяти от дома встретил гостей старший брат Кожевниковых, Андрей, и поклонился.

– Милости прошу, – сказал он, – только опасаюсь я, чтобы не проведали.

Прибывшие слезли с лошадей и пошли пешком. Подходя к хуторам, они были замечены издали младшим братом Кожевникова, Михаилом, сидевшим на лавочке с стариком, отставным казаком Романом Шаварновским, жившим по бедности в их хуторе в особой избе.

– Куда это брат ходил? – спросил Михайло старика Шаварновского.

– Ты знаешь, – отвечал спрошенный, – ведь государь Петр Федорович проявился; к нам давеча Чика приезжал и об этом сказывал, да и хотел его сюда привезти, чай и брат твой с ними.

Услышав это, Михайло удивился и оробел, а между тем гости подошли, и он увидел незнакомого ему человека в верблюжьем армяке и в крестьянской толстой рубашке, «походившего во всем на русского мужика». Поздоровавшись с Никой и Мясниковым, Михайло Кожевников спросил, куда они едут.

– Мы приехали к тебе ночевать, – отвечал Чика, – и привезли гостя, рад ли?

– Милости прошу, как не рад, – проговорил растерявшийся Михаил Кожевников. – А что он за человек?

– Это наш батюшка, государь Петр Федорович.

Михайло Кожевников остолбенел и, не говоря ни слова, смотрел только на самозванца. Шаварновский, видя, что Михайло изменился в лице и не приветствует гостя, принял на себя обязанности хозяина.

– Милости просим, – говорил он, кланяясь, – мы всегда рады такому дорогому гостю.

– Воля ваша, господа, – говорил испуганный Михайло, – я боюсь такого гостя к себе принять, потому что ко мне многие из городка заезжают, да и родственники часто ездят, так чтобы не получить какой беды. Вот разве он, – прибавил Михайло, указывая на Шаварновского, – к себе примет, так я рад… милости просим.

– Отчего же такого гостя и не принять, – отвечал старик, – я с радостью приму, – и пригласил всех в свой дом.

Безмолвный свидетель происходившей сцены, Пугачев с достоинством и самоуверенностью вошел в избу Шаварновского, но решил недолго оставаться на хуторе Кожевниковых, где с таким недоверием отнеслись к его происхождению. Он внимательно присматривался ко всему, вслушивался в разговоры и намерен был воспользоваться первым случаем, чтоб убедить присутствующих, что он подлинный государь. Случай этот скоро представился. Убеждаемый Чикой и Мясниковым, Михайло Кожевников пришел в сомнение: правда ли, что Петр III умер.

– Правда, о государе были публикованы указы, что он умер, – говорил в раздумье Михайло, – а прошлого года был слух, будто бы он, батюшка, проявился в Царицыне, но сказывают, что там запытан.

Пугачев ухватился за последние слова.

– Нет, нет, друзья мои, – говорил он, – все это вам сказано напрасно, я, видите, жив.

Он рассказал, что был схвачен в Ораниенбауме, посажен в тюрьму, но караульный офицер Маслов, ему покровительствовавший, освободил его, и он уехал странствовать в чужие земли. Пугачев говорил, что, возвратившись на Дон, он был узнан, схвачен с некоторыми казаками и отвезен в Царицын, но при помощи тех же донских казаков успел бежать на Иргиз, откуда приезжал в прошлом году на Чик и при возвращении на Иргиз был снова открыт, арестован и отвезен в Казань. Он не скрыл от казаков подробностей своего бегства с Дружининым и своих похождений с Ереминой Курицей.

– Хотя в писании и сказано, – заключил он свою речь, – чтобы мне еще с год не являться, но я принужден явиться ныне для того, что не увижу, как вас всех у меня растащат. Вы держитесь за мою правую полу и если не отстанете, то будете люди и станете жить по-прежнему. Если ныне меня не примете, я себе найду место, а вы тогда уже на меня не пеняйте. Когда хотите, то ныне помогите, я подлинный государь Петр III.

Поужинав у Шаварновского, Михайло Кожевников мигнул Чике, и они вышли из избы.

– Скажи, пожалуйста, каким способом вы его обрели? – спрашивал Кожевников.

– Не мы сперва нашли, – ответил Чика, – а Караваев сыскал.

– Что же вы с ним намерены делать?

– А намерены ехать в войско и объявить о нем.

Возвратившись в комнату, Чика высказал желание ехать в Яицкий городок.

– Я, ваше величество, – сказал он, – поеду теперь к войску.

– Хорошо, поезжай, но объявляй надежным людям. Сроку я даю тебе только три дня, а потом приезжай сюда и уведомь, что станут говорить, а я буду тебя здесь дожидаться. Никому не сказывай, что я здесь, а буде увидишь, что согласны будут, так после можно назначить место, где собираться.

На другой день рано утром Пугачев призвал к себе Мясникова, приказал ему также ехать в городок купить красной козловой кожи и сшить для него сапоги, подушку на седло и намет вместо потника, на что и дал ему два серебряных рубля. Мясникову поручено было отыскать писаря и разрешено объявлять кому следует о появлении государя Петра Федоровича, но о месте, где он находится, никому не говорить.

С отъездом Чики и Мясникова в городок Пугачев остался под охраной новых лиц и исключительно старика Шаварновского, запершегося с самозванцем в избе и допускавшего к нему лишь немногих им избранных. Старый казак не показал Пугачева даже и младшему брату Кожевниковых, Степану, опасаясь, чтобы тот не проговорился, так как вообще братья Кожевниковы относились к Пугачеву с крайней недоверчивостью. Андрей Кожевников хотя и поручил Зарубину (Чике) везти самозванца прямо в Таловой к себе на хутор, но когда увидел гостя, то сразу понял, что это не государь, а лицо подставное. Он все время молчал, не принимал участия в разговоре и на другой день уехал в городок. Там он жаловался Шигаеву на своевольный будто бы поступок Зарубина (Чики).

– Как нам быть, Максим Григорьевич, – говорил он, – вор Чика навязал нам на шею такую беду, что мы не знаем, что и делать.

– Что за беда? – спросил Шигаев, как будто ничего не знавший.

– Да как же, привел к нам того человека, которого ты с ним на Таловой видел.

– Как же это? Зачем он к вам его привел, ведь он взял его на свои руки!

– Вот ты и говори!

– Смотрите, братцы, берегитесь! Не лучше ли вам от себя его выслать?

– Видно, придется.

Спустя несколько дней Шигаев зашел к свояку Кожевникова, казаку Ивану Харчову.

– У меня был твой свояк, Андрей Кожевников, – говорил Шигаев, – он что-то печален мне показался.

– Как, брат, не печалиться, ты разве не слыхал, что Чика с ним сделал?

– Нет, не слыхал.

– Так я тебе скажу. Привез вор откуда-то к ним в хутор какого-то человека, да и говорит, что это царь Петр Федорович; ну, подумай, не беда ли это им?

– Да, правда, не очень-то хорошо, – отвечал Шигаев.

С другой стороны, оставшийся на хуторе брат Андрея Кожевникова, Михайло, также тяготился первое время присутствием Пугачева.

– Вот, Василий, – говорил Михайло Кожевников казаку Коновалову, встретившись с ним на сенокосе, – мне послал Господь такого гостя, что и сам я не рад.

– Что это за гость такой был?

– Страшно, брат, и сказать-то, он называет себя государем Петром Федоровичем.

– Откуда же он взялся?

– Его привезли ко мне вечор Чика и Мясников, и Чика поехал в городок объявлять о нем в войске.

– Ну, брат, это дело на шутку не походит, надо и мне к нему съездить.

В ближайший затем праздник Василий Коновалов и его отец Семен приехали к Шаварновскому, где встретили Алексея Кочурова, братьев Кожевниковых и видели самозванца.

– На меня вознегодовали государыня и бояре, оттого я и ушел, – говорил Пугачев собравшимся. – Вот, детушки, страдаю я двенадцать лет, был на Дону и в России во многих городах и приметил, что народ везде разорен и вы терпите много обид и налогов.

Казаки поддакивали Пугачеву и жаловались ему на свое печальное положение.

– Слышал я об этом, – отвечал Пугачев, – слышал. Когда настоящего пастыря не станет, народ всегда пропадает.

Побеседовав в таком роде с Пугачевым, казаки разъехались по домам с убеждением, что он истинный государь, явившийся для их спасения, и стали разглашать о нем по хуторам и зимовьям[288].

Глава 10

Знали ли яицкие казаки, что Пугачев самозванец. – Разговор Чики с Караваевым. – Поездка на реку Усиху. – Признание Пугачева. – Жизнь на Усихе. – Первый тост за государя Петра III. – На чье содействие рассчитывал Пугачев.

Оставив Пугачева на хуторе Кожевниковых и уезжая в Яицкий городок, Зарубин (Чика) был в большом сомнении относительно личности самозванца. Молчаливое поведение Андрея Кожевникова при встрече государя и подозрительность брата его Михайлы наводили на мысль и Чику, что дело нечисто, что тут кроется подлог, и он, мучимый любопытством, как только приехал в городок, тотчас же отправился к Караваеву.

– Скажи правду, – допытывал Чика, – что это за человек, которого мы почитаем за государя?

– Глупый ты! – отвечал уклончиво Караваев. – Разве не слыхал, что давно идет молва у нас в городе, что он государь?

– Скажи-ка ты мне правду, откройся, – упрашивал Чика, – ведь я никому не вынесу, и отныне дело будет общее.

Караваев молчал.

– Ну, что ты, Денис, таишь-то от меня, – приставал Зарубин, – когда он сам мне открылся, что он донской казак.

Караваев посмотрел на него вопросительно. «Что злодей донской казак, намекнул он наугад, – показывал впоследствии Зарубин[289], – потому что за год до сего времени был у них на Яике слух такой, что в Царицыне один донской казак также назвался государем Петром Федоровичем и был пойман, но ушел из-под караула. А потому и думал он, не тот ли самый и у них явился, ибо он о самозванце, по подлому его состоянию, усумнился, чтоб он подлинный был государь».

– Слушай, Чика, – говорил Караваев, – не сказывай ты ни отцу, ни матери, ни жене, ни детям, ни посторонним людям и дай мне в том пред Богом клятву.

Зарубин поклялся, что все сказанное ему будет сохранено в глубочайшей тайне.

– Пусть это не государь, – продолжал Караваев, – а донской казак, но он вместо государя за нас заступит, а нам все равно, лишь бы быть в добре.

– Ну ладно, – отвечал Зарубин, – так тому и быть. Значит, это всему войсковому народу так надобно… Будешь ты сегодня на хуторе?

– Нет, не буду; надо государю одежду припасти.

Не удовлетворив вполне своего любопытства и все-таки не зная точно, что за личность, называющая себя государем, Зарубин ушел от Караваева и, оставаясь несколько дней в городке, прислушивался к ходившим по городку толкам. Почти все казаки войсковой руки знали о появлении государя и относились к этому известию различно: одни хотели его принять в войско и объявить, а другие опасались, чтобы не вышло чего худого.

– Хорошо, если это подлинный государь, – говорили последние, – а если не подлинный и часть войска его примет, а другая не согласится, ведь тогда будет междоусобная брань, а наши дома от мятежа и так вверх дном стали.

Так рассуждали казаки различных групп, и Зарубин (Чика), наслушавшись базарных речей, отправился опять на хутор Кожевниковых, куда и приехал почти одновременно с Мясниковым, привезшим Пугачеву сапоги, подушку и намет.

– Что вы так долго не ехали? – спрашивал Пугачев.

– Замешкались немножко, – отвечал Зарубин, – потому что лошадей долго не сыскали.

– Сказывал ли ты кому-нибудь обо мне? – спрашивал самозванец, обратившись к Мясникову.

– Многим надежным людям объявлял, – отвечал он, обманывая Пугачева.

– И я, надежа-государь, – вмешался Зарубин, – многим казакам, как в городке, так и по зимовьям (хуторам) про вас рассказывал.

– Что ж они говорят?

– Говорят разно: иные верят, а иные не верят. Я тем, кои согласны принять вас, велел собираться по нашей повестке на речку Усиху.

– Хорошо, друг мой, увидим, что будет.

– Да и нам надобно выехать туда, – говорил Зарубин, – потому что на хуторе жить опасно, того и смотри, что старшинская сторона проведает. На Усихе же есть одно дерево, с которого далеко видеть можно, и буде в городке и узнают, что мы тут, и пошлют команду, так можно легко убраться.

– Места этого я не знаю, – заметил Пугачев, – так съездим посмотреть, караулисто ли оно.

В следующую же ночь были оседланы четыре лошади, и Пугачев с Никой и Мясниковым отправились на реку Усиху[290], выбрать место для стана. Четвертая лошадь была взята заводная для Пугачева, «потому, – показывал Мясников, – что он хотя и не толст, но очень тяжел и силен, и как бы лошадь крепка ни была, недолго под ним бежать может». Осмотрев окрестности речки, Пугачев нашел, что место это избрано Никой весьма удачно, и приказал Мясникову ехать в городок и привести к себе представителей войска, человек двух хороших и пользующихся уважением.

– Я бы с ними переговорил, – добавил Пугачев, – как бы лучше оповестить войско, чтобы оно собралось ко мне сюда.

Мясников отправился в городок с новым поручением, а Чика и Пугачев, отдохнув, должны были ехать обратно на хутор Кожевниковых. Мучимый любопытством узнать, кто же, в самом деле, тот человек, которому они оказывают такие почести, Чика, как только остался с глазу на глаз с Пугачевым, приступил прямо к удовлетворению своего любопытства.

– Скажи-ка мне, батюшка, – обратился Зарубин к Пугачеву, – сущую правду про себя, точный ли ты государь?

– Точный я вам государь, – отвечал Пугачев с неудовольствием и строго посмотрел на Зарубина, но последний не испугался этого взгляда.

– Нас, батюшка, здесь немного, только двоечка, – заметил Зарубин, – а Караваев-то мне все рассказал о тебе, какой ты человек.

– Что же он тебе сказал?

– Сказал, что ты донской казак.

– Врешь, дурак! – воскликнул Пугачев.

– От людей-то утаишь, – продолжал Зарубин, – да от Бога-то не утаишь… Я Караваеву дал клятву, чтоб о том никому не сказывать, так и тебе теперь даю; ведь мне большой нужды нет, донской ты казак или нет, а если мы приняли тебя за государя, значит, тому так и быть.

– Если так, то смотри же держи в тайне. Я подлинно донской казак Емельян Иванов. Я был на Дону и по всем тамошним городкам, везде молва есть, что государь Петр III жив и здравствует. Под его именем я могу взять Москву, ибо прежде наберу дорогой силу, и людей у меня будет много, а в Москве войска никакого нет. Не потаил я о себе и, кто я таков, сказывал Караваеву, Шигаеву, а также и Пьянову.

Вызвав такое признание Пугачева, Зарубин был в восторге и при первом свидании с Мясниковым не утерпел, чтобы не сообщить ему этой новости[291].

– Нам какое дело, государь он или нет, – отвечал самонадеянно Мясников, – мы из грязи сумеем сделать князя. Если он не завладеет Московским царством, так мы на Яике сделаем свое царство.

Итак, происхождение и личность Пугачева для яицких казаков не имели никакого значения; им необходим был человек чужой среды, никому не известный в войске, человек такой, который, воспользовавшись уверенностью русского народа, что Петр III жив, провозгласил бы себя государем и возвратил войску Яицкому все его прежние права, привилегии и вольность.

«Когда он [Пугачев] открылся нам, – говорил впоследствии Мясников казаку Горшкову[292], – что бежал из Казани и, скитаясь по степям, ищет укрыться от строгих поисков, тогда мы, по многим советываниям и разговорам, приметили в нем проворство и способность. Мы вздумали взять его под свою защиту и сделать над собой властелином и восстановителем своих притесненных и упадших обрядов и обычаев, которые давно стараются у нас переменить. Хотя по бывшим у нас на Яике происшествиям и принуждены мы были остаться безо всякого удовлетворения и, как, может быть, многие думали, в спокойном духе, но искра злобы за такую несправедливость всегда у нас крылась до тех пор, пока изобрели удобный случай и время. Итак, для сих-то самых причин вздумали мы принять его покойным государем Петром Феодоровичем, дабы он восстановил прежние наши обряды, а бояр, которые больше всего в сем деле умничают, всех истребить, надеясь на то, что сие наше предприятие будет подкреплено и сила наша умножится от черни, которая тоже вся притеснена и вконец разорена».

Так думали главные вожаки и решились не только не выдавать никому признания Пугачева, а, напротив, убеждать всех и каждого, что он истинный и природный государь. Эти убеждения, подкрепляемые той пользой, которую может извлечь войско от принятия к себе государя, были настолько сильны, что многие лица, сначала сторонившиеся, как, например, братья Кожевниковы, примкнули впоследствии к вожакам и явились самыми деятельными их пособниками. Тот же Харчов, который видел беду в том, что Пугачев поселился на хуторе Кожевниковых, впоследствии сам явился к самозванцу с поклоном.

Последний, признавшись Зарубину (Пике), поехал вместе с ним обратно к Кожевниковым, и на дороге они встретили двух казаков: Козьму Кочурова и Петра Чапова. Оставив Пугачева, Чика поскакал, чтобы догнать казаков.

– Куда вы? – кричал им Чика.

– Стрелять сайгаков! А ты куда? Кто с тобой едет?

– Государь Петр Федорович.

Кочуров и Чапов остановились в изумлении. Зарубин [Чика] приказал им сойти с лошадей и когда самозванец к ним подъедет, то поклониться ему низко. То и другое приказание было исполнено.

– Здравствуйте, – говорил Пугачев, – куда едете?

– Стрелять сайгаков.

– Нет, други мои, если вы со мной встретились, то оставайтесь при мне. Я ваш государь, и смотрите не уходите, а если убежите, то я, вступив в городок, велю вас повесить; от меня вы нигде не укроетесь.

Казаки повиновались и последовали за Пугачевым и Никой, которые, побоявшись ехать на хутор Кожевникова, остановились ночевать у казака Василия Коновалова.

– Что, Василий Семенович, – спрашивал Пугачев, – не было ли из городка посылки?

– Нет, все было тихо, – ответил Коновалов и предложил приехавшим сходить с ним в баню, случайно в этот день истопленную.

Гости охотно согласились, и по выходе из бани Коновалов дал Пугачеву свою набойчатую рубашку, бумажный пестрый халат, а под него надел нагольный тулуп. После бани Ника сбегал к Кожевниковым, выпросил у них палатку, а у Коновалова хлеб, котел, круп и мяса и чуть свет на следующее утро отправились обратно на Усиху. С Пугачевым были в это время: Ника, Сидор Кожевников, Василий Коновалов, Алексей и Кузьма Кочуровы и Сидор Васильев. Добравшись до реки Усихи, они разбили там палатку для Пугачева, а сами жили биваком под открытым небом, дней десять.

В это время приходили к Пугачеву с разных мест: одни для того, чтобы только посмотреть на проявившегося государя, а другие – чтобы посмотреть и, оставшись, послужить государю, увеличить толпу самозванца. На другой день после приезда на Усиху прибыл в стан Пугачева и Михайло Кожевников.

– Что, не приезжали ли к тебе какие люди? – спрашивал самозванец с любопытством.

– Нет, батюшка, никто не приезжал, – отвечал спрошенный.

Пугачев успокоился и был особенно доволен, когда ему сказали, что из городка приехал казак Иван Харчов и привез с собой полведра водки.

– Чадо, ты зачем сюда приехал? – спрашивал Пугачев Харчова.

– Мы слышали о вас, батюшка, что вы в здешних местах обретаетесь, так я приехал вас посмотреть.

– Смотрите, детушки, смотрите, я весь тут. Если вы меня сбережете, то и я вас сберегу и не оставлю.

– Если Бог допустит, то мы рады вашему величеству послужить.

Харчов предложил самозванцу привезенный им подарок, и все сели обедать. Началась попойка.

– Здравствуй я, надежа-государь! – провозгласил Пугачев, поднимая чарку.

Все выпили за здоровье государя и хотели пить за здоровье императрицы.

– Нет! – закричал Пугачев. – За здоровье ее не пейте, я не велю, а извольте кушать за здоровье Павла Петровича.

Казаки исполнили приказание, и Пугачев, подняв чарку, провозгласил: «Здравствуй, наследник и государь Павел Петрович!»

– Ох! Жаль мне Павла Петровича, – прибавил он, утирая как бы навернувшиеся на глаза слезы.

Казаки смотрели на самозванца с умилением и верили в искренность его родительских чувств.

После обеда и попойки, когда Пугачев лег и притворился спящим, Харчов отозвал в сторону Михайлу Кожевникова и спросил его, заметил ли он все приметы государя.

– Я никогда не видывал государя, – отвечал Кожевников, – так почем же мне знать его приметы?

– Я сам, брат, никогда его не видывал, но один старик, отставной казак, мне рассказывал, что государь имел приметы такие: на одном виске пятно от золотухи, переднего зуба нет, на лице есть черные пятнышки и когда рассмеется, то один глаз прищуривает.

Пугачев подслушал этот разговор и впоследствии, как увидим, воспользовался им в свою пользу.

– Если у государя были такие приметы, – заметил Кожевников, – то он очень походит на него.

– И мне кажется, – отвечал Харчов, – что приметами он схож.

Пугачеву не нужно было более притворяться, и он сделал вид, что проснулся. Харчов стал ему откланиваться.

– Смотри же, послужи мне, – говорил ему самозванец, – рассказывай надежным людям и выезжайте на плавню[293], а я к вам приеду с теми, которые ко мне соберутся.

– Хорошо, надежа-государь, буду о вас рассказывать.

Харчов уехал, и Пугачев остался с Михайлом Кожевниковым.

– Как же вы хотите явиться на плавне? – спрашивал по отъезде Харчова Михайло Кожевников. – Там будут атаман и казаки с послушной (старшинской) стороны, так, я думаю, вас принять не согласятся.

– Если они станут противиться, – отвечал Пугачев, – так мы всех их перевяжем и пойдем в городок.

– А они дадут знать, и комендант Симонов с регулярными войсками и старшинскими казаками не допустят вас до городка.

– Я сначала с ними обошлюсь: если примут – хорошо, а не примут – так пойду мимо и стану пробираться в Русь.

– Как это? С кем в Русь идти-то, ведь у вас немного людей будет.

– Нет, я думаю, ко мне много пристанет. Если-де людей будет мало, так я опять скроюсь; мне не надлежало еще теперь являться, да не мог я вытерпеть притеснения народного. Во всей России чернь, бедная, терпит великие обиды и разорения, для нее-то хочу я теперь показаться, и она вся ко мне пристанет. Сам я царствовать уже не желаю, а восстановлю на царство государя цесаревича и во всех местах поставлю новых судей, так как у нынешних усмотрена мной большая неправда[294].

Глава 11

Деятельность в Яицком городке. – Приготовление знамен. – Посылка депутатов на реку Усиху. – Необходимость в бумажном человеке. – Иван Почиталин, первый секретарь Пугачева. – Пребывание самозванца на Усихе открыто.

По возвращении в городок Шигаева и Караваева партия, посылавшая их на Таловый умет, деятельно работала в пользу Пугачева. Старый казак Василий Плотников пригласил к себе соседа, казака Якова Почиталина, чтобы переговорить с ним и посоветоваться.

– Что новенького? – спрашивал Почиталин.

– Вот что я тебе скажу, – отвечал Плотников. – У нас проявляется государь Петр Федорович.

– Как это он здесь обретается? Кто его видел и где?

– Он, говорят, приехал на Таловый умет из Казани, и сперва увидел его Григорий Закладнов, а потом ездили смотреть Денис Караваев и Максим Шигаев. Кажется, он точный царь, потому что показывал им царские свои знаки, а Караваев говорит, что видел у него герб на виске под волосами. Он (Пугачев) объявил Шигаеву и Караваеву, что пришел сюда на отеческую и нашу славу, просит Яицкое войско принять его к себе, проводить до Петербурга и возвести на царство по-прежнему, а за это обещает жаловать войско своими милостями, разобрать бывшие наши со старшинами тяжбы, за все наши обиды и притеснения вступиться, виноватых наказать, а нас наградить. Я присоветовал Караваеву и Шигаеву, когда они ехали к нему на Таловую, скрыть его, пока войско соберется в город, а когда соберется, то оно и решит: принять его или не принять? По тому моему совету казаки Чика и Мясников взяли его на свои руки, и теперь не знаю, где он находится… Как ты думаешь, ладно ли я сделал?

– Это вы очень хорошо сделали, – отвечал Почиталин, – да и нельзя иначе, может, он и в самом деле государь, так как ему откажешь! Видишь, какие милости он нам обещал, а особливо по тяжебному нашему со старшинами делу. Мы и теперь вконец разорены, а не узнаешь еще, что впредь будет, и сколько ни проси, видно, что всегда мы будем виноваты, а не старшины.

– Я хотел с тобой посоветоваться, как ты думаешь: принять нам его или нет?

– Как же не принять-то! Надо принять.

– Конечно, нельзя отказать, – рассуждал Плотников, – может, он и подлинно государь. Хотя по восшествии на престол всемилостивейшей государыни и были публикованы указы о кончине государя, но по причине скорого объявления о его кончине в народе тогда происходили толки, что он жив…

– Да вот и в третьем году, – перебил Почиталин, – помнишь, когда генерал Фрейман к нам с войском вступил, базарная речь была, что в Царицыне проявился будто бы государь Петр Федорович, был там пойман, содержался в тюрьме и наконец из-под караула ушел.

– Конечно, – говорил Плотников, – если государь Петр III подлинно жив, так надобно же ему где-нибудь проявиться, а когда он к нам пожаловал, так чего лучше, пускай войско освидетельствует его, и если он, батюшка, подлинный, то с радостью его примет.

– Хуже же будет, – заметил на это Почиталин, – если он точный государь и мы ему откажем; он отшатнется от нас и проявится где-нибудь в другом месте.

Рассуждая так, казаки приводили на память все бывшие о смерти покойного государя слухи и напоследок положили, что надобно сего проявившегося государя неотменно в войско принять[295].

– Когда так, – сказал Плотников, – то необходимо как можно скорее казакам нашим войсковым объявлять и их подговаривать, чтоб они усоветывались всем войском собраться куда-нибудь в одно место. А как войско соберется, так мы и представим его туда, и в его будет рассуждении, принять ли или не принять. Мы с тобой в Петербурге не бывали и государя не видывали, а в войске много таких, которые бывали в Петербурге и опознать государя могут. И уже некоторым говорил и все согласны на это, да и ты кое-кому рассказывай, только ради Бога берегись, чтоб из старшинской руки кто о том не проведал, а то тогда они нас тотчас же введут в сети.

– Без сомнения, старшины и их руки казаки, – заметил Почиталин, – не согласятся его принять по своей к нам ненависти, хотя бы и вся наша войсковая сторона его приняла.

Согласившись поступить таким образом, Почиталин и Плотников положили: «Как можно сего случая не упускать и девать, что надобно, общим старанием, не мешкавши, дабы таким промедлением не упустить из рук государя». Не был решен только вопрос, где собраться войску и каким способом объявить «проявившегося». Встретившись на улице с казаком Иваном Харчовым, Плотников спросил его, не слыхал ли он чего о государе.

– Я видел его, – ответил Харчов, – и мы положили явиться ему на плавню.

Мысль эта понравилась Плотникову, и он передал ее Почиталину.

– Харчов мне сказывал, – говорил Плотников, – что казаки полагают явиться государю на плавне. Впрочем, надобно было бы спросить об этом его самого, как ему угодно: на плавне ли объявиться или прямо сюда в городок приехать.

– Правда, – отвечал Почиталин, – лучше бы всего на плавне, да только надо об этом подумать и рассудить. Когда мы его на плавне всем войском примем, так неужели он там на одном месте и стоять будет с нами до окончания нашей плавни? Плавня-то долго продолжается, а если он поведет нас куда, так плавню-то придется оставить, а через то лишимся мы своей прибыли.

– На одном месте стоять нельзя, и плавить рыбу нам уже будет не время, а пойдем мы с ним в городок. Да об этом не печалься, он наш убыток наградит деньгами, чего же лучше, так ли?

– Это хорошо, и слова об этом больше нет. А вот когда с плавни-то в город мы вступим, так московского нашего судью (коменданта, полковника Симонова) мы свяжем и отдадим в волю государеву, да и остальных всех противников отдадим в его же волю, пускай делает с ними что хочет.

Плотников не одобрил последних слов Почиталина и вообще был против зверства и насильственных мер. Как человек пожилой, пользовавшийся уважением среди казаков, Плотников был средоточием, куда стекались все новости, куда приходили казаки посоветоваться. Вскоре после приезда с Таловой Караваев несколько раз обращался к Плотникову с просьбой достать или приготовить знамена для самозванца.

Плотников, не зная, откуда их достать, отговаривался, но обстоятельства сложились так, что все-таки ему пришлось послать первые два знамени Пугачеву. Проходя по базару, Плотников встретился с казаком Дроздовым, и как уже слух о том, что государь требует знамен, распространился по городку, то Дроздов, увидя Плотникова, не находил ничего лучшего, как вверить ему свою тайну.

– Я слышал, Василий Якимыч, – говорил Дроздов, подходя к Плотникову, – что вам надобны знамена, так я их, если хотите, достану.

– Как, братец, не хотеть? Достань, пожалуйста, в них крайняя нужда, государь требует. А где же ты их достанешь?

– Есть у одного детины оставшиеся еще от того времени, как войско выходило против Фреймана[296]. Они остались тогда у него, но он, как человек молодой, боится и не знает, куда их девать. Так я их тебе принесу.

– Принеси, – отвечал Плотников.

Это были два огромных войсковых знамени; одно василькового цвета, а другое дымчатого. Не успел Плотников получить их, как к нему явился Сидор Кожевников и объявил, что государь просит «как можно постараться о знаменах».

– Да ты, что ли, повезешь их к нему? – спросил Плотников. – У меня есть два старых войсковых знамени, а на новые мы материи не сыскали.

– Хорошо, – отвечал Кожевников, – принеси их ко мне, пожалуй, я их отвезу.

Знамена были отвезены к Пугачеву, но ему показалось, что двух мало, и он, приказав каждое разрезать на две части, требовал, чтобы сшили еще несколько новых.

– Надобно было бы употребить на это деньги, общие войсковые, – говорил Плотников, – да где их и как теперь взять?

Видно, что самим надо истратиться, это со временем не пропадет.

– Ну что об этом болтать-то, – заметил Почиталин, – без чего нельзя обойтись, так надо сделать складчину: вот тебе моих два рубля, приложи своих, да еще с кого знаешь собери, а потом на эти деньги и купи что потребно.

Плотников собрал таким путем десять рублей[297] и на вопрос Почиталина, как он с ними распорядится, отвечал, что будет шить знамена.

– Кого же ты за покупкой пошлешь?

– Государь приказал купить голи разных цветов, – отвечал Плотников, – шелку, галуна да еще кое-какой мелочи. А пошлю я покупать свою невестку, для того, что ее дело женское, а буде послать из нас кого-нибудь, так пойдет дело в огласку и, увидя, станут говорить, на что такие вещи надобны, а к женщине никто не пристанет и привязки не сделает, будто на сарафан или на рукава себе покупает.

Невестка ходила на базар, но голи не нашла, и деньги остались у Плотникова.

Между тем с Усихиной россоши приехал Мясников, чтобы разузнать, что делается в городе. Придя в дом Почиталина и найдя там Плотникова, Мясников спрашивал их, что говорит народ.

– Иные соглашаются, – отвечали ему, – принять государя, а другие сумнительны.

Плотников и Почиталин советовали Мясникову съездить к государю и попросить его, чтоб он потихоньку пожаловал в городок, для того чтобы можно было показать его тем, которые сомневаются.

– Очень мне нужно, – отвечал Пугачев на предложение прискакавшего к нему Мясникова, – воровски к ним ездить, я лучше выеду на плавню, потому что тут все войско будет в сборе, и оттуда уже со славой вступлю в город.

С таким ответом Мясников возвратился в городок и объявил, что государь приказал прислать к нему от войска двух казаков, старичков или середовичей, но только надежных и хороших, и тогда он с ними посоветуется, как лучше сделать.

– Мне и Харчов, – заметил Плотников, – о таком его намерении сказывал…

– Так это он, в рот ему собаку, – перебил Мясников, – все дело наше испортил; мы всегда считали лучшим, если бы государь показался в городе и вывел из сомнения тех, кои худо верят. Однако кого же вы думаете посылать к государю?

– Да кого послать, мы и сами не знаем. Ведь это не шутка, надобно послать надежных людей: разве Андрей Овчинников и Данила Победимов согласятся к нему съездить?

Избранные лица согласились было ехать, но потом отказались: Победимов сказал, что у него нет лошади, а Овчинников отговаривался тем, что ему необходимо быть на свадьбе у казака Василия Сидоровкина. Отказ этот поставил Плотникова, Почиталина и Мясникова в затруднительное положение, из которого они были выведены пришедшим казаком Козьмой Фофановым.

– Я слышал от племянника своего, Андрея Овчинникова, – говорил вошедший, – что вы хотите послать от войска двух человек к проявившемуся государю и для того нарядили было Андрея, но он просил меня, чтоб я туда вместо его съездил, и если вы еще никого не послали, так пошлите меня, я с охотой туда поеду.

– Поезжай, Кузьма Иванович, – говорили обрадовавшиеся Плотников и Почиталин, – съезди ты к государю-то ото всего войска Яицкого, да и от нас изъяви ему поклон. Если он станет тебя о чем спрашивать, так из изъясни ему и расскажи хорошенько, а особливо о нашем житье, как мы теперь все разорены и обижены и что недавно наших войсковых старшин, сотников и казаков многих наказывали кнутом, ноздри рвали, в ссылку послали, а многих плетьми секли и в солдаты написали, вот какая наша крайность. Попроси ты его, чтоб он заступился за нас, сирот, и защитил, а мы, скажи ему, до последней капли крови верные ему слуги, охотно принимаем его в войско, лишь бы он нас не покинул. Да спроси его, как он прикажет нам видеться с ним, где прикажет собраться и когда? Всего бы лучше просить его так: не можно ли, батюшка, вашему величеству явиться к нам в войско тогда, когда мы выедем на плавню; мы вас там всем войском примем с радостью.

Получив такую инструкцию, Фофанов подговорил ехать с ним Дмитрия Лысова (он же Сергеев), но так как в глазах Пугачева они могли быть депутатами от всего войска только в том случае, когда их приведет Мясников, то Лысов отправился к последнему с заявлением, что и он поедет.

– Что, брат, – спрашивал он Мясникова, – куда вы государя-то спровадили?

– Я ничего не знаю.

Мясников побоялся сказать Лысову, где находился Пугачев, потому что в бывшие беспорядки на Яике, в 1772 году, Лысов был одним из главных сообщников, но подобно Шигаеву остался без наказания, и казаки подозревали, что он передался на сторону старшин. Лысов был человек пронырливый, сметливый и чрезвычайно настойчивый. Он долго приставал к Мясникову, чтобы тот сказал, где государь.

– Ну, на что тебе? – спросил наконец Мясников, выведенный из терпения.

– Мне хочется его посмотреть.

– Провались ты от меня… Приезжай, если хочешь, завтра ко мне в Сластины зимовья[298] и дожидайся меня там.

Лысову только это и было надобно. На другой день он был уже в Сластиных зимовьях, куда поодиночке, чтоб отвлечь всякое подозрение, приехали Мясников и Фофанов. Отсюда все трое поехали на Усиху в стан Пугачева. При приближении их Чика, завидя издали трех всадников и полагая, что это ертаулы, то есть передовые объездных команд, выехал верхом навстречу и стал маячить пикой, то есть показывать вид сопротивления. Лысов для шутки сделал то же самое, но Чика скоро узнал Мясникова, сделал на лошади круг, а затем такой же круг был сделан и Лысовым[299].

– Ну, рожа, насилу-то тебя принесло, – говорил Чика, обращаясь к Лысову.

– А почему мне знать-то, – отвечал он, – видишь, вы все секретничаете, а то я бы давно уже приехал.

Пугачев сидел у костра, разложенного под деревом, и, увидя Мясникова с двумя казаками, очень обрадовался, предполагая, что прибыли наконец представители от всего войска. Решившись принять их с почетом и с некоторой торжественностью, Пугачев, лишь только увидел, что казаки слезают с лошадей, тотчас же отправил к ним бывших при нем Василия Коновалова и Сидора Кожевникова.

– Подите, ребята, – сказал Пугачев, – примите от стариков лошадей.

Хотя Фофанов и Лысов были далеко не старики, но Коновалов и Кожевников исполнили приказание. Прибывшие подошли к самозванцу.

– Здравствуйте, други мои, войско Яицкое, – сказал он.

Лысов и Фофанов низко поклонились Пугачеву и поцеловали его руку.

– Зачем вы сюда приехали? – спросил самозванец.

– Мы приехали, – отвечал Фофанов, – для отдания вашему величеству поклона и для уверения, подлинно ли вы здесь.

– Благодарствую, что вы меня нашли. Я великий государь Петр Федорович, пришел к Яицкому войску с тем, чтобы вы меня приняли и возвели на царство по-прежнему, а я за вас вступлюсь. Слышал я, что вы, бедные, разорены.

– Подлинно, батюшка, – говорил Лысов, – мы все обижены, и заступиться за нас некому, не оставь нас.

– Извольте, други мои, я за вас вступлюсь, только вы послужите мне, великому государю, верой и правдой.

– Рады тебе, батюшка, служить до последней капли крови.

– Что слышно у вас обо мне в войске Яицком, хотят ли меня принять?

– Говорят, ваше величество, разно: иные верят, а иные не верят: ведь вы знаете народную речь; но когда же было, чтобы войско Яицкое вас не приняло, если вы вступите в городок.

– Я затем вас сюда призвал, чтобы вы повестили войску собраться ко мне сюда. Если бы собралось ко мне сот до пяти, так я бы вышел с ними на плавню и явился войску тогда, когда оно остановится на первом обеде[300].

– Вряд ли, ваше величество, будет у нас плавня; чуть ли не отказана будет.

– Ну, так что же, тогда я пойду с ними прямо в город со славой, будто бы с Донским войском, а не с Яицким.

– Хорошо, ваше величество, мы будем повещать об этом войско.

– Мне теперь, други мои, надобен письменный человек, так сыщите и пришлите его ко мне.

– Есть у нас такой на примете, – отвечал Фофанов, – пошлите за нами Мясникова, он вам его привезет.

– Ну хорошо, поезжай с ними, – говорил Пугачев, обращаясь к Мясникову, – и привези мне грамотея, а вы повещайте в войске надежным людям, чтобы скорее сюда ко мне выезжали… Вот у меня одежишка плоха, так привезите получше.

– Когда сыщем, то привезем, – отвечал Лысов, которому Зарубин (Чика) успел сообщить, что Пугачев не государь, а донской казак, но что его необходимо подержать для народной пользы.

Пока Фофанов и Лысов ездили к самозванцу, молва о появлении государя широко распространилась по городку и достигла до старшин и их партии. Хоть они имели весьма смутное понятие о том, что делалось у войсковых казаков, и зорко следили за ними, но нескромность старшины Мартемьяна Бородина, как увидим ниже, ускорила развязку и дала возможность Пугачеву избежать преследований.

Проходя однажды по улице пьяный, Мартемьян Бородин увидел старика Плотникова, с которым у него были личные счеты, сидящего возле дома и разговаривающего с соседями.

– Что у вас за сборище, – говорил Бородин, привязываясь к Плотникову, – вы, конечно, снаряжаетесь царя встречать.

Плотников отвечал, что они ни о каком царе не знают, а говорят о предстоящей плавне, но Бородин стал его сначала ругать, а потом бить. Плотников заметил, что старшина бьет его напрасно.

– Я тебе дам напрасно, – кричал Бородин, – ты скажешь мне, кто брата твоего посылал в Петербург.

Бородин приказал казаку Антипову посадить Плотникова под караул, но последний успел скрыться в доме Якова Почиталина.

Поступок Бородина показал казакам войсковой стороны, что старшинская партия также проведала о появлении государя, и возбудил в них новое неудовольствие и ненависть к старшинам.

– Погодите, недолго вы будете над нами ломаться, – рассуждали Плотников и Почиталин, говоря про старшин, – может, забудете нас без вины обижать!

На другой день после этого происшествия Фофанов возвратился в городок и прямо отправился к Почиталину.

– Ну что, видел государя? – спрашивали его.

– Видел, он вам и всему войску кланяется и говорит, что совет ваш хорош, чтоб ему явиться на плавне; он неотменно положил приехать, когда войско остановится на первом обеде. Вы тут его смотрите, он приедет с теми, которые теперь при нем находятся, а именно Чика, Василий Коновалов и Тимофей Мясников. Теперь же велел у вас попросить, чтобы прислали к нему, если можно, двух, а нет, так одного писаря для письма, да еще зипун хороший, чтобы было ему в чем явиться пред войском. Он сказывал, что у него ничего нет и что он весь тут в чем его видите, то есть зипун крестьянский и рубашка толстая.

Пока Почиталин рассуждал о том, кого бы из грамотных людей послать к Пугачеву, пришел к нему и Мясников.

– Чем далеко ходить да искать, – говорил Фофанов, – у тебя есть свой грамотей, сын Иванушка, так пошли ты его.

– И впрямь так, – подхватили Плотников и Мясников, – чего же лучше, благословись и посылай с Богом.

– Как его послать, – отвечал Яков Почиталин, – он человек еще молодой, небывалый при таких делах, где ему справиться.

– Вот пустяки какие, как не справится, ведь на нем государь строго взыскивать не будет, он знает, что сын твой в таких делах небывалый; он же человек молодой, так лучше и скорее понатореет, а за то, сам ты знаешь, будет человек и не будет оставлен.

Последние слова льстили самолюбию Почиталина-отца, и он решился отправить сына, «дав ему, – говорил он, – чистое свое родительское благословение, приказывая верно служить государю и все делать, что заставит, учиться к добру и привыкать к делам».

– Вот тебе бумажный человек, – сказал Яков Почиталин, обращаясь к Мясникову, – отвези его к государю; теперь, что ли, ты его с собой возьмешь?

– Пускай едет в Сластины зимовья, – отвечал Мясников, – и там меня дожидается.

Молодой Почиталин выехал из городка с Василием Плотниковым, опасавшимся преследований Бородина и решившимся также побывать у государя.

Вместе с сыном Почиталин послал зипун новый, зеленый с золотым позументом, бешмет подержанный, кушак шелковый хороший да шапку бархатную черную, с приказанием все это вручить государю с пожеланием, «чтоб он изволил носить оное на здравие».

– Смотри же, Иванушка, – говорил Почиталин сыну, – как придешь пред государя, то поклонись в землю, стань пред ним на колени, поцелуй ручку и называй его «ваше величество».

Съехавшись на Сластиных зимовьях, Плотников, Мясников и молодой Почиталин отправились на Усиху, где увидели, что для самозванца была разбита близ реки палатка и стан его увеличился прибытием нескольких новых лиц, в числе которых были и татары Идеркей Алметьев, известный под именем Идорки, сын его Болтай, Барын Мусаев, которого казаки называли Баранка, и Аманыч.

Мясников приказал своим спутникам слезть с лошадей и, введя их в палатку, представил самозванцу. Плотников и Почиталин стали на колени и поцеловали руку Пугачева.

– Вот, ваше царское величество, – сказал Мясников, указывая на Почиталина, – этот яицкий казак грамотный человек.

– Очень хорошо, – отвечал Пугачев, – будь при мне и пиши, что я велю.

– Ваше величество, я пишу худо, – отвечал робко Почиталин.

– Ничего, письма будет мало; ты человек еще молодой, выучишься; послужи мне верой и правдой, я тебя не оставлю.

Молодой Почиталин повиновался и передал Пугачеву зипун, бешмет, кушак и шапку.

– Кто это мне прислал? – спросил самозванец.

– Это мое, – отвечал Почиталин, – я сим вашему величеству кланяюсь.

– Благодарствую.

– Что обо мне в городе говорят? – спросил Пугачев, обращаясь к старику Плотникову.

– Происходят, надежа-государь, о вас многие толки, однако же многие соглашаются вас принять.

По окончании аудиенции Мясников, все время ездивший из города в стан самозванца и обратно, просил у Пугачева позволения отправиться опять в городок, чтобы сшить себе сапоги.

– А еще чеботарь, – говорил, шутя, самозванец, – а без сапогов; да полно, ездить ли тебе и не лучше ли здесь остаться?

– Я, ваше величество, только сошью сапоги и тотчас же вернусь к вам.

– Ну, как хочешь, поезжай себе.

Приехав домой, Тимофей Мясников нашел в слезах всех своих домашних.

– Что ты, проклятый, наделал, – напустилась на него мать, – ведь тебя ищут и вместо тебя взяли больного меньшего брата Гаврилу. Мы про тебя сказали, что ты с Иваном на зимовье.

Тимофей Мясников догадался тогда, что Пугачев открыт, что за ним будет погоня[301].

Скрывшись у казака Лукманова и узнав, что в городке находится Степан Кожевников, Мясников послал за ним дочь Лукманова, чтоб она позвала его к отцу. Кожевников отправился к Лукманову, и когда взошел на двор, то посланная, указав рукой на избную подволоку, направила туда Кожевникова.

– Поди туда, – сказала она, – там лежит Тимофей Мясников, он, а не отец меня к тебе посылал.

– Бога ради, – упрашивал Мясников, – поезжай, брат, скорее на Усиху уведомить государя и скажи, что Мартемьян Бородин выступил в поход для поимки его. Смотри же, Степанушка, поспешай туда проворнее, не погуби всех нас, ведь и вам беда будет за то, что вы держали его у себя.

Степан Кожевников тотчас же оседлал лошадь и поскакал на Усиху предупредить государя и своих товарищей об угрожающей им опасности.

Глава 12

Меры, принятые полковником Симоновым к поимке Пугачева. – Арест Михаила Кожевникова. – Бегство самозванца с Усихи в Толкачевы хутора. – Прибытие на Усиху посланного от киргизского хана. – Пребывание Пугачева в Толкачевых хуторах. – Первый манифест самозванца.

С 9 сентября старшинская партия и комендант полковник Симонов знали, что около Яицкого городка «в степных местах» скрывается Пугачев и выдает себя за императора Петра III, но где именно он основал свое местопребывание, никак разузнать не могли. Болтливость пьяного казака Кочурова вывела их из затруднительного положения и навела на след.

Приехав первый раз с Усихи в Яицкий городок, Тимофей Мясников встретился с казаком Петром Кочуровым и, между прочим, сказал ему, что когда войско выйдет на плавню, то государь явится и объявит всем указ свой, и если атаман не согласится его принять и не послушает указа, то будет связан, а государь вступит в городок.

– Да ведь не один атаман, – заметил Кочуров, – а может быть, и казаки не согласятся его принять.

– Как его войску не принять, оно с радостью его примет. Он хочет пожаловать каждому по двенадцати рублей денежного жалованья да хлебного столько же и, сверх того, многие милости войску обещает, а тем, которые не склонятся на его сторону, обещает казнь. Надобно об этом поговорить с казаками и склонять их к нему. Расскажи-ка ты кое-кому, и я буду рассказывать.

Вскоре после этой встречи Кочуров, напившись пьян, отправился к своему крестному отцу, отставному казаку Степану Кононову, пересказал ему все слова Мясникова и просил совета, как ему поступить в этом случае.

– Это дело важное, – отвечал Кононов, – надобно бы было донести об этом командирам.

– Да как донести, я и сам не знаю, подлинный ли он царь или другой какой человек. Я его не видал: как тут объявишь! Можно напрасно пострадать, потому что к этим словам сделают прицепку, а доказать мне будет нечем. Я слышал от Мясникова, что он на Усихе; место не дальнее, можно было бы съездить и посмотреть, какой он подлинно человек.

– Ты ведь в Петербурге не бывал и государя не видывал, так тебе скажут, что он подлинный государь, ты поверишь и пристанешь к нему, а потом как окажется, что какой-нибудь обманщик, то пропасть можешь. Будь он подлинный государь или неподлинный, а ехать туда все-таки незачем и признать нам его ни по чему не можно.

Приняв совет крестного отца, Петр Кочуров отменил намерение ехать на Усиху и пошел домой[302], а Кононов в тот же день донес полковнику Симонову, что близ Яицкого городка появился государь и находится на реке Усихе[303]. Симонов тотчас же отправил для поимки самозванца старшину Мартемьяна Бородина с казаками и поручика Иглина с несколькими пехотными солдатами. Дойдя до Наганского форпоста, Бородин и Иглин остановились и послали сотника Якова Витошнова на хутор Кожевникова, чтоб он там разведал, где находится самозванец. Не найдя на хуторе никого, кроме Михайлы Кожевникова, сотник Витошнов взял его и привез на Наганский форпост.

– Был у тебя сегодня Тимофей Мясников? – спросил Бородин.

– Нет, не был.

– Не слыхал ли ты об одном воре, который называет себя государем, и не знаешь ли, где он теперь находится?

– Ничего знать не знаю, – отвечал Михайло Кожевников.

Бородин и Иглин отправились обратно в Яицкий городок, захватив с собой Михайлу Кожевникова, а в это время, окольными путями, скакал на хутор брат его Степан. Последний, узнав, что Михайло арестован, не хотел было ехать на Усиху, но старик Шаварновский заставил его дать знать об этом самозванцу и его сообщникам.

– Что ты вздумал, – говорил Шаварновский, – хочешь, что ли, погубить всех, скачи скорее.

Приехав на Усиху 15 сентября, Степан Кожевников нашел Пугачева уж одетым в платье, привезенное ему Почиталиным, и окруженного только девятью человеками[304].

– Меня прислал Мясников сказать вам, – объявил Кожевников, – что старшина Бородин выступил уже в поход и чтобы вы отсюда убирались.

Пугачев растерялся; он бегал и кричал: «Казаки, на кони!» Обитатели Усихи быстро оседлали лошадей, оставили на месте палатку, бывшие у них съестные припасы и, предводимые Зарубиным (Чикой), поскакали вниз по реке Усихе.

– Куда мы теперь поедем? – спрашивал Пугачев, предполагавший направиться в глубь степи.

– Почто, бачка, – говорил Идорка, – нам по степи ездить, поезжайте лучше вы в Бударинские зимовья, на хутор к Толкачевым, там людей наберете, а я пойду к татарским кибиткам, скажу о вас своей братии татарам, наберу себе людей, выеду с ними на дорогу и буду вас ожидать. Если вы пойдете в городок, так мы вас увидим и с вами вместе войдем; если же вы в городок не пойдете, то и мы останемся в своих кибитках.

Зарубин (Чика) и Иван Почиталин поддержали совет Идорки.

– Ехать более некуда, как на хутор Толкачевых, – сказали они. – Если там удастся собрать столько людей, что можно будет появиться у городка, так и думать нечего: поедем туда со славой. Когда же увидим, что не с чем, то скроемся на Узени.

– Сколько бы на хутор людей ни собралось, мало или много, – говорил Пугачев, – но непременно надо ехать в городок, и если удастся завладеть им, то всех противников наших непременно перевяжем. А если удачи не будет и нас мало будет, тогда бежать кто где спастись может.

– Я думаю, – продолжал Чика, – что когда мы подъедем к Яицкому городку, то многие к нам пристанут: ведь не захотят быть замучены, когда будет донесено, что были с нами согласны.

– Мне бы только набрать человек триста казаков, – заметил Пугачев, – так и довольно бы было; мы пошли бы тогда прямо в городок.

Итак, после совещаний Пугачев и его спутники отправились на хутор Толкачева[305], находившийся в 40 верстах от Усихи и в 100 верстах от Яицкого городка.

На месте бывшего стана остался один только старик Василий Плотников, для которого не было лошади. К нему, вскоре после отъезда Пугачева, приехал из Киргизских улусов посланный от Нуралы-хана. Кочуя в степи, всего в трех верстах от левого берега реки Яик, и узнав о появлении государя, Нуралы-хан, с целью убедиться в справедливости слухов и действительно ли появившийся есть истинный государь, отправил своего писаря, казанского татарина Забира, жившего прежде в Яицком городке и бежавшего в улусы при приближении к городку отряда генерала Фреймана. С Забиром были отправлены ханом, по восточному обычаю, в подарок Пугачеву: сабля, чакан (маленький топорик, оправленный серебром), бухарский шелковый халат и гнедая лошадь. Прибыв в аул Токай, находившийся в 25 верстах от реки Усихи, Забир просил яицкого казака (из туркмен) Уразгильда Аманова, бывавшего несколько раз у Пугачева, проводить его в стан самозванца. Прибыв на Усиху, они нашли там палатку, в которой жил Пугачев, пустой и расположились ночевать. Наутро они узнали от бродившего возле стана казака Василия Плотникова, что Пугачев и его спутники уехали вниз по реке Усихе. Едва только успели они оседлать лошадей, как в степи показалась команда, посланная из Яицкого городка в погоню за Пугачевым.

Доставленный Симонову казак Михайло Кожевников был подвергнут допросу, сначала отговаривался полным неведением, но под плетьми принужден был сказать правду. Допрос его записывали и дополняли часа четыре, а затем стали собирать команду. Назначив 30 человек казаков при двух сотниках и поручив их сержанту Долгополову, полковник Симонов отправил его на Усиху с приказанием захватить и привести в городок Пугачева и его сообщников. Долгополов с сотниками торопились исполнить приказание, но как до стана самозванца было далеко, то почти у половины казаков лошади пристали. Оставив их на дороге, Долгополов двинулся далее и видел, как Забир и Аманов ускакали в степь. В покинутом стане самозванца прибывшие нашли только казака Плотникова, который объявил, что самозванец еще накануне, со всеми бывшими при нем казаками, уехал вниз по реке Усихе.

– Много ли с самозванцем людей? – спрашивал Долгополов.

– Человек до ста будет, – отвечал Плотников.

Долгополову показалась цифра эта слишком преувеличенной, и он стал бить Плотникова плетью. Последний под ударами показывал, что у Пугачева только двенадцать человек казаков, а потом сказал, что при нем находится столько же татар.

– Изо всего видно, что их много, – говорил Долгополов сотникам, – и моей силы недостаточно, чтоб ударить на них.

Он решился остаться на месте и отправить нарочного к полковнику Симонову с просьбой прислать ему подкрепление, с которым он мог бы сделать поиск с полным успехом. Посланный с этой целью в Яицкий городок казак Тимин двое суток не возвращался. Долгополов стоял на Усихе в ожидании подкрепления, а Пугачев и его сообщники спокойно приводили в исполнение свое намерение[306].

– Мы едем на хутор к Толкачеву, чтобы собирать казаков, – говорил Пугачев, обращаясь к Чике (Зарубину) и Ивану Почиталину, – а у нас нет ничего письменного, чтобы мы могли объявить народу. Ну-ка, Почиталин, напиши хорошенько.

Казаки одобрили мысль самозванца, и все остановились в поле; Почиталин слез с лошади и, расположившись на земле, принялся за работу. Никто не давал ему совета, и, пока составлялась желанная бумага, все стояли молча в отдалении. Кончив писать, Почиталин прочел вслух составленное им воззвание и заслужил всеобщее одобрение.

– Ты, брат Почиталин, горазд больно писать, – заметили казаки.

– Это манифест, – отвечал ободренный секретарь, – и вашему величеству необходимо подписать его.

– Нет, подпиши ты сам, а я до времени подписывать не буду. До самой Москвы мне подписывать невозможно, для того что не надобно мне казать свою руку, и есть в оном великая причина.

Почиталин подписал, и все тронулись в путь. Не доезжая до Толкачевых хуторов, Пугачев отправил вперед Почиталина с тем, чтоб он спросил Толкачевых, примут ли они гостей. Секретарь поскакал и скоро возвратился.

– Что, примут меня? – спросил Пугачев.

– Я только Петру Толкачеву объявил, – отвечал Почиталин, – что едет к вам на хутор государь, так примете ли его, на что он мне сказал: добро пожаловать, мы примем его с радостью.

Приехав около полуночи 15 сентября на хутор Михайлы Толкачева, самозванец и его спутники не застали дома хозяина, а нашли брата его Петра, которому Чика и объявил, что царь желает, чтобы к нему собрались все казаки, жившие в окрестностях.

– Поди же, Толкачев, – говорил Чика, – и скажи об этом своим соседям.

Петр Толкачев хоть и обещал исполнить просьбу, но Зарубин (Чика), не надеясь на его содействие, в ту же ночь отправил нескольких человек и пошел сам по хуторам созывать народ к дому Толкачева, причем всем говорил, что причина их призыва будет объявлена таким лицом, от которого зависит их благополучие.

К утру 16 сентября собралось человек 30–40, в числе которых были русские беглые, казаки и калмыки.

Те, которые пришли очень рано утром, успели пробраться в дом Толкачева и нашли Пугачева сидящим за столом, а возле него свиту, стоящую в отдалении.

– Опознайте меня, – говорил самозванец входящим, – и не думайте, что я умер. Вместо меня похоронили другого, а я одиннадцатый год странствую.

Пришедшие с любопытством смотрели на Пугачева и затем по приказанию Чики (Зарубина) и вместе с ним отправились на сборное место, где собирались казаки, не успевшие пробраться в хоромы Толкачева.

– Зачем ты нас созвал? – спрашивали собравшиеся Чику. – И кто с тобой незнакомый нам человек?

– Братцы, – отвечал Чика, – нам свет открылся, государь, третий император Петр Федорович с нами присутствует.

С удивлением слушали собравшиеся речь Чики и с почтением встретили Пугачева, вошедшего в средину толпы.

– Я ваш истинный государь, – говорил он, – послужите мне верой и правдой, и за то жалую вас рекой Яиком, с вершины до устья, жалую морями, травами, денежным жалованьем, хлебом, свинцом, порохом и всей вольностью. Я знаю, что вы всем обижены, что вас лишают привилегий и истребляют вашу вольность. Бог за мою прямую к нему старую веру вручает мне царство по-прежнему, и я намерен восстановить вашу вольность и дать вам благоденствие. Я вас не оставлю, и вы будете у меня первые люди.

Все присутствовавшие пали на колени.

– Рады тебе, батюшка, служить до последней капли крови, – слышались голоса. – Не только мы, но и отцы наши царей не видывали, а теперь Бог привел нам тебя, государя, видеть и мы все служить тебе готовы.

Пугачев приказал принести образ и привел всех к присяге, состоявшей в безмолвном целовании креста без Евангелия.

– Есть ли у вас, други мои, лошади? – спросил Пугачев.

– Есть, – отвечали собравшиеся.

– Ну, теперь, детушки, поезжайте по домам и разошлите от себя по форпостам нарочных с объявлением, что я здесь.

– Все исполним, батюшка, и пошлем как к казакам, так и к калмыкам.

– Завтра же рано, сев на кони, приезжайте все сюда ко мне. Кто не приедет, тот моих рук не минует.

– Власть твоя, что хочешь, то над нами и сделаешь…

Толпа разошлась, а на другой день собралась вновь и была усилена казаками, прибывшими с Кожехаровского и Бударинского форпостов. Таким образом, к утру 17 сентября свита Пугачева возросла до 80 человек вооруженных. Выйдя к собравшимся и обратившись к Ивану Почиталину, самозванец велел ему прочитать манифест или, лучше сказать, воззвание к Яицкому войску.

– Слушайте, детушки, – говорил Пугачев, – что будет читать вам Почиталин; будьте мне верны и усердны, а я вас буду жаловать.

Почиталин развернул бумагу и прочел следующее[307]:

«Самодержавного императора нашего, великого государя Петра Федоровича Всероссийского и прочая, и прочая, и прочая.

Во имянном моем указе изображено Яицкому войску: как вы, други мои, прежним царям служили до капли своей до крови деды и отцы ваши, так и вы послужите за свое отечество мне, великому государю амператору Петру Федаровичу. Когда вы устоити за свое отечество, и источит ваша слава казачья от ныне и до веку и у детей ваших; будете мной, великим государем, жалованы казаки, калмыки и татары. И которые мне государю, амператорскому величеству Петру Федаровичу, виновные были, и я, государь Петр Федарович, во всех винах прощаю и жаловаю я вас: рекой с вершин и до устья и землей, и травами и денежным жалованьям, и свинцом и порохом и хлебным провиянтом, я, великий государь амператор, жалую вас Петр Федаровичь. 1773 году сентября 17 числа».

Во все время, пока Почиталин читал, собравшиеся стояли с поднятыми кверху руками.

– Ну что, хорошо? – спросил самозванец по окончании чтения. – Все ли вы слышали?

– Хорошо, – отвечала толпа, – мы все слышали и служить тебе готовы. Поведи нас, государь, куда тебе угодно, мы вам поможем.

Пугачев приказал развернуть знамена, которых было приготовлено штук пять разных цветов с нашитыми на них восьмиконечными крестами. Все знамена до сих пор тщательно скрывались и потому были измяты и без древков; казаки кое-как разгладили полотно знамен, прикрепили их к копьям и, сев на лошадей, двинулись по направлению к Яицкому городку. Впереди всех ехали знаменосцы[308], за ними Пугачев со своими близкими, а затем в некотором отдалении следовала приставшая к нему толпа. По всем близлежащим хуторам были разосланы гонцы собирать людей к государю…

Глава 13

Положение края. – Характер населения. – Число жителей. – Оборонительные средства края. – Неудовольствие башкирцев и всех вообще магометан. – Прокламация Батырши. – Восстание в Башкирии в 1755 году. – Усмирение восстания. – Надежды башкирцев на улучшение их положения в будущем.

Обстоятельства сложились так, что край, в котором развернулось впервые знамя восстания, представлял все данные для быстрого комплектования толпы мятежников и развития мятежа. Начавшись в пределах Яицкого (Уральского) войска, входившего в состав Оренбургской губернии, и распространяясь потом во все стороны, восстание охватило часть Астраханской и всю Казанскую губернию.

Все эти губернии, при значительности своего территориального пространства, имели весьма редкое население. Казанская губерния в административном отношении делилась на шесть провинций: 1) Казанскую[309]; 2) Свияжскую[310]; 3) Пензенскую[311]; 4) Симбирскую[312]; 5) Вятскую[313] и 6) Пермскую[314]. Во всех этих провинциях по переписи, произведенной в мае 1767 года, считалось 1 257 636 человек мужчин и 1 199 295 женщин. Сверх того, в разных местах губернии были поселены отставные солдаты в числе 7235 человек мужчин и 6602 женщины и, наконец, в северо-восточном углу губернии жили башкиры, численность которых определить весьма трудно, так как большая часть Башкирии находилась в пределах Оренбургской губернии и имела своего управителя, обязанного вести счет всему населению.

Оренбургскую губернию составляли: 1) Оренбургский дистрикт (уезд), к которому принадлежали: Илецкая крепость, Сакмарский городок, Зелаирская крепость, Яицкий казачий городок со всем Яицким (Уральским) казачьим войском и Бугульминская земская контора, с подчиненными ей слободами по Большой московской дороге; 2) Уфимская провинция, состоявшая из Башкирии и уездов: Бирского, Мензелинского, Осинского и Куртамышского; 3) Исетская провинция, в которую входили: часть Башкирии, Исетский, Шадринский и Окуневский уезды, и, наконец, 4) Ставропольская провинция, населенная по преимуществу калмыками. В южной части губернии кочевали киргиз-кайсаки и каракалпаки.

Население Оренбургской губернии было крайне разнообразно и состояло преимущественно из инородцев и кочевников, заводских крестьян, беглых помещичьих крестьян, искавших свободы, раскольников, скрывавшихся от преследования, и казаков, поселенных на окраинах и в разных пунктах внутри губернии, носивших общее название крепостных казаков, а в частности называвшихся по именам городов и крепостей, возле которых были поселены[315].

Разбросанные небольшими партиями, казаки эти несли почтовую повинность, содержали пикеты, охраняли города и так называемые оборонительные линии от набегов и грабежей кочевых племен. Почти вся пограничная черта Оренбургской губернии состояла из ряда крепостей, разделенных на восемь дистанций: 1) Самарскую[316]; 2) Сакмарскую[317]; 3) Нижне-Яицкую[318]; 4) Красногорскую[319]; 5) Орскую[320]; 6) Верхне-Яицкую[321]; 7) Верхне-Уйскую[322] и 8) Нижне-Уйскую[323].

Для защиты этих крепостей и вообще пограничной линии в Оренбургской губернии было прежде пять гарнизонных батальонов (3863 чел.) и три драгунских полка (2856 чел.) – всего 6719 человек. Бегство волгских калмыков в Зюнгарию и умножение набегов киргизов показали правительству, что такого числа войск было недостаточно; что границу необходимо поставить «в такое безопасное состояние», чтобы хищные соседи нападать на нее «не отваживались». Военная коллегия считала необходимым укрепить по возможности большее число пограничных селений и на защиту их употребить войска «такого рода и такого вооружения, где какие по положению земли, по нужде и обстоятельствам иметь и с пользой употреблять можно». Главнейший недостаток был в подвижных отрядах, так как гарнизонные батальоны тронуться с места не могли, драгуны были разбросаны малыми частями по крепостям, пехоты было мало, а полевой артиллерии совсем не было. Ввиду этого Военная коллегия всеподданнейшим докладом от 2 августа 1771 года испрашивала разрешение прибавить в Оренбургскую губернию еще пять гарнизонных батальонов и сформировать три легкие полевые команды (6-ю, 7-ю и 8-ю), составленные из всех трех родов оружия: пехоты, кавалерии и артиллерии. Таким образом, для защиты Оренбургской губернии предназначалось 10 гарнизонных батальонов в 8040 человек и три легкие полевые команды в 1628 человека – всего 9663 человека. 31 августа 1771 года предположения Военной коллегии были утверждены императрицей, но к началу Пугачевского бунта части эти были едва только переформированы, но не обучены и не снабжены всем необходимым.

На всем пространстве Оренбургской губернии число русских, преимущественно заводских крестьян, не превышало 200 тысяч душ. Затем жили мещеряки, число которых по тогдашнему исчислению доходило до 15 517 душ; калмыки – 8696 душ, каракалпаки – 30 тысяч кибиток; мордва – 881 душа, черемисы – 1000 дворов, чуваши и вотяки – 500 дворов и башкирцы – 106 176 душ. В юго-восточном углу губернии прикочевывали и откочевывали киргиз-кайсаки, приходили и селились в разных местах губернии бухарцы, хивинцы, ташкентцы, туркмены, арабы и персияне, но число их было незначительно[324].

Таким образом, большая часть Оренбургской губернии была населена заводскими крестьянами, инородцами магометанами и башкирцами.

Под именем Башкирии был известен в то время обширный край, который состоит ныне из губерний Оренбургской, Уфимской, половины Самарской и по уезду Вятской и Пермской губерний. Башкиры приняли русское подданство в 1553 году, по покорении царства Казанского. Зауральские башкиры находились под властью сибирских ханов; жившими по рекам Белой и Ику владели ханы казанские, а башкиры, жившие в горах, принадлежали ногайским ханам. В первые годы подданства России башкиры были народом самым смирным, покорным и безусловно исполнявшим все требования правительства. Они верно служили против шведов и поляков, против турок и крымцев. В инструкции, данной Кирилову, было сказано: «башкирцев отнюдь в работу не наряжать и тем их от охоты к службе не озлоблять, ибо-де они служат и служить имеют без жалованья на своих лошадях и с своим ружьём». Ежегодно, в летнее время, они наряжались на службу по одному человеку с 5 или 6 дворов и употреблялись для разъездов в крепостях, а на зиму отпускались по домам. В административном отношении они делились на четыре дороги, по которым были раскинуты их селения: на сибирскую, казанскую, осинскую и ногайскую. Башкирцы платили ясак (подать) лисицами и медом.

Для более удобного управления башкирцами и собирания с них дани в 1574 году был основан в центре их жилищ город Уфа и учрежден гарнизон. Башкирцы первое время не протестовали против такого распоряжения, но, когда воевода Иван Ногай стал раздавать русским поселенцам земли в окрестностях Уфы, башкирцы стали выражать свое неудовольствие, видя в такой раздаче посягательство на их собственность. Правительство не обращало внимания на протесты, и спустя десять лет в Башкирии явились поселенцы: татары, мещеряки, черемисы и проч., которым за ясак раздавались башкирские земли. В Башкирию бежали также и русские люди: раскольники, крестьяне и прочий люд, недовольный существовавшими тогда порядками. Все они селились где хотели, но преимущественно группировались по сибирской дороге, в нынешнем Челябинском уезде.

Такой захват земель и вместе с тем стеснение кочевой жизни возбудили неудовольствие башкирцев. Вспыхнул бунт, и башкиры осадили Мензелинск. Восстание было подавлено, и виновные казнены, но народное неудовольствие не прекратилось.

В 1676 году старшина Сеит поднял вновь башкирцев, и восстание не могло быть усмирено в течение пяти лет; через семь лет башкирцы снова восстали, и желание отстоять свои права и возвратить потерянные земли не прекращалось. Из мирных и тихих башкирцы постепенно переходили в беспокойное и враждебное русскому правительству племя.

Поставленные над ними правители делали все, что могло усилить число недовольных: оскорбляли религию и семейные начала, посягали на их собственность. Богатый край и руды привлекли внимание русских людей, и с 1784 года начинается даровая раздача башкирских земель под горные заводы. Это распоряжение и вслед за тем заложение Оренбурга в 1735 году вызвало поголовное восстание башкирцев. Видя, что с заложением Оренбурга и с устройством пограничной линии по реке Яику (Уралу) их окружают со всех сторон укреплениями, башкирцы поднялись против русского правительства и были усмирены только через шесть лет, в 1741 году. Усмирявшему их генерал-лейтенанту князю Урусову было повелено: «оных противников, на страх другим без всякой пощады предавать смерти и жилища их разорять до основания». Тех, которые будут пойманы, «по надлежащим расспросам, не держав долго, казнить смертью». За это время, кроме убитых на поле сражения, башкирцы лишились 28 190 человек казненных, запытанных, умерших в тюрьмах и розданных в рабство[325]. На их территории было разорено 396 селений, взято в казну 12 283 лошади, 6076 коров и овец и более 10 тысяч руб., полученных от продажи захваченного скота частным лицам[326].

Лучшим средством для успокоения башкирцев и вообще инородцев так называемого старого Казанского царства считалось распространение христианства между жителями, и в 1740 году был отправлен туда с этой целью знаменитый впоследствии архипастырь Дмитрий Сеченов. Как действовал этот проповедник, можно видеть из того, что, по его донесениям, в два года было обращено в христианство 17 362 человека, при весьма ограниченном числе священников. Эта цифра показывает, что башкирцы и прочие иноверцы принимали христианство не по убеждению, а из личных выгод или из опасения преследования. Так оно и было. По ходатайству Сеченова Сенат постановил, «чтобы принявшие крещение холопи и крестьяне иноверных землевладельцев, освобождались от крепостной зависимости, а если сами землевладельцы примут христианство, то получают по-старому своих холопей и крестьян; чтобы принявшие крещение освобождены были на три года от всех поборов, которые должны быть разложены на оставшихся в иноверии». Желая отделить крещеных от магометан, Сенат по представлению Сеченова постановил: всех крещеных оставить в своих селениях, а иноверцев переселить в другие места – и прибавил, что все находящиеся под судом и в тюрьмах, если пожелают креститься, должны быть освобождены без всякого наказания. Население крестилось толпами, а те, которые не желали менять религии из-за личных выгод, были крайне недовольны распоряжением правительства. Некрещеные не желали платить за своих крещеных собратий, бежали в леса и оказывали сопротивление властям.

Ревнители магометанства и фанатики не могли перенести такого порядка вещей, не могли равнодушно смотреть на обращение в христианство своих собратий. Воспользовавшись тем, что православное духовенство заставляло часто башкир креститься силой, магометанские проповедники предсказывали в будущем погибель народа и советовали ему восстать в защиту религии. Они указывали башкирцам, что «российские архиереи, попы и другие насильством, нападками, лукавством и обманом по крайней возможности из магометанской веры в христианский закон обращают, написывая им прошения, якобы по их просьбе и желанию написаны, к которым и тамги [печати] прикладывают». Убеждаемые своими единоплеменниками, башкирцы, принявшие уже христианство, приходили к начальствующим лицам и просили позволения возвратиться в магометанство. В большинстве случаев просьбы их оставлялись без последствий, но иногда просители были преследуемы и подвергались наказанию. Число недовольных с каждым днем увеличивалось, тем более что в 1754 году последовало повеление с башкирцев ясака (подати) не брать, а взамен того обязать их покупать из казны соль, которую прежде они получали даром, из своих озер. Башкирцы заявили, что соль покупать они не желают, а будут брать как было издревле, «из казны Господа Бога нашего». «И такие слова наши командиры не принимая, – показывал Батырша[327], – старшин некоторых бранили, а некоторых по щекам били, за бороду таскали, а иных в город забирали и всячески мучили; того и смотрят, не проговорится ли кто в чем и за то какую ни на есть на него вину наложить».

Зимой 1754 года был прислан из Оренбурга в Уфу генерал-майор Алексей Тевкелев, уговорить башкирцев покупать соль в городах и объявить им, что в противном случае они будут принуждены к тому силой.

– За противные ваши слова и поступки, – говорил Тевкелев, – бороды ваши уже щипаны, а далее в чем проговоритесь или в какую вину впадете, то и головы свои потеряете.

Башкирцы, послушавши совета Тевкелева, решились подчиниться до времени распоряжениям правительства и стали покупать соль. Но затаенная злоба кипела в народе, и спокойствие в крае продолжалось недолго. Поводов к восстанию было много, и к вопросу религиозному примешивались беспорядки в администрации. Обиженные не получали удовлетворения: «Которое дело можно было в один день окончить – месяц таскали; которое в месяц кончить было можно, ради взяток, год продолжали». Без взяток нельзя было начинать дело; пьяные командиры «людей саблями рубили и руки отрубали. Бедный народ никакой себе подпоры и надежды не имеет и суда просить способа не находит».

Среди такого положения народа в Башкирии распространился слух, что население ногайской и сибирской дорог готовит лошадей и исправляет оружие. Услышав об этом, мещеряк мулла Абдула Мягзалдин (он же Батырша) отправился в Исетскую провинцию в деревню старшины Муселима, в которой «напредь сего при науках был». Получивши образование в Каннской волости в деревне муллы Илына и потом продолжая заниматься изучением основ магометанской религии, Батырша считался одним из ученейших мулл в Башкирии. Живя в разных деревнях, он обучал детей, совершал богослужение и поучал своих соотечественников, «дабы они повелению Божескому повиновались и исполняли его, ибо нас из небытия в бытие сотворил; также и законоведца нашего пророка заповеди содержали и учеников его завещаниям послушны были». Проповеди Батырши доставили ему известность, и большинство мулл, не решаясь вступать с ним в спор, благоговели перед его ученостью.

Прибытие Батырши в Муселимову деревню было событием, и башкирцы толпами стекались, чтобы посмотреть на проповедника. Муселим устроил угощение и праздник для многочисленных гостей. Народ и муллы стали перед Батыршей на колени «и кому что потребно было от божественного писания спрашивали, и я бедный, – говорил Батырша[328], – по своей науке сколько знаю ответствие чинил, чем они довольны явились».

По окончании поучения подали кумыс, и компания развеселилась. На сцену явились политические и общественные вопросы. Полупьяные гости вспоминали обиды и притеснения начальства и говорили, что, кроме Бога, ни на кого надежды не имеют.

– Соль брать из своих озер и зверей бить нам запрещено, – говорили башкирцы. – Русские свойственников наших, от веры отвратя крестили, наши дома разорили. От командиров и генералов никакой милости нам нет, и неизреченные тягости и затруднения при нынешней государыне воспоследовали, и более терпеть уже невозможно.

– Бывает ли хуже того, – спрашивали собравшиеся друг друга, – когда людей в «сущую веру» верующих в неверующую веру обращают? Что бы было, если бы наши мусульмане нескольких российских людей силой в закон свой обратили и церкви их разорили?

– Когда подданных рабов утесняют, – говорили башкирцы, – никакого добра быть не может. Когда государынина милость до рабов не ровна, и злодеи по винам их штрафованы не будут, а иноверным рабам милостивого призрения не будет, то впредь ожидать нам нечего и таким худым поступкам когда-нибудь конец да будет.

– Нападки и утеснения, – говорили более благоразумные и старики, – не от государыни, а от командиров и генералов чинятся. Видите вы, что сей диавол и зломысленный генерал [Неплюев], желая государыни прибыль чинить, в милость прийти и великий чин себе получить, под командой своей находящихся всякими мерами отягощает, не склонных [принять христианство] склонными пишет и по принуждению тамги прикладывать велит. О нашем народе он государыню в худое размышление приводит и своей глупостью на государыню злое имя налагает. Он воров правыми делает, правых – ворами, нежелающих – желающими и так государыне доносит.

– Мы государыни не злословим, – говорили собеседники, – и со стороны государыни нашей ни о каком озлоблении к нам не слыхано. Она правосудна, но правосудие от нее не отошло и к нам не пришло.

– Нашим людям ногайской дороги всех труднее, ибо генерал и мурза (А. Тевкелев) вблизи Оренбурга находящихся башкирцев мучили, все лето заставляя возить на свои дачи бревна, дрань и лубье.

Башкирцы думали, как бы им избавиться от притеснений и довести о них до сведения государыни, и решили, что одно только восстание может обратить на них внимание правительства[329].

– Станем и мы веру их ругать, – говорили они, – в свою обращать и имения их грабить. Слух об этом и о причине дел наших дойдет до государыни, и тогда рассмотрение с правосудием учинено будет.

Наслышавшись таких речей, Батырша отправился в деревню Салчугут, куда на свидание с ним съехалось также от 60 до 70 человек. Здесь он увидел тоже всеобщее недовольство и потому, возвратившись домой, стал думать, как бы вывести народ из такого положения и довести до сведения государыни об истинном положении дел. Отправить депутацию в Петербург считалось делом невозможным: надо было истратить много денег и достать паспорты, которых начальство не даст. Пример тому был перед глазами: когда на мещеряков было наложено по 25 коп. дани, то они хотели ехать просить государыню сложить с них этот налог. Выбранные ими депутаты были переловлены и наказаны, а все мещеряки оставлены в подозрении, как люди бунтующие. То же самое было бы и с башкирцами.

Сознавая это и не зная, еще как помочь горю, Батырша, по его словам, начал с того, что перестал поучать народ повиноваться властям, хотя и не проповедовал открытого восстания. Между тем приезжавшие к нему с разных концов Башкирии для разъяснения религиозных вопросов и споров по разделу имения привозили известия, что население настолько возбуждено, что готовит оружие. Однажды приехал к нему из-под Оренбурга каргалинский мулла Абдюсет, который также заявил, что и у них башкирцы готовят оружие.

– Какие у вас еще вести есть? – спросил его Батырша.

– Ехавши из Оренбурга, – отвечал мулла, – по казанской дороге спрашивал мещеряков, в каком состоянии находятся, и на то отвечали они мне, что которая сторона сильнее будет, той и держаться будем.

– А старшины ваши в каком состоянии находятся, знаешь ли?

– О состоянии и мнении народном не знаю, только от своей деревни людей слышал, что старшина Сулейман говорил: ежели к лесу и степям находящиеся народы соединясь восстанут, то нам с ними не соединиться невозможно будет.

– Сам не говори ни о чем, – просил Батырша муллу, – других людей разговоры со вниманием слушай, и какое известие услышишь, с крайней поспешностью мне объяви.

Отпустив домой муллу, Батырша поехал опять к старшине Муселиму.

– День за день добро ли умножается или зло? – спрашивал Батырша старшину.

– О чем ты спрашиваешь, – отвечал Муселим, – самому тебе известно, что от мучения неверных затылок у меня переломился; чтобы Бог и у них затылок изломал и упование их пресек. Из команды моей и из деревни Салчугут многих людей с женами и детьми коварством и страхом от закона отвратили и разорили. Я состарился и силу мою истратил, служа повелениям государевым; исполняя указы, единоверных моих кровь пролил и живота лишил, а напоследок, со стороны неверных, нападки не только не прекращены, но умножились.

«Потом, – показывал Батырша, – того же лета, в осеннее время и зимой со всех сторон приезжие, отъезжие и мимоезжие некоторые люди, ради свидания, ко мне приходили; и таким образом у приходящих ко мне людей у каждого спрашивал, и они говорили, что все готовы, и в будущее лето, когда зеленая трава будет, накормя лошадей, на кони сесть намерены; также, что между мещеряков слух носится, что когда окольные башкирцы на коней сядут, то и они готовы будут».

Будучи в селении Орта, Оранской волости, Батырша слышал, что жители учатся стрелять, что они приобрели большую опытность в стрельбе из лука и умеют бегать на лыжах так шибко, что самая легкая лошадь догнать их не может.

– Наши так мужественны, – рассказывали Батырше, – что когда в прошлых годах в Гаинскую волость приходило до тысячи человек русского войска, и телегами окружась, яко в крепости стояло, то наших четыреста человек гаинцев стрелами и копьями крепость эту взяли, всех русских побили и пушками их овладели.

Рассказчики уверяли, что в будущее лето без сражения с русскими не обойдется. В марте 1755 года к Батырше приехал с ногайской дороги, из Кинчатской волости, посланный с письмом, в котором предлагалось, «чтобы люди по должности своего закона о возвышении веры душой и имением старание прилагали и ради закона Божия разжигались и дрались, и тем закон свой исполняли и повеления пророка». В письме прибавлялось, что все знатные люди о том старание имеют.

– Не видно, кем писано письмо, – заметил Батырша посланному, – кто дал тебе его?

– Мулла наш с писарем два раза в Оренбург ездили, – отвечал посланный, – и по приезде сие письмо дали для передачи вам, но не объявили мне, от кого оно писано, только сказали, что по прочтении он скоро сам спознать может.

Батырша не мог, однако же, догадаться и видел только, что оно написано кем-то из ученых людей. Письмо это произвело на него большое впечатление, и, мечтая давно быть в числе избавителей народа от притеснений, Батырша решился стать во главе народного движения. Он написал воззвание, в котором подробно изложил все притеснения, которые несут магометане, и укорял тех, которые, отступив от веры отцов, приняли христианство и стали сторонниками русских. Сожалея о таком раздвоении нации, Батырша предсказывал погибель башкирскому народу.

«Какое благо, – спрашивал он в своем воззвании[330], – и какой плод может быть в том народе, который между собой не имеет союза, но гибели своей сам причиной? Какой покой и какое благоденствие тот народ получит, который пребывает между неверными жилищами и имеет поставленных над собой нечестивых старшин, верность являющих неверным, и оставя своих законных правоверных судей и ученых людей, требует суда от тех нечестивцев?..

Всем вам верным, исповедующим единого Бога, советую от вышеописанных дел и непотребных действ отстать, т. е. с неверными россиянами в согласии не быть, правоверных не разорять и кровь их не проливать, имения не грабить и самих в плен и слуги не имать. Неверным россиянам головами вашими во всякой службе, т. е. лопатничей работе не быть и им, неверным, городов не строить, их от жила до жила и от города до города на подводах ваших не возить, ясака и фуража не давать и на землях и водах, искони дедами и отцами вашими владеемых, им, неверным, города, крепости и заводы строить воли не давать и в других службах им не находиться; к поднятию руки им, неверным, способа не давать и правоверный народ от бесчисленных обид и налогов защищать; правой вере нашей день от дня померцать и хулить не допускать. А о прежнем своем в том прегрешении принесите ваше покаяние и тем испросите оставление [грехов] и возымейте надежду на истинного великого Бога, который щедр и милостив, и может нам, правоверным, во славу и возвышение веры нашей, изрядных над нами духовных опекунов определить, а имеющихся у нас, поставленных от неверных, нечестивых старшин, из среды нас извергнуть и нам благословение, благодать, помощь и силу дать и день от дня правую нашу веру укрепить.

Вы, други мои верные, чистую веру к Богу имеющие, старайтесь, старайтесь и старайтесь; военных лошадей и оружие приготовляйте; сабли, копья, луки, стрелы и всякие к тому принадлежности, по возможности своей, припасайте и Божию повелению повинуйтеся.

Попрося помощи и положа на него надежду нашу и упование, и представя ему ходатая, избранного пророка Магомета, оных неверных россиян разорять начнемте и их из земли своей изженем и сгубимте. В жилищах своих мечети и училища построим и к укреплению правой нашей веры попечемся, ибо в Казанской губернии из бедных наших [магометан] Казанского, Симбирского и Свияжского уездов 5000 или более человек от насилия и обид их, неверных, веру восприяли, токмо из них некоторые оную притворно имеют, а сердцем нашу веру держат. Они ждут, когда правоверные над ними, неверными, руку подымут, тогда и они, за ту же нашу правду головы положить и души испустить не оставят».

Стараясь доказать, что цель русских состоит в том, чтобы уничтожить магометанство, построить города и крепости на землях башкирцев и киргиз-кайсаков, Батырша уверял своих единоплеменников, что для более легкого достижения цели русское правительство будет стараться произвести междоусобную вражду башкирцев с киргизами. Прося не вдаваться в обман, Батырша уговаривал не жалеть жизни и имущества для защиты религии и родины.

«Вы, верующие, – писал он, – не страшитесь, что нас, правоверных, мало, а их, россиян, много и что мы против их восстать не можем. Извольте знать и ведать, что я, Абдулла-Мягзалдин, всех четырех дорог народа правоверного состояние и тайность разведал и познал; с некоторыми попечительными учеными, смышлеными и подлыми людьми [простым народом] советовал, и, условясь, срок предположили, чтоб в сем 1755 году после праздника и разговенья нашего, т. е. июля 1-го числа, восстать, и последуя стезям пророка нашего, повинуясь повелению Божию, устроя себя в военном оружии, их, неверных россиян, разорить во славу Бога и возлюбленного его пророка приступимте, ибо во все стороны письма и вести от нас разосланы, чтобы к вышеупомянутому назначенному дню изготовились и выезжали».

Башкирцы стали готовиться к восстанию, причем у многих являлся вопрос: кто будет руководить этим движением? Люди более опытные сознавали, что для успеха дела необходимо избрать одного общего начальника, уполномочить его и повиноваться ему. Они обращались за советом к Батырше, спрашивали его мнения.

«Ваше высокое попечение слыша, весьма радуемся, – говорилось в одном письме[331]. – Даруй истинный Боже, чтобы ваше попечение и старание по согласию с успехом произошло. С ними, проклятыми неверными, давно брань чинить надобно было, ибо они обещание свое нарушили и по причине того нас, правоверных, по-прежнему в благополучии не содержали, а мы от них к избавлению, аще Бог восхочет, помощь получим.

В 1168 году [1755] российской государыни от правителей духовных прислан таков указ, чтобы весь наш народ от правоверия извергнуть, башкирцев, мещеряков и прочие народы к заводским работам приписать, да прочие кроме сих материй, слышанные многие речи есть…

Только над нами, правоверными, надобен властитель таков, который бы был пополнен законным искусством, а ежели такого не будет, то как народы в послушание приведем? Ибо некоторые нечестивые, препятствуя сему, могут им, неверным, разгласить, а некоторые восхотят и мир учинить, и тако то дело рассеется. Посему надо в собрании присягу дать, да и к властителю тому войска тысяч до двенадцати и более припасать и тех являющихся нам противников и им, неверным, разгласителей прижать; самим идти и находиться в страшных [крепких?] местах, к чему вскорости и собираться в надобные места надлежит, дабы не быть в таком же состоянии, в каком в минувших годах были, ибо в минувших годах некоторые примирились, а некоторые и не мирились. Однако же они [русские] примирившихся купно и с не примирившимися погубили и для того с ними, неверными, в миру [в согласии] пользы получить не можно, а надобно с ними, аще Бог восхочет, до воскресения мертвых брань иметь».

Опасаясь несогласий и зная, что не только среди магометанского населения края, но и среди самих башкирцев есть лица, преданные русскому правительству и не разделяющие мысли о необходимости и пользе восстания, Батырша советовал приезжавшим к нему отложить срок, им же самим назначенный, и не начинать неприязненных действий до его уведомления.

– Пока потерпите, – говорил он, – я поеду в Оренбург, наведаюсь о тамошних поведениях и тогда сношения с вами возымей.

По дороге в Оренбург Батырша узнал, что башкирцы ногайской дороги не послушали его советов, убили всех присланных от Кабинета для отыскания глины на фарфоровый завод и восстали против русских властей. Встретив двух башкирцев Бурзенской волости, Батырша расспрашивал их о подробностях восстания.

– У нас, – говорил он, – такой слух есть, что ваш бурзенский народ весь разбежался, а вы как остались?

– Воры разбежались, а мы остались, – отвечали башкирцы.

– Ворами вы называете тех, которые, вас обокрав, бежали?

– Нет, они ничего не крали, но, ослушавшись повелений государыни, бежали.

– От какого государева повеления бежали? – спрашивал Батырша.

– Заводские командиры имение наше разграбили и над землями и водами, которыми мы владели, власть нашу отняли, жен и дочерей при глазах наших насиловали. Не стерпев таких мучительств, наши убили командира с товарищами и бежали.

Батырша укорял собеседников за то, что они называют таких людей ворами.

– Разве было, – спрашивал он, – повеление государево насиловать жен? Бороды ваши поседели, а умом вы слабы и в словах ваших непристойны.

– Приятель наш мулла, – отвечали они, – с тобой говорить опасение имели, но теперь познали, что в тебе есть рассуждение и от тебя таить непристойно. Неоднократно народ наш о нападках того завода командира с жалобой к дьяволу мурзе (генерал-майору Тевкелеву) и генералу (Неплюеву) ездили, но никакой пользы не получили. И какую можем получить от них пользу, когда они всех живущих возле Оренбурга людей на своих работах замучили. Таким образом оставя, подобно раю, хорошие земли и воды, отцов и дедов наших, народ, испугавшись, принужден был бежать.

– Оставшиеся люди ваши в каком ныне рассуждении находятся?

– Господь знает! Ежели народ восстанет, то и мы к нему пристанем, а если не восстанет, то все-таки нам не восстать невозможно будет, потому что друг на друга говорить станут и через то многие пойманы и истреблены будут.

В Оренбурге Батырша виделся с ахуном Ибраимом, который также выражал печаль о притеснениях, делаемых мусульманам.

Настроенный таким образом, Батырша возвратился домой, и скоро к нему явились депутаты из Кайлинской волости Казанской дороги с просьбой о помощи.

– Некоторые люди приказали вас просить, – говорили они, – ради усиления прислать нам мещеряков.

– Возвратитесь домой, – отвечал Батырша, – и будьте готовы; несколько людей пришлем.

Разослав посланных по мещерякским деревням, Батырша призывал к себе от каждой по представителю.

– Вы призваны затем, – говорил он, – чтобы, сев на хороших лошадей, ехали в Кайлинскую волость, повидались там с муллой, а затем, собрав народ и посадя его на кони, с собой привели. Соединясь со всеми мусульманами и уповая на Бога, на неверных, которые наших мусульман притесняли, нападение учините и веру нашу возвысить постарайтесь.

– За веру нашу, – отвечали собравшиеся, – души полагать будем и, домой возвратившись, к тому приготовляться станем.

Восстание быстро распространилось по всей Башкирии, и вооруженные шайки напали одновременно на несколько крепостей и заводов. Грабя и разоряя все русское, башкирцы страшно свирепствовали: они резали на куски тело каждого несчастного, попавшегося в их руки. Окружив близ Зелаирской крепости отряд капитана Шкапского, башкирцы уничтожили его до одного человека так, что когда пришла помощь, то на поле сражения было найдено только несколько раненых лошадей, тела убитых и зверски замученных людей.

Оренбургский губернатор Неплюев был поставлен в крайне затруднительное положение: войск, свободных для действий, у него не было, и первое время он принужден был ограничиться обороной. В Оренбургской губернии было тогда лишь несколько гарнизонных и ландмилицких полков, разбросанных по 42 крепостям и такого же числа редутам, составлявшим пограничную оборонительную линию от Каспийского моря и до Сибири, на протяжении 1800 верст. Предыдущие волнения принудили губернатора поставить часть войск на частные заводы, для их охранения, и теперь тронуть эти войска не представлялось никакой возможности.

Будучи в таком положении, Неплюев приказал выслать немедленно с Яика 1500 казаков, собрал 650 крещеных калмыков и 450 оренбургских казаков. «Калмыки же некрещеные, как Правительствующему сенату известно, – доносил он[332], – такого состояния, что ежели их в самую Башкирь ввесть, то уже и к не поколебавшимся от продерзостей невозможно будет их удержать. Итак, неудобно их инаково употреблять, как токмо в таком случае, когда б которых людей без разбору искоренять или бы против какой отдельной бунтовщичей партии действовать».

Присоединив кавалерию к трем полкам, собранным из внутренних крепостей, Неплюев сформировал несколько отрядов и отправил их на усмирение башкирцев с приказанием не щадить ни людей, ни жилищ их, для внушения страха и уничтожения восстания в самом его начале. Полкам Азовскому и Астраханскому драгунским губернатор приказал подвинуться к Мензелинску, а мещерякским старшинам с их подвластными идти внутрь Башкирии и усмирять восставших[333].

Узнав об этом, Батырша хотел склонить на свою сторону влиятельного мещерякского старшину Яныша, но долго опасался вступить с ним в разговор. Яныш был не расположен к Батырше за то, что последний был выбран ахуном помимо желания старшины. Человек дурной нравственности, Яныш, по показанию Батырши, «никогда Богу не наливался; каждый год с своими сотниками не по очереди людей в поход писал, которые должны были откупаться; вора не судил, истца мириться принуждал; где б ни увидал красивую женщину, насильством блуд чинил; бил людей, которые не хотели идти к нему на суд, а требовали суда ахунов и мулл, судящих по книгам; если кого надобно было отослать к муллам, то приказывал последним решать дело так, как ему хотелось». Такому человеку проповедь Батырши была непригодна, и лишь только Яныш получил приказание Неплюева двинуться против башкирцев, он стал собираться в поход. Попытки Батырши отклонить его от действия против единоверцев оказались тщетными.

– Самим вам известно, – говорил Батырша, – что от злых россиян мусульмане разными бедствиями отягчены и в вере, и в светском житии. Несчастный народ как птицы, испугавшись кречета, отлететь изготовились. Сожалея тех бедных мусульман, не имеешь ли чего к пользе веры посоветовать, чтобы неверным ответ дать и их от злых нападков отвратить?

– Все знаю, – отвечал Яныш, – нападки день ото дня умножаются: до сих пор даром или за малые деньги можно было доставать деготь, который для выделки кож употребляли; теперь запретили употреблять деготь, велели из городов рыбий жир брать и вместо двух рублей двадцать издерживаем. Слух носится, что из правоверных держав должно прибыть войско: тогда и сделаем дело.

– От кого слышал?

– Говорили, – отвечал Яныш. – Ежели Бог оное упование наше исполнит, то что ни есть учиним. Токмо ежели со здешними малыми мусульманами восстать, то, подобным песку, множеству неверных войск отпор дать не можем. Все тягости на нас (мещеряков) лягут; башкирцам же ничего не будет, ибо они тотчас с женами и дочерьми, взяв с собой на год провизии, сядут на лошадей и как ветер перелетят.

– Ежели около нас находящиеся, – продолжал Батырша, – степные и к лесам живущие башкирцы за веру восстанут, то одни мы, мещеряки, хотя и останемся, но из жилища нашего выйти способа не сыщем и драться с многолюдными мусульманами не можем и кровь проливать за справедливость в книгах наших регула не сыщем.

– Если мусульмане усилятся и других стран войска прибудут, то мы соединимся с ними; а теперь какая нужда, лучше подождать.

Батырша укорял Яныша в неверии и назвал его лисицей, виляющей хвостом.

– Когда притеснения чинятся, – говорил он, – то потребно нам, сходственно с единоверцами, прилагать старание к возвышению веры нашей.

– Наставления твои, – отвечал Яныш, – по справедливости непротивны, и никакого сомнения в них нет как с книгами, так и с разумом, но у старых людей есть пословица, которая с книгами несходна. Я тебе говорю, потерпи потому, что по тем твоим наставлениям в дело вступить нам еще рано; безвременное дело непристойно бывает. Ты своих речей народу не разглашай, ибо народ, что мухи, в которую сторону ветер подует, туда и летят.

Батырша не утерпел; он продолжал рассылать свои воззвания, и в Оренбурге скоро узнали, что он главный агитатор восстания. Неплюев обещал выдать тысячу рублей тому, кто доставит Батыршу живого, и, зная, что башкирцы возлагают большую надежду на помощь киргизов, он сам составил и отправил к ним листы от имени оренбургского ахуна, уважаемого киргизами. В разосланных листах говорилось, что хотя защита магометанства весьма похвальна и пишущий радуется подвигу своих единоверцев, но как башкирцы народ вероломный, то весьма опасно, чтобы, получивши помощь от киргизов, они не обратились потом на них. «Таковые листы, – пишет Неплюев[334], – посланный мной иногда нарочно обронивал, а иногда по дружбе и отдавал в руки, и хотя сие средство, употребленное мной, в старшинах и хане и имело желаемое действие, но вообще в народе не произвело успеха; ибо тот киргизский народ, будучи кочевой и степной, ко всякому воровству и грабительству наклонный, не внимал никаким увещаниям, а пользовался сим случаем, чтоб наживаться». К башкирцам было также отправлено воззвание с требованием прекратить бунт, и послано письмо того же духовного лица. В письме этом говорилось, что Батырша прельститель и нарушитель их покоя; что религиозное восстание без согласия всего духовенства противно Корану и что потому всех восставших ожидает одна гибель. Многие последовали этому совету, и среди народа произошло разногласие, доходившее до споров, вражды и даже неприязненных действий. В таком положении башкирцы не могли противиться регулярным войскам и огромными толпами бежали за реку Яик (Урал) к киргизам. Они переправлялись через реку, где только было возможно: у Магнитной, Кизильской и Зелаирской крепостей. Высланные команды перехватывали их на переправах, но башкирцы, кидая жен, детей, раненых и убитых, уходили в глубь киргизских степей. В несколько дней их ушло до 50 тысяч душ. Неплюев требовал, чтобы киргизы выдали бежавших мужского пола, а жен, дочерей и все имение бежавших взяли бы себе. Киргизы воспользовались таким разрешением, и между двумя племенами произошло кровавое столкновение; обе стороны потеряли много убитых, и часть башкирцев стала возвращаться в свои жилища. Их велено было пропускать без затруднения, чтобы, возвратившись домой, могли рассказать, какую надежду можно возлагать на киргизов. Обиженные башкирцы прислали депутатов к Неплюеву с заявлением покорности и с просьбой дозволить им отомстить киргизам. Оренбургский губернатор не изъявил на то своего согласия, но переводчики, по указанию самого Неплюева, внушили депутатам, что губернатору нельзя согласиться, а если они разобьют киргизов, то губернатор не будет их за то преследовать. Башкиры переправились через Яик (Урал) и стали опустошать киргизские аулы. Такой поступок, по мнению Неплюева, положил «такую вражду между теми мятежными пародами, что Россия навсегда от согласия их может быть безопасна»[335].

Не все, однако же, башкирцы ушли от киргизов, и многие из них, не возвращаясь домой, разбойничали вместе с киргизами. Неплюев отправил к ним воззвание, в котором требовал возвращения в домы и обещал полное прощение, но башкирцы не возвращались. Тогда последовал манифест, по которому был положен срок для возвращения в жилища: тем, которые хищничают в Башкирии, – два месяца, а для бежавших к киргизам – шесть месяцев[336]. Если бы и затем башкирцы не усмирились, то Сенат в собрании 12 сентября 1755 года постановил: всех башкирцев, пойманных с оружием в руках, сечь кнутом и ссылать в работу в Рогервик; годных к службе сечь плетьми и отправлять в остзейские гарнизоны, а от 12 до 18 лет – во флот. «А малолетних от 12 лет и ниже с матерьми их, также и оставшийся женский пол, всех за надлежащим конвоем отправить в Москву в губернскую канцелярию, из которой раздать их на состоящие внутри государства фабрики; а таких малолетних же, у которых матерей нет, раздавать и другим разного чина людям, кто их взять пожелает, и быть им у тех, кому розданы будут, вечно, равно как крепостным, без положения в подушный оклад, с подтверждением, дабы как те малолетние, так и возрастные из женского пола в веру греческого исповедания приведены были». Таких женщин и детей было отправлено в Москву более тысячи душ. Но, несмотря на это и на то, что главный их проповедник Батырша бежал и потом был пойман[337], башкирцы возвращались в свои дома весьма медленно и неохотно, так что правительство принуждено было отсрочить наказание невозвратившимся. В манифесте 8 марта 1756 года[338] было объявлено, что будут прощены все те башкирцы, которые возвратятся в свои дома до 1 января 1757 года. Башкирцы возвращались понемногу, но не могли примириться с своим положением. Они нападали отдельными партиями на горные заводы, останавливали работы, не допускали размежевание земель, отгоняли скот и лошадей, поджигали окрестные строения и проч. Заводчики жаловались правительству и возводили на башкирцев невозможные преступления, будто бы они «кругом заводов пускают пожары, на заводы и рудники наводят волшебные дымы, от чего происходит смертельный воздух, так что на Авзяно-Петровском заводе почти все больны, а немалое число и померло»[339].

Все эти беспорядки не мешали, однако же, русским промышленникам захватывать вновь башкирские земли, богатые рудами, и строить на них заводы. Так содержатель медных и железных заводов Иван Твердышев, с товарищем своим Иваном Мясниковым, захватили землю, принадлежавшую башкирцу Юлаю, впоследствии деятельному пособнику Пугачева, и построили на ней завод. Поступок этот был представлен императрице как заслуживающий поощрения. В 1758 году Сенат доложил императрице, что Твердышев и Мясников первые начали строить заводы в пустых и диких местах, внутри самой Башкирии, «не взирая на страх от башкирских волнений». По словам Сената, Твердышев доставил великую прибыль государству и при заводах своих для безопасности от неприятеля построил крепости, снабдил их оружием и порохом и «все это сделал собственным иждивением, не требуя приписки крестьян, без которых почти ни один из прежних заводчиков обойтись не мог». За столь похвальные поступки Твердышев был исключен из податного состояния и произведен прямо в коллежские асессоры.

Такая награда послужила поощрением для многих, и башкирские земли стали захватываться более и более. Туземное население относилось к этому крайне враждебно и, не будучи в силах противиться открыто, ожидало лучших времен и удобного случая.

– Ныне женский пол государствует, – говорили башкирцы, – и потому надо иметь терпение. Слух такой носится, что на государственный престол мужеский пол возведен будет, и в то время какой ни есть милости просить постараемся.

Лаская себя такой мыслью, население жило надеждами, когда в 1763 году, в селе Спас-Чесноковке, получено было известие, что Петр III жив. Священник и дьячок Федоровы отслужили молебен за чудесное спасение государя, и весть об этом быстро распространилась во все стороны. Башкирцы, мещеряки и все мусульманское население встрепенулось и с нетерпением ожидало появления государя. Оно было уверено, что со вступлением на престол «мужского пола» будут уничтожены те беспорядки и пороки, которые присущи были администрации и обществу того времени.

Глава 14

Краткая характеристика общества того времени. – Воспитание: школы, пансионы и учителя-иностранцы. – Падение семейного начала. – Распущенность нравов. – Роскошь в жизни и одежде.

В средине XVIII столетия воспитание юного дворянства дробилось на три части: люди достаточные и богатые поручали своих детей иностранным гувернерам, наводнившим Россию; люди средней руки предоставляли воспитание дьячкам, пономарям, собственным лакеям и незатейливым школам, и, наконец, бедные дворяне вовсе не учили детей, предоставляя воспитание их природе, среди деревенских мальчишек, дворовых людей и сенных девушек.

Л.Н. Энгельгардт зимой часто выбегал босиком и в одной рубашке на двор играть с ребятишками и затем прибегал домой отогреваться на лежанке. Он питался самой грубой пищей и вовсе не учился. Грамоте его учил сначала дьякон униатской церкви, потом отставной поручик Брауншвейг; по-немецки он учился у того же поручика, а по-французски – у иезуита Вольфорта. По достижении известного возраста Энгельгардт поступил в Смоленске в пансион Эллерта. Последний был мало сведущ, и обучение его состояло «в сокращенном преподавании всех наук без малейшего толкования и в принуждении учеников затверживать наизусть французские фразы, но зато строгостью содержал пансион в порядке на совершенно военной дисциплине: бил без малейшей пощады за малейшие вины ферулами из подошвенной кожи и деревянными лопатками по рукам, сек розгами и плетью, ставил на колени на три и четыре часа; словом, совершенный был тиран»[340]. При таком воспитании много учеников было изуродовано, но пансион был всегда полон.

Винский учился у дьяка, который, по его словам, «чему и как учил меня, не помню; но что он часто и больно сек меня, особливо по субботам, сие помню. Сие глупо-варварское обыкновение было в употреблении почти во всех приходских школах».

Обыкновенно после субботней вечерни все ученики собирались в школу и стоя ожидали дьяка.

– Мир те, благий учителю наш, – кричали они при появлении наставника.

– Треба секты вас, – отвечал он и затем производил экзекуцию. – Учись, не пустуй, – приговаривал он во время наказания, – помни субботку.

Те мальчики, родители которых присылали дьяку подарки, наказывались по платью, а бедные переносили всю тяжесть наказания розгами.

Из этой школы Винский был передан поляку Мушинскому, который был «крайне зол и сек без милости»[341].

Болотова учил такой немец, который задавал ему нарочно самые трудные задачи, чтобы иметь удовольствие высечь ребенка. Однажды он сек его до тех пор, пока сам выбился из сил, а в другой раз обещал отпустить 600 розог, но успел дать только 200, когда ребенка отняли[342].

Ив. В. Лопухина учил домашний слуга, а Ив. Ив. Дмитриева – гарнизонный сержант Копцев, который ничего не мог объяснить своему ученику из математики, стирал цифры, написанные Дмитриевым, и писал свои, к которым привык.

Некто С-в учился сначала у пономарской дочери, а потом был отдан в школу, в которой было до 120 мальчиков и один учитель Д.П. Попов, окончивший курс в вятской семинарии. Получая жалованья 150 рублей и будучи обременен большим семейством, Попов, сверх того, исполнял обязанности сторожа думы.

«У учителя нашего, – говорил С-в[343], – была медная указка, коей он бил ослушников и лентяев по головам; в том числе и мне доставалось: как хватит по голове, то искры посыплются и голову в кровь раскроит. Столь же часто ставил нас на горох, на колени, на несколько часов». Наиболее ленивых учеников Попов одевал в изорванную рогожу, ставил их на трое суток у ворот и заставлял всех товарищей, проходя мимо, плевать и харкать на них.

Такая грубая обстановка не могла нравиться людям богатым, и они, избегая отдавать своих детей в существовавшие тогда школы, предпочитали воспитывать дома при помощи гувернеров-иностранцев. Этот способ воспитания был еще хуже, потому что он вертелся исключительно на общественных приличиях и наружной вежливости, доведенных до тонкости.

«После чумы на Москву напала другая зараза – французолюбие, – говорил Н.П. Бантыш-Каменский. – Много французов и француженок наехало с разных сторон, и нет сомнения, что в числе их были люди очень вредные»[344].

Гувернеры-французы, не имевшие никакой научной и педагогической подготовки и которым, по их нравственным качествам, не было места во Франции, ехали толпами в Россию и разбирались нарасхват по уголкам нашего обширного отечества. Никто не справлялся ни о познаниях, ни о нравственности их, но каждый хлопотал только о том, чтобы приобрести гувернера-иностранца.

По свидетельству Порошина, один московский дворянин нанял чухонца, выдавшего себя за француза и выучившего его детей вместо французского языка чухонскому[345]. Француз-учитель Болотова заставлял списывать статьи из французского словаря, «в котором находилось изъяснение о каждом французском слове и толкования на французском же языке, следовательно, были на большую часть нам невразумительны». Савояр, французский учитель Ив. В. Лопухина, вовсе не знал правил языка.

Педагогическая деятельность тогдашнего времени находилась в руках негодных французов, развратных женщин, искателей приключений и французских лакеев, которые ловким обращением и уменьем изъясняться скрывали свое звание и невежество[346].

«Нет страны, – говорит Белькур[347], – где бы столько тратилось на образование, как в России. Здесь видишь в высшем сословии чуть не столько же воспитателей, сколько детей, и гувернеры эти получают хорошее жалованье, хотя весьма часто и не стоит его».

Француз Мессельер был поражен, когда увидел, что у многих знатных русских воспитывают детей беглецы из Франции, банкроты, развратники и даже женщины дурного поведения, побывавшие в переделке у парижской полиции.

Сатирические журналы того времени подсмеивались над такой погонею, и в одном из них было напечатано следующее объявление:

«Кронштадт. На сих днях в здешний порт прибыл из Бордо корабль; на нем, кроме самых модных товаров, привезены 24 француза. Многие из них в превеликой ссоре с парижской полицией, которая и попросила их выбраться из столицы. Ради того приехали они сюда и намерены вступить в должности учителей и гофмейстеров молодых благородных людей».

Подобные насмешки не достигали цели, и русское общество, оставаясь глухим ко всякого рода предостережениям, с полным доверием вверяло прибывшим воспитание своих детей, платя за это весьма дорого. Следуя безусловно моде, дворяне недостаточные воспитывали своих детей в складчину и сообща нанимали учителя-иноземца. Так, В.С. Хвостов и его два брата учились вместе с сыновьями трех других помещиков[348]. Иногда знакомство с богатым и влиятельным лицом дозволяло недостаточному дворянину пристроить своего сына в дом «милостивца» и пользоваться уроками нанятого учителя, о чем обыкновенно оговаривалось в контракте. В государственном архиве[349] сохранились два контракта, заключенные поручиком де Серати с князем М.В. Голицыным и с князем Черкасским.

Вот один из них:

«1745 года марта в день сей контракт заключен промеж его сиятельства г. камергера и кавалера князя Михаила Васильевича Голицына и поручика де Серати на год. Его сиятельство обещает поручику де Серати, который будет как гофмейстер у его сиятельства детей, давать 320 рублев в год и за показанную цену вместе с детьми его сиятельства должен поручик де Серати обучать двоих детей от флота г. капитана Матвея Васильевича Ржевского. А платить деньги по третям наперед; первую треть вшедши в дом 120 рублев, а другие трети по сту рублев. Сверх того, давать ему 15 ведер вина простого, постелю со всем прибором, мыть в доме так, как самому князю, свечей и топлива сколько пожелает. Для стола, во время поста, давать ему в его горницу по три блюда в обед и ужин, да и во время мясоеда, когда он пожелает, в свою горницу, будет ему дано всякой же раз по три блюда. Летом колясу парой, зимой – сани парой и с хомутами наборными, да еще малого, да кучера в ливрее. Лошади и люди всегда будут в его диспозиции и дабы никто не смел их тронуть без его позволения. Еще же ему будет позволено взять двух учеников, покамест будет в Москве.

Поручик же де Серати с своей стороны обещает обучать детей его сиятельства и г. Ржевского по-италиански, по-французски, по-немецки, по-латыни, истории и географии. Вышеписанное же время год обещает поручик де Серати учить со всяким прилежанием и иметь к детям всякое смотрение надлежащее и в деревню с его сиятельством ехать обязуется»[350].

Подобных контрактов было заключаемо очень много, и беззастенчивые иностранцы брались учить многим языкам и всем предметам. При таких условиях образование русского общества было чисто внешнее: рабское поклонение ко всему иностранному, презрение ко всему родному, незнание русского языка и погоня за изучением божественного французского[351]. «Отцы наши, – говорит современник, – воспитать нас желали как-нибудь, только чтобы не по-русски, и чтоб через воспитание наше мы не походили на россиян»[352]. Большинство вельмож не умело правильно писать. По свидетельству Грибовского, только князь Потемкин и гр. Безбородко знали русское правописание, а остальные были малограмотны или вовсе неграмотны, как, например, вятский губернатор Латышев, управлявший губернией в царствование Павла[353]. И.И. Дмитриев говорит, что в его время учились читать и писать только люди богатые, а бедные дворяне ничему не учились, привыкая только к хозяйству[354]; многие дворянские семейства переписывались с родственниками через грамотного дворового человека.

Тогдашнее воспитание выражалось полным отсутствием знакомства с теми богатыми сведениями, которые выработала европейская литература по всем отраслям наук, а взамен того с молодых лет внушалось пристрастие к тому, что бросалось в глаза и поражало своим наружным блеском. По словам Сегюра, русские одевались, жили, меблировали свои комнаты, ели, встречались и кланялись, вели себя на бале и обеде – как французы, англичане или немцы, но «под покровом европейского лоска еще видны были следы прежних времен». Даже и при дворе презрительно отзывались о русском театре и актерах, потому только, что они русские[355], а абонироваться на весь год на французские спектакли считалось обязанностью всякого порядочного человека, бывающего в обществе[356].

«Желать открыть дорогу своим детям, – говорилось в одном из современных журналов[357], – к новым познаниям через французский язык похвально; но не иметь попечения об их нравах, любви к отечеству, любви к ближнему – безбожно».

Влияние наружного французского лоска и подражание всему французскому было настолько всеобще, что севский архиерей Кирилл Флиоринский приказал, чтобы все окружающие его в священнодействии были причесаны с пуклями и под пудрой. «Не будем вопрошать, – говорит Добрынин, – кстати ли пудра и пукли к алтарю и к распущенным по плечам волосам? Но скажем о том, что ему немалого стоило труда приучивать к сей прихоти закоснелую монастырщину; напротив чего, я, склонен будучи от природы к опрятности до щегольства, всегда его веселил смешной чоской волос и был у него образцом для других».

В день своих именин Флиоринский, назвавши много гостей и имея келейника, любившего хлебнуть через край, просил Добрынина быть на этот день распорядителем.

– Ты знаешь, сколько я люблю порядок, – говорил архиерею, – и сколь нетерпелив там, где вижу непорядок. Посуди же, могу ли я нынешний день быть покоен? Иному моему брату, русскому архиерею, было бы сие нечувствительно, но я француз! Я имел случай быть в Париже раз, но не буду и не желаю иметь случая выбить из себя порядка и чистоты парижской»[358].

Отказавшись от прошлого в нашей жизни и сделавшись слепыми подражателями всему иностранному, мы потеряли добродетели наших предков и променяли старое родное добро на новые чужие пороки. Неохотно и с трудом усваивая богатые сведения по различным отраслям наук и высокогуманные идеи европейского образования, мы перенимали только то, что манило к чувственным наслаждениям и ласкало самолюбие. Под французским кафтаном таилась грубость и жестокость, под утонченными манерами и вежливостью – пустота, изнеженность и трусость. С другой стороны, масса была невежественна и проявление животных инстинктов не редкость. Понятия о пользе общества, о любви к отечеству не существовало. «Черт меня возьми! – писал один из защитников иностранного издателю «Кошелька». – По чести моей я о вас сожалею. Вы родились в таком веке, в котором великие ваши добродетели блистательны быть не могут: ваша любовь к отечеству и к древним российским добродетелям не что иное, как, если позволено будет сказать, сумасбродство. Приятель мой, вы поздно родились или не в том месте, где бы вы мнениями своими могли прославиться. Время от времени нравы переменяются, а с ними и нравоучительные правила. Перестаньте понапрасну марать бумагу, ныне молодые ребята все живы, остры, ветрены, насмешливы, ведь они вас засмеют со всей вашей древней к отечеству любовью».

«Французские моды, – пишет Забелин[359], – французский вкус и в отношении нравов, и во внешней обстановке тогдашней общественной жизни господствовали во всей силе и с каждым днем изменяли русского человека».

– Сперва мы были просты, – говорили тогдашние старики, – правдивы и несколько грубы в обхождениях; но по неусыпному попечению господ французов, которые завели у нас петиметров, стали ныне проворны, обманчивы и учтивы. Сперва мы походили на статуи, представляющие важных людей, коими ныне украшаются сады; но теперь стали выпускными куклами, которые кривляются, скачут, бегают, повертывают головой и махают руками; сверх же того мы пудримся и опрыскиваемся благовонными водами.

Внешность и одна только внешность была достоянием общества и предметом подражания для молодого поколения. Люди истинно образованные считались единицами, а круглые невежды и люди с одним внешним лоском – тысячами. Отправление молодых людей за границу для окончания образования не приносило ожидаемых результатов. Такие лица, обыкновенно сыновья богатых родителей, привыкшие к лени и роскоши, не думали об образовании, искали наслаждений в парижской жизни, если удавалось, проматывали состояние и приносили домой запас не научных сведений, а рассказов о модах, роскоши, зрелищах и увеселениях. «Молодого российского поросенка, – написано было в «Трутне», – который ездил по чужим землям для просвещения своего разума и который воротился уже совершенной свиньей, желающие могут видеть безденежно по многим улицам сего города».

Отношение общества к литературе и науке было самое невежественное.

– Моя наука, – говорит тогдашний щеголь, – состоит в том, чтобы уметь одеваться со вкусом, чесать волосы по моде, кстати вздыхать, сидеть разбросану (непринужденно), иметь приятный вид, пленяющую походку и быть совсем развязану.

– Как глупы те люди, – говорит щеголиха, – которые в науках самые прекрасные лета погубляют. Ужасть как смешны ученые мужчины.

Книга для тогдашнего дворянина было нечто пустое, неважное. «Вельможа наш, – говорит «Трутень», – ненавидит и презирает все науки и художества, почитает оные бесчестием для всякой благородной головы. По его мнению, всякий шляхтич может все знать, ничему не учася. Философия, математика, физика и прочие науки суть безделицы, не стоящие внимания дворянского. Гербовник и патенты, едва-едва от пыли и моли спасшиеся, суть одни книги, кои он беспрестанно по складам разбирает».

«Дворянину, – писал один практический помещик, – нужно знать только законы гражданские, а для сей надобности нужно иметь обхождение с служащими в статской службе»[360]. Некоторые, стараясь показать себя любителями науки, собирали большие библиотеки, но книг никогда не читали. В.С. Хвостов видел в Екатеринбурге у заводчика Твердышева большую библиотеку, но сомневался, чтобы он ей пользовался. «Но известно то, что наследники поделили ее на три равные части, разбирая каждый по книге из каждого увража, как российских, так и иностранных сочинений»[361]. Даже и писатели смотрели на свою литературную деятельность как на что-то побочное. Державин ценил в себе чиновника более, чем поэта, а фон Визин смотрел на свои произведения как на средство забавлять людей[362].

При воспитании девушки обращалось исключительное внимание на внешний лоск и наружные формы: наряжали, выпрямляли стан, заставляли голову носить и поворачивать предписанным образом, учили танцевать. Известный в то время балетмейстер Ланде говаривал, что нигде так хорошо не танцуют менуэта, как в России.

Воспитанная в играх и забавах, женщина XVIII столетия в нравственном отношении далеко не привлекательна. Оставаясь в семейном быту в том же подчинении относительно мужчины, в каком была в период Домостроя, женщина в обществе являлась повелительницей своих поклонников. «Ныне женщин, – сказано в «Кошельке» 1774 года, – взаперти и под покрывалом их лиц не держат – все они наружи». Свобода в одежде и в манерах, умение произнести несколько модных слов, выученных наизусть, составляли наружные достоинства женщины, а в действительности она была несведуща, злословна, развратна и жестока. «Матушка моя, – пишет современник, – пришедши из конюшни, в которой обыкновенно ежедневно делала расправу крестьянам и крестьянкам, читает, бывало, французскую любовную книжку и мне все прелести любви и нежность любезного пола по-русски ясно пересказывает». Поступки известной Салтычихи, кн. Козловской, атаманши Ефремовой и других женщин, о которых мы упомянем ниже, не говорят в пользу нежного сердца прекрасного пола. Об образовании мягкого сердца, приготовлении хороших матерей и хозяек никто не заботился, но женщина, не знавшая тогдашних приличий и не следовавшая моде, подвергалась насмешкам.

Такое воспитание не могло не обратить на себя внимание людей, заботившихся о благосостоянии своей родины. Многие государственные деятели, каковы граф Н.И. Панин, Бецкой и другие, понимали всю несостоятельность тогдашнего домашнего воспитания и признавали необходимым перенести его в школы и подчинить надзору правительства.

Еще в указе 12 января 1755 года было сказано, что у большей части помещиков жили на дорогом содержании учителя, из которых многие не только не могли преподавать науки, но и сами ничего не знали, и от того лучшее для воспитания время пропадало даром. Многие родители, сами не имея никаких познаний в науках, принимали к себе в дом таких учителей, которые лакеями, парикмахерами и «другими подобными ремеслами всю жизнь свою препровождали». Чтобы избавиться от таких учителей, было учреждено несколько школ и положено основание Московскому университету. Школ этих и частных пансионов, существовавших в некоторых немногих городах, было слишком недостаточно, и в 1764 году было утверждено «генеральное учреждение о воспитании обоего пола юношества».

«С давнего уже времени, – писала императрица Екатерина II Бецкому[363], – имеет Россия академию и разные училища и много употреблено иждивения на посылку российского юношества [за границу] для обучения наукам и художествам, но мало, буде не совсем ничего, существительных от того плодов собрано. Разбирая тому причины, не можем мы жаловаться на Провидение и малую в российском народе к наукам и художествам способность; но можно неоспоримо доказать, что к достижению того не прямые токмо пути избраны были, а чего совсем недоставало, о том совсем и помышляемо не было. Искусство доказало, что один только украшенный или просвещенный науками разум не делает еще доброго и пряного гражданина; по во многих случаях паче во вред бывает, если кто из самых нежных юности своей лет воспитан не в добродетелях и твердо оные в сердце его не вкоренены; а небрежением того и ежедневными дурными примерами привыкает он к мотовству, своевольству, бесчестному лакомству и непослушанию. Посему ясно, что корень всему злу и добру – воспитание; достигнуть же последнего с успехом и с твердым исполнением не инако можно, как избрать средства к тому прямые и основательные. Держась сего неоспоримого правила, единое токмо средство остается, т. е. произвести сперва способом воспитании, так сказать, новую породу или новых отцов и матерей, которые бы детям своим те же прямые и основательные воспитания правила в сердце вселить могли, какие получили они сами, и от них дети передали б паки своим детям».

Создание новой породы, новых отцов и матерей требовало времени, а между тем вкоренившиеся пороки повели к совершенному падению семейного начала. Постоянная и искренняя любовь супругов друг к другу считалась делом неприличным, не принятым в обществе. Когда Порошин рассказывал об одном счастливом браке, то присутствующие заметили, что такая горячность весьма редка ныне между мужем и женой. И.И. Дмитриев находил странным, что жена Державина принимала близко к сердцу все радости и огорчения мужа. «Отец мой дворянин, – говорит современник, – живучи с малых лет в деревне, был человек простого нрава и сообразовался во всем древним обычаям; а жена его, моя мать, была сложения тому совсем противного, отчего нередко происходили между ними несогласия и всегда друг друга не только всякими бранными словами, какие вздумать можно, ругали, но не проходило почти того дня, чтобы они между собой не дрались или людей в конюшне плетьми не секли. Я, будучи в доме их воспитан и имея в глазах такие поступки моих родителей, чрезмерную возымел к ним склонность и положил за правило себе во всем оным последовать. Намерение мое было гораздо удачно, ибо я в скорое время, к удивлению всех домашних, уже совершенно выражал все браные слова, которые, бывало, от родителей своих слышу».

Мода требовала, чтобы муж и жена жили на разных половинах, имели свой собственный круг знакомства и любовные связи. Князь и княгиня Вяземские, по словам Державина[364], «знали модное искусство давать друг другу свободу». В высших сферах считалось недостатком, если женщина обходилась без любовника, и потому каждая из них имела своего «болванчика», а иногда и нескольких.

«Для пополнения порожних мест, – читаем в «Трутне», – по положенному у одной престарелой кокетки о любовниках штату, потребно поставить молодых, пригожих и достаточных дворян и мещан до 12 человек. Кто пожелает к поставке оных подрядиться или и сами желающие заступить те убылые места, могут являться у упомянутой кокетки, где и кондиции им показаны будут».

Шапп утверждает, что большинство русских женщин его времени не знали других удовольствий, кроме чувственных, и часто предавались рабам, «которые, разумеется, не евнухи; крепкое телосложение и здоровье руководят их выбором». Новиков влагает в уста тогдашней женщины следующие слова: «Мужчина, притащи себя ко мне, я до тебя охотница». С другой стороны, каждый мужчина должен был иметь «метрессу», или любовницу, что, хотя стоило и больших денег, но было признаком хорошего тона. Шувалов, по словам князя Щербатова, имел многих метресс, сыпал на них деньги, а «дабы и тело его могло согласоваться с такой роскошью, принимал ежедневно лекарства, которые и смерть ему приключили». Князь Потемкин переменил нескольких и поочередно выдавал их замуж. «Граф Безбородко одной итальянской певице давал по 2000 руб. золотом, а при отъезде ее в Италию подарил ей деньгами и бриллиантами на 500 тыс. руб. Когда известная Сандунова от него отстала и вышла замуж, он взял на ее место танцовщицу Ленушку, имел от нее дочь, которую потом выдал замуж и дал за ней в приданое: дом в 300 тыс. руб. да имение, приносившее 80 тыс. руб. ежегодного дохода[365]».

Служебное положение графа П.А. Румянцова заставляло его жить отдельно от супруги, которая, будучи примером постоянства, знала его неверность. По случаю какого-то праздника она послала подарки ему, камердинерам и несколько кусков на платье его метрессе. «Задунайский, тронутый до слез, сказал о супруге: она человек придворный, а я – солдат; ну, право, батюшки, если бы знал ее любовника, послал бы ему подарки»[366].

Примеру вельмож следовали средние и низшие слои общества, и многие помещики держали целые гаремы.

Севский помещик, гвардии капитан Андрей Иванович Касагов, «по примеру премудрого иудейского царя Соломона», имел у себя гарем и «держался обыкновений золотого века, когда все люди, как говорят, были в естественном законе». В числе гаремных женщин находилась его любимая «султанша» – дочь священника его же села, «которую когда предпринял было отец освободить, то заплатил своей жизнью, ибо неизвестно куда девался»[367].

Сластолюбие разливалось повсюду, и волокитство было общим развлечением и целью жизни. В обращении между мужчиной и женщиной в обществе было много вольности. Любовные похождения становились достоянием самого юного возраста, а рассказы о них – предмет любимого разговора для взрослых, причем присутствие детей не стесняло разговаривающих. 30 сентября 1764 года Порошин записал в своем дневнике[368]: его превосходительство Никита Иванович [Панин] сказывать изволил в невразумительных его высочеству словах, что в бытность его в Швеции, некогда за столом зашла речь, что турки мужественны в полях цитерских, то одна бывшая тут графиня, не покрасневши нимало, на то молвила: на турок слава только, а я знаю и русских, против которых негде в этом туркам тягаться.

«К тому сказывал еще его сиятельство вице-канцлер, что как был здесь посланник персидский, то, поехавши назад, женского и мужеского пола свиты его персияне не щадили и увозили с собой. Покойный отец его сиятельства был тогда в Астрахани губернатором и получил повеление, чтобы при отъезде оного посланника со свитой, увезенных ими девок и мальчиков обобрать у них. Но совсем тем персияне, в сундуки заперши оных, провезли с собой» [369].

Результатом подобных бесед в присутствии детей было то, что юноша лет в тринадцать уже влюблялся в «комнатную дома девку» и в короткое время делался «невольником рабы своей».

В двух центрах, Петербурге и Москве, было столько случаев для увлечения и порчи молодых людей, что редкий из них не поддавался общему соблазну, и счастлив был тот, предмет страсти которого был не очень разорителен. Державин в своих записках не скрывает порока своего века и с наивностью говорит, что в молодых годах устранился от развратного общества только тем, что «имел любовную связь с одной хороших нравов и благородного поведения дамой, и как был очень к ней привязан, а она не отпускала от себя уклоняться в дурное знакомство, то и исправил он мало-помалу свое поведение»[370].

При проезде через Могилев великий князь Павел Петрович, увидя молодого Энгельгардта и узнав от отца, что он записан сержантом в Преображенский полк, сказал: «Пожалуй, не спеши отправлять его на службу, если не хочешь, чтобы он развратился»[371].

«Как Бог вынес из этой бездны, – говорил старик Н.А. Алферьев, – в которую мы погружались, я до сих пор постигнуть не могу. Кто поверит теперь, чтобы молодой человек, который не мог представить очевидного доказательства своей развращенности, был принимаем дурно или вовсе не принимаем в обществе своих товарищей и должен был ограничиться знакомством с одними пожилыми людьми; да и те иногда – прости им Господи – бывало, суются туда же! Кто не развратен был на деле, хвастал развратом и наклепывал на себя такие грехи, каким никогда и причастен быть не мог, а всему виной были праздность и французские учители. Да и как было не быть праздным? Молодой человек, записанный в пеленках в службу, в 20 лет имел уже чин майора и даже бригадира, выходил в отставку, имел достаточные доходы, жил барином привольно и заниматься, благодаря воспитанию, ничем не умел» [372].

Молодой человек погрязал в пустоте, в праздной и бесцельной жизни. Он жил минутой, изо дня в день и ничем, кроме чувственных наслаждений, не увлекался. Хорошо поесть, рассеять скуку шатанием из дома в дом, поиграть в карты, посплетничать – вот вся цель, которую суждено было ему преследовать.

Проснувшись в полдень или немного позже, русский дворянин прошлого столетия намазывал свое лицо парижской мазью, из желания сделать свою кожу мягкой и нежной, натирался разными водами и кропил себя духами; потом набрасывал на себя «пудремай» и, не зная, куда девать время, проводил несколько часов за туалетом: чистил зубы, румянил губы, подсурмливал брови, налеплял на лицо мушки, причесывал и пудрил голову. Убрать голову, завить волосы букль в двадцать и более было дело нелегкое как для мужчин, так и для женщин, и французским парикмахерам платились большие деньги за прическу со вкусом. Пудра употреблялась разная, смотря по цвету волос: pondre grise, poudre blonde и белила. Туалет продолжался у иных, как, например, у князя Платона Зубова, так долго, что он принимал в это время доклады и просителей. Окончив туалет, франт садился в маленькую карету, рыскал по городу, бегал из дома в дом; в одной гостиной он сам собирал новости, в другой рассказывал их; в одном доме он насмехался над тем, что видел в другом, а в третьем прилыгал и рассказывал даже и то, чего не видал. Он говорил всегда важно, с достоинством, имея в кармане на всякий случай несколько дешевых эпиграмм[373] и пересыпая свою речь иностранными словами.

Сумароков говорил, что правописание наше испортили подьячие, а язык иностранцы: немцы насыпали в него слов немецких, петиметры – французских, предки наши – татарских, педанты – латышских, переводчики Св. Писания – греческих. «Честолюбие возвратит нас когда-нибудь, – писал он, – с сего пути несомненного заблуждения; но язык наш толикой сей заражен язвой, что и теперь уже вычищать его трудно, а ежели сие мнимое обогащение еще несколько лет продлится, так с вершенного очищения не можно будет больше надеться. Сказывай о мне, что некогда немка московской немецкой слободы говорила: mein муж каш домой, stieg через забор und fiel ins грязь. Это смешно, да и это смешно: «я в дистракции и дезеснере, амаита моя сделала мне инфиделите, а я нурсюр против ривала своего буду ревенжироваться».

«Кто бывал допущен в русские искренние беседы, – говорит Винский[374], – и имел возможность делать наблюдения, тот признается, что оные состоят по большей части из повествований. Десять и двенадцать человек обыкновенно слушают одного рассказчика». Разговор в деревнях вертится на хозяйстве и охоте, а в городах – тоже, с прибавлением городских новостей. «При рассказывании ссылки и поверки всегда бывают на бывалых; никогда ни на одну книгу ни один русский не ссылается и ни одного автора не именует. Дворянство почитает невежество своим правом. Человек со сведениями не только не уважается, но, можно сказать, обегается».

По словам фон Визина, лучшее препровождение в обществе состояло в богохулении и кощунстве: «В аристократии грубый материализм, сладострастие смешивались с атеизмом».

Белькур свидетельствует, что русские дамы, побывавшие в Париже, усвоили себе дурной тон французских модниц, дам полусвета (petites maitresses). «Хорошего же тона они не приобрели и весьма далеки от этой цели, как в отношении приятности разговора и ума, так и в отношении порядочности в обращении и в туалете». Наблюдательный француз говорит, что «как ни стараются они хорошо одеться, у них все выходит не складно. Три, четыре косынки, одетые без вкуса, делают их похожими на кормилиц, нарядившихся в детские пеленки. А те, что открывают грудь, переступают пределы приличия, так что парижанин принял бы их за женщин на содержании. И в самом деле, они имеют этот вид, стараются оглашать свои любовные похождения и содержать любовников на жалованье. Здесь открыто говорят, что такой-то господин живет в связи с такой-то дамой, рассказывают даже, что многие дамы больны вследствие своего разврата. К тому же они любят вино и крепкие напитки и много пьют их, подобно своим мужьям»[375].

Как то, так и другое совершалось свободно, и, по свидетельству Новикова, дамы, занимавшие почетное положение в обществе, и притом богатые, не считали предосудительным продавать свою любовь за деньги и в одно и то же время принадлежать нескольким. Болотов говорит, что в последние годы царствования Екатерины II самовольные разводы, браки на близких родственницах, также от живых мужей и жен были весьма обыкновенны. Родители выдавали замуж дочерей за людей заведомо женатых, и духовенство поощряло разводы, за деньги, конечно. Тогда явилась мода, чтобы девушка выходила замуж побегом или была похищена. Такие поступки вызывали сочувствие, и являлись ходатаи за них у родителей, как мужчины, так и женщины. Многие специально занимались тем, что устраивали любовные интриги, помогали женам освобождаться от гнета мужей, девушкам убегать с любимым человеком, и затем мирили их с родителями. И.Ф. Лукин советовал своим детям, если захотят свататься, то избрать к тому людей доброго поведения и благонадежных. «С своей же стороны, – писал он[376], – прилежно рассматривать глазами и ушами и отнюдь не скоро к решимости той приступать; всего важнее в сем случае узнавать или разведать нрав твоей судьбы, вид, обхождение, человечество, – чтоб сколько ни на есть было сходственно с твоим положением; также нужно и о детях несравненных помыслить; должно и все предпринять с точностью, а не на фальшивых иногда воображениях основываться и отнюдь не с тем жениться советую всякому, чтоб вскоре потом и разойтиться, как то в мире ныне совершается». Иван Бутурлин без развода разъехался с женой: она вышла замуж за Ушакова, а он женился на Мавре Афанасьевне и жили спокойно. Незаконные браки не признавались церковью, но незаконных детей усыновить было очень легко.

Распущенность нравов была полная даже и среди высшего сословия. Граф Завадовский бывал часто в веселом настроении, и, по рассказу Н.И. Греча, вино сократило его жизнь. Статс-секретарь императрицы Храповицкий был большой гуляка, а граф Безбородко сверх того и любитель общества прекрасного пола. «Каждую субботу после обеда надевал он синий сюртук, круглую шляпу, брал трость с золотым набалдашником и клал сто рублей в карман. Вооруженный таким образом, посещал он самые неблагопристойные дома. Зимой по воскресеньям бывал он всегда в маскарадах Лиона и проводил время среди прелестниц часов до пяти утра[377]. Однажды, потребованный императрицей совершенно неожиданно, когда проводил время среди шумной оргии, Безбородко, чтобы отрезвиться, приказал пустить себе кровь из обеих рук. «Наши дураки, в иностранной коллегии присутствующие, – записал Храповицкий[378], – не думая о делах, проводят время только с девками».

Образ жизни привилегированного сословия заключался в постоянном стремлении к роскоши, великолепию и блеску, которым нельзя не удивляться, читая дошедшие до нас описания жизни наших предков. Прорубив в Европу окно, а не дверь, мы не имели возможности познакомиться с основами и фундаментом цивилизации, а доставали из окна верхушки ее, все то, что покровительствовало животным инстинктам и чувственным наслаждениям. Порча нравов и роскошь начали развиваться с царствования Петра Великого и дошли впоследствии до чудовищных размеров. Забравшись первоначально в верхние слои общества, порок спустился потом до самых нижних, до бедных дворян и однодворцев.

Каждый дворянин считал необходимостью и обязанностью держать огромную дворню, состоявшую из праздных безземельных людей, не приносивших никакой пользы государству, потому что они податей не платили и не отбывали повинности натурой. Распоряжаясь этими людьми по своему произволу, помещики часто ссылали со своего двора людей старых, больных и увечных, чтобы не кормить их, а иногда завещали отпустить их на свободу после своей смерти. Сделавшись вольными, все эти люди не знали, куда деваться, увеличивали толпу людей, не имевших определенного занятия, и, бродя с места на место, кормились милостыней, подаянием или приставали к шайкам воров и разбойников[379]. С течением времени число таких людей не только не уменьшилось, а, напротив, все увеличивалось. По числу дворовых и прислуги нередко определялось богатство, важность и значение помещика или должностного лица, и число дворни доходило в некоторых домах до 500 человек. Роскошный век требовал, чтобы каждый гвардейский офицер имел хорошую квартиру, в передней которой должна была толпиться стая слуг в виде егерей, гусаров, одетых в роскошное платье, нередко обшитое золотом и серебром и стоившее несколько сот рублей. Провинция тянулась за столицей, и многие помещики имели свои хоры музыкантов, песенников, труппы актеров, балетмейстеров, художников и проч. По свидетельству Болотова, в одной Москве считалось до 10 тысяч музыкантов. В той же Москве считалось до 15 театров, из которых только один казенный, а все остальные принадлежали частным лицам.

Кроме актеров, музыкантов, выездных лакеев и официантов, у сколько-нибудь зажиточных дворян были: буфетчики, дворецкие, парикмахеры, кондитеры, повара, скороходы, псари, егеря и проч. Князь Потемкин имел театральную труппу, музыкантов, выписанных из-за границы, и художников. У богатого помещика Головина было более 800 человек дворовых, у графа Орлова до 500 слуг; при главном петербургском доме Разумовского находилось 190 слуг, при двух других домах было 38 человек и при четырех детях 81 человек. В подмосковном имении графа П.Б. Шереметева среди многочисленной дворни были актеры, актрисы, лекарь, архитектор, квартирмистр, управляющий матросами, живописец, геодезист, ружейник и ложный мастер, дровяник, угольщик, 12 гусаров с гусарским командиром и проч. В имении графа В. Орлова были «свои портные, башмачники, шорники, конюхи, коновалы, садовники, фельдшера, аптекаря, часовщики, плотники, столяры, каменщики, кирпичники и проч., свои музыканты и актеры, свой архитектор, живописец, если и не заправский астроном, то все-таки человек, приученный наблюдать звезды, были и доморощенные поэты; наконец, один камердинер исполнял обязанности богослова: читая графу вслух, он вступал с ним в словопрение о религиозных вопросах. Были, наконец, и такие, которым поручали давать уроки чистописания, переписывать учебные тетради и вообще оказывать содействие обучению детей и внуков графа».

У помещиков средней руки дворня была также весьма многочисленна: в имении Лунина из общего числа душ было 9 % дворовых, у князей Голицыных – 5 %, у Авд. М. Нарышкиной – 7 %, у князя М. Голицына – 10 % и проч.[380]

Окружать себя многочисленной дворней, а в особенности свитой, считалось весьма почетным. По свидетельству Добрынина, белорусский губернатор ходил на службу в наместническое правление не иначе как предшествуемый и сопровождаемый чиновниками и знатнейшим шляхетством губернии, пажами и швейцарами.

Многочисленная свита и прислуга были, конечно, излишней роскошью, но вполне соответствовали тогдашней обстановке. Образ жизни был гостеприимный и более или менее широкий, смотря по богатству и званию. Почти у всех были обеденные столы для их знакомых и подчиненных. Люди праздные, ведущие холостую жизнь, затруднялись только в выборе, у кого обедать или провести вечер. У графа К.Г. Разумовского был всегда открытый стол на 50 человек; много бывало у него за столом таких гостей, которых он никогда не знавал и видел в первый раз. Обер-гофмейстер Л.А. Нарышкин был известен своей роскошной жизнью[381] и радушным гостеприимством.

Радушие и роскошное гостеприимство были настолько развиты у нас, вошли, так сказать, в плоть и кровь, что всякая другая обстановка была непонятна и возбуждала в русском человеке негодование или сожаление. Говоря об Италии, Д.И. фон Визин замечает: «В редких домах играют в карты, и то по гривне в ломбер. Угощение у них в вечер, конечно, четыре рубля не стоит. Свечи четыре сгорит восковых, да копеек на пять деревянного масла. Обедать никто никогда не унимает [не приглашает, не оставляет]. Мой банкир, человек пребогатый, дал мне обед и пригласил для меня большую компанию. Я, сидя за столом, за него краснелся: званый его обед был несравненно хуже моего вседневного в трактире». По словам фон Визина, столовое белье во всей Франции было «так мерзко, что у знатных праздничное несравненно хуже того, которое у нас в бедных домах в будни подается». 9 октября 1764 года Порошин записал в своем дневнике, что за обедом у наследника рассуждали о придворных маскарадах и были очень недовольны скромностью в угощении. «Говорили, что если так продолжаться будут, то многие со временем не станут ездить: стола нет, пить ничего не допросишься, кроме кислых щей; игры нет». Граф Н.И. Панин склонялся на сторону большинства и высказывал, что лучше совсем не давать при дворе маскарадов, чем давать с такой экономией[382]. Мнение это казалось тем правильнее, что рядом с этим в домах частных лиц задавались лукулловские обеды, маскарады и балы, на которых лилось рекой вино, бывшее, говорит Добрынин, «очень ясным таинством плоти и крови измученных крестьян».

Привыкшее к кутежам, попойкам и обиженное указом 1765 года, запрещавшим возить с собой в город водку, дворянство, собравшись в комиссию уложения, хлопотало о пожаловании его водочной привилегией. «Дворянство, – говорили депутаты, – имея штаб и обер-офицерские чины, приехав в город, за неимением при себе домовой водки и вина, принуждены бывают покупать водку и вино с противными и непристойными специями и запахом, почему дворянство по характерам их принуждено видеть в том себе недостаток».

«Упадая к монаршим стопам», дворянство просило дозволить возить водку по-прежнему и заявляло, что ему дорога будет «сия высокомонаршая милость»[383].

Вино и званые обеды заполняли пустую и праздную жизнь испорченного века. Стол князя Потемкина стоил ежедневно 800 руб., а князя П. Зубова, графа Н.И. Салтыкова и графини Браницкой стоил придворной конторе ежедневно по 400 руб. и сверх того напитки, кофе, шоколад и проч. по 200 руб. в день. Стол Теплова стоил императрице 7000 руб. в год. Он просил, чтобы ему выдали деньгами, но придворное ведомство не согласилось. У богатого помещика Головина ежедневно подавалось семь родов кушаний, но число блюд доходило до 40 и более. Для каждого кушанья был отдельный повар, обязанный принести приготовленное в столовую в белом фартуке и колпаке. Все, говорит Болотов, не только знатные и богатые, но и люди с средним состоянием старались есть на серебре и заказывали себе серебряные сервизы, нередко из последних средств или в долг. Быть по уши в долгах и не платить их не считалось бесчестным, но иметь «гнусный» стол или «скаредную» квартиру было предосудительно. «Как у двора, так и в столице, – говорит фон Визин[384], – никто без долгу не живет, для того чаще всех спрягается глагол: быть должным; глагол этот не спрягается в прошедшем времени, ибо никто долгов не платит».

Описывая бал и ужин, данные Шереметевым в честь императрицы в подмосковной деревне, французский посол граф Сегюр говорит, что он никогда не видал такого большого числа золотых и серебряных сосудов, столько фарфора, мрамора и порфира. «Наконец (что многим покажется странным), весь хрусталь на столе на сто приборов был изукрашен и осыпан дорогими каменьями всех цветов, родов и самой высокой цены».

Для встречи императрицы в Шилове, во время путешествия ее в Белоруссию в 1780 году, Зорич построил огромный дом, богато убрал его и выписал из Саксонии фарфоровый сервиз, стоивший 60 тысяч рублей. Любители представляли пантомиму, для которой было приготовлено до 70 декораций. Он устроил три рода благородных спектаклей: во французской опере играли княгиня К.А. Долгорукая, графиня Меллина и другие; в русской комедии и трагедии участвовали князь П.В. Мещерский с женой, а балет танцевал Д.И. Хорват с кадетами шкловского корпуса. После спектакля был ужин, а затем фейерверк, который приготовлял генерал-майор Меллисино в течение нескольких месяцев и один павильон которого состоял из 50 тысяч ракет. Зорич жил очень широко, и в его имение, Шклов, стекались со всех концов люди всякого рода, звания и наций. Здесь были родственники и прежние сослуживцы Зорича по гусарскому полку, офицеры, не имеющие приюта, игроки, авантюристы всякого рода, французы, итальянцы, немцы, сербы, молдаване, турки – «словом, всякий сброд и побродяги».

Получивший в той же Могилевской губернии большие имения И.Н. Корсаков поселился в 30 верстах от Могилева в деревне Желивль. Туда приезжали к нему все родственники из Смоленской губернии, и ежедневно у него бывало до 80 гостей. Шампанское пили не только гости, но и приехавшая с ними прислуга[385].

Во время путешествия императрицы в Крым были устраиваемы иллюминации на протяжении 50 верст, строились дворцы на болотах, разводились временные парки среди степей. В Смоленске Екатерина II давала бал, на который собралось до 300 дам. «Они показали нам, – говорит Сегюр, – до какой степени внутри империи дошло подражание роскоши, модам и приемам, которое встречаем при блистательных дворах европейских. Наружность во всем выражала образование; но за этим легким покровом внимательный наблюдатель мог легко открыть следы старобытной Московии».

29 июля 1772 года, на петергофской дороге, в 11 верстах от столицы, Лев Александрович Нарышкин устроил для императрицы маскарад. В обширном парке были возведены беседки, на острове – качели и другие игры для простого народа. Внутри густого леса была устроена пещера, на поверхности которой рассыпаны цветы и разложены фрукты. Далее был холм, на верху которого стояла пастушья хижина, а по отлогости расположились пастушки, игравшие на свирелях. Две пастушки, дочери хозяина, Наталья и Екатерина Львовны Нарышкины, пригласили императрицу в хижину и, предшествуя ей, усыпали путь цветами. По приближении высокой гостьи гора «вдруг расступилась и вместо хижины открылся огромный и великолепный храм победы» с надписью: «Екатерине II победительнице». Кругом храма были собраны вооруженные ратники, впереди стоял хор музыкантов; глава храма была иллюминована огненными сосудами, а над всем этим царила «Слава».

Из храма вышел гений победы, сын хозяина, Дмитрий Львович Нарышкин, поднес императрице лавровый венок, и лишь только она вступила в храм, как все трофеи, которыми был убран храм, превратились в изображение побед.

Картины эти были: 1) взятие Хотина с надписью: «Сопротивление было бы тщетно»; 2) сражение при Ларге – «Не сим одним окончится»; 3) победа при Кагуле – «Число преодолено храбростью»; 4) Чесменский бой – «Небывалое исполнилось»; 5) взятие Бендер – «Что может устоять?» 6) покорение Крыма – «Коль сладок ныне жребий мой». Отсюда императрица отправилась к китайскому урочищу, где были построены китайские домики, птичники, гора из самых редких морских раковин, камней и окаменелых растений; вся прислуга, одетая по-китайски, играла «на разных китайских и мусикийских орудиях». После танцев и ужина был сожжен великолепный фейерверк, изображавший Астрей, возвращающую золотой век, и состоявший из нескольких тысяч ракет, колес и проч.[386]

Во время второй турецкой войны князь Потемкин устроил под Бендерами праздник в комнатах, нарочно для того вырытых под землей. Огромная подземельная зала поддерживалась несколькими колоннами, была убрана бархатными диванами и всем, что может выдумать каприз и почти безграничная роскошь.

28 февраля 1791 года светлейший князь Г.А. Потемкин-Таврический приехал в Петербург. Дворяне, купцы и даже богатые мещане наперерыв друг с другом старались угостить приехавшего. Был Великий пост, и хозяева праздников покупали стерлядей, причем за одну платили по сто, двести и триста рублей. Редкий день проходил, чтобы кто-нибудь не дал великолепного обеда или ужина. «Великий пост превратился в масленичные праздники. Нарушение святыни поражало умы людей благочестивых; но мудрые и просвещенные мира сего посмеивались благочестию, считая оное грубым суеверием и заржавелой древностью».

Князь Потемкин в благодарность за радушие и прием сам устроил маскарад. Дом, в котором предполагалось празднество, был не только не убран, но и не достроен; при нем не было никакой площади или обширного двора. Появилось множество работников и художников, городские мастера были завалены работой домашней утвари. Из лавок взято напрокат до 200 люстр и столько же зеркал, кроме тех, которые были привезены с собственных заводов светлейшего. На освещение было употреблено 300 пудов воску и от 9 до 10 тысяч свечей; приготовлено более 20 тысяч шкаликов. Стеклянный завод князя был занят приготовлением огромного количества разноцветных фонарей, разных плодов, бус и других фигур. Богатые ливреи шились на сто человек; перед домом строилась иллюминация. Для устройства площади срыли несколько соседних домов и конюшен, сняли несколько заборов и на очищенном месте устроили качели для народа и триумфальные ворота.

В течение более недели были репетиции кадрили в костюмах, на которых присутствовало от 180–200 человек; угощение их ужином стоило князю ежедневно до 14 тысяч рублей. «Одна уха стоила свыше тысячи рублей, ибо ей наполняли преогромную семи– или восьмипудовую серебряную чашу: два человека стоя раздавали всему столу, а по раздаче оставалось еще для толикого же числа гостей».

Наступило 28 апреля – день праздника. На площадке перед домом были поставлены кадки с медовым квасом и сбитнем. Возле стены, окружающей площадку, разложены для народа съестные припасы, а на стене висели принадлежности мужской одежды: сапоги, коты, онучи, лапти, шляпы, кушаки и проч. Внутренность дворца была залита огнями, украшена бронзой, люстрами с органами, часами с репетицией, устлана коврами и проч.

Иллюминация зажигалась в течение часа более чем 300 человек. Кадриль состояла из 24 пар, причем мужчины были одеты в испанскую одежду, а дамы – в греческую. У дам как чалмы, так и платья богато вышиты золотом, а пояса и ожерелья блистали драгоценными камнями. В кадрили участвовали: великие князья Александр и Константин Павловичи, герцог Виртембергский, князь Голицын, фрейлина Протасова, Салтыкова и другие. После танцев был театр, потом опять танцы и затем в 11 часов вечера ужин. Стол был накрыт на 500 приборов, за которыми поместились только одни дамы, а кавалеры им прислуживали. «Для освещения стола поставлены были с огнем великие стеклянные братины или чаши, расписанные разными красками, от которых свет издавался всяких цветов». После ужина был вокальный и инструментальный концерт[387].

Присутствующие на подобных балах, празднествах и маскарадах поражали роскошью своей одежды. На одном из своих праздников Потемкин имел шляпу до того тяжелую от массы нашитых на ней драгоценных каменьев, что адъютант должен был носить ее за князем; обыкновенное парадное его платье стоило 200 тысяч руб. При отправлении графа Г.Г. Орлова на фокшанский конгресс ему было пожаловано много драгоценных платьев, из которых одно, по тогдашним ценам, стоило миллион рублей[388]. Граф Безбородко издерживал на жизнь огромные суммы, собрал в своей квартире груды золота и серебра и осыпал себя бриллиантами. Праздники его в 1793 году, по случаю заключения мира с Портой, и в 1796 году, во время приезда шведского короля в Петербург, наделали много шума. В торжественные дни он приезжал ко двору одетым в богатое платье: Андреевская звезда на нем, погон для ленты, пуговицы на кафтане, эфес на шпаге и пряжка на башмаках – были все из бриллиантов[389].

На свадьбе Екатерины гофмаршал Нарышкин имел кафтан, вышитый серебром. «Сзади от самой прорехи вверх вышито было дерево; сучья и листья его в рукава пошли и по фигуре оного сучья, оба обшлага были разные»[390].

По словам графа Н.И. Панина, во время свадьбы принцессы Анны на директоре горных заводов генерале Шомбере был гусарский мундир с бриллиантами тысяч на полтораста. Тот же Шомбер устроил иллюминацию в виде горы, в которой были показаны все горные работы.

Роскошь в костюмах доходила до последней крайности: бархат, кружева и блонды, серебряные и золотые украшения считались необходимыми принадлежностями туалета. Шитые золотом или серебром кафтаны и камзолы, бархатные шубы с золотыми кистями, тонкие кружевные манжеты составляли принадлежность мужского костюма. Граф Н.И. Панин принимал своих подчиненных в атласном широком халате, в большом колпаке, перевязанном розовыми лентами, и, чтобы не уронить своего достоинства, прежде чем заговорить с кем-нибудь, он в таком наряде прогуливался перед глазами собравшейся публики.

Франты привешивали иногда золотые кисти на кафтанах подле петель, носили чулки со стрелками, башмаки с цветными каблуками и большими пряжками. Они имели при себе лорнет, часы, по нескольку золотых и иногда осыпанных бриллиантами табакерок «с миниатюрными портретами красавиц или с изображением сердца, пронзенного стрелой»; на пальцах носили дорогие перстни, а в руках трость. Каждый порядочный человек должен был иметь датскую собаку, скорохода и несколько камзолов, чтобы иметь возможность переменять их, сообразуясь с временем года и с модным цветом.

Переодеваться по нескольку раз в день было признаком аристократизма и хорошего тона. Даже и военные надевали попеременно то мундир, то статское платье разных цветов и всегда более дорогое, чем военное. Гвардейские офицеры, по принятому обычаю, должны были ездить не иначе как в карете и иметь по крайней мере четыре лошади. Число лошадей, запрягаемых в экипаж, было подчинено строгому контролю и зависело от положения и чина. «Усмотрела я, – писала императрица генерал-полицеймейстеру[391], – не токмо где в городе, но и мимо моих окон в санях тройкой с двумя вершниками, что делает пять лошадей рядом. А указом императрицы Елизаветы Петровны оное накрепко запрещено: того ради подтвердить, ежели впредь то чинить будут, за третью припряжную лошадь по 500 рублей штрафу доправливать, чего вам крепко наблюдать и по оному исполнение чинить неотменно».

Если нельзя было запрягать столько лошадей, сколько желаешь, зато можно было иметь самые прихотливые экипажи. Граф Безбородко имел золоченую восьмистекольную карету. Граф Остерман ездил в торжественные дни в золоченой карете на шести белых лошадях; на запятках кареты стояли роскошно одетые гайдуки, в казакинах с серебряными шнурами, голубых епанчах, высоких картузах с перьями и серебряными бляхами. Перед каретой шли два скорохода с булавами и в башмаках, несмотря ни на какую грязь[392]. У Нарышкина была особая кособокая карета, вся в зеркальных стеклах, причем и «колеса зеркальными стеклами выложены были»[393].

В январе 1765 года граф Д.М. Матюшкин проехал мимо дворца весьма оригинальным образом. На зимнем ходу была поставлена маленькая колясочка, называемая diable, заложенная шестью лошадьми, которыми сам граф правил; шляпа под пазухой и в одной руке бич, которым он салютовал всем едущим. Впереди ехал верхом шталмейстер Матюшкина с бичом и, очищая путь, кричал: gare, gare! Смотря на эту сцену из окна граф Н. Панин заметил: l’amour même ne saurait se présenter avec plus de grâces[394].

Знати подражало все общество, сколько-нибудь придерживавшееся европейским обычаям. Были люди и не особенно богатые, которые содержали по шести карет и по шести цугов лошадей, имели огромные своры охотничьих собак и проч., которые подбирались под масть, сортировались по статьям и породам. Подобрать несколько цугов лошадей, то серых, то рыжих, с одинаковыми проточинами во лбу [395], или подобрать несколько свор собак было дело не легкое, но зато достигший этого гордился своей деятельностью и был предметом зависти для других.

«Два года уже, – писал граф П.И. Панин О.А. Поздееву[396], – стараюсь я собрать себе достаточную свору все серых, борзых собак, но за бывшим в них мором не дошел больше, как имею к весне только трех кобелей сей шерсти; а спознал я, что в провинции вашей, у помещика у Петра Михайловича Ермолова, живущего в деревне своей, называемой Чернявино или Черное, есть резвый кобель серый. А как низовые наши собратия за последнее мое по оборони их служение[397], почти все изъявляли и казалися быть желательными, при удобных случаях, вспомоществовать и мне в моих от них выгодах, то невозможно ли вам, дорогой приятель, изобрести средство оного борзого серого кобеля доставить мне?»

Сознаваясь, что имеет страсть к псовой охоте, граф П.И. Панин просил сделать ему это одолжение «с тем Петру Михайловичу от меня обещанием, что я буду за оное ему не только навсегда благодарен, но и готов, если он пожелает, того самого кобеля, когда не изведется, возвратить ему осени через две или, между тем, прислать ему из моих достойную суку вязанную [слученную], либо с ним самим, либо с каким лучших из моих кобелей. Я уверен, что вы, государь мой, с охотой употребите ваше возможное к тому старание».

Собаки играли не последнюю роль в жизни помещика, и нередко за хорошую собаку уступалось несколько душ крестьян.

Затейливые экипажи, псовые охоты, пиры и праздники наполняли всю жизнь помещика-дворянина.

На все эти затеи нужны были деньги, и вот, с учреждением двадцатилетнего банка[398], все дворянство бросилось закладывать имения, и полученные деньги пошли на роскошь и мотовство. Дворянство вошло в долги и видимо стало беднеть. Чтобы покрыть свои расходы и долги, помещики продавали крестьян в розницу: мальчика, девочку, лакея, кучера, повара и проч.

«Должен я сказать, к чести отца моего, – писал фон Визин, – что он, имея не более пятисот душ, живучи в обществе с хорошими дворянами, воспитывая восьмерых детей, умел жить и умереть без долга. Сие искусство в нынешнем обращении света едва ли кому известно».

«В эпоху моей молодости, – говорит неизвестный автор [399], – старики и молодые были в полной команде философов XVIII столетия. Безнравственность, разврат, распутство достигли тогда до высшей степени, и по всей справедливости сказать должно, что мы, старики, напрасно порицаем нынешний век. Наши дети и внучата во сто раз лучше, чем мы были в их лета».

Глава 15

Своеволие и самоуправство. – Помещичьи наезды. – Грабежи и насилие. – Карточная игра. – Взяточничество. – Сенат. – Суды. – Тяжебные дела. – Отсутствие правосудия и скорого решения дел.

Отсутствие нравственных и духовных идеалов и пустота жизни заглушаются хорошей едой, богатой одеждой, страстью к золоту и ко всякого рода легкой наживе. Для достижения последнего всякие средства считаются позволительными: взяточничество, картежная игра, грабеж и даже воровство. Дворянство того века не чуждо было этих пороков. «Подлее ничего не знаю, – говорит фон Визин, – как дворянина, недостойного быть дворянином». Когда Зорич прожил свое состояние, тогда он обратился сначала к шулерничеству, а потом занимался подделкой фальшивых ассигнаций. Старорусский дворянин Галицкий и помещик Григорий Анушкин, согласившись с крестьянином Александро-Невского монастыря Феклистом Прокофьевым, ограбили проезжавшего крестьянина Федора Суслова. Они отняли у него 5 руб., лошадь с санями, 7 свиных туш, 2 пуда соли и несколько калачей. Галицкий дворянин Кирилла Кадников с беглым крестьянином Ивановым украли в деревне двух лошадей, из которых одну продали в Костроме за 4 руб.[400]

Дворянин Илья Аристов, впоследствии пугачевский полковник, занимался корчемством и кражей, приведшими его в толпу мятежников.

Право сильного играло весьма видную роль в жизни дворянства прошлого столетия.

Богатые помещики отнимали землю у бедных, делали друг на друга наезды, кончавшиеся нередко смертью или увечьем. В 1768 году брянские помещики майор Василий и вахмистр Иван Бахтины напали и разграбили имение помещика поручика Фаддея Тютчева, убили многих крестьян, косивших и собиравших сено[401].

Помещик Ржевского уезда, отставной майор Степан Чилеев, собрав своих крестьян, вооружил их топорами, кольями и, наполнив две телеги каменьями, отправился в имение соседней помещицы Екатерины Похвистневой, жившей с матерью своей, вдовой княгиней Авдотьей Гагариной. Разоривши дом и службы, Чилеев приказал своим крестьянам бить княгиню Гагарину каменьями, а Похвистневу бил сам «плетью немилостиво». При производстве следствия и суда дал ложную клятву, в чем уличен был свидетелями, а затем из страха наказания бежал из имения и долгое время скрывался от преследования. Семь лет тянулось это дело, и, наконец, Похвистнева просила императрицу поручить новгородскому губернатору Сиверсу лично рассмотреть ее тяжбу, чтобы избавиться от «непрестанной волокиты, таскаясь из место в место и питая себя одним подаянием».

Новгородская губернская канцелярия решила дело в пользу Похвистневой. «Но как помянутый Чилеев, – сказано в записке, поданной императрице[402], – зная матери ее старость и обеих их несостояние, намерен сие дело продолжать апелляциями, чтоб в тех [апелляциях] век их кончился, то и на сие правосудное новгородской губернской канцелярии решение подписал апелляцию». Хотя по закону подобные поступки наказывались весьма строго[403], но при отсутствии правосудия и чистоты нравственных убеждений подобные насилия повторялись почти ежедневно и повсеместно. Титулярный советник Николай Зубов с сыном Александром разграбил имение ротмистра Василия Анненкова. Отставной сержант Григорий Седин подговорил до 500 человек однодворцев Белогородского уезда, приехал в слободу статского советника Якова Бахирева, разграбил церковь и дворы, разрушил до основания мельницу, сжег 60 дворов и разогнал всех жителей.

Для подобных целей севский помещик А.В. Касагов сформировал даже из своих дворовых полроты пехоты, обучил их строю и производил в чины. При объезде епархии севским архиереем Касагов представил ему свою полуроту, произвел на дворе ученье и маневры с пальбой[404]. Наезды помещиков друг на друга были явлением обыденным: они происходили в Орловской, Тульской, Воронежской, Псковской и других губерниях. В архиве Сената до сих пор хранится множество документов, относящихся до своеволия, самоуправства помещиков и захвата ими чужой собственности.

«Из общего слуха, что здесь носится, – писал П.В. Завадовский И.А. Потапову[405], – якобы отставной полковник Вадковский в Ефремовском уезде великие делает озорничества, сечет плетьми целые однодворческие и государственные селения, порабощает их себе и многие насильства творит. Ее величество высочайше повелеть мне изволила отписать к вашему превосходительству, – чтобы вы, разведав, неукоснительно дали знать, так ли шалит в самом деле сей помещик, как здесь о том говорят общим голосом. А между тем не оставили б вы законным образом воздержать таковые его беспутства и продерзости».

По произведенному дознанию оказалось[406], что полковник Егор Вадковский завладел насилием землей отставного секретаря Глаголева, сеял на ней хлеб и собирал его в свою пользу. То же самое он сделал и с другим помещиком, соседом Лутовиновым, у которого сверх того сломал и снес несколько крестьянских дворов. Собравши своих крестьян, Вадковский отправлялся с ними в чужой лес и рубил его; всех противящихся его воле он сек плетьми и батожьем. Он приезжал на чужие пашни, жал чужой хлеб, косил сено на чужих лугах, отбирал у однодворцев дочерей и отдавал их замуж за своих крестьян. Не довольствуясь всем этим, Вадковский отобрал в разных местах у соседних крестьян 156 десятин земли и присоединил их к своим владениям.

Духовенство не отставало от дворян и также не чуждалось подобных проделок. Ростовские мелкопоместные дворяне жаловались императрице, что ростовский архиерей отнял у них поместья и вотчины и приписал к архиерейскому дому.

Пахотные солдаты г. Сызрани заявили, что на принадлежащих им землях живут многие помещики, пользуются покосами и рыбной ловлей. Однодворцы Казанского уезда говорили то же, присовокупляя, что по каким крепостям или записям поселившиеся это делают, о том не объявляют и, проживая вместе с ними, причиняют большие обиды: травят своим скотом их хлеб и топчут луга. В наказе, данном депутату г. Саратова, черносошные крестьяне писали, что офицеры, дворяне, купцы и приказные служители завладели самыми удобными их землями, самовольно перевели на них крестьян и до того стеснили коренных жителей, что они принуждены у них же нанимать луга. Крестьяне жаловались, что самовольные пришельцы запрещают им пользоваться лесом и причиняют разного рода обиды[407].

«Многим из лиц сего присутствия, – писал Никита Жилин[408], – известны вреднейшие для общества два порока: лихоимство и насилие в завладении чужой собственностью. Лихоимство, произведя все злые страсти ко вреду рода человеческого, давало им и способы к приведению их в исполнение, отчего общество потеряло тишину и спокойствие. Из сих пороков я считаю важнейшим насилие, которое и поныне производит во многих местах великие бедствия. Много есть такого рода людей, которые, потеряв совесть и добродетель и прилепясь единственно к корыстолюбию, без всякой причины нападают на своих ближних, отнимают у них силой имения и через это лишают их последнего пропитания. От такого насилия происходят большие драки, смертоубийства и проливается кровь невинных людей. Столь бесчеловечные поступки, противные естественному нраву, делают большой урон государству. Тем же, у которых таким образом бывают отняты имения, представляются труднейшие средства к отысканию отнятого. По законам о насилиях надлежит производить суд по форме. Но я уверен, что всем здесь присутствующим известно производство суда, и поэтому они знают, как затруднительно по суду возвращать отнятое, даже и таким, у которых не все отнято и которые еще в состоянии лично отыскивать отнятое. Надлежит нанимать поверенного за большие деньги, оставлять свой дом и хозяйство, самим жить в том месте, где будет производиться его дело, наблюдать, дабы их поверенный не сделал какого-либо по суду плутовства, и ожидать окончания решения дела.

Но издавна вкоренившееся во многих присутственных местах лихоимство не допускает делать по закону справедливость. Это ведет к тому, что по делам бывают промедления и даже неправые решения, по которым берут апелляции. В таком продолжении дел оканчивается жизнь многих челобитчиков, и имения их остаются у насильников. Хотя некоторые успевают возвратить по суду свои имения, но они обходятся им дорогой ценой. До сих пор я говорил о таких лицах, у которых не все было отнято и которые в состоянии были отыскивать свои имения. Но надобно представить бедных вдов, сирот и людей малоимущих и безграмотных. Такие уже не имеют способов возвратить отнятое и, лишась от насильников всего имения, проживают остальной век в крайней бедности и бездомстве. Положение таких обиженных поистине жалостно…

Есть такие люди, которые дают позволение пахать свою землю или рубить лес в своих дачах, и при этом позволении не бывает никого посторонних. Когда же получившие позволение приедут в их дачи и станут рубить лес или пахать землю, то те, которые это позволили, станут свидетельствовать, что к ним приехали насилием».

Праздное, крайне неразвитое и почти неграмотное дворянство прошлого столетия отличалось подвигами самого необузданного свойства. Многие дворяне аттестовались так: в службе не были, грамоте не знают и писать не умеют. По свидетельству Державина, тамбовское дворянство было настолько грубо, что ни одеться, ни войти в общество, ни обращаться, как должно благородному человеку, – не умели. Зато животные инстинкты, сословный эгоизм и право сильного были развиты в высшей степени. В 1779 году шацкий помещик вахмистр Веденяпин убил своего крестьянина и бросил тело его в воду. Поручик Блохин вытащил тело и похоронил его. Тогда Веденяпин зазвал к себе Блохина, высек его плетьми и избил кочергой. Собирая вокруг себя огромную дворню, помещики ходили друг на друга войной. Победивший загонял к себе скот побежденного, отбирал от него хлеб и имущество. «Сильный владелец, – говорили депутаты, – захватывает в лучших местах земли, отнимая иногда и с хлебом посеянным». Удовлетворения обиженному не существовало. Чем сильнее и богаче был помещик, тем труднее было до него добраться представителю власти – огромная толпа вооруженных людей не пускала капитан-исправника в дом своего помещика. Для полной характеристики дворянства достаточно сказать, что в конце XVIII столетия 101 человек тамбовских дворян были под судом и большинство их судилось за взятки, буйство, грабежи и воровство.

Много тяжебных и исковых дел возникало и из-за карточной игры.

Картежная азартная игра была развита в сильной степени, и проигравшие часто не отдавали денег или писали векселя на чужие имена. Л.-гв. конного полка корнет Василий Ржевский, проигравшись, выдал вексель на имена не подозревавших о том купцов: тверского Михаила Вагина и московского Михаила Наврозова[409]. Г.Р. Державин и Сергей Максимов обыграли прапорщика Дмитриева, были преследованы законом, и тяжебное дело тянулось более 12 лет. В высших слоях общества карты составляли почти единственное препровождение времени. В 1780 году, когда в Могилеве ожидали приезда императрицы, то за месяц почти съехались туда иностранные министры, дворянство и множество польских магнатов. Среди балов шла самая оживленная карточная игра, «каковой, – говорит Энгельгардт, – конечно, прежде в России не бывало, да и сомнительно, была ли и после: граф Сапега проиграл тогда все свое знатное имение»[410].

Бывший в то время губернатором в Могилеве П.Б. Пассек был известный и страстный игрок. Он проигрывал по 10 тысяч в вечер, играл до трех часов ночи, часто засыпал за карточным столом и затем, очнувшись, продолжал играть. «Игроки собирались ко всенощному бдению за карточным столом, – говорит современник[411], – и там, теряя честь, совесть и любовь к ближнему, приготовлялись обманывать и разорять богатых простачков всякими непозволенными способами. Другие игроки везли с собой в кармане труды и пот своих крестьян целого года и готовились поставить на карту».

Обер-церемониймейстер М.Ф. Кашталинский был известен как охотник до лакомого стола, и к нему собирались знатнейшие карточные игроки. Правитель канцелярии князя Потемкина, известный В.С. Понов, часто выносил из своего кабинета целую шляпу червонцев и проигрывал их в карты.

«Тогда было такое время и обычай, – пишет Лукин[412], – чтоб всем, т. е. богатым и убогим, в золото и щегольские одежды наряжаться. Но как не все имели к тому способы, то и старались избрать к обогащению своему различные дороги. Те, кои ко взяткам не имели способности, а к трудам и делам полезным разума и знания, пускалися в игру [карточную] и оной обогащалися».

Неумеренная карточная игра, сказано было в одном из указов Сената[413], ни к чему более не служит, как только к единственному разорению старых дворянских фамилий и к обогащению деревнями фабрикантов. Сенат поручал полиции следить за тем, чтобы азартных игр не было, но они все-таки продолжались благодаря продажности полиции и всеобщему взяточничеству.

Взяточничество было явлением общим и всем известным.

Императрица Елизавета любила роскошь, шумные удовольствия, наряды, праздное веселье и суету. Предаваясь им, она часто забывала свои обязанности по управлению и «оставляла подданных своих на произвол ленивых и нечестных советников и слуг, которые без стыда и боязни продавали свои услуги чужим дворам и подтачивали самую сердцевину страны своей»[414].

«Государыня весьма мало и даже вовсе не заботится об исполнении своих повелений, – писал австрийский посланник Мерси Аржеанто[415], – и злонамеренные и корыстолюбивые исполнители оставляют если не все, то большую часть именно этих повелений без всяких последствий».

«Здешнее знатное дворянство, обедневшее вследствие непомерной роскоши и вообще обремененное неоплатными долгами, по необходимости должно изыскивать всякие средства, чтобы помочь себе, главным образом прибегать к насильственным вымогательствам и противозаконным притеснениям остальных подданных и торговых людей. Такого рода беззакония и притеснения, по мере большей или меньшей благосклонности, которую каждое властное лицо сумело приобрести себе в Сенате, являясь почти повсеместными, проделываются тем бессовестнее, что самые представители суда служат примером в злоупотреблениях своей должностью и почетным званием.

Содержание этого всеподданнейшего донесения было бы через меру обширно, если бы я описал здесь лихоимства и беззакония каждого государственного чиновника в особенности; но беру смелость уверить, что такое обстоятельное изображение едва ли нашло бы себе подобное где-либо, о чем достаточно может свидетельствовать и нижеследующее даже изложение.

Князь Шаховской, нынешний генерал-прокурор и первоприсутствующий в Сенате, может быть, единственнейший вельможа, который не дозволит подкупить себя деньгами; но если он отнюдь не берет никаких подарков, то тем не менее вещь общеизвестная, что он ведет самые постыдные сделки, в виде ссуды денег взаймы, и вернейший путь приобрести его милостивое содействие состоит в том, чтобы занять у него известную сумму денег под громадные годовые проценты. Сенатор граф Воронцов, один из братьев канцлера, имеющий после президента весьма большое значение в Сенате, всеми считается за человека с самой низкой душой, способного с самой бесстыдной наглостью обделывать самые вопиющие беззакония. Когда оба помянутые сановника согласятся между собой, привлекут на свою сторону голоса и остальных сочленов своих, по себе также порочных, то не трудно представить, как в подобных руках выполняются высшее правосудие и вообще подведомые Сенату дела в государстве, а равно в каких общих и открытых жалобах вопиет против них все общество».

Пользуясь своим влиянием, граф Петр Шувалов успел выхлопотать себе монополию по торговле лесом, салом, дегтем и табаком. Эта торговля, без всяких затрат и труда с его стороны, приносила ему до 300 тысяч руб. ежегодного дохода[416]. Мало того, он успел сдать лесной промысел по контракту английскому купцу Тому, на тридцать лет. Сенат утвердил эту передачу и выдал Тому заимообразно, из казны, 300 тысяч рублей. Императрица Екатерина уничтожила монополию Шувалова, приказала Тому заключить контракт с казной и взыскать с него взятые из казны 300 тысяч руб.[417] За графом Шуваловым шли Воронцовы, отец и сын: один брал взятки во Владимире при рекрутском наборе, другой в комиссии о коммерции, где был президентом[418]. Про одного из Воронцовых, и именно канцлера, Екатерина писала: «Гипокрит какого не бывало; продавался первому покупщику; не было двора, который бы не содержал его на жалованьи» [419].

Чины и должности продавались во всех правительственных учреждениях, как высших, так и низших. Известный откупщик Лукин за 8 тысяч руб. «наворованных денег», купил себе чин капитана; заводчик Прокофий Демидов, приводимый за пасквиль под виселицу, бывший несколько раз под следствием и никогда не служивший в военной службе, купил себе чин генерал-майора. Подрядчик Фалеев получил не только сам дворянство и чины, но и своих прислужников в штаб-офицеры и обер-офицеры произвел»[420]. В Военной коллегии продавались чины довольно свободно. Генерал-прокурор князь Вяземский раздавал жалованье и пенсионы кому хотел, не испрашивая высочайших повелений, и мог это делать потому, что скрывал от императрицы истинную цифру доходов. Граф Безбородко и В.С. Попов раздавали места через своих метресс; в канцеляриях командующих войсками, не исключая Суворова, продавались ордена. Секретарь белорусского губернатора, Алеевцев, производил в чины кого хотел и раздавал места; он всегда носил в кармане готовые ордера и патенты на чины и должности[421].

«Чины стали все продажны, – говорит князь Щербатов[422], – должности не достойнейшим стали даваться, но кто более за них заплатит, а и те, платя, на народе взятками стали вымещать».

«Где же у нас возьмешь такого человека, – говаривал А.С. Строганов, – чтобы данной ему большой власти во зло не употреблял»[423].

«Губернаторы губерний и городов, – писал граф Сольмс королю[424], – духовенство, судьи, офицеры, воспользовавшись слабостью предшествовавших царствований, сделались каждый, так сказать, независимыми в епархиях или областях, вверенных их попечению. Они были тиранами для народа, уверенные в своей безнаказанности, потому что делили плоды своих поборов и грабежей с людьми, имевшими влияние при дворе. Новые преобразования, принуждающие их вести жизнь трудовую и бескорыстную, возбуждают с их стороны неудовольствия, потому что не позволяют предаваться двум национальным порокам – лености и корыстолюбию».

Духовные консистории брали «тяжкие» взятки со ставленников, а секретарь генерал-прокурора Самойлова, Ермолов, был известен всей России по великой своей силе, по безмерной горделивости и по беспредельному грабительству и лихоимству[425].

В Петербурге был судья Терский, известный всей столице под именем багра, «в знаменитое отличие от его братии мелких крючков» [426].

«В приложенной при сем записке, – писала императрица генерал-майору Алексею Маслову[427], – усмотрите, каким преступлением обвиняется смоленский наш губернатор, Исай Аршеневский с товарищи. Оное состоит в таком скверно-прибыточестве, которое заслуживает строжайшее исследование».

По исследованию оказалось, что Аршеневский не выдавал жалованья пограничным комиссарам и служителям до тех пор, пока они не дали взятки: ему, губернатору, 20 руб., коллежскому асессору Павлу Суходольскому – 10 руб., секретарю Ефиму Мордвинову – 5 руб., регистратору Михаилу Голубкову – 10 руб., подканцеляристу Михайле Соколову – 1 руб. 50 коп., ординарцу губернатора Чижу – 1 руб. Расходчик Иван Путилов показал, что не помнит, сколько именно получил, а советник Лебедев говорил, что он взяток не брал, а что вскоре после раздачи жалованья была жена Лебедева именинница, и тогда Вонлярлярский принес ему завернутую бумагу и положил ему на стол. В бумаге было 20 руб., «и он-де, Лебедев, почитая оное, как то обыкновенно бывает, в презент жене своей принял»[428].

Аршеневский уверял, что взяток сам не брал и ни через кого не получал, «а только обретающиеся в той губернии его сродственники и свойственники, также и приятели, из одной своей приязни и любви обсылали его к торжественным праздникам живностью, а когда хлеб поспеет, то разным хлебом». Призванный перед собрание Сената, Аршеневский признался в своем преступлении и в том, что в бытность еще вице-губернатором взял взятку с ротмистра Владимира Потемкина. Имея дело в губернской канцелярии о своей женитьбе, Потемкин, чтобы ускорить решение, дал Аршеневскому 25 червонцев, 70 рублевиков, лошадь в 40 руб. и 440 пудов сена. Прокурору Николаю Волынскому он дал две лошади, секретарю Ефиму Мордвинову 10 руб. и девку, канцеляристу Ивану Комлеву 20 руб. и малого в 17 лет[429].

Аршеневский был еще из мелких лихоимцев. Знаменитый следователь Крылов, воронежский губернатор Пушкин были покрупнее. Надворный советник Контяжев в Оренбурге без взятки не давал жалованья нижним чинам. Симбирский воевода князь Назаров сам ссорил дворянство и «после беспримерными взятками пользовался».

Взятки брались не только при каждом удобном случае, но и отыскивались для того разные предлоги. Так, воевода гор. Валуек, Белогородской губернии, Клементьев, канцелярист Бочаров и новгородской губернской канцелярии регистратор Яков Ренбер брали взятки за привод к присяге[430].

Коллежский советник Василий Шекуров взял с атамана гребенского войска, за выдачу жалованья, калмыцкий тулуп и голову сахару. Подрядчики должны были платить приемщикам; крестьяне – духовенству за исполнение треб; подчиненные – даром работать начальнику. Саратовский полицеймейстер Иван Малахов употреблял десятских и сотских для своих домашних работ и заставлял их караулить пивоварню откупщика Петра Хлебникова[431].

Взяточничество до такой степени всосалось в плоть и кровь русского человека, что, по его мнению, никакое лицо, как бы высоко оно поставлено ни было, без взятки ничего не сделает. Анна Ватазина, жена товарища костромского воеводы, прося императрицу о производстве мужа ее в коллежские асессоры, писала: «Умились, матушка, надо мной, сиротой, прикажи указом, а я подведу вашему императорскому величеству лучших собак четыре: Еполит да Жульку, Женету, Маркиза»[432].

Все эти поборы были настолько тягостны для населения, что в 1764 году появился ложный указ императрицы, грозивший взяточникам жестоким наказанием. 17 марта 1764 года, на Сенатской площади, при барабанном бое, палач сжег этот указ, в котором говорилось: «Время уже настало, что лихоимство искоренить, что весьма желаю в покое пребывать, однако, весьма наше дворянство пренебрегают Божий закон и государственные права и в том много чинят российскому государству недобра. Прадеды и праотцы, Российского государства монархи жаловали их вотчинами и деньгами награждали, и они о том забыли, что воистину дворянство было в первом классе, а ныне дворянство вознеслось, что в послушании быть не хотят, тогда впредь было в России, когда любезный монарх Петр Великий царствовал, тогда весьма предпочитали закон Божий и государственные правы крепко наблюдали. А ныне правду всю изринули, да и из России вон выгнали, да и слышать про нее не хотят, что российский народ осиротел, что дети малые без матерей осиротели; или дворянам оным не умирать, или им перед Богом на суде не быть? – такой же им суд будет: в юже меру мерите возмерится и вам».

Сенат обещал 100 руб. тому, кто откроет сочинителя указа, а императрица приказала объявить, чтобы отныне народ не верил никаким указам, кроме печатных[433]. Тем не менее правительство само сознавало, что взяточничество «возросло так, что едва есть ли малое самое место правительства, в котором бы божественное сие действие, суд, без заражения сей язвы отправлялося: ищет ли кто место – платит; защищается ли кто от клеветы – обороняется деньгами; клевещет ли на кого кто – все происки свои хитрые подкрепляет дарами». По словам одного из указов, суд обратился в место торжища, где нищего делают богатым, а богатого нищим[434]. Императрица поручила Сенату позаботиться о том, чтобы на места судей назначались люди достойные, «а чтоб справедливая служба награждаема была и малоимущие не имели причин к лакомству склоняться, назначить каждому пристойное жалованье, изыскав на то деньги не вновь налагаемыми с народа сборами, но другими благопристойными способами»[435]. Сенат не нашел таких способов, и рядом с утверждением новых штатов, для усиления чиновникам жалованья, был увеличен сбор[436]: с вина, пива, меду, гербовый сбор с купчих, закладных и духовных, с подаваемых челобитен, с находившихся в арендном содержании казенных амбаров, лавок, кузниц, с фабрик, заводов, паспортов, патентов на чины, жалованных грамот, дипломов, с заклеймления посуды, с продажи клея и проч. и проч.

Желание императрицы искоренить беспорядки были не по нутру дворянству и чиновничеству. «Проблески неудовольствия, – писал граф Сольмс королю[437], – проявляющиеся от времени до времени, порождаются главным образом стремлением императрицы искоренить в своей Империи злоупотребления, причем меры, принимаемые для общей пользы, часто противоречат выгодам нескольких отдельных личностей. Множество знатных бояр и даже большая часть Сената не очень-то рады, что имеют государыню слишком деятельную, которая хочет управлять сама. Им лучше было в предшествовавшие царствования, когда страдал только простой народ. Поэтому они делают все, чтобы противодействовать благим намерениям императрицы. Они запутывают дела, которые она желает себе уяснить; медлят исполнением тех, которые должны бы быть окончены; стараются поселить в ней отвращение и заставить ее покинуть свой план, заваливая ее массой работ».

Вообще Сенат в первые годы царствования Екатерины представлял учреждение весьма оригинальное. Указов его не исполняли, и угрозы подвергнуть виновных наказанию не действовали. Императрица Екатерина принуждена была приказать, чтобы все учреждения по получении указа Сената доносили как о сделанном определении, так и о действительном исполнении указа[438].

Законы были в пренебрежении, и каждый толковал их по своему произволу. Недаром люди того времени сравнивали закон с дышлом, которое куда хочешь, туда и повернешь.

– Восхищаюсь, – говорил А.И. Бибиков депутатам, собравшимся в комиссию по составлению нового уложения, – восхищаюсь, усматривая общее всех усердие видеть утверждаемое в России благоденствие установлением ясных, полезных, давно нам нужных и всеми желаемых законов.

Произвол, казнокрадство и взяточничество попирали закон и справедливость. «Вижу ныне, – говорит князь Щербатов, обращаясь к вельможам правителям[439], – вами народ утесненный, законы в ничтожность приведенные. Чем вы воздадите народу, коего сокровища служат к обогащению вашему? Что он скажет, видя ваше уважение ко всем богатым людям, видя похлебства ваши к зловредным откупщикам? Едва вы входите в начальство, уже несмысленная родня ваша важные места получает».

Правый суд был явлением редким и всеми сознаваемым. В зале общего собрания Сената был поставлен барельеф «Истина нагая». Вступая в должность генерал-прокурора и осматривая залу, князь А.А. Вяземский сказал экзекутору: «Вели, брат, ее несколько прикрыть». И подлинно, прибавляет Державин, с тех почти пор стали прикрывать правду в правительстве.

Общественной деятельности не существовало, и большинство правителей жило в свое удовольствие. В Сенате за излишнее почитали государственные дела слушать, говорит императрица. «Стыдно сказать, что и карты напечатанные не были в Сенате и что первую карту я, быв в Сенате, послала купить в академии»[440]. Екатерина II говорила, что ее вельможи любят начальствовать и веселиться, но не любят заниматься делом. «Все любят начальствовать, – говорила императрица, – и почти все имеют худое воспитание». В делах они полагаются на своих секретарей и работают только тогда, когда она их заставит.

«Слушай, Перфильевич, – писала Екатерина Елагину[441], – если в конце сей недели не принесешь ко мне наставлений или установлений губернаторской должности, манифест против кожедирателей да дело Бекетьева совсем отделанные, то скажу, что тебе подобного ленивца на свете нет, да никто столько ему порученных дел не волочит, как ты».

«Господам сенаторам, – писала Екатерина[442], – быть в Сенате от полдевятого часа до половины первого и посторонних речей отнюдь не говорить».

Для облегчения деятельности своих сотрудников и ускорения в решении дел императрица приказала считать достаточным и приводить в исполнение протоколы, подписанные только четырьмя сенаторами, по таким делам, которые не заключают в себе отмены закона или издания нового постановления. Самые протоколы писать по возможности кратко[443]. Впоследствии, чтобы ускорить решение дел, императрица принуждена была разделить Сенат на департаменты, «дабы тем способом не одно дело в Сенате и в один день трактовалось, но столько производимо их было, коликое число департаментов определится, а каждый бы департамент определенные роды себе дел в отправлении узаконением имел»[444].

Льготы эти не подвинули вперед дел, и множество жалоб, подаваемых императрице, свидетельствовали о бездеятельности Сената.

«С удивлением усмотрела я, – писала Екатерина[445], – что дело между рижскими и смоленскими купцами до днесь еще Сенатом не решено, хотя мной и повелено немедленно к сему делу приступить. Итак, Сенат имеет через три дня рапортовать, что по оному делу господа сенаторы положили на меру. А я уже более нарекания от тамошних жителей на медлительный суд слышать не хочу».

«Многие есть челобитные апелляционные на Сенат, – писала императрица месяц спустя[446], – из которых более уже года, как велено, сделав экстракты, мне представить, но ко мне в доклад не поступают, что есть не безволокитно для челобитчиков. И для того я желаю знать, для чего они ко мне так долго не вносятся, ибо Сенат рассматривать их не может, потому что и судье, и ответчику одному месту быть несвойственно».

В феврале следующего года генерал-прокурор объявил, что «ее величество указать соизволила на будущей, т. е. сырной недели иметь в Правительствующем сенате первые три дня общее собрание для окончания умножившихся по оному дел»[447].

Медленность в решении дел происходила отчасти от того несогласия, которое существовало между членами Сената. Заседания комиссии по составлению нового уложения ясно свидетельствуют нам о той розни и вражде, которые существовали не только между сословиями, но и между дворянством. Чужое мнение не уважалось, и голос сильного по общественному положению или богатству уничтожал справедливое мнение человека мелкого, небогатого и зависимого. Единственным средством к повышению по службе или к разного рода приобретениям была лесть, заискивание и низкопоклонство. «В праздничные дни, – говорит Новиков[448], – к большим боярам ездить на поклон почитается за необходимость, ибо те, которые сие исполняют, находят свое счастье гораздо скорее». Не только быть принятым в общество лица влиятельного, но поговорить с ним и даже потолкаться в его передней считалось верхом счастья. Державин долго добивался чести быть знакомым с князем Платоном Зубовым, и когда наконец добился того, то общественное положение поэта значительно изменилось: «Один вход к фавориту делал уже в публике ему много уважения». Чтобы получить тепленькое местечко, прибегали к женам влиятельных лиц и не пренебрегали их любовницами. Храповицкий искал всякого случая, чтобы польстить императрице, граф Безбородко, входя к ней с докладом, кланялся чуть не до земли, а о тех счастливцах, которые допускались в уборную князя П. Зубова посмотреть, как он совершал свой утренний туалет и пудрил голову, говорили по всему городу с завистью. Около таких центров собиралась толпа добровольных прислужников, стоявших горой за своего патрона, думавших его головой и живших его подаянием и щедротами. Такая обстановка общественной жизни переносилась всецело и в правительственные учреждения, в том числе и в Сенат. Сенаторы точно так же группировались около центров, около своих благодетелей.

«Что нам обер-прокурор предложит, то мы и подписываем, – говорили И.М. Булгакову сенаторы граф Остерман и Дурново»[449].

«Согласен с предложением его превосходительства, – говорит Лопухин[450], – или его сиятельства, или светлости только почти и слышится, и пишется в общих собраниях Сената». Присутствуя в Сенате, Державин видел многих своих товарищей без всяких способностей, «которые, слушая дела, подобно ослам, хлопали только ушами»[451]. На другой день после назначения сенатором Державин благодарил князя П. Зубова. «А как Сенат доведен наперсниками и прочими ее [императрицы] приближенными вельможами до крайнего унижения или презрения», то Зубов весьма удивился, когда Державин благодарил его за то, что он сделан сенатором.

– Неужто доволен? – спросил он его.

– Как же, – отвечал Державин, – не быть довольну сей монаршей милостью бедному дворянину, без всякого покровительства служившему с самого солдатства, что он посажен на стул сенаторский Российской империи. Ежели его сочлены почитаются, может быть, кем ничтожными, то он себе уважение всемерно сыщет.

Большинство сенаторов группировалось около генерал-прокурора и было отголоском его мнения; но было много и таких, которые, не имея собственного убеждения, действовали под влиянием своих сильных патронов, не присутствовавших в Сенате. Постоянные пререкания, отстаивания личных интересов или интересов своих клевретов, без соблюдения общей пользы и справедливости, приводили к постоянному разногласию, ссорам и во всяком случае замедляли решение дел.

«Господа сенаторы! – писала императрица 6 июня 1763 года[452]. – Я не могу сказать, чтобы вы не имели патриотического попечения о пользе моей и пользе общей, но с соболезнованием должна вам сказать и то, что не с таким успехом дела к концу своему приходят, с каким желательно. В доказательство сему довольно и одного сей день трактованного в Сенате дела о воеводе Мясоедове, не упоминая о многих, где интересы наши и польза общая терпит. Но какая б к тому причина была? Мы принуждены были изыскивать и наконец нашли, и поистине сказать нашли те причины. Но к крайнему своему прискорбию и огорчению тем, что они единственно в том только и состоят, что присутствующие в Сенате имеют междоусобное несогласие, вражду и ненависть, и один другого дел не терпят, а потому и разделяются на партии и стараются изыскать один другому причины огорчительные, словом сказать, производят совсем благоразумным, почтенным и доброжелательным людям дела несвойственные.

Что ж от того рождается? Одна только беспредельная злоба и раздор, а тем самым ни интересам нашим, ниже подданным желаемой пользы не приходит. Я думаю, что всяк, кто только незазорную свою совесть поставит над собой судьей, тот беспрекословно признаться должен, что примечание наше о сем праведно есть. Бог един сердцеведец ведает, сколь мы прилежим о благополучии нашего любезного отечества, и поистине сказать, ничто нас столь не утешает, как цветущее благосостояние оного, так что в нашем благоденствии и всех наших верноподданных поставляем мы собственное наше благоденствие, а прямое наше удовольствие в праведном и нелицемерном от вас происходящем суде, тишине и в спокойствии от того наших подданных. Вы сами довольно знаете, сколь полезно, не только между первыми членами в государстве, но и между средними и самыми малыми людьми к правлению дел доброе согласие, столь напротиву того вредно и разорительно государству раздор, вражда и несогласие. О сем излишне приводить на память многие доказательства, но всякий благоразумный может видеть почти бесчисленные примеры в древней и новой историях, какие от того происходили вредные следствия, а наипаче у греков. А наконец можно и сие упомянуть, что раздор и несогласие между первейшими людьми ежечасно, сколь бы терпелив и милосерд государь ни был, подвигнут его на гнев, ваши ж несогласия наносят многим беспокойство и тягость.

Не последняя причина и сия к несогласию, что некоторые порочат дела других, хотя б они и полезны были, для того только, что не ими сделаны, хотя сами, однако ж, их никогда не сильны сделать. Но в таком случае здраво рассудить должно, что не все люди равные таланты имеют. Один одарен натурой больше, а другой несравненно меньше, и для того при всяком обстоятельстве надлежит каждому себя умеривать и с благопристойностью последовать без всякого упорства и суесловия здравому рассудку, а через то достигнуть полезного предприятия.

Итако мы, изъяснив довольно нашу волю и мысли, в заключение сего нашим словом объявляем, что ничего нам приятнее не может быть, когда мы увидим, что раздор, вражда и вкоренившаяся до сего ненависть совсем истребится, а вместо того к утешению нашему и всеобщему восстановится любовь и согласие, единодушное старание о пользе любезного нам отечества. В чем да поможет и укрепит Всевышняя десница».

Пожелания и приказания императрицы оставались неисполненными. Сенат затягивал дела, и скорого правосудия добиться было трудно. Чтобы дождаться решения самого ничтожного дела, надо было «много крючковатого писать, довольно бумаги и денег тратить, стряпчего нанять, и взять терпение на год-другой, буде не станет это дело переводиться с места на место»[453].

Были люди, считавшие более удобным обратиться с просьбой к императрице, чем в Сенат. Жена прапорщика Ватавина просила императрицу пожаловать мужа ее, бывшего в Костроме воеводским товарищем, в коллежские асессоры. «Я просила господ сенаторов, – писала она[454], – да все отходят смешками. У Александра Борисовича [Куракина] дважды была и толку не нашла. У князя Никиты Юрьевича [Трубецкого] была, и он сказал: как же, сударыня, быть, есть его старее. А нам что нужды: они не просят, а мы просим. А князь Иван Васильевич [Долгорукий?] рад душой, да одному нельзя. А вчерась Петра Ивановича [графа Шувалова] просила, только он гневается, и я испужалась и просьбы своей не докончила. А мне без ранга и мужу моему показаться нельзя. А Александр Борисович затеял новое, чтоб я сама в Сенат пошла, а я и дверей не знаю, да и солдаты не пустят».

Несложное дело белогородского помещика Бахирева с разграбившим его имение сержантом Григорием Сединым тянулось 14 лет; дело Державина с прапорщиком Дмитриевым по картежной игре продолжалось 12 лет; дело Бахтиных, разграбивших в Брянском уезде имение помещика Тютчева, тянулось с 1768 по 1799 год, т. е. 31 год[455]. Делом сибирского генерал-губернатора Якоби 2-й департамент Сената занимался более семи лет, оставя прочие дела и собираясь два раза: поутру и после обеда. Экстракт из дела, составленный Сенатом, состоял из 3000 листов. Откуда такая медленность? Добрынин говорит, что десятая часть чиновников служила с пользой, десятая могла быть терпима, а остальные восемь десятых никуда не годились. На службу смотрели как на материальное обеспечение, средство к наживе и обогащению, а польза общественная оставлялась в стороне, и о ней никто не думал. «Я от лености, – говорит с горькой насмешкой Н.И. Новиков[456], – никакой еще службы по сие время не избрал, ибо всякая служба несходна с моей склонностью. Военная кажется мне очень беспокойной и угнетающей человечество: она нужна и без нее никак не можно обойтись; она почтенна, но она не по моим склонностям. Приказная хлопотлива: надлежит знать все пронырства, в делах употребляемые, чтобы не быть кем обмануту, и иметь смотрение за такими людьми, которые чаще и тверже всего говорят: дай за работу, а это очень трудно. И хотя она по сие время еще гораздо наживна, но однако же она не по моим склонностям. Придворная всех покойнее и была бы легче всех, ежели бы не надлежало знать наизусть притворства гораздо в высшей степени, нежели сколько должно знать ее актеру: тот притворно входит в разные страсти временно, а сей беспрестанно то же делает».

Смотря на старших своих собратий, среднее и мелкое чиновничество было также лениво, пренебрегало делами и пользовалось всяким случаем, чтобы сорвать и с истца, и с ответчика.

У мясника увели быка, но вор был скоро отыскан, и мясник, отправившись в канцелярию, бил челом секретарю с приложением двух крестовиков.

– Я, друг мой, не такой человек, – сказал он, – чтобы взятки брать, но полученные деньги опустил в карман.

Привели вора, но тот сунул секретарю империал. Секретарь стал допрашивать мясника по форме, т. е. о том, о чем не надобно, «и завел с ним такую материю, которой мужик не разумел». Мужик отвечал некстати, и тогда секретарь составил определение, что мясник «в речах своих замешался и решено его высечь за напрасное оклеветание своего ближнего». Мясник подал апелляцию. «Ежели он молод, лет двадцати не больше, – замечает «Адская почта», – то, может статься, дождется конца своего дела»[457].

Таким образом, кто больше давал, тот и был прав. Впрочем, взятки не всегда помогали ускорению дела. Всякая жалоба на проволочку суда не имела последствий, и подьячие не боялись угроз.

– Изволь жаловаться, – говорили они, – а я скажу, что ты мне деньги давал, а за них наказание одно что шуту лихоимцу, что доброму человеку просителю.

Взятки брались через жен, метресс, при помощи карт, обедов и другими способами. Они назывались «акциденцией» и «барашком в бумажке».

Против взяток, или, как называли современники, «застарелой неправды», издавались указы, говорились проповеди еще Феофаном Прокоповичем, писались сатиры Кантемира, Сумарокова, Нахимова, комедия Капниста «Ябеда» и фон Визина, «письма, найденные по блаженной кончине надворного советника Взяткина».

«Всячина» напечатала на своих страницах особые заповеди для судей и подьячих:

I. Не бери взяток.

II. Не волочи дела от тебя зависящего.

III. Не сотвори крючков.

IV. Не обходись грубо с людьми.

V. Не говори челобитчикам завтра.

VI. Не делай несправедливых из дел и законов выписей.

VII. Не давай наставлений в ябеде.

VIII. Не напивайся пьян.

IX. Чеши всякий день голову, ходи чисто.

X. Покинь трусость в рассуждении иных и дерзость в рассуждении других.

«Один знающий все законы наизусть стряпчий, – публиковано было в журнале «Вечера», – которого ни к какому суду за ябедничество допускать не велено, желает вступить в службу к какому-нибудь доброму помещику, с тем обязательством, что он помещиковым именем у всех его соседей оттягает луга, леса и земли и клянется совестью вскоре его обогатить, ежели кто из соседей не даст ему больше денег, нежели сколько он от своего помещика получит. В противном случае он не отвечает за то, останется ли его хозяин при своей деревне и не продаст ли он его самого».

При таком порядке вещей людям небогатым нельзя было добиться правды в судах, и все вообще были стеснены формами делопроизводства. Тяжебные дела разбирались не иначе как по подаче челобитень в соответствующие судебные места: на духовных приходилось просить у епархиального начальства, на фабрикантов – в Мануфактур-коллегии, на заводчиков – в Берг-коллегии, на купцов – в магистратах, на ямщиков – в Ямском приказе. Сосредоточение межевых книг в Москве, подчинение купечества Главному магистрату в Петербурге, отдаленность судов – все это было причиной, что дела тянулись 20 и более лет. Доверенности к правительству никто не имел, говорит Екатерина II, «но всяк привык думать, что иное учреждение не могло выходить, как вредное общему благу»[458].

Собравшиеся в комиссию уложения депутаты просили судиться всем равно во всех судебных местах[459]. Многие жаловались на многозаконие. «Каждое дело умножено законами», говорили они и просили «об искоренении ябедников, проклятого лакомства и продолжительного суда».

Чтобы не проиграть дела, необходимо было строго соблюсти все формы, в большинстве весьма обременительные и разорительные. Тетка отца Энгельгардта, бригадирша Витковичева, которой он был должен 3000 руб., заставляла его ежегодно для переписки векселя приезжать из Выборга, где он служил, в Малороссию, в м. Сорочинцы[460].

«Все поглощает ненасытное время, – говорилось в «Вечерах», – не исчезают одни ябеды и крючкотворство; они от потомства в потомство переходят, ябеды узловатее становятся, крючки больше растут, подьячие богатеют» [461].

Относительно суда по форме, каргопольские крестьяне заявляли, что споры и тяжбы крестьян по большей части бывают так малоценны, что не стоят издержек на подачу челобитень и на гербовую бумагу. Они просили производить разбирательство их споров судом словесным[462].

«Мы, – писали ясашные крестьяне Казанского уезда[463], – яко народ безгласный и несведущий законов, продавая свой последний экипаж, нанимаем для хождения по делам поверенных. Эти же поверенные нас, безгласных, чрез лакомства, как челобитчика, так и ответчика, приводят в обман и разорение. Сверх того, по этим делам собираются свидетели и требуются многие справки, и от того дела продолжаются; челобитчик же и ответчик несут чрез то большое разорение и доходят до того, что бывают не в состоянии не только платить государственные подати, но и пропитать себя».

Государственные крестьяне Исетской провинции и Казанского уезда, новокрещенцы из мордвы, пахотные солдаты и вообще все крестьяне «не помещиковы» просили суд словесный, скорый, который производился бы их старшинами. Помещичьи же крестьяне были исключены из права подавать голос о своих нуждах и просить о чем бы то ни было права не имели.

Глава 16

Помещичьи и заводские крестьяне. – Краткий очерк их состояния. – Притеснение их помещиками. – Побеги, разбои, волнения и убийства помещиков.

Власть помещика над крестьянином была власть неограниченная, и закон не допускал никакой жалобы на владельца[464]. За покушение слуги против жизни господина своего назначалось усиленное наказание. Поставив помещичьих крестьян в такое положение и устраняя от себя частное вмешательство, правительственная власть в то же самое время предъявляла безусловное право на общее, повсеместное подчинение населения своим расположением и угрожала всякому лицу наказанием за нарушение закона. «Отсюда возникли противоречия и столкновения между ненарушимостью государственной воли и между действием воли владельца»[465].

Крестьянин был поставлен между двух огней: пользуясь неограниченной властью над крестьянами, помещик употреблял их нередко для осуществления своих противозаконных стремлений. Собрав крестьян, он производил с ними грабежи, а иногда оказывал вооруженное сопротивление правительственной власти. Посылаемые от суда лица часто не допускались помещиками: их встречали вооруженные крестьяне, как неприятелей и, по приказанию помещика, выгоняли из его владений. В этом случае как помещик, так и крестьяне несли одинаковую ответственность и одинаковое наказание. Произволу крестьян предоставлялось только право оценить, какое наказание будет сноснее: то ли, когда они послушают владельца и будут наказаны правительством, или то, когда, отказавшись исполнить преступную волю своего помещика, они подвергнутся его преследованию и мщению.

Повинности крестьян по уложению заключались: 1) в доставлении на своих подводах помещикам из деревни в город и на место службы в поход запасов для их продовольствия и на продажу; 2) в приходе из деревень для работ в помещичьи усадьбы. Крестьянин не имел права на землю, на которой жил, – она принадлежала помещику. «Люди в России не привязаны к земле, – говорит Болтин[466], – ни земля к людям, хотя как те, так и другие крепостные; вследствие чего помещик или владелец имеет власть продать и людей без земли, и землю без людей, или совокупно обои; властен помещик перевести крестьян на другое место, и тогда они остаются уже без земли».

Движимое имущество крестьянина не считалось его собственностью: он владел своими животными до тех пор, пока их не отбирал владелец[467]. Размер повинности и оброка предоставлялся произволу помещика. Закон повелевал только крестьянину чтить и слушать помещика во всем, «и пашню на него пахать, оброк хлебный и денежный и всякий мелкий доход с угодий платить по старине» или платить доход, «чем помещик изоброчит»[468].

Впоследствии помещики установили разного рода поборы с крестьян, которые и обязаны были вносить их ежегодно. Эти ненормальные правовые отношения между людьми с течением времени не только не ослаблялись, а, напротив, усиливались, и число крепостных, начиная с царствования Петра I, все увеличивалось.

По первой ревизии положено было в оклад, кроме купечества, 5 472 516 душ. В царствование Елизаветы Петровны повелено произвести вторую ревизию, причем правительство во всех своих указах стремилось прикрепить человека, уничтожить его самостоятельность и расширить пределы господского права. «Такое направление было в духе того времени, – говорит Победоносцев[469], – то была эпоха владычества временщиков, не умеряемых ни здравыми началами твердого государственного управления, ни уважением к общему мнению, которое не могло еще образоваться и высказаться, ни коренными началами и преданиями старой Руси, которые были уже забыты».

Все меры правительства клонились к расширению пределов крепостной зависимости, тем более что умножение числа людей, записанных в подушный оклад, составляло прямо интерес государства в финансовом отношении. При второй ревизии, кроме людей, бывших уже крепостными, подчинялись крепостному праву и такие, которые до того не были ни за кем записаны. Так, в подушный оклад писались церковнослужители и их дети, оставшиеся без места от упраздненных церквей и от уменьшения штатов. Они были записаны за теми помещиками, на земле которых их застала ревизия. Разночинцы, солдатские дети, купеческие и мастеровые, не положенные еще в подушный оклад, годные записывались в солдаты, а негодные отдавались помещикам. Бобыли и не помнящие родства, вольные люди, оказавшиеся в городах без мастерства и без приписки к посадам, обязаны были приискать себе помещиков.

Распоряжаясь так, правительство имело главнейшим образом в виду, чтобы ни один человек «без положения в оклад не остался». На этом основании сироты, незаконнорожденные дети, приемыши записывались в крепостные.

Многие солдаты, по увольнении в отставку, возвращались к тем владельцам, от которых были взяты в рекруты. Дети солдат, рожденные до поступления на службу, также рожденные после отставки у солдата, возвращенного к помещику, считались принадлежащими последнему. В 1744 году повелено солдатских детей до 6-летнего возраста оставлять у матерей с тем, чтобы после этого срока они представили их в гарнизонные школы.

Инородцы также подвергались записке в крепостное состояние. Так, в 1740-х годах уфимский вице-губернатор Аксаков раздавал разным людям бунтовавших башкирцев. В 1743 году 2809 человек салтанаульских ногайцев, за самовольное откочевание с Кубани за границу России, были розданы преследовавшим их калмыкам, а затем при переводе ногайцев с Кубани и из Астрахани в Казанскую губернию многие из них розданы были в вечное владение татарским мурзам. Пленные, взятые во время войн России с иностранными державами и женившиеся на крепостных «девках или женках», записывались в крепостное состояние.

При таких условиях число крепостных с каждым годом возрастало. Оно увеличивалось еще и тем, что правительство, в виде награды, жаловало военным и гражданским чинам в вечное владение целые деревни и села, бывшие до того вольными, государственными или дворцовыми.

Указом 25 апреля 1737 года повелено было офицерам, состоящим при казенных горных заводах, сверх жалованья давать: тем, кои из шляхетства, по десяти дворов в четыре души в каждом, а тем, кои не из шляхетства, – по пяти дворов в вечное владение. В 1738 году приняты были в русскую службу князья и дворяне, выехавшие с грузинским царем и образовавшие гусарскую роту в 89 человек. Им вместо жалованья были отведены земли в У крайне и пожаловано из казенных, дворцовых и войсковых деревень в вечное владение: князьям по 30, каждому малолетнему мужеского пола по 5, а дворянам по 10 дворов. В 1741 году гренадерская рота Преображенского полка, содействовавшая императрице Елизавете при вступлении на престол, была переименована в лейб-компанию, и всем ее чинам, не исключая солдат, было роздано 13 930 душ крестьян. В шестимесячное царствование Петра III рядом с мерами, облегчающими положение бывших уже крепостных, роздано вновь в крепость 13 066 душ одних только государевых крестьян. В царствование Екатерины II с 1762 по 1772 год было роздано до 66 243 душ мужеского пола.

Крестьяне раздавались всем и каждому, кто только умел и имел случай выпрашивать их, и скоро в частных руках очутились громадные имения[470], доходы с которых шли на праздную и разгульную жизнь помещика.

Получивши власть распоряжаться трудом человека, располагать его личной свободой, творить над ним суд и расправу, владелец не только «привыкал смотреть на крестьянина как на свою принадлежность», но обращался с ним с презрением, называя его подлым человеком и скорее скотом, чем разумным существом. Лучшие и образованнейшие люди того времени не были чужды такому взгляду. Путешествуя по Франции, Д.И. фон Визин с негодованием заметил, что лакеи, сидя в передней, не вскакивают перед господами, проходящими мимо этих скотов.

«Канарейке, – писал Сумароков[471], – лучше без клетки, а собаке без цепи. Однако одна улетит, а другая будет грызть людей; так одно потребно для крестьянина, а другое для дворянина. Свобода крестьянская не только обществу вредна, но и пагубна, а почему пагубна, того и толковать не надлежит».

Крестьянин в глазах помещика не имел человеческого образа и испытывал на себе всю тяжесть капризной воли господина. При неудовольствии на крестьян помещики выжигали целые деревни, а о других наказаниях и говорить нечего.

При таком взгляде, конечно, в большинстве случаев добрых человечных отношений между помещиками и крестьянами быть не могло. «Помещики безмерно мучат своих крестьян, – говорилось в одном из заседаний комиссии о составлении нового уложения[472], – и несносные дани собирают, заставляют их ежедневно работать на себя и доводят до побегов». Многие считают это самовольством, «не подумав, от радости ли крестьянин покидает своих милых детищ, чего не делает и дикий зверь». Он бежит от поборов, от работы, к которой принуждают разными мучениями, и не желает «видеть тела своего обезображенным». Помещики заставляют крестьян распахивать чужие земли, косить чужие луга, рубить лес, отчего происходят драки и убийства. Крестьян за это томят в тюрьмах, наказывают; но если они не послушают помещика, то терпят от него еще большие истязания.

«Есть такие строгие помещики, – говорит Рычков, – которые крестьянам своим одного дня на себя работать не дают, а давая всем их семействам месячный провиант, употребляют их на господские работы повседневно». Граф П. Панин писал, что побеги крестьян от помещиков происходят от «несносности человеческой». И действительно, сверх работы на помещика крестьяне должны были приносить помещику гусей, индеек, кур, яйца, несколько аршин холста и проч. В некоторых имениях, сверх того, собирали мед, свиное мясо, бараны и масло, поручались крестьянам выпаивание телят, и даже существовали так называемые «бессмертные коровы», розданные крестьянам, с тем чтобы приплод шел в пользу крестьян, а помещик получал от каждой по 20 фунтов масла ежегодно.

Чтобы судить о том, какого рода поборы возлагались помещиками на оброчных крестьян, мы заимствуем из книги В.И. Семевского сведения относительно поборов помещика Авраама Лопухина с трети Роменской волости Московского уезда. Лопухин брал: деньгами 3270 руб., сена 11 500 пудов, овса 200 четвертей, дров трехаршинных 100, однополенных 60 саженей, мяса 40 пудов, 100 баранов, 40 тонн огурцов, серой рубленой капусты 250 ведер, белой рубленой 100 ведер, пастернаку, селдерея, хрену и пырей по 1000 корней, репы, моркови, редьки сколько понадобится, 200 куриц, до 5000 яиц, брусники, клюквы и разных грибов сколько потребуется для домашнего обихода помещика. Оценив на деньги все, кроме зелени и овощей, количество которых не было определено, крестьяне этой трети высчитали, что вместе с денежным оброком всего с них собирается в год 5273 руб.

Этим не ограничивались повинности крестьян этой волости. В 1767 году они должны были выставить на мирской счет по 20 плотников. В деревне Богородницкой на счет крестьян построены: дворовое строение и барский дом; они прорыли канаву в 70 сажен длины и в 9 аршин ширины, начали рыть пруд, «от чего пришли в крайнее разорение и скудость». Для проезда помещика требовались с крестьян подводы; когда он ездил в Москву на богомолье, с крестьян взыскивались расходы на путешествие; для надобностей помещика было снаряжено 200 подвод в Москву. Управляющий имением содержался на счет крестьян, и когда приезжал сам помещик, то с мира собиралось до 100 руб. для прокормления помещика, его людей и лошадей. Если помещик переселял крестьян из одной вотчины в другую, то все расходы падали на остающихся, которые должны были купить переселяющимся шубы, сани и снабдить их деньгами. «Кроме того, крестьяне не только должны были до новой ревизии платить подати за переселенных, но еще и вносить помещику за них оброки и разные припасы. Если помещик брал к себе в дом для услужения крестьянских мальчиков, то крестьяне все-таки продолжали платить за них оброчные деньги. Случалось, что, не стерпя великого разорения, тягости оброков и всяких несносных работ, некоторые крестьяне бежали; тогда положение остальных еще более ухудшалось, так как они должны были платить за них подати и оброки»[473].

Положение крепостных барщинных было еще хуже, потому что все время принадлежали помещику. По закону помещик мог требовать крестьян на свою работу, когда ему вздумается, кроме воскресений и праздников. Хотя обычай и установил, что крестьяне должны были работать на помещика три дня в неделю, но многие владельцы заставили работать крестьян все семь дней, не исключая ни воскресений, ни праздников… «Бедные дворяне, – говорил депутат Белгородской провинции Маслов, – тянутся за богатыми и обращают половину крестьян в дворовых. Такой помещик по своей роскоши приумножает псовую охоту и думает, неусыпно старается и мужиков денно и нощно работой понуждает, как оную прокормить [собак], а того не думает, что чрез сие отягощение в крестьянских домах дети с голоду зле помирают»[474].

Защитники крестьянских интересов в комиссии о составлении нового уложения хлопотали об уменьшении повинностей и увеличении количества земли. Депутат от Козловского дворянства, Григорий Коробьин, в заседании 5 мая 1768 года говорил, что много есть таких помещиков, которые берут с крестьян большие подати, чем следует; войдя в значительные долги, отдают людей своих для зарабатывания денег в уплату одних процентов и через то отлучают их от земледелия. Наконец, есть и такие, которые, увидев у крестьянина какое-либо небольшое, своим трудом добытое имущество, его отнимают. Коробьин предлагал ограничить власть помещиков над имением крестьян и оградить законом собственность последних.

Пьянство и мотовство, говорил депутат екатеринославского шляхетства, за которые обвиняют крестьян, происходят от того же рабства. Крестьянин знает и уверен, что все, что есть у него, составляет не его собственность, а помещичью. «Так представьте себе, почтенное собрание, какому тут человеку надобно быть, чтоб еще и хвалу заслужить! И самый трудолюбивый человек сделается нерадивым во всегдашнем насилии». По словам того же депутата, с каждым годом число помещиков, разоряющих крестьян, «едва ли не умножается».

Последние слова были более чем справедливы. Большая часть челобитных, подаваемых в Сенат, самой императрице в Петербурге и во время ее путешествия, заключали в себе жалобы крестьян на притеснения помещиков[475]. «А как таковых же челобитеных, – сказано в записке князя Вяземского Сенату[476], – от крестьянства на помещиков своих подано было и прежде немалое число, то посему ее величество сомневаться изволит, чтоб оказующееся от крестьян на владельцев своих неудовольствие не размножилось и не прозвело бы вредных следствий. Чего ради всемилостивейше Сенату повелевать изволит: в предупреждении сего зла придумать благопристойные средства и об оных ее величеству всеподданнейше донести».

В общем собрании, 11 июля 1767 года, Сенат выслушал эту записку, но не придумал другого средства, как объявить крестьянам, чтобы на будущее время не смели подавать жалоб на своих владельцев[477]. Распоряжение это еще более разнуздало своеволие помещиков, и в следующем году явилось вопиющее дело известной Салтычихи, погубившей более ста душ своих крепостных. Об этом деле говорилось и писалось очень много, но нельзя не привести его здесь, чтобы показать, до чего был беззащитен крепостной человек и до чего могли дойти никем и ничем не обузданные страсти помещиков.

Вдова ротмистра лейб-гвардии конного полка Глеба Салтыкова, Дарья Салтыкова, оставшись владетельницей населенных имений и живя в Москве, тиранила своих людей, преимущественно женщин и девушек. Она била их чем попало, поджигала на голове волосы, брала за уши раскаленными щипцами, лила на лицо горячую воду, била головой об стену. Изобретательная в изыскании способов истязаний, Салтыкова наказывала своих людей батогами, плетьми и кнутьями; надевала на провинившихся колодки и в таком виде приказывала работать; зимой выставляла босиком на мороз, заставляла жить в нетопленых комнатах и морила голодом. Все эти жестокие наказания налагались преимущественно за нечистое мытье белья или полов и в большинстве случаев оканчивались смертью. У истязуемых после наказания бывали выдраны волосы, проломлены головы, гнили спины и проч. Беременная женщина во время наказания выкинула ребенка и сама умерла. Тело забитой до смерти Прасковьи Ларионовой было отправлено для похорон в подмосковное село, и по приказанию Салтыковой на гроб посадили грудного младенца убитой, который по дороге замерз на трупе матери. Умиравших от побоев женщин она приказывала зарывать в лесу без погребения, чтобы скрыть следы своего преступления. Заставляя своих крестьян работать ежедневно и не по силам, Салтыкова не кормила их, и они, скитаясь по чужим дворам, питались мирским подаянием. Она принуждала своих людей совершать разного рода преступления, поджигать дома соседей и проч.[478] Подкупая мелких и крупных чиновников, Салтыкова долго совершала все эти преступления безнаказанно.

– Бейте до смерти! – кричала она обыкновенно во время наказания. – Я сама в ответе и никого не боюсь, хотя от вотчин своих отстать готова, никто ничего сделать мне не может.

Посещая часто начальника полицмейстерской канцелярии Молчанова и задаривая его деньгами, она имела в нем сильного покровителя и защитника.

– Вы мне ничего не сделаете, – говорила Салтыкова своим крестьянам, – сколько вам ни доносить, мне они все ничего не сделают и меня на вас не променяют.

Имея на своей стороне подкупленных чиновников и священников, хоронивших жертв ее жестокости[479], Салтыкова успела скрыть 21 жалобу, и решавшиеся жаловаться на нее или были ссылаемы, или возвращаемы к ней же для дальнейших истязаний. Наконец, летом 1762 года двум дворовым людям Салтыковой удалось подать прошение самой императрице. «Слезно просим, – писали они[480], – ради имени Божия высочайшим вашего императорского величества всещедрым матерним защищением помиловать, до конца милосердо не оставить». Императрица приказала Юстиц-коллегии приступить к производству следствия. Деньги и взятки затянули дело Салтыковой на шесть лет; подкупленные чиновники старались оправдать жестокую помещицу, но ввиду того, что Екатерина II сама следила за делом, сделать этого было невозможно. Салтыковой предложено было покаяться и сознаться в своих преступлениях. «Объявить ей, Салтыковой, – писала Екатерина на докладе Сената, – что все обстоятельства оного дела и многих людей свидетельства доводят ее до пытки, что с ней действительно и последует, если она не принесет чистосердечного признания. Между тем, определить к ней искусного, честного жития и в божественном писании знающего священника на месяц, который бы увещевал ее к признанию, и если от того еще не почувствует она в совести своей угрызения, то чтоб он приготовил ее к неизбежной пытке, а потом показать ей жестокость розыска над приговоренным к тому преступником».

Салтыкова не только не покаялась и ни в чем не призналась, но и во время содержания своего под караулом била и истязала своих девок. Юстиц-коллегия приговорила: отсечь Салтыковой голову и тело ее положить на колесо; Сенат полагал наказать ее кнутом и сослать в каторжную работу, в Нерчинск, но императрица изменила приговор и повелела именовать ее Дарьей Николаевой и заключить в подземельную тюрьму.

«Сей урод рода человеческого, – сказано в указе Сенату от 2 октября[481], – не мог воспричинствовать в столь разные времена, и такого великого числа душегубства, над своими собственными слугами обоего пола, одним первым движением ярости, свойственным развращенным сердцам; но надлежит полагать, хотя к горшему оскорблению человечества, что она особливо пред многими другими убийцами в свете имеет душу совершенно богоотступную и крайне мучительную. Чего ради и повелеваем нашему Сенату: 1) лишить ее дворянского названия и запретить во всей нашей империи, чтоб она ни от кого, никогда, ни в каких судебных местах, и ни по каким делам впредь, так как и ныне в сем нашем указе, именована не была названием рода ни отца своего, ни мужа; 2) приказать в Москве, где она ныне под караулом содержится, в нарочно к тому назначенный и во всем городе обнародованный день, вывести ее на площадь и, поставя на эшафот, прочесть пред всем народом заключенную над ней в Юстиц-коллегии сентенцию, с исключением из оной, как выше сказано, названия родов ее мужа и отца, с присовокуплением к тому сего нашего указа, а потом приковать ее стоячую на том эшафоте к столбу, и прицепить на шею лист с надписью большими словами мучительница и душегубица; 3) когда она выстоит целый час на сем поносительном зрелище, то чтоб лишить злую ее душу в сей жизни всякого человеческого сообщества, а от крови человеческой смердящее ее тело предать собственному промыслу Творца всех тварей, приказать, заключа в железы, отвести ее оттуда в один из женских монастырей, находящийся в Белом или Земляном городе, и там подле которой ни есть церкви посадить в нарочно сделанную подземельную тюрьму, в которой до смерти ее содержать таким образом, чтобы она ниоткуда в ней свету не имела. Пищу ей обыкновенную старческую подавать туда со свечой, которую опять у нее гасить, как скоро она наестся, а из сего заключения выводить ее во время каждого церковного служения в такое место, откуда бы она могла оное слышать, не входя в церковь».

В такой подземной темнице в Ивановском монастыре Салтыкова просидела 11 лет, а затем была переведена в каменный застенок, пристроенный к церкви, и в 1801 году она была еще жива.

Салтыкова была не единственная, и понесенное ей жестокое наказание не послужило примером и устрашением для других помещиков.

Не раз видали, как княгиня Козловская «велит раздевать мужчин и сечь их при себе розгами, считая хладнокровно удары и понукая исполнителя наказания бить больнее; видали, как она, в припадке бешеного исступления, заставляет служанок привязывать к столбу одного из своих слуг, совершенно обнаженного, и натравляет собак грызть несчастного или же приказывает женщинам сечь его, причем зачастую вырывает у них розги и сама бичует истязуемого по… самым чувствительным частям тела… соединяя, таким образом, чудовищное наслаждение зверской жестокости с затеями необузданного бесстыдства». С женщинами княгиня обращалась точно так же: она заставляла их класть свои груди на холодную мраморную доску и собственноручно секла эти нежные части тела; затем вкладывала свои пальцы в рот наказуемой и раздирала его до ушей. Чаще всего подобные наказания производились из ревности госпожи к одному из ее крепостных любовников[482].

Самые разнообразные виды наказания придумывались владельцами для приведения к покорности своих крепостных и за неисполнение их приказаний. Так, одна барыня высекла сразу 80 женщин за то, что они не набрали ей земляники, помещик жег углями подошвы дворового, утопившего двух барских щенков. Болотов, посекши немного столяра за пьянство и кражу, посадил его на цепь «в намерении дать ему посидеть в ней несколько дней и потом повторять сечение понемногу несколько раз, дабы оно было ему тем чувствительнее, а для меня менее опасно». Последнее предположение Болотова не оправдалось, потому что когда он вторично хотел сечь столяра таким же способом, то сыновья приговоренного к наказанию заступились за отца. Будучи, но свидетельству Болотова, людьми усердными и хорошими, они объявили: один – что сам зарежется, а другой – что пропорет брюхо Болотову, а потом и себя по горлу. Подобный поступок казался настолько странным карающему господину, что он назвал сыновей столяра «злодеями, извергами и бунтовщиками». Болотов не причислял себя к жестоким помещикам и в своих записках писал, что «сек очень умеренно и отнюдь не тираническим образом, как другие». Такой болезни века не чужды были В.Г. Орлов, граф П.А. Румянцев-Задунайский, М.Ф. Каменский, впоследствии граф и фельдмаршал, Лопухины, тайная советница Ефремова, жена войскового атамана Донского войска, и многие другие. Тамбовский помещик Филатов часто впрягал в дрожки вместе с лошадьми женщин. Беременных он заставлял садиться верхом на заводских жеребцов и хохотал, когда лошадь, поднявшись на дыбы, сбрасывала бедную женщину[483]. Чтобы судить, каковы были остальные помещики, мы предлагаем прочитать скорбный лист помещичьих жестокостей в исследовании г. В. Семевского «Крестьяне в царствование императрицы Екатерины II»[484]. В этом листе встречаются наказания розгами, батогами, плетьми, кнутом и почти все виды пыток: раскаленное железо, заковывание в цепи, надевание на шею и на голову железных рогаток и проч. и проч.

Как один из видов наказания, практиковалась помещиками розничная продажа крестьян без семейства и без земли. В заседании комиссии уложения курмышский депутат Алфимов отстаивал такую продажу, говоря, что дворянам она часто необходима для уплаты долгов, а крестьянам нерадивым и склонным к преступлению служит наказанием. Против ходатайства Алфимова восстали многие, и в том числе князь Щербатов.

«Обратим взоры наши на человечество, – говорил он, – и устыдимся при одном помышлении дойти до такой суровости, чтобы равный нам по природе сравнен был со скотами и по одиночке был продаваем. Древние времена, непросвещенные чистым нравоучением, приводят нас в ужас, когда вспомним, что людей, как скотину, по торгам продавали. Если невольнику приключался какой-либо вред, то не болезнь его и страдание, но убыток господский принимался во внимание, и за него законы принуждали к платежу. Мы люди, и подвластные нам крестьяне суть подобные нам. Разность случаев возвела нас на степень властителей над ними; однако мы не должны забывать, что и они суть равное нам создание. Но с этим неоспоримым правилом будет ли сходствовать такой поступок, когда господин, единственно для своего прибытка, возьмет от родителей, от родственников или от дома кого-либо, мужского или женского пола, и подобно скотине продаст его другому? Какое сердце не тронется, глядя на истекающие слезы несчастного проданного, оставляющего и место своего жилища, и тех, кем рожден, и кем воспитан, и с кем привык всегда жить, и еще находящегося в неизвестности о будущем своем состоянии! Кто не сжалится на вопль, на слезы и на сожаления остающихся! От одного этого изображения вся кровь во мне волнуется, и я, конечно, не сомневаюсь, что почтенная комиссия узаконит запрещение продавать людей поодиночке и без земли».

Комиссия выслушала речь князя Щербатова, но не наложила своего запрещения на продажу людей по одиночке и без земли. Подобное постановление затрагивало самые дорогие интересы помещиков, и продажа в розницу существовала во все царствование Екатерины II и даже долго после нее.

Вообще, комиссия о сочинении нового уложения не дала ничего, что бы могло облегчить положение крестьян и ограничить произвол помещика. С каждым последующим днем положение крестьян ухудшалось как в нравственном, так и в материальном отношении. Работая на помещика столько дней в неделю, сколько он пожелает назначить, крестьянин не имел почти времени и средств обработать свои поля и устроить хозяйство. По недостатку хлеба крестьяне примешивали к ржаной и яровой муке пивной дробь и другие масляные из коноплей и льна избоины и мякину. Такая пища употреблялась крестьянами Клинского и Звенигородского уездов; в губерниях же малоплодородных они питались только отрубями и мякиной. Каргопольские черносошные крестьяне писали в наказе своему депутату, что принуждены печь хлеб с примесью сосновой коры, соломы и травы, называемой вахка.

«Я останавливался, – говорит путешественник[485], – во всяком почти селе и деревне, ибо все они равно любопытство мое привлекали; но в три дня своего путешествия ничего я не нашел похвалы достойного. Бедность и рабство повсюду встречались со мной в образе крестьян. Непаханые поля, худой урожай хлеба возвещали мне, какое помещики тех мест о земледелии прилагали рачение. Маленькие крытые соломой хижины из топкого заборника, дворы, огороженные плетнями, небольшие хлеба, весьма малое число лошадей и рогатого скота подтверждали, сколь велики недостатки тех бедных тварей, которые богатство и величество целого государства составлять должны».

Неприглядная, почти нищенская жизнь, требование больших оброков и тяжелых барщинных работ, частые рекрутские наборы, жестокость помещиков, преследование раскольников, взяточничество и всякого рода поборы заставляли крестьян покидать свои дома и искать свободы в лесах, степях и на окраинах Русского царства, среди казачества. Побеги были самым первоначальным и простейшим видом оппозиции произволу и насилиям помещиков. Несмотря на частое запрещение, бродяжничество крестьян не прекращалось и усиливалось под влиянием голода, войн и прочих тягостей крестьянского быта. Деревни пустели, и заботы правительства были направлены к тому, чтобы удержать сельское население в своих местах. Оно посылало особых сыщиков в те места, куда более всего стремилось беглое население. Все царствование Петра I наполнено указами о возвращении беглых. Крестьянам запрещено удаляться далее 30 верст от места жительства, а затем просить себе паспорт. В последующие царствования указы о ловле беглых и недержании их у себя повторялись весьма часто, но не приводили ни к каким результатам. Покидая семейство, бросая дом и собственность и скитаясь по лесам, беглые питались Христовым именем или занимались разбойничеством. Собираясь довольно большими партиями, беглые разбойничали повсюду, и в особенности по большим рекам, где грабили суда. Грабежи и разбои развились настолько, что не только под Петербургом, но и в самой столице валялись по улицам мертвые тела убитых и ограбленных ночью жителей[486].

Для обеспечения себя от разбоя помещики принуждены были вооружать дворню, иметь ружья, пистолеты и даже пушки. В приволжских губерниях нельзя было ездить иначе как с многочисленной свитой из дворовых.

Правительство принуждено было сформировать особые сыскные команды для преследования воров и разбойников, но команды эти не приносили ожидаемой от них пользы и не могли прекратить грабежей и убийств. Они были сформированы преимущественно из престарелых и раненых солдат, были все «бесконные» и, кроме того, обязаны были содержать многие караулы.

За разбойниками, доносил в мае 1767 года Сенат императрице[487], «хотя как скоро уведано будет, для поиску их батальонные служители и посылаются, только разбойники, не по одним рекам собираясь производят свои злодейства, но и на сухом пути, ездя на лошадях. А особливо, когда только они приметят или каким-нибудь образом уведают, что за ними отправлены команды, то оные как ныне, так и из прежних многих дел видно, разбиваясь врознь и оставляя водяной ход, больше от поимки укрываются сухим путем, и потому в поимке их через пеших солдат мало бывает успеха».

Сенату приходилось командировать в разные места кавалерийские отряды и казачьи полки. Беглые и разбойники находили всегда спасение и возможность укрыться от преследующих отрядов. Поодиночке и даже небольшими партиями они уходили на Дон и Волгу, записывались в казаки, скрывались в непроходимых лесах северо-восточной части России, жили в камышах по рекам Иргизу и Яику (Уралу). Крестьяне западной части России бежали в Польшу, находя, что жизнь там привольнее и легче. Они уходили туда целыми селениями со всем семейством и имуществом. «Соседство с Польшей до такой привычки довело, что мужья от жен своих, равномерно же и жены от мужей своих, согласись с другими надобными им полами, бегут за границу, а там, назвав он женой, а та мужем, и так, живя беззаконно, остаются там вечно. Оставшиеся же в России от того вероломного мужа, жена, а от жены муж, принуждены быть от молодости до старости безбрачными, или также, слюбясь с другими, уходят в Польшу и по вышеписанному манеру живут по смерть свой беззаконно же».

Подобное переселение крестьян было настолько убыточно и разорительно для помещиков, что они просили, чтобы правительство вдоль всей границы с Польшей выкопало глубокий и широкий ров и построило редуты на расстоянии двух с половиной верст один от другого. Помещики полагали, что подобная мера остановит побеги, и не сознавали, что причина лежит в их своеволии и насильстве.

Правительство принимало очень строгие меры к прекращению побегов: секли кнутом пойманных на границе и уличенных в намерении бежать и обещана смертная казнь проводникам. По всей западной границе были расставлены форпосты с исключительной целью ловить бежавших, но строгие меры не останавливали побегов, и наказание кнутом в случае поимки не могло быть страшно для тех, которым и дома часто приходилось подвергаться тому же наказанию. Беглецы собирались по нескольку человек, силой пробивались через форпосты, а иногда уводили с собой и солдат.

«Число бродяг так увеличивается, – доносил новгородский губернатор Сивере[488], – что тюрьмы ими переполнены, как вследствие тиранства господ, так и вследствие малого наказания за побег. Если бы их брать в рекруты, то и барин, и слуга испугались бы: первый стал бы человеколюбивее, а другой послушнее. Не помнящие родства, люди незаконного происхождения увеличивают рассадник воров».

Депутат Брянского уезда Сергей Мясоедов заявил комиссии для составления нового уложения, что, будучи в сыскной команде в 1742 и 1743 годах, он один нашел: в Саратове, в его уезде, по реке Волге, на судах и хуторах до 5000 беглых, в том числе солдат, драгун, матросов и рекрут[489].

Надо заметить при этом, что при розни и взаимной вражде, которая существовала между дворянством и чиновничеством, и при безнравственности, разврате и низкой степени развития дворянства, помещики сами содействовали побегам и прикрывали их. Они охотно принимали в свои имения бродяг, записывали их в число своих крестьян и пользовались их трудом.

«Ее императорское величество, – писал князь Вяземский[490], – известись, что в Московском уезде многие, невзирая на прежде публикованные указы, держат у себя и укрывают чужих беглых и паспортов неимущих людей, изволила повелеть Сенату ныне еще обнародовать в оном уезде печатным указом, чтоб никто чужих и беспаспортных людей ни под каким видом держать у себя и укрывать не отваживался под опасением жестокого за то наказания. И сей обнародованный указ, с получения оного в каждом того уезда месте через целый месяц читать во всех церквах в воскресные и праздничные дни для всеобщего сведения».

Разбои, бегство и вообще шатание так называемой тогда «черни» заставляли правительство прибегать к разным мерам, чтобы уничтожить это зло и согласиться на невозвращение беглых к бывшим их помещикам.

Манифестом 4 декабря 1762 года Екатерина II вызывала в Россию всех беглых с обнадеживанием, «что им хотя по законам и следовало учинить наказание, но, однако же, все их до сего преступления прощаем, надеясь, что они, восчувствовав к ним сии наши оказываемые матерние щедроты, потщатся, поселясь в России, пожить спокойно и в благоденствии»[491].

Через десять дней, 14 декабря, объявлено, что бежавшие из своего отечества в Польшу раскольники могут без всякого опасения выходить в Россию и селиться особыми слободами не только в Сибири на Барабинской степи, но в Воронежской, Белгородской и Казанской губерниях, с платой двойного подушного оклада.

Таким выходцам обещано полное прощение, дозволено не брить бород, носить платье какое пожелают и предоставлено возвратиться ли к помещикам или записаться в государственные крестьяне или в купечество. Всем вышедшим обещана льгота на шесть лет от податей и работ[492].

Малый успех этих указов заставил императрицу высказаться более определенно, и манифестом 13 мая 1763 года вызывались из Польши и Литвы в Россию все те беглые помещичьи крестьяне, которые покинули свое отечество до указа Сената 14 декабря 1762 года. Им обещана льгота от податей и работ на шесть лет, обещано не возвращать помещикам и дозволено селиться в казенных волостях, там, где пожелают[493]. Несколько ранее и именно 8 апреля высочайше повелено было Сенату всех переписанных беглых, живших по рекам Иргизам, помещикам не возвращать, а приписать к дворцовым Малыковским волостям, зачесть их в число рекрут тем помещикам, от которых они бежали, и из подушного оклада исключить[494].

Несмотря на такие льготы, беглые возвращались не сразу, а подсылали депутатов с тем, чтобы точно узнать, действительно ли возвращающиеся не будут отданы опять помещикам, от которых бежали.

5 апреля 1763 года в Псковскую провинциальную канцелярию явился крестьянин Леон Козьмин, бежавший от помещика Лаврова, из имения Карачуницкого, Порховского уезда. Он показал, что находится в Польше девять лет со всем своим семейством, что он прислан от «прочих российских» людей разведать, точно ли их не возвратят помещикам и запишут в дворцовые волости. В случае справедливости этих слухов Козьмин заявил, что многие возвратятся в свое отечество. В Польше по разным местам, говорил Козьмин, «беглых раскольников, всяких разного звания людей и крестьян, с женами и детьми несколько тысяч находится и живут особыми слободами и деревнями. По увещанию, некоторые из них к выходу желание свое объявляют». Козьмин был отпущен обратно в Польшу за семейством, и ему поручено склонять остальных к выходу в Россию и объявить им, что будут приписаны к дворцовым волостям[495].

Беглые все-таки не возвращались и, вторгаясь в наши границы, производили грабежи и разбои. Тогда решено было сформировать особые легкие отряды и отправить их в Польшу для ловли беглых[496]. Мера эта, однако же, не была приведена в исполнение по политическим причинам, и посылка команд отменена. «При нынешнем в Польше междуцарствии, – писала Екатерина[497], – наша государственная политика требует, чтобы противные интересам нашей Империи чужестранные и поляки не могли ни из чего получить себе повода тамошнему шляхетству лукаво внушать и толковать от нас им утеснением и нападком исполняемые наши меры». Потому и повелено было посылку команд отменить и дело о возвращении беглых из Польши предоставить произволу желающих.

Желающих оказывалось сравнительно немного, отчасти и потому, что некоторые из бежавших были раскольники, а другие совершившие преступление против закона и общественной нравственности. В основе этих преступлений лежали истязания и своеволие помещиков, вызывавшие крестьян на поджоги помещичьих усадьб и убийство самих помещиков. Преступления эти считались не единицами, а десятками, и особенно много помещиков было убито крестьянами в 1767 году. «Сии злодеи, – говорил граф Строганов, депутат от серпейского дворянства, – подобные диким зверям, не токмо господина своего, размучив, умертвили, но жену его и нерожденного еще младенца из недр ее вырвали»[498]. В период времени с 1764 по 1769 год в одной Московской губернии были убиты 21 помещик, 9 помещиц и было 5 покушений неудавшихся.

Замечательно, что многие лучшие люди того времени не понимали и не видели истинной причины неудовольствий. Сумароков наивно писал в 1766 году, будто им примечено, «что помещики крестьян и крестьяне помещиков очень любят». По его мнению, крестьяне убивали помещиков потому, что «наш низкий народ никаких благородных чувствий еще не имеет» и, прибавила императрица, «иметь не может в нынешнем состоянии»[499].

Несмотря, впрочем, на столь большую цифру убийств помещиков, надо сознаться, что крестьяне прибегали к этому средству в самой последней крайности, а в большинстве случаев они выражали свой протест поголовным отказом повиноваться власти помещиков. Крестьяне отказывались исполнять требования помещиков, не шли на работу, а иногда подобные волнения сопровождались и насилием. В 1762 году волновались крестьяне Елинского, Тверского, Белевского, Галицкого, Тульского, Епифанского и Волоколамского уездов – всего в общей сложности до 6840 душ. В 1765 и 1766 годах волновались крестьяне многих помещиков Воронежской губернии; в 1767 году крестьяне Кашинского, Чебоксарского и Кокшайского уездов; в 1767–1768 годах волновались крестьяне Симбирского уезда в имениях Измайлова и Кротковой и в Верхоломовском уезде; в мае 1769 года князь М.В. Мещерский подал просьбу в Бежецкую канцелярию, в которой жаловался, что крестьяне не слушают его.

Таким образом, не проходило года, чтобы в какой-либо местности не было волнений, и в период 1762 по 1772 год крестьяне волновались в 40 помещичьих имениях[500].

Описывая состояние России при своем вступлении на престол, императрица Екатерина говорит, что в первый год ее царствования было в явном возмущении 150 тысяч монастырских и помещичьих крестьян и 49 тысяч заводских.

Положение последних было не лучше помещичьих. Мы видели, что с захватом башкирских земель и с устройством на них горных заводов потребовались рабочие руки, для развития этого рода промышленности. При существовании крепостного права фабриканты не находили рабочих и потому прежде всего, по распоряжению правительства, все бежавшие и поселившиеся в Казанской и Оренбургской губерниях крестьяне были приписаны к горным заводам и очутились в положении худшем того, от которого бежали. Вслед затем купцам-заводчикам разрешено было покупать населенные имения внутри России и переселять их на свои заводы. Подобная покупка продолжалась до 29 марта 1762 года, когда указом Петра III было повелено: «всем фабрикантам и заводчикам, отныне к их фабрикам и заводам деревень с землями и без земель покупать не дозволять, а довольствоваться им вольными наемными по паспортам за договорную плату людьми»[501].

Императрица Екатерина вскоре после вступления своего на престол подтвердила этот указ[502], и, по сведениям, в начале ее царствования оказалось, что к фабрикам было куплено более 20 тысяч, а к горным заводам более 40 тысяч душ. Запрещение покупки не уничтожало права фабриканта переселять уже купленных крестьян на заводы из внутренних губерний, и один Твердышев переселил на свои заводы до 15 тысяч душ из разных губерний.

Заводчики и фабриканты имели полную власть над крестьянами: могли наказывать их батогами и плетьми, надевать оковы, сдавать в рекруты и отправлять в ссылку. По одному заявлению фабриканта, поданному в Мануфактур-коллегию, крестьянин без суда и следствия ссылался на поселение или в каторжную работу. Заводчики широко пользовались этим правом, злоупотребляли своей властью и притесняли крестьян при всяком удобном случае. По закону не имея права препятствовать женскому населению выходить замуж за кого они хотят, заводчики препятствовали этому или брали выводные деньги. Закон не определял ни числа рабочих часов, ни того, должны ли работать на заводах женщины и дети и до какого возраста дети должны быть освобождаемы от работы. Разрешение этого вопроса предоставлялось произволу заводчика и вызывало частые беспорядки. «Если рассмотрим, – говорил князь Щербатов во время прений в комиссии о составлении уложения, – самое употребление и жизнь работников, то увидим, что кроме небольшего числа мастеров, которые для того, чтобы они не показывали своего мастерства посторонним, содержатся почти как невольники, прочие находятся в весьма худом состоянии как относительно их содержания, так и нравственности»[503]. От этого, по мнению князя Щербатова, происходили беспорядки в деревнях. Забирая всех на работу, заводчики-купцы столь мало оплачивали труд, что крестьяне едва имели дневное пропитание. «Через то, – писало ярославское дворянство[504], – умножению народа чинится препона и земледелие оскудевает, да и сами крестьяне толико работами замучены бывают, что часто бунты производят».

По расследованию, произведенному князем Вяземским о причинах волнения заводских крестьян, оказалось, что неудовольствие их заключалось: 1) в пристрастной приписке крестьян к заводам; 2) в неуравнительном расчете рабочих дней на заводах, с рабочими днями, оставленными для земледелия и прокормления себя с семейством; 3) в слишком большой поденной работе; 4) низкой плате за труд и 5) в отдалении крестьян, обязанных ходить на работу в заводы иногда за 400 верст от своих селений[505]. Для устранения этих беспорядков правительство признало необходимым составить для казенных заводов инструкцию и разослать ее на частные заводы, но не для руководства, а для сведения. Заводчикам было невыгодно следовать этой инструкции, и они устанавливали свои правила, с выгодой для себя и в ущерб рабочему населению.

Некоторые заводчики, заявил Николай Дурасов в заседании комиссии уложения[506], каковы Твердышев и Мясников, «обязывают приходящих к ним для работы на заводы крестьян на год или больше, давая им вперед деньги; сверх того, кормя их своей пищей, снабжая одеждой и обувью по неумеренным ценам, приводят их в такой неоплатный долг, который они во всю жизнь заработать не могут. От сего не токмо новокрещенцы, но и помещичьи крестьяне претерпевают крайнюю нужду и бедность, и сами помещики их лишаются».

Государственные крестьяне Уфимской провинции жаловались, что приходящие на заводы Демидова из дальних волостей работники жгут их леса и ломают пчел. Новокрещенцы того же уезда говорили, что заводчики Твердышев и Мясников притесняют их излишней работой.

Имея право жаловаться на притеснения заводчиков, крестьяне прибегали к этому редко, потому что почти никогда не встречали решения в свою пользу[507]. Для защиты своих прав и облегчения участи оставалась одна грубая сила, и крестьяне прибегали к ней для заявления правительству о своем безысходном положении. Не проходило года, чтобы в нескольких местах не было бунта заводских крестьян. Называя заводские конторы хлевом и воровской избой, рабочие отказывались повиноваться заводчикам и на угрозы, что будут наказаны, отвечали, что «о том не спорят, но все-таки останутся при своем».

Сознавая, что «без крайности люди до крайности редко доходят»[508], императрица старалась облегчить положение рабочих, но попытки одного лица недостаточны для уничтожения общего зла. Частые исследования причин волнений редко производились добросовестно, редко обвиняли заводчиков и почти всегда рабочих. Если заводчик не умел скрыть перед следователем своих злоупотреблений, тогда он подвергался наказанию, но наказания единичных лиц, без закона ограничивающего всеобщий произвол, не уничтожали злоупотреблений.

«Нельзя мне, всемилостивейшая государыня, не думать того, – доносил капитан-поручик С. Маврин[509], – чтоб не было премудрых ваших распоряжений, в рассуждении нынешних обстоятельств в знаменитых [внутренних?] губерниях и когда последует положение, то обратите взор свой на крестьян заводских, а паче на приписных, которые отданы совершенно в жертву заводчикам, а оные хищники ни о чем другом не помышляют, как о своем прибытке, и алчно пожирают все крестьянское имущество, ибо многие приписные крестьяне ходят на иго работы от четырех до семисот верст. А порядок у них тот, что все они, кои могут работать, разделены на три партии: одна работает, а другая идет на смену, и до тех пор первая не возвратится в дома, пока другая не придет сменить. Работа ж сия на заводах большей частью тогда потребна, когда крестьянин должен доставать насущное пропитание, а когда земледелец не достанет себе из земли сокровища, то он нищий.

Многие вопреки мне говорят, что заводчики им дают пропитание и снабжают их всем нужным, но есть ли в том польза? отнюдь нет, а когда и есть, то редким, а именно заводчикам, а государству в тягость. Когда ж земледелец упражняется в трудах сих, то приносит изобилие многим.

При заводах же есть ухватка и та, хотя, впрочем, нечестивая, когда крестьянин работает на заводе, то как выше сего сказано, за семьсот верст на треть года хлеба завезть не можно, а у другого и везти нечего, и потому должен он хлеб и все нужное для себя получать у заводчика же из лавки и брать за такую цену, какая положена будет и за все то, что крестьянин заберет, должен заработать по заводскому расположению. А как притом на счет работных людей несравненно ставят дороже, как бы надлежало, то крестьяне почти бессменно и должны быть в работе у них, а потому глас бедных и взывает свой самодержицу на облегчение елико можно ига их.

Не говорю, чтоб при нынешних обстоятельствах во удовольствие их было что сделано, для того, чтобы и впредь сия чернь не возомнила бунтом же требовать своего благоденствия и не пожелала того, чего сделать невозможно.

Всемилостивейшая государыня, извини верноподданного раба вашего, что осмелился сделать сию дерзость, несвойственную званию моему, и когда приношение сие есть дерзновенное, так усердие мое виной, а чтоб служить вам, всемилостивейшая государыня, верно и усердно, в том честь и присяга как Богу, так и вам, всемилостивейшая государыня, данная, меня руководствует. Но чтоб не поставлено было в мой происк или некоторых лиц оклеветание, в том прошу покровительства и защищения от вас, всемилостивейшая государыня. Мысль моя не в другом каком виде состоит, как предуведомить самодержицу всероссийскую об обстоятельствах страны сей, а что сие истинная правда – кровию моей подписать не отрекусь».

Маврин обращал внимание императрицы на огромные естественные богатства Оренбургской губернии. «Но, – прибавлял он, – как внедрилось в отечестве нашем столько внутренних неприятелей, что превосходит всякое чаяние ваше, а потому и должно над здешним краем сделать особливое примечание, дабы, чего Боже сохрани, и впредь не могли скиснуть оставшиеся от неброжения дрожжи. А сие место столь для цветущего благоденствия вашего императорского величества нужно, что вошло давно в пословицу: Сибирь – золотое дно! А что сие правда, то доказывают всегдашние опыты, но все оное нечестивцы, к пагубе другим стройщие, пожирают и делают оную злоключительной».

Глава 17

Духовенство. – Его характеристика и нравственное состояние. – Причины неудовольствия как черного, так и белого духовенства. – Общий вывод о состоянии общества перед Пугачевским бунтом.

Несмотря на существование школ и семинарий, духовенство прошлого столетия находилось на самой низкой степени развития, было мало или вовсе не образованно. Тобольский митрополит Павел Конюскевич не верил, что Земля вращается вокруг Солнца, и все старания астронома аббата Шаппа убедить его в этом оставались тщетными[510]. В девяностых годах Могилевской епархией управлял епископ Афанасий Вальховский, который не мог читать знакомого ему Евангелия без ошибок и частых остановок[511]. Приходское же духовенство почти ничем не отличалось от крестьян и не имело на них никакого влияния. Будучи в большинстве неграмотно, сельское духовенство было погружено «в самом вышнем невежестве и грубиянстве»; священник отправлял церковное служение наизусть[512], а дьячок пел понаслышке. При подписке присяжных листов почти половина священников оказались неграмотными, и, прося подписать за них других лиц, отговаривались или слепотой, или тем, что «поп очьми скорбен». За неимением духовных ученых Г.Р. Державин, по случаю открытия больницы в г. Петрозаводске, принужден был сам сочинить проповедь для священника Петрозаводского собора Иоанна.

Точно так же в 1787 году он сочинил речь в Тамбове, по случаю открытия наместничества, и заставил говорить ее однодворца Захарова, потому что преосвященный сам был человек неученый и не имел при себе никого, кто мог бы сказать проповедь. Томский архимандрит доносил тобольскому митрополиту, что «в сочинении исповедных росписей и рапортов за неимением при монастыре писарей из грамотных служителей, чинится остановка, а дьячки и пономари писать не умеют».

Белое духовенство находилось почти в нищенском состоянии, и годовые доходы сельского священника не превышали 50–55 руб.[513]Чтобы существовать с семьей, иногда весьма многочисленной, священнику приходилось самому заниматься земледельческими работами и своими руками возделывать огороды. «Многие городские священно-церковно-служители, – писал Синод[514], – не имея от прихожан к содержанию своему достаточных доходов к пропитанию себя, весьма нужно [бедно] содержат, а в уездах довольствуются по большей части от хлебопашества, почему они не столь в звании своем, сколько в земледельчестве упражняться должны».

Высшее общество относилось к духовенству свысока и с презрением и смотрело на него точно так же, как и на крестьян. Помещики держали себя в отношении к духовенству полновластными господами, заставляли священников стоять перед ними без шапок, подвергали их побоям и даже секли. «Однажды поп не стал было венчать, барин послал за ним псарей, те привезли его на мельницу да и отпороли»[515].

Народ не уважал духовенство, потому что видел в нем человека необразованного и часто неграмотного, работающего вместе с ним за сохой и точно так же не избавленного от податей и от телесного наказания. Императрица Екатерина освободила духовенство от податей, запретила наказывать его телесно в судах духовных, но не было издано никакого указа об освобождении духовенства от телесного наказания в судах светских.

С своей стороны белое духовенство, будучи поставлено в крайне плохие материальные условия и далекое от всяких чисто нравственных идеалов, весьма часто уклонялось в противоположную сторону, сторону пороков, и предавалось разным безобразиям, присущим веку: было корыстолюбиво и нетрезво. Высшее же духовенство было грубо, необразованно и не имело понятия о святости своего служения. Вятский архиерей Антоний Илляшевич позволял себе в церкви браниться «самыми поносными словами»[516] и оскорбил секунд-майора, заведовавшего сбором подушных податей.

Севский епископ Кирилл Флиоринский, считавший себя человеком образованным и по привычкам французом[517], производил самые грубые безобразия во время церковного богослужения. «Он всегда, – говорит Добрынин[518], – даже в самом священнодействии обыкновенно доходил до такого позора, что иному из окружающих его подчиненных или сослужащих трикириями[519] бороду подожжет, иному клок волос вырвет, иному кулаком даст в зубы, иного пхнет ногой в брюхо. Все сие делает он при чрезвычайном на всю церковь крике бранными словами, где бы то ни было: в алтаре или среди церкви, а особливо в ту пору, когда его облачают в священные одежды. Можно сказать, что он тогда похож бывает на храброго воина, отбивающегося от окруживших его неприятелей».

В другой раз, будучи в алтаре перед слушанием молитвы после причастия, архиепископ Флиоринский схватил Добрынина за волосы обеими руками «весьма плотно и впился в них, как клещ в тело». Мужчина он был большой, сухощавый и сильный, «следственно, руки его не были похожи на пуховые. Во всем пространном алтаре не оставалось места ни на вершок, с которого бы мы не подняли пыли». Все присутствовавшие в алтаре разбежались в разные стороны, ожидая, говорит Добрынин, с благоговением, страхом и трепетом окончания святительского на мне рукоположения. Кадм дракона не убивал с таким мужеством, волк агнца не терзал с такой жадностью, Самсон, злясь на филистимлян, не связывал с таким проворством лисицам хвостов, и даже самый Дух праотцу Иакову не ломал лядвии столь безжалостно, как сей пастырь меня по алтарю Господню потаскивал. Он до тех пор меня из рук не выпустил, пока не осталось в них все то, что оными захватываемо было». Столь жестокое избиение Добрынин претерпел за то только, что перед кафедрой не было орлеца[520]. Тот же архиепископ споил брянского протопопа и, говоря проповедь против раскольников, называл их неприличными словами и плевал на народ через налой, на котором лежал Псалтырь.

В одной из церквей Тамбовской губернии дьячок Дорофей Васильев и пономарь Терентий Петров вошли в церковь во время свадьбы и, не обращая внимания на священника, потребовали у жениха, который стоял уже перед налоем, 2 руб., кроме выговоренной платы за венчание. Получивши отказ, церковнослужители погасили свечи пред образами, вырвали венчальные свечи у молодых и остановили венчание[521].

Епархиальные архиереи обращались с своими подчиненными грубо и жестоко. Так, устюжский епископ Варлаам производил своему клиру «наижесточайшие телесные наказания». Дмитрий Сеченов держал одного священника шесть лет в тюрьме, в оковах, бил его смертными побоями, забрал у него деньги, разорил дом, лишил пропитания отца и 11-летнего сына за то, что тот, по принуждению архиерея, не хотел принять монашества. Известный Арсений Мацеевич издал распоряжение, чтобы наказывать виновных священников веревками, обмоченными в горячую смолу, на конце которых навертывалась проволока в виде когтей. Такие веревки назывались кошками, и ими был наказан благочинный за то, что в его участке Арсений заметил на престоле много пыли. Вообще Арсений обходился с подчиненными весьма грубо, бранился самыми неприличными словами, дозволял себе расправляться собственноручно, а сам вел жизнь далеко не монашескую[522]. Тобольский митрополит Павел Конюскевич сек духовенство плетьми и подвергал их разным черным работам. Таким же работам подвергал своих подчиненных и устюжский епископ Варлаам. Трудами священнических рук были вырыты в архиерейском селе Богородском пруды, изображавшие своими излучинами вензель архиерея. Вологодский епископ Серапион Лятошевич, тамбовский – Пахомий и архимандрит Долматовского монастыря Иакинф были известны своими жестокостями, причем последний носил название «кровожаждущего» и погиб в 1798 году от рук крестьян, при содействии монахов.

Плети, кулачная расправа и розги были обыкновенными явлениями среди духовенства, и редкий священник не испытывал на себе того или другого вида наказаний. Профессор Санкт-Петербургской духовной академии Д.И. Ростиславов сохранил нам рассказ о суде владимирского архиерея Иеронима[523]. «В подачу, т. е. в ту комнату, в которой архиерей принимал просителей, входили все имевшие нужду являться к нему. Иероним обыкновенно садился в подаче на диван, выслушивал и вызывал одного за другим просителей и большей частью тут же произносил или писал решения или резолюции. Многие являлись с жалобами друг на друга, другие вызывались вследствие какого-либо дурного поступка, о котором как-нибудь узнал владыка. Взыскания в этих случаях были, конечно, различны; виновные получали более или менее строгие выговоры, назначались на черные работы в архиерейском доме, отсылались в монастырь, но очень часто наказывались и телесно, тут же в подаче при всех, для всеобщего назидания. «Э! Да ты какой проказник, или сутяга, или негодяй, – восклицал владыка, – вот я тебя поучу. Эй, – прибавлял он, обращаясь к своей прислуге, – плетей сюда!» Разумеется, живо являлись кучера или кто-либо из другой прислуги с ременными двухвостками. «Ну-ка, раздевайся да ложись», – приказывалось виновному. Принято было, чтобы наказываемый снимал с себя все верхнее платье и оставался в нижнем белье. Вот и разделся и растянулся на полу. Для экзекуции из архиерейской прислуги являлись только двое с плетьми, а держать должны были предстоявшие духовные или по назначению владыки, или по выбору прислуги. Отказываться было нельзя. Четыре человека тотчас опускались на колени, двое держали за ноги, а другие двое за руки, крестообразно расположенные; для двухвосток открывалось свободное место; было где им улечься на обнаженных частях тела. Наказываемый укладывался так, чтобы владыка, не вставая с дивана, мог своими глазами видеть, плотно ли плети прилегают к телу. Больше всего секли причетников, затем дьяконов, не давали спуску и священникам, особенно молодым. Наказание было жестокое; дедушка, которому не одного человека приходилось держать за руку или ногу, говаривал: «У! Жарко бывало, дрожь пробегала по телу». Таким образом очень нередко священник, за несколько дней приносивший бескровную жертву, бывал высечен сам до крови».

Какое уважение могло быть к подобным пастырям церкви? Грубые нравы отражались во всем, и священник, испытавший на себе всю тяжесть наказания владыки, сделавшись начальником, поступал точно так же, если еще не строже, с своими подчиненными и с духовными детьми. Не владея крепостными, он не мог производить, подобно помещикам, наездов на имения соседей, зато производил экспедиции на раскольников с целью поживиться на их счет. Таков, например, был судящий поп Иван Андреев Сокольский в Юрьевец-Повольском уезде. Собрав церковников с разных церквей и вооружив их ружьями и дрекольями, поп отправился в Рыбновскую волость отыскивать раскольников. Он хватал первого попавшегося, заставлял его указывать, где живут раскольники, и если тот отказывался, то «бил плетьми смертельно и весьма необычайно». Так он бил крестьянина Лаврентия Леонтьева и 70-летнюю женщину Марфу Васильеву. Затем «лютый поп приказал истопить баню», обмыть кровь Васильевой и парить ее «крестьянскую женку, приставя в караул двух церковников». В другой раз Сокольский отправился в Коряковскую волость, отобрал у крестьян 63 иконы и увез их с собой. На просьбу возвратить их поп отвечал, что отдаст иконы только тогда, когда будет дано ему 5 руб.

Притесняя и преследуя раскольников, православное духовенство с еще большей жестокостью поступало относительно инородцев-магометан. Здесь оно сделало все, чтобы восстановить их против правительства, и было причиной кровавых столкновений. Мы видели, к чему привела миссионерская деятельность русского духовенства среди башкирцев. Положение дела среди прочих магометан было не лучше. В 1743 и 1744 годах предпринято было повсеместное истребление мордовских кладбищ и татарских мечетей в губерниях Нижегородской и Казанской; в последней было уничтожено 418 мечетей. В 1745 году мордва жаловалась императрице, что Дмитрий Сеченов заставляет их креститься силой, а отказывающихся бьет и заковывает в кандалы или связанными окупает в купель и надевает кресты. Чуваши жаловались на точно такое же насильственное обращение с ними игумена Неофита, а сибирские татары и бухарцы – на тамошнего митрополита Сильвестра.

Если подобные жестокости и насилия над иноверцами еще можно объяснить какими бы то ни было политическими видами, то нет никаких оправданий для духовенства в жестоком обращении с крестьянами духовных имений. Все справедливые жалобы крестьян на притеснения их управителями оставлялись Синодом без всякого исполнения, и нередко просители возвращались к тем же властям, на которых жаловались, для наказания за принесенную жалобу.

«Уже с давнего времени, – писал император Петр III[524], – к нашему неудовольствию, а к общему соблазну примечено, что приходящие в Синод на своих властей или епархиальных архиереев челобитчики по долговременной сперва здесь волоките, наконец обыкновенно без всякого решения к тем же архиереем отсылаются на рассмотрение, на которых была жалоба, и потому в Синоде или не исполняется существительная оного должность, или же и того хуже – делается одна токмо повадка епархиальным начальникам, так что в сем пункте Синод походит больше на опекуна знатного духовенства, нежели на строгого блюстителя истины и защитника бедных и невинных… Кажется, что равный равного себе судить опасается, и потому все вообще весьма худое подают о себе мнение. Сего ради повелеваем Синоду чрез сие стараться крайним наблюдением правосудия соблазны истребить…»

При вступлении князя Шаховского в должность обер-прокурора он не нашел многих дел и инструкций, данных прежним обер-прокурором. Духовный регламент был в полном пренебрежении, и отчетность в Синоде почти совсем исчезла. В 1744 году Коллегия экономии была уничтожена, а управление вотчинами и сбор доходов были отданы в ведение Синода. Мера эта отозвалась самым дурным образом на внутреннем спокойствии империи. Притесняемые духовенством, налагавшим чрезмерные поборы и подвергавшим жестоким наказаниям, крестьяне постоянно волновались и успокоились только тогда, когда, в 1764 году, монастырские имения были отобраны от духовенства.

Отобрание это возбудило всеобщее неудовольствие и протесты со стороны высшей духовной иерархии; оно отозвалось и на низшем слое духовенства, потому что одновременно с этим было уменьшено число монастырей и приходов. Оставшиеся за штатом церковнослужители тунеядствовали и предавались всякого рода безобразиям. «Воровство, – говорили депутаты в комиссии уложения[525], – происходит по большей части от множества безместных церковников, которые числятся при отцах; но сами отцы, но крайней мере многие, церковной земли имеют очень мало, а детей человека по два, по три и больше, а приходу на них никакого нет, к работе же, как известно, этот род ленив; так не повелено ли будет безместных церковников определять в солдаты, а негодных в подушный оклад».

Предложение это было впоследствии осуществлено, и в 1767 году императрица Екатерина II повелела Сенату собрать подробные сведения о числе церковнослужителей, остающихся праздными. Сенат поручил собрание этих сведений Синоду и в октябре 1767 года представил императрице, что, за исключением двух сибирских епархий, состоит в наличности 17 518 церквей, при которых должно быть по штату 78 651 церковнослужителей, а состоит 66 025 человек, следовательно, 12 626 человек недостает. Для пополнения недостающего числа могли поступить дети церковнослужителей, которых считалось: от 20 лет и выше – 5916; от 15 до 20 лет – 6501; от 15 лет и ниже – 57 870 человек, всего 70 287 человек. Сверх того, было не допущенных по разным причинам к служению протопопов, попов, протодиаконов и дьяконов 1872 человека, дьячков, пономарей и сторонней – 1565, престарелых и увечных – 902, отрешенных от служения, подозрительных и под судом состоящих – 40 человек, положенных в подушный оклад, но состоящих в духовном чину, по увольнительным от владельцев письмам – 498 человек. У всех этих лиц считалось до 15 078 человек детей, и таким образом общее число детей церковнослужителей доходило до 85 365 человек. Все это были люди по большей части или вовсе безграмотные, или малограмотные, люди безземельные, не имевшие никакого определенного рода занятий. Сенат находил, что таких людей, «за их праздностью, при нынешних военных обстоятельствах, без отягощения народного, в пользу отечества употребить справедливо бы было», тем более что они, «не имея ни земель, ни другого какого к пропитанию служащего способа, не только другим, но и самим себе в тягость обратились, и, шатаясь без места и службы, никакой отечеству должной пользы не приносят, но паче многие из них в воровствах и других тому подобных беспутствах являются».

Имея в виду, что еще и прежде указами Петра I, императриц Анны и Елизаветы повелено всех таковых писать в подушный оклад или брать в солдаты, Сенат испрашивал повеления взять в солдаты: 1) четвертую часть из числа детей церковнослужителей, имеющих от 15 до 40 лет; 2) всех – из недействительно служащих и безместных дьячков, пономарей и сторожей; также впавших в преступления и наказанных, но в домах праздно живущих и 3) половину детей от 15– до 40-летнего возраста из числа тех, которые или вовсе не знают грамоты, или малограмотны, и из тех, которые находятся под запрещением, следствием или подозрением[526]. Императрица согласилась с мнением Сената и повелела исполнить.

Мера эта вызвала большое неудовольствие со стороны белого духовенства и поставила его в некоторое оппозиционное положение к правительству.

Белое духовенство было недовольно тем, что их самих и детей их брали в солдаты; высшее духовенство считало себя оскорбленным отнятием имений, писало в Синод резкие протесты, закончившиеся судом и ссылкой известного митрополита Арсения Мацеевича. Крестьяне бунтовали против помещиков, бежали от их насилия, жестокостей и истязаний. Они были чутки ко всякого рода слухам, сулившим им лучшую будущность. С отобранием церковных имений Петром III помещичьи крестьяне видели в нем человека, желающего облегчить участь подвластных людей, и не сомневались в том, что государь освободит и их от власти помещиков. Слухи и рассказы об этом ходили повсеместно еще при жизни Петра III, а вскоре после его кончины стали поговаривать, что император жив, но, преследуемый боярами, принужден до времени скрываться. Мы уже видели, что в 1763 году, в селе Спас-Чесноковке, получено было известие, что Петр III жив и что священник и дьячок отслужили молебен за чудесное спасение государя. В сентябре того же года подобный слух распространился и в крепости Святой Елизаветы[527].

– Был у меня вчера, – говорил подполковник Ездемирович зашедшему к нему прапорщику Войновичу, – Мельгунова камердинер и сказывал, что у Мельгунова был в гостях майор гвардии Рославлев и говорил, что бывший император жив и послан в Шлюшин (Шлиссельбург), и для того его послали, что Орлов хочет на государыне венчаться.

В 1765 году беглый солдат Кремнев объявил себя императором Петром III. Он встретил повсюду сочувствие среди крестьянского населения, разъезжал по Воронежской губернии и приводил к присяге однодворцев. Вслед за тем были пойманы и сосланы в Нерчинск армянин Асланбеков и беглый солдат Чернышев, называвшие себя императором Петром III. Чернышев показал, что принял на себя столь высокое имя потому, что «в разные времена, будучи в кабаках и шинках», слыхал, что император еще жив.

В 1769 году беглый солдат Мамыкин по дороге в Астрахань разглашал, что Петр III жив, вступит опять на престол и окажет многие милости крестьянам.

В 1772 году объявивший себя императором Петром III самозванец Богомолов взволновал Волгское войско, часть Донского и встретил большое сочувствие в гарнизоне гор. Царицына.

Часто повторяемые явления самозванцев все более и более утверждали население в той мысли, что бывший император жив, и оно с нетерпением ожидало его появления. С не меньшим нетерпением ожидали того же и все инородцы-магометане, составлявшие большую часть населения Казанской и Оренбургской губерний. Ходили слухи, что император Петр III долго не появляется потому, что его преследуют «бояре». Народ волновался, и озлобление против привилегированного класса с каждым днем усиливалось. Администрация и чиновничество своими действиями только подливали масло в загоравшееся уже пламя. Взяточничество и всякого рода поборы с народа не уменьшались, а, напротив, усиливались. Императрица сама заявила Сенату, что государственные крестьяне, живущие в Казанской губернии, терпят такое притеснение, что без дозволения местных смотрителей не смеют завести ни одного поросенка потому будто бы, что животные эти едят дубовые желуди, а между тем Екатерине II было известно, что ни одного дуба в той местности посажено не было[528].

Чиновничество брало при всяком удобном случае, было порочно и малодушно, жило роскошно и выше средств. Ожидать от него содействия видам правительства было невозможно, точно так же, как и от дворянства, утонувшего в лени, разврате и взаимных ссорах. Право сильного, захват чужой собственности, помещичьи наезды поселили такую рознь и вражду друг к другу, что «во всех собраниях дворянства, – говорит Винский[529], – кроме нелепостей, споров о пустяках и ссор, никогда ни одно дельное дело не было предлагаемо».

При такой розни дворянства, порочности и слабости администрации Пугачеву, лаская народ и обнадеживая его свободой, нетрудно было увеличивать свои силы и поднять знамя восстания.

Глава 18

Движение Пугачева к Яицкому городку. – Аудиенция с посланным от киргизского Нуралы-хана. – Письмо Пугачева к хану. – Первая жертва. – Появление мятежников у Яицкого городка. – Воззвание яицким казакам. – Движение Пугачева вверх по реке Янку. – Занятие Илецкого городка, Рассыпной и Нижнеозерной крепостей.

Переночевав на реке Кушума и собрав вокруг себя человек двести вооруженных, в том числе и татар, которые были приведены Идоркой, Пугачев, на рассвете 18 сентября, двинулся через Кош-Яицкий (Кошевский тож) на Наганский форпост. Пройдя первый, самозванец был встречен опередившим его писарем Забиром, поднесшим ему подарки, присланные Нуралы-ханом.

– Киргиз-кайсацкий хан, – говорил Забир через переводчика Идорку, – приказал вам кланяться и прислал вам подарки.

– Что ты за человек и зачем прислан? – спросил Пугачев.

– Я мулла и прислан поклониться и вас посмотреть, потому что я бывал в Москве и Петербурге и государя видел.

– Узнаешь ли меня?

– Как не узнать; я узнал, что ты государь. Нуралы-хан приказал ваше величество просить, чтобы вы написали к нему письмо.

Отдав Забира под присмотр, Пугачев поручил Идоркину сыну, яицкому казаку Болтаю, написать хану ответ[530].

«Я ваш всемилостивейший государь, – писал Болтай от имени Пугачева[531], – купно и всех моих подданных и проч. проч. Петр Федорович. Сие мое именное повеление киргиз-кайсацкому Нуралы-хану, для отнятия о состоянии моем сомнения. Сегодня пришлите ко мне одного вашего сына солтана со ста человеками в доказательство верности вашей, с посланными с сим от нашего величества к вашему степенству, ближними нашими У разом Амановым с товарищи. Император Петр Федорович».

Подозвав к себе Аманова, приехавшего вместе с Забиром, Пугачев передал ему письмо, с приказанием требовать от Нуралы-хана сто человек вооруженных киргизов, которых и привести к Песчаным хуторам.

Не успел Аманов отъехать трех верст от стана самозванца, как был задержан казачьим разъездом из отряда старшины Окутина, высланного полковником Симоновым в подкрепление сержанту Долгополову.

– Куда ты едешь? – спросили казаки.

– Я послан, – отвечал Аманов, – от государя Петра Федоровича к киргизскому хану с письмом.

Казаки остановили посланного и представили его старшине Окутину.

– Где стоит самозванец? – спрашивал Окутин. – Сколько при нем людей и кто они?

– Государь находится, – отвечал Аманов, – между Кош-Яицким и Наганским форпостами, и при нем яицких казаков человек триста; они хотят идти прямо в городок.

Получив такое сведение, Окутин тотчас же собрал с постов казаков и, поспешно отступив в городок, донес коменданту полковнику Симонову. Последний имел в своем распоряжении части 6-й и 7-й легких полевых команд, в которых вместе с нестроевыми считалось 923 человека и 112 человек оренбургских казаков с их старшинами [532]. При полевых командах находилось несколько орудий, но с весьма ограниченным запасом зарядов, а прислуга, «кроме капрала да и того из непрактикованных», состояла вся из рекрут[533].

Зная, что большинство населения Яицкого городка сочувствует самозванцу и готово при первом удобном случае передаться на сторону Пугачева, полковник Симонов не решился оставить Яицкий городок без гарнизона и выйти со всей своей командой навстречу приближавшейся толпе мятежников. Он составил отряд из трех некомплектных рот пехоты и приказал всем выезжать для разгона толпы Пугачева. Удаляя таким распоряжением сомнительный элемент из городка, Симонов решился защищаться с оставшейся командой и готовился к встрече Пугачева.

Между тем, собираясь в поход, казаки Яков Почиталин, Андрей Овчинников, Фофанов и другие согласились передаться на сторону самозванца, который после полудня 18 сентября появился в виду Яицкого городка [534].

Двигаясь по направлению к городку, Пугачев забирал с собою как с форпостов, так и из зимовий всех находившихся там казаков, вооруженных и безоружных. Хотя все они шли к нему охотно, «но самозванец всем пристававшим к нему приказывал, чтобы никто не отставал, и стращал смертью, если кто отстанет или уйдет»[535].

На пути толпа захватила посланного полковником Симоновым сержанта Дмитрия Николаева и представила его Пугачеву.

– Ты откуда? – спросил Пугачев.

– Из Яицкого городка, – отвечал Николаев, – послан от коменданта до Астрахани курьером.

– Есть у тебя бумаги?

– Бумаг нет, а еду я по форпостам сказать караульным, чтобы стояли осторожно, потому что орда (Киргиз-Кайсацкая) пришла к Яику.

– Если за этим послан, то поезжай, – отвечал Пугачев.

Николаев тронулся было в дальнейший путь, но подводчик, подозвав к себе из толпы казака Давилина, заявил, что Николаев солгал.

– Этот сержант государя-то обманул, – говорил подводчик, – он везет указы во все места, чтобы государя ловить. В указах называют его не государем, а донским казаком Пугачевым.

Давилин задержал Николаева и привел его опять к самозванцу, которому и передал отобранные у Николаева пакеты. Пугачев передал бумаги своему секретарю Ивану Почиталину, приказал их распечатать и прочитать. Показания подводчика оказались справедливыми, и в бумагах заключалось приказание форпостным начальникам ловить донского казака Емельяна Пугачева, принявшего на себя титул императора Петра III.

– Зачем Пугачева ловить, – говорил спокойно самозванец, приказывая изодрать и бросить бумаги, – Пугачев сам идет в городок, и если я Пугачев, как они меня называют, так пусть возьмут и свяжут, а если я государь, так с честью примут в город. Для чего ты обманул меня и не сказал правды? – спрашивал с гневом Пугачев сержанта Николаева. – Приготовьте-ка виселицу.

– Виноват пред вашим величеством, – говорил Николаев, кланяясь самозванцу в ноги, – я вину свою заслужу вам.

– Что на него смотреть! Прикажи повесить! – кричали казаки.

Пугачев, однако же, не согласился, главным образом потому, что нашел в Николаеве человека грамотного, ему крайне необходимого.

– Добро, господа казацкое войско, я его прощаю, – говорил самозванец, – пусть вам и мне служить станет, и отдам его под команду Ивана Почиталина.

Подходя к Сластиным хуторам, принадлежавшим братьям Мясниковым, толпа захватила в свои руки старшинской руки казака Скворкина и привела его к Пугачеву.

– Этот казак послан из городка шпионом, – говорили поймавшие, – разведать о вашем величестве.

– Зачем ты здесь по хуторам позади моего войска ездишь, – спрашивал самозванец, – и откуда ты послан?

– Я послан от старшины Мартемьяна Бородина из городка, проведать о вас, где идете, сколько у вас силы, чего ради стороной мимо вашей команды и пробирался с тем известием, что вы идете в городок.

– Ты человек молодой, – говорил Пугачев наставительным тоном, – тебе бы надо мне служить, а ты поехал против меня шпионить.

– Надежа-государь, прикажи его, злодея, повесить, – просили казаки Давилин и Дубов, – отец его делал нам великие обиды, да и он даром что молод, но так же, как и отец, нас смертельно обижал.

– Подлинно он, батюшка, плут, – кричали казаки, – прикажи его повесить!

– Если он такой худой человек, – отвечал Пугачев, – так повесьте его.

Скворкин был тотчас же повешен, и эта казнь была первою из бесчисленных впоследствии жертв кровавой деятельности Пугачева и его сообщников.

У Сластиных хуторов явился к Пугачеву один из первых его сообщников, Тимофей Мясников, несколько дней скрывавшийся в кустах от преследования.

– Что делается в городе? – спросил его самозванец.

– Я, батюшка, сам едва-едва уплелся, – отвечал Мясников, – и не знаю, что теперь там делается.

– Однако же пойдем к городку, – сказал Пугачев с решимостью.

Заметив издали, что впереди городка, перейдя через Наганский мост, стоит команда казаков и небольшой отряд пехоты с пушками, под начальством секунд-майора Наумова, самозванец остановился. Тогда Наумов, с целью осмотреть силы мятежников, отправил вперед старшину Окутина с казаками, но старшина отошел на очень небольшое расстояние от пехоты. Оба противника довольно долгое время не предпринимали ничего друг против друга. В стане Пугачева был возбужден вопрос: как действовать? Одни полагали, что следует напасть на город силой, а другие советовали вступить в переговоры с высланными Симоновым казаками. Пугачев склонился на сторону последнего предложения и желал, чтоб его «впустили в город без драки».

– Я пошлю к войску указ, – говорил он, – и когда нас примут, то прямо ведем, а когда будут противиться, то поедем мимо, за Строгонов сад, и там ночуем.

Предложение было принято, и по приказанию самозванца Иван Почиталин написал:

«Войска яицкого коменданту, казакам, всем служивым и всякого звания людям мое именное повеление.

Как деды и отцы ваши служили предкам моим, так и мне послужите, великому государю, и за то будете жалованы крестом и бородою, реками и морями, денежным жалованьем и всякой вольностью. Повеление мое исполняйте и со усердием меня, великого государя, встречайте, а если будете противиться, то восчувствуете как от Бога, так и от меня гнев. Великий государь Петр III Всероссийский».

Отправляя нарочного с указом, Пугачев приказал передать его старшине Окутину и стараться убедить его и бывших при нем казаков, чтоб они приняли его с честью.

– Если же они во мне сомневаются и за точного государя не признают, – говорил Пугачев, – то приняли бы меня с тем, чтоб отвезти в Петербург и спасти мою жизнь.

Держа над головою воззвание самозванца, посланный[536] поскакал к Чаганскому мосту.

– Вот вам указ от государя, – сказал он, передавая пакет Окутину, – прочтите его всем.

– У нас есть государыня, – отвечал Окутин, – а государя Петра Федоровича нет давно на свете.

Посланный, не ожидая ответа, ускакал обратно, а Окутин, не читая присланной ему бумаги, передал ее капитану Крылову [537].

Казаки потребовали, чтоб указ был прочтен, но Окутин не исполнил требования, и тогда, по заранее условленному плану, казаки Яков Почиталин, Андрей Овчинников, Дмитрий Лысов, Фофанов и другие подняли шум и затем, в числе пятидесяти человек, ускакали в толпу мятежников. Многие из них пали пред самозванцем на колени, а Яков Почиталин подошел и поцеловал руку.

– Ты что за человек? – спросил его Пугачев.

– Я, батюшка, отец Иванушки-писаря, который при вашем величестве.

– Иван, это твой отец?

– Точно так.

– Ну, старик, коли хочешь мне служить верою и правдой, то садись на лошадь и ступай со мной.

Обратившись к Андрею Овчинникову и Дмитрию Лысову, самозванец спросил их, что думают о нем остальные казаки.

– Почти все желают служить тебе, – отвечали они, – но манифеста твоего не читали, хотя казаки сильно того просили.

Желая склонить на свою сторону остальных казаков и вместе с тем убедить при нем бывших в том, что он истинный государь, Пугачев отправил вторично своего посланного с требованием, чтобы прислали к нему Окутина для переговоров.

– Я его прежде жаловал, – говорил самозванец, – так надеюсь, что он меня узнает и уверит вас, что я истинный государь.

Окутин, конечно, не поехал к самозванцу, и лишь только увидел, что толпа мятежников двинулась к городу, он, не надеясь на свою команду, стал отступать на пехоту.

– Пропало теперь все Яицкое войско, – заметил Крылов оставшимся казакам.

Между тем прибежавшие казаки объявили Пугачеву, что на Наганском мосту приготовлены пушки и что им приказано открыть огонь.

– С голыми руками не сунешься на пушки, а у нас их нет, – отвечал на это самозванец. – Чем терять напрасно людей, пойдем теперь вверх, авось либо завтра одумаются и, когда подъедем, примут.

Повернув вверх по реке Наган, толпа намерена была перейти брод на противоположный берег, но Наумов для воспрепятствования переправы послал, под начальством старшины Витошнова, партию казаков во 100 человек, в числе коих был и Максим Шигаев, отправленный для увещания казаков, принявших сторону самозванца. Подпустив команду Витошнова к себе на довольно близкое расстояние, Пугачев сразу охватил ее со всех сторон. Бывшие в команде казаки войсковой стороны тотчас же безо всякого сопротивления присоединились к самозванцу, а незначительное число казаков старшинской руки было связано и приведено к Пугачеву, причем Овчинников, Давилин, Лысов и другие жаловались на приведенных и просили наказать их немедленно.

– Держите их до завтра под караулом, – отвечал Пугачев, – а завтра будет резолюция.

Мятежники переправились через реку и расположились на ночлег[538].

Появление их в тылу высланного отряда, два случая передачи казаков на сторону Пугачева, невозможность поручиться за остальных и, наконец, опасение быть отрезанным от городка заставили секунд-майора Наумова отступить, причем он приказал уничтожить мост через реку Чаган. В Яицком городке партия войсковых казаков волновалась и настолько ясно выражала свое сочувствие, что Симонов принужден был объявить, что в случае малейшего замешательства он прикажет поджечь городок со всех сторон и поступит с ними, их женами и детьми, как с сущими злодеями. Казаки присмирели, но поодиночке пробирались в стан самозванца, силы которого быстро возрастали и, по показанию сообщников, достигли 700 человек[539]. Цифра эта, конечно, увеличена вдвое, но она свидетельствует, что толпа мятежников возрастала настолько быстро, что главным сообщникам самозванца она казалась уже весьма значительной. По мере возрастания толпы увеличивалась и самоуверенность Пугачева, который, узнав, что в числе захваченных казаков послушной стороны находится старшина Витошнов[540], бывавший несколько раз в Петербурге и видевший покойного императора Петра III, решился употребить тот же способ для убеждения толпы, какой он думал применить, вызывая к себе Окутина. Пугачев потребовал, чтобы привели к нему Витошнова.

– Знаешь ли ты меня? – спросил его самозванец.

Вопрос этот был равносилен тому: хочешь быть повешенным? и если нет, то признавай во мне государя.

– Видал еще маленьким, – отвечал Витошнов уклончиво.

Пугачев был доволен таким ответом.

– Вот спросите, он меня знает, – сказал самозванец, обращаясь к окружающим.

Ночь прошла спокойно, так как Симонов не мог выйти из городка, справедливо опасаясь, что непослушные казаки воспользуются случаем и не впустят его обратно.

Движение же с пехотным отрядом, не обеспеченным ни продовольствием, ни боевыми припасами, было бесцельно против конной толпы мятежников, положивших проводить «где день, где ночь, там и сутки прочь», и всегда имевших способы уклониться от боя. Совсем иное дело было бы, если бы Симонов мог опереться на казаков и употребить их для преследования Пугачева, но с пехотой нельзя было уничтожить шайки Пугачева, а можно было только отогнать от городка, т. е. сделать то, что самозванец сделал сам безо всякого боя. Наутро ближайшие сообщники Пугачева явились к самозванцу и возбудили вопрос о пленных казаках.

– Что, ваше величество, прикажете с ними делать?

– Надобно их уверить и привесть к присяге, – отвечал Пугачев.

– Мы им не верим, – говорили сподвижники самозванца и просили его избавить их от одиннадцати человек, взятых в плен.

– Мы знаем, – говорили Овчинников и Лысов, – кого можно простить и кого повесить; тут есть великие злодеи.

«Видя столь сильную их жалобу, – показывал Пугачев[541], – и хотя [желая] их тем удовольствовать, чтоб они были усерднее, а другим, кои ему не хотят быть верными, подать страх», самозванец приказал повесить всех одиннадцать человек. Приказание было мгновенно исполнено, и «просители после тех повешенных разделили по себе бывшую на них одежду». Старшина Витошнов и племянник бывшего атамана, Григорий Бородин, были прощены.

После казни Пугачев поручил сержанту Николаеву написать указ в войско Яицкое, чтоб оно одумалось и встретило его «яко великого государя». Указ был написан, и самозванец, приказав подписать Ивану Почиталину, отправил его с казаком Барановым, который не возвратился, а как только толпа стала подходить к городку, то по приказанию Симонова было сделано несколько выстрелов.

– Что, други мои, вас терять напрасно, – сказал тогда Пугачев, – видно, они мне не рады, так пойдем мимо туда, где нас примут.

– Пойдем, ваше величество, по линии[542] до Илецкой станицы, – говорили казаки.

– А есть ли там форпосты и на них пушки? – спросил самозванец.

– Есть, – отвечало несколько голосов.

– Ну, так пойдем.

Яицкие форпосты состояли по большей части из шалашей, сделанных из плетня. Они занимались обыкновенно 20–25 человеками казаков. Там, где был недостаток леса, форпосты укреплялись плетнем и земляным валом; в местах лесистых устраивались бревенчатые стены или срубы. Каждый форпост имел одну или две пушки, каланчу или вышку для наблюдения и маяки[543]. Предназначенные для защиты границы от диких племен, рассеянных по степям Оренбургской губернии, форпосты удовлетворяли своему назначению, так как киргизы были вооружены копьями и стрелами и вторгались небольшими партиями. Но для такой шайки, какая была у Пугачева, они не могли оказать сопротивления.

Обогнув город, толпа двинулась вверх по реке Яик к Гниловскому форпосту, где Пугачев присоединил к себе всех форпостных казаков и захватил одну пушку, «коя стояла в телеге»[544]. Не доходя до поста Рубежного и видя, что силы его растут, самозванец решился дать своему ополчению некоторое устройство и назначить начальствующих лиц.

– Надобно подкреплять вас чинами, – говорил самозванец Григорию Бородину, – чтобы вы от меня не бегали.

Он приказал собрать казачий круг, желая тем показать яицким казакам, что уважает их древние обычаи, так недавно уничтоженные учреждением комендантского управления. Собравшись в круг, казаки выбрали Андрея Овчинникова атаманом, Дмитрия Лысова (он же Сергеев) – полковником, Андрея Витошнова – есаулом, Алексея Кочурова и еще нескольких лиц – хорунжими. Выбранные отправились к самозванцу и целовали его руку.

– Умеешь ли ты написать присягу? – спросил Пугачев, обратившись к сержанту Дмитрию Николаеву.

– Умею.

– Так поди же напиши.

Когда присяга была составлена, то Пугачев, передав ее Ивану Почиталину, приказал прочитать вслух.

Почиталин читал:

«Я, нижеименованный, обещаюсь и клянусь всемогущим Богом, пред святым его Евангелием, в том, что хощу и должен всепресветлейшему, державнейшему, великому государю императору Петру Федоровичу служить и во всем повиноваться, не щадя живота своего до последней капли крови, в чем да поможет мне Господь Бог всемогущий»[545].

– Готовы тебе, надежа-государь, – кричали казаки по окончании чтения, – служить верою и правдой.

– Куда же мы отсюда пойдем? – спросил Пугачев.

– Пойдем мы отсюда, – говорил Овчинников, – через все форпосты нашего Яицкого войска, кои все нам согласны, и заберем их с собою, а не доходя до Илецкого городка, я поеду туда один и наведаюсь, примут ли вас илецкие казаки…

– Как не принять! – перебил его Лысов, и толпа двинулась далее по берегу реки Яик.

Проходя через форпосты Генварцовский, Кирсановский и Иртекский, мятежники забирали с собою всех казаков и успели приобрести три пушки с боевыми зарядами. Остановившись на ночлег, верст за пятьдесят от хутора бывшего войскового атамана Андрея Бородина, самозванец отправил к нему казака Дмитрия Дубова с приказанием, чтобы Бородин встретил государя с почестью. Бородин обещался исполнить требование, но когда Дубов уехал, то Бородин сел в коляску и поскакал в Оренбург. Заехав в Илецкий городок, он предупредил атамана Лазаря Портнова, что к нему идет толпа мятежников[546].

Илецкий казачий городок находится на левом высоком берегу реки Яик (Урал), при впадении в него в версте ниже реки Илек. Городок был укреплен четырехугольной бревенчатою стеной с батареями для 12 пушек и имел более 300 казачьих домов. Обязанные выставлять от 350–400 человек служивых, илецкие казаки были причислены к яицким, но права на рыбную ловлю не имели, а занимались хлебопашеством и скотоводством. Во главе казаков стоял атаман, подчиненный Яицкой комендантской канцелярии[547].

Человек, преданный правительству, атаман Портнов за два дня до прихода самозванца получил ордер Симонова, в котором тот, сообщая о принятии Пугачевым имени Петра III, просил принять все меры осторожности и к защите городка. Портнов собрал круг, прочитал полученное предписание Симонова, и все казаки согласились поступать по присяге. Так как Илецкий городок находился не на прямом пути к Оренбургу, а на степной стороне реки Яик, то для лучшего обеспечения от нападения мятежников Портнов приказал разобрать мост.

Атаман спокойно ожидал появления самозванца, но не спокойно относились к этому казаки. В тот же самый день, когда было прочтено в кругу предписание Симонова, казак Потап Дмитриев говорил окружающим:

– Что вы это слушаете, какой он Пугачев; он, сказывают, точный государь. Он скоро сюда будет с яицкими казаками, как тут станешь противиться!

На другой день илецкий казак Афанасий Новиковский, ездивший в Яицкий городок, своими рассказами произвел еще большее волнение между казаками.

– Нам, братцы, открывается свет, – говорил Новиковский, – сказывали, что государь Петр Федорович умер, а он жив и идет к нам на Илек. Я сам его видел, и он пожаловал мне лошадь.

Новиковский уговаривал товарищей не противиться и встретить государя с честью[548]. Казаки были в нерешимости, но на третий день явился в Илецком городке Андрей Овчинников, с указом на имя Портнова, следующего содержания:

«От великого государя императора Петра Федоровича Всероссийского и прочая, и прочая, и прочая.

Сим моим именным указом Илецкой станицы атаману Лазарю Портнову, старшинам и казакам повелеваю: как вы служили мне и предкам моим до сего времени, так и ныне, верные мои рабы, мне послужите верно и неизменно, и докажите мне свою верноподданническую ревность тем, что, во-первых, ожидайте меня, великого государя, к себе с истинной верноподданнической радостью и из городка навстречу мне с оружием своим выдьте и в доказательство своей мне верноподданнической верности положите оружие свое перед знаменами моими. Почему и приму я вас с великой честью и удостою службы мне, которую ежели так будете продолжать, как присяжный долг требует, и так, как мне приятно может быть, то столько награждены будете, сколько заслуги ваши достойны. И чего вы ни пожелаете, во всех выгодах и жалованьях отказано вам не будет, и слава ваша не истечет до веку, и как вы, так и потомки ваши, первые при мне, великом государе, учинитесь, а жалованья, провианта, пороху и свинцу всегда достаточно от меня давано будет. Кто же сверх чаяния моего преслушает и не исполнит сего моего великого повеления, тот вскоре почувствует, сколь жестоки приготовлены муки изменникам моим, а когда атаман или старшины вам, рядовым казакам, попрепятствуют, то и самих их неволею пред меня привести, за что награжден тот, кто приведет их, будет. Я великий государь Петр III император Всероссийский»[549].

Воззвание это было передано Овчинникову в двух экземплярах, с тем что если его примут в городе, то один он отдал бы Портнову, а другой – казакам, чтоб они могли прочесть сами, в том случае, когда атаман откажется читать. Лишь только в городке узнали о прибытии Овчинникова с несколькими мятежниками, составлявшими его свиту[550], илецкие казаки толпами спешили к приезжим.

– Государь с великой силой идет к Млеку, – говорил Овчинников собравшимся, – и, остановившись всего в семи верстах отсюда, послал меня к вам сказать, чтобы вы встретили его с хлебом и солью. Это истинный государь, и смотрите, атаманы-молодцы, не дурачьтесь, а встретьте его с подобающею честью. Если же вы хотя мало воспротивитесь, то государь приказал вам сказать, что вас он станет вешать, а ваш город выжжет и вырубит.

Казаки собрали круг и долго не могли условиться, как поступить.

– Если его не встретить, – говорили они, – то он нас перевешает, а буде встретим, то чтобы потом не было хлопот каких.

После довольно долгих и оживленных споров большинство решило, однако же, встретить самозванца с честью, о чем и сообщили Овчинникову. Последний отправился в стан самозванца, оставив казакам для передачи Портнову манифест Пугачева. Исполняя поручение Овчинникова, казаки требовали, чтобы манифест был прочитан, но Портнов отказался и положил его в карман. Предвидя недоброе, он хотел уехать из городка, но не мог этого сделать, так как казаки стали наблюдать за ним.

Наутро 21 сентября илецкие жители исправили мост и, предшествуемые духовенством с крестами и образами, вышли с хлебом-солью и с знаменами встречать самозванца. Пугачев со своей толпой, имея в авангарде Овчинникова, двинулся к городку, причем Овчинников прошел прямо в городок и арестовал там атамана Портнова. Пугачев же остановился пред духовенством, слез с лошади и приложился ко кресту. Казаки преклонили знамена, а духовенство целовало государеву руку.

– Я подлинный государь, – сказал он, – служите мне верою и правдой; за верную службу я буду награждать, а за неверную казнить смертью.

Приняв хлеб-соль и обласкав жителей, самозванец пешком, в сопровождении духовенства и при звоне колоколов, отправился в церковь, приказал служить молебен и на ектениях упоминать имя государя Петра Федоровича, а государыню исключить.

– Когда Бог донесет меня в Петербург, – говорил Пугачев окружающим, – то зашлю ее в монастырь и пускай за грехи свои Богу молится. А у бояр села и деревни отберу и буду жаловать их деньгами; а которыми я лишен престола, тех безо всякой пощады перевешаю. Сын мой человек молодой, так он меня и не знает. Дай Бог, чтоб я мог дойти до Петербурга и сына своего увидеть здоровым!

По окончании молебна началась присяга. Первым присягнул поп, который затем, по приказанию Пугачева, стал приводить к присяге и всех илецких казаков.

Выйдя из церкви, самозванец приказал отворить питейный дом, обещал народу избавить его от «утеснения и бедностей», и затем, при пушечных и ружейных выстрелах, производимых казаками в честь государя, Пугачев отправился в приготовленный ему Овчинниковым дом казака Ивана Творогова, один из лучших в городке.

– А где здешний атаман Лазарь Портнов? – спросил самозванец, обращаясь к Овчинникову.

– Я его арестовал.

– За что?

– Ваше величество приказали, чтобы посланный от вас манифест он прочел казакам, а он читать его не стал и положил в карман. Он же приказал разломать чрез Яик мост и вырубить два звена, чтобы вам с войском перейти было нельзя, а напоследок хотел бежать.

Едва Овчинников окончил свою обвинительную речь, как несколько буйных голов пожаловались Пугачеву, что Портнов их постоянно обижал и вконец разорил.

– Коли он такой обидчик, – сказал Пугачев Овчинникову, – то прикажи его повесить.

Приказание было немедленно исполнено. Портнов был повешен яицким казаком Иваном Бурновым, исполнявшим должность палача, и имение несчастного атамана разграблено мятежниками, причем более всех поживился Зарубин (Пика). Пугачеву же были доставлены после казни Портнова взятые в его доме 300 рублей денег, жалованный ковш, два бешмета, кафтан, канаватная лисья шуба и кушак.

Два дня оставался Пугачев в Илецком городке в доме Творогова, пользуясь радушием хозяина и его желанием угодить государю. Первое время Творогов был искренно убежден, что Пугачев истинный Петр III, и потому, показывал он, «был угощаем от меня, по возможности с оказанием всякого почтения». Пугачев наградил услуги Творогова должным образом.

– Будь же ты у меня, – сказал ему самозванец, – полковником и командиром над илецкими казаками.

Довольный тем, что Илецкий городок, один из главных населенных пунктов той местности, признал над собою его власть, как законного государя Петра III, Пугачев ободрился и стал помышлять о дальнейших действиях. Объезжая крепость, он приказал снять с нее пушки и, выбрав из них несколько годных, сделать к ним лафеты, которых не было. Назначив начальником артиллерии яицкого казака Федора Чумакова, самозванец приказал ему забрать из крепости весь порох, свинец, снаряды и, присоединив к себе до 300 человек илецких казаков, двинулся далее к Рассыпной крепости[551], расположенной по скату горы правого берега реки Яик.

Рассыпная крепость была построена на том месте, где обыкновенно киргиз-кайсаки переправлялись вброд чрез Яик, для вторжения и грабежа в наших пределах. Она была укреплена только одним палисадом, населена 50 человеками оренбургских казаков и имела одну гарнизонную роту, под начальством коменданта майора Веловского, в помощь которому из Нижнеозерной крепости (она же и Столбовая) была отправлена команда под начальством капитана Сурина из одной роты пехоты и сотни казаков. Команда эта была еще далеко от Рассыпной, когда в крепости явился посланный с возмутительным листом Пугачева следующего содержания[552]:

«От самодержавного императора Петра Федоровича всероссийского и проч. и проч.

Сим моим именным указом в Рассыпной крепости всякого звания людям повелеваю: как вы, верные мои рабы, служили и покорны были напредь сего мне и предкам моим, так и ныне в самом деле будьте верны и послушны, стремитесь с истинной верноподданнической радостью и детской ко мне, государю вашему и отцу, любовию; потом старайтесь служить верно и неизменно, за что жаловать буду всех сих вечной вольностью, реками, морями, всеми выгодами, жалованьем, провиантом, порохом, свинцом, чинами и честью, а вольность навеки получат. Кто же сего моего указа не послушает, тот сам узнает праведный гнев противникам моим».

Веловский не принял возмутительного листа и при приближении мятежников открыл огонь из ружей, но по малочисленности гарнизона не мог долго сопротивляться. Толпа Пугачева, разбив ворота, ворвалась в крепость. Майор Веловский с семейством, со всеми бывшими в крепости офицерами и несколькими нижними чинами заперся в комендантском доме и поражал мятежников из окон. Казаки хотели зажечь дом, но Пугачев, опасаясь, чтобы не сгорела вся крепость и не пострадали напрасно те, кого он намерен был склонить на свою сторону, запретил поджигать дом, «а приказал оного коменданта достать так». После довольно долгих усилий мятежники выломали дверь комендантского дома и, захватив защитников, привели к самозванцу, который приказал повесить майора Веловского с женой, поручика Толбаева и священника. Поверстав всех солдат в казаки, забрав три чугунные пушки, пять бочонков пороху, несколько снарядов, Пугачев двинулся на следующий день к Нижнеозерной крепости[553] и на пути уничтожил отряд капитана Сурина и самого его повесил[554].

Нижнеозерная крепость (иначе Столбовая) находилась на берегу Яика, на утесистом мысу, и была обнесена бревенчатою стеной. Гарнизон ее состоял из нескольких драгун, престарелых гарнизонных солдат и до 50 человек поселенных оренбургских казаков[555]. Комендант крепости, майор Харлов, как только узнал о приближении Пугачева, приготовился к защите. Он отправил в Татищеву крепость свою молодую жену, дочь тамошнего коменданта Елагина, и распределил по стенам крепости свой малочисленный гарнизон. С наступлением ночи бывшие в крепости казаки бежали в стан самозванца, расположившегося вблизи на ночлеге, а майор Харлов для ободрения оставшихся гарнизонных солдат всю ночь стрелял из пушек. Мера эта не помогла делу, и комендант, видя, что гарнизон со страхом и робостью ожидает прибытия мятежников, приказал затопить часть пороха, бывшего в крепости. Когда утром 26 сентября Пугачев со своей толпой стал подходить к Нижнеозерной крепости, то майор Харлов, видя своих подчиненных окончательно оробевшими, сам с фитилем в руках бегал от одного орудия к другому и производил выстрелы, хоть и безвредные для неприятеля. Но словам Пугачева, стрельба из пушек продолжалась часа два, но наконец мятежники отбили ворота и ворвались в крепость, причем майор Харлов был изрублен казаком Давилиным, и с ним погибло несколько офицеров и человек десять нижних чинов[556].

Забрав с собою, по обыкновению, весь уцелевший гарнизон, годные пушки и снаряды, Пугачев двинулся далее к Татищевой крепости, где в первый раз встретился с регулярными войсками, высланными из Оренбурга по распоряжению губернатора Рейнсдорпа.

Глава 19

Положение Оренбурга. – Переписка губернатора с киргизским ханом. – Отправление отряда бригадира барона Билова навстречу Пугачеву. – Занятие самозванцем Татищевой и Чернореченской крепостей. – Меры к защите Оренбурга. – Воззвание Рейнсдорпа к жителям. – Отправление в стан самозванца ссыльнокаторжного Хлопуши. – Занятие Пугачевым Каргалы и Сакмарского городка. – Свидание Пугачева с Хлопушей. – Приближение толпы мятежников к Оренбургу. – Воззвание Пугачева, обращенное к губернатору и жителям. – Ответ Рейнсдорпа.

До 21 сентября в Оренбурге не только ничего не подозревали о действиях Пугачева, но и не знали даже, что он более месяца находится в пределах губернии. В этот день прискакал в Оренбург илецкий казак[557] с известием, что городок занят самозванцем и что население встретило его с хлебом-солью. Известие это было сочтено губернатором Рейнсдорпом «невероятным, потому что прибывший не привез письменного рапорта». Рейнсдорп не принял никаких мер, чтобы проверить, насколько достоверно полученное известие, и вечером 22 сентября совершенно спокойно устроил у себя бал по случаю коронации императрицы. Бал был в полном разгаре; общество веселилось, не подозревая об угрожающей ему близкой опасности и предстоящих лишениях. Среди бала был получен рапорт коменданта Татищевой крепости и начальника нижеяицкой дистанции, полковника Елагина, доносившего о занятии Пугачевым Илецкого городка. Не придавая и на этот раз серьезного значения успехам самозванца, Рейнсдорп скрыл полученное донесение от гостей и сам до 24-го числа не делал никаких распоряжений. В этот промежуток времени был получен рапорт от полковника Симонова и явился в Оренбург посланный от Нуралы-хана киргиз-кайсацкого.

По отбытии Пугачева от Яицкого городка полковник Симонов и старшина послушных казаков Мартемьян Бородин опасались, чтобы Пугачев не склонил на свою сторону Нуралы-хана и тем не увеличил бы своих сил. При малейшем сочувствии Нуралы-хана самозванцу киргизы легко могли переправиться через реку Яик, ворваться в Астраханскую губернию и опустошить ее. Считая необходимым убедиться в видах и намерениях хана, полковник Симонов и Мартемьян Бородин отправили в степь гонца и просили хана прибыть для совета к мосту, что у Яицкого городка. Зная от Забира, что Пугачев личность подозрительная и сомнительно, чтоб он был истинный государь, Нуралы откликнулся на призыв и тотчас же приехал на свидание. Заявив, что искренно предан императрице, хан предлагал свои услуги.

– Если вы сами со своей командой управиться можете, – говорил Нуралы, – то поймайте разбойников, а если сил ваших к тому доставать не будет, то повелите мне, чтоб я с моим народом, учиня поиск, тех разбойников поймал, только без позволения оренбургского губернатора за реку Яик переехать я не в состоянии (не имею права).

– Мы и со своими силами справимся, не заимствуя вашей, – отвечали Симонов и Бородин. – Мы и тем довольны, что вы приехали сюда на совет.

Не довольствуясь таким ответом, Нуралы-хан по возвращении в свой стан отправил посланного в Оренбург с письмом к Рейнсдорпу, в котором писал, что «мы, на степи находящиеся люди, не знаем: сей ездящий вор ли или реченный государь сам? А для того, что он называется государем, послан был от меня под одним претекстом нарочный, который, возвратясь, объявил мне, что какой он человек не знает и не опознал, токмо борода у него русая. Однако из-за сего думал я каким ни есть случаем поймать его, только без вашего известия на то не поступил»[558].

Пользуясь, конечно, случаем, Нуралы просил губернатора возвратить его аманатов, отогнанный скот и бежавших из орды рабов. Как чистый азиат, привыкший главнейшую часть переговоров вести на словах, чтобы в случае нужды можно было отказаться от заявленного, Нуралы поручил своему посланному сказать Рейнсдорпу, что он готов собрать до пяти тысяч человек киргизов, идти с ними по следам самозванца и разбить его. Губернатор отвечал, также на словах, что в помощи хана нет надобности, что для разбития «злодея» довольно и одних русских войск[559]. В ответе же своем Рейнсдорп писал хану[560]: «Бывший император Петр III, как всему свету известно, в Санкт-Петербурге скончался, и тело, в засвидетельствование кончины его, нарочно дней с семь на парадном месте лежало, которое я сам видел и руку его целовать удостоился. А тот, который в войске яицком проявился, плут и злодей, беглый донской казак именем Емельян Пугачев, коего указом ее императорского величества сыскивать и поймать велено.

И так, уверяя вас, высокопочтенного хана, прошу, ежели сей злодей, с приобщившимися к нему при поиске здешних команд, паче чаяния на вашу сторону перебежит и будет искать вашего покровительства, то подчиненным вашим киргиз-кайсакам велеть их разбить и переловить, а особливо оного плута самозванца, и выдать в здешнюю сторону, за что вы, высокопочтенный хан, не только высочайшего ее императорского величества благоволения, но и награждения удостоены быть можете.

Хотя я с вами, высокопочтенным ханом, и весьма свидеться бы желал, но когда обстоятельства не допустили, то остаюсь с сожалением. Однако прошение ваше по справедливости удовольствовать не премину…»

Нуралы-хан остался недоволен ответом Рейнсдорпа и откочевал со своими улусами в глубь степи, а оставшиеся без хана киргизы, переправляясь через Яик, производили грабежи в пограничных селениях.

Отклонив содействие киргизского хана и считая достаточным для уничтожения Пугачева тех сил, которые были в его распоряжении, Рейнсдорп отправил навстречу самозванцу бригадира барона Билова с отрядом, состоявшим всего из 410 человек с шестью полевыми пушками[561] и с открытым ордером, в подкрепление своего отряда, брать в лежащих на пути укреплениях и форпостах столько людей, сколько он признает нужным. Билову предписано было идти с отрядом к Илецкому городку, нагнать «злодейскую толпу», разбить и мятежников переловить, «а особливо упомянутого Пугачева, обещая в награждение ежели кто живого поймав представит, дачею из казны пятисот, а буде мертвого, то двухсот пятидесяти рублев»[562].

Для содействия барону Билову было приказано полковнику Симонову составить сборный отряд из частей 6-й и 7-й легких полевых команд и, поручив его майору Наумову, отправить к Илецкому городку. Сверх того, 500 человек калмыков из Ставрополя должны были идти прямо на соединение с Биловым и Наумовым, а для подкрепления Оренбурга вытребованы из ближайших селений 500 человек башкирцев и 300 человек сеитовских татар[563].

Делая все эти распоряжения, Рейнсдорп и не подозревал, что, в сущности, он хлопочет для Пугачева и что большая часть калмыков, башкирцев и татар, отправляемых на театр действий, перейдут на сторону самозванца и увеличат его силы.

Барон Билов выступил из Оренбурга 24 сентября; он не особенно торопился своим движением и только к ночи 25 сентября пришел в Татищеву крепость, находившуюся от Оренбурга в 64 верстах. Утром 26-го числа он двинулся к Нижнеозерной крепости и, пройдя 18 верст, получил рапорт от майора Харлова, которым тот доносил, что отправленная им в Рассыпную крепость команда, под начальством капитана Сурина, разбита мятежниками и он остался в крепости «безлюден». Харлов просил помощи, но барон Билов, узнав о приближении Пугачева к Нижнеозерной крепости и определяя, по слухам, силы самозванца в 8 тысяч человек, советовал ему спасать себя как знает[564], а сам остановился в поле и не знал, на что решиться. Вслед за тем прибежали два казака, заявившие, что Пугачев уже взял Нижнеозерную крепость. Барон Билов приказал тогда сотнику Падурову «сделать из обоза осаду», опасаясь, чтобы самозванец не атаковал его врасплох. «И так, приняв все предосторожности, простояли до полуночи, люди без сна, а лошади без корма». Видя изнеможение людей, Билов спрашивал офицеров: что делать? И все единогласно решили возвратиться в Татищеву крепость и там ожидать прибытия мятежников[565].

Расположенная на горном увале, при речке Камыш-Самаре, за полверсты от ее впадения в реку Яик (Урал), Татищева крепость была построена неправильным четырехугольником, обнесена бревенчатою стеной, рогатками и имела по углам деревянные батареи. В крепости насчитывалось до 200 обывательских домов и находился комендант, бывший вместе с тем и начальником части Яицкой линии.

Находясь на сообщении Оренбурга с Самарской линией и Ликом, Татищева крепость считалась главным опорным пунктом Яицкой линии, и потому в ней находились склады амуниции, денежная казна, артиллерия и другие запасы. Гарнизон крепости был значительно более всех остальных укрепленных пунктов, и с начала весны и до глубокой осени для службы в Татищевой крепости призывались крещеные калмыки и башкирцы, сменяемые погодно[566]. Одним словом, с возвращением Билова в Татищеву крепость гарнизон ее состоял не менее как из тысячи человек и 13 орудий.

В ожидании приближения Пугачева ставропольские калмыки, находившиеся в отряде бригадира Билова, все, за исключением двух человек, ушли из крепости, а наутро, 27 сентября, в Татищевой увидели, что версты за три на горах показалась толпа мятежников. Комендант крепости, полковник Елагин, как человек храбрый, предлагал Билову выйти из крепости и встретить мятежников в поле, но Билов не согласился, и тогда полковник Елагин выслал из крепости для разведывания о неприятеле и определения сил мятежников одного офицера и с ним человек 30 пехоты и 20 казаков при одном орудии. Едва только команда эта отошла на незначительное расстояние от Татищевой, как была атакована и почти уничтожена: офицер был убит, нижние чины захвачены в плен, и только солдат 4-го оренбургского батальона Степан Колесников с тремя товарищами успели спастись и увезти в крепость пушку. Вслед за ними подъехали человек шесть или семь яицких казаков и требовали, чтобы к ним было выслано из крепости столько же человек для переговоров. Бригадир Билов приказал сотнику Падурову выслать человек десять оренбургских казаков. Переговоры продолжались недолго.

– С нами едет государь Петр Федорович, – говорили депутаты Пугачева, – так смотрите же, ребята, сдайтесь ему без сопротивления. Если вы не сдадитесь, то мы принуждены будем сделать вам кровопролитие.

– Какой там у вас Петр Федорович? – отвечали оренбургские казаки. – Всем известно, что он давно скончался.

– Нет, это неправда; он точно жив, и если у вас есть такой человек, который его знавал прежде, так пошлите его с нами; государь ничего дурного с ним не сделает, а еще будет рад.

Оренбургские казаки отказались исполнить последнее требование и, возвратившись в крепость, передали барону Билову содержание переговоров. Последний выслал казака сказать депутатам Пугачева, что все это «враки».

– Государя Петра III нет больше на свете, – говорил посланный со слов Билова, – а это самозванец и бродяга, беглый донской казак Емельян Пугачев. Мы точно это знаем, а потому и не может никогда статься, чтобы мы почли бродягу за государя.

– Когда вы так упорствуете, – отвечали мятежники, – то после на нас не пеняйте.

Переговоры были прерваны, и в крепости заметили, что часть толпы направляется к вершинам реки Камыш-Самары. Бригадир Билов приказал тогда сотнику Падурову со всеми оренбургскими казаками выехать в поле и рассыпаться по степи, надеясь тем устрашить мятежников. Как только казаки показались из крепости, толпа Пугачева открыла по ним огонь, и бригадир Билов послал Падурову приказание возвратиться обратно, но тот вместе с казаками передался на сторону самозванца. На выстрелы мятежников отвечали огнем из крепостных орудий, но ядра не вредили их толпе, а переносились через головы. Пугачев разделил свои силы на две части: одна, под начальством Андрея Витошнова, двинулась в атаку снизу Яика, а другая, под предводительством самого самозванца, направилась с верховой стороны. Бригадир Билов успел отбить эту атаку, и тогда Пугачев, заметив близ крепостной стены стоги с сеном, приказал зажечь их, и как в то время ветер был на крепость, то за стогами скоро загорелись сараи, а потом бревенчатая ограда крепости и дома обывателей. Большинство защитников бросилось тушить пожар и спасать свои семейства и имущество, а мятежники, воспользовавшись этим, стали перебираться через палисад и рогатки в крепость. Бригадир Билов и комендант полковник Елагин с женой были убиты. Дочь Елагина, бывшая в замужестве за погибшим Харловым, была захвачена в плен, а гарнизон не оказал почти никакого сопротивления; солдаты бросали ружья и были выведены из крепости в поле. Там в одной общей и нестройной куче собралось их человек триста, по которым, для страху, мятежники сделали три выстрела и убили нескольких человек[567].

Объехав Татищеву крепость, Пугачев приказал тушить пожар, снять годные пушки, забрать весь наличный порох, снаряды и затем отправился к толпе пленных. Впереди самозванца бежали яицкие казаки, чтобы предупредить солдат о скором его прибытии.

– Становитесь на колени, – кричали они, – государь едет!

Толпа пала на колени и скоро увидела пред собою Пугачева, одетого в красный казачий кафтан, обшитый галунами.

– Что вы наделали? – спрашивал он грозно. – Разве вы меня не знаете? Ведь я ваш император Петр III. Станете ли вы мне служить верою и правдой?

– Станем, ваше величество! – отвечали солдаты.

– Если так, то Бог вас простит, и я, великий государь, вас прощаю; ступайте за мной.

Отъехав с полверсты от крепости, Пугачев остановился на лугу и послал за священником, для приведения к присяге пленных. Он потребовал к себе составителя присяги сержанта Дмитрия Николаева, но оказалось, что его утопили яицкие казаки за то только, что он был из дворян и стал близким человеком к самозванцу. Тогда Пугачев призвал к себе Ивана Почиталина и по прибытии священника Симеона со крестом и Евангелием приказал ему читать присягу, по окончании которой всем пленным были острижены волосы и приказано именоваться государевыми казаками[568].

В Татищевой Пугачев успел захватить значительную сумму денег, большой склад амуниции, провианта, соли, вина и несколько орудий, лучших изо всех, находившихся на Яицкой линии.

Падение Татищевой крепости имело весьма важное влияние на последующие действия. Овладев довольно сильным и важным по своему положению пунктом, Пугачев являлся уже не простым разбойником, а грозным врагом, пред которым не могла устоять ни одна из лежавших на пути крепостей и городков.

«Что касается мелких городов, – доносил императрице капитан-поручик Савва Маврин[569], – которые злодей разорил до основания, то брать ему их столь легко можно было, как грибы. А хотя в них в каждом и были воинские команды, но только одно название, а душа, коя должна быть в том звании, давно на небесах, следственно не близко, а вселить оную надобно. В доказательство тому довольно и сего: когда в губерниях служивые люди большей частью хлебопашцы, как же в Сорочинской, Татищевой, в Сакмаре и прочих крепостях не быть промышленникам, да они в том и невиновны, для того, что все командиры в оных местах имеют свои хутора и живут помещиками, а они их данники. Крепости же только одно название имеют, а чем были ограждены, давно сгнило и в развалинах. Но кто сему неприсмотру виновен, о том, должен кто ни есть быть сведом и дать вам, всемилостивейшая государыня, отчет. А потому и должно быть разделение, ибо великая разница жить в службе для себя и служить отечеству с пользою, а чрез то сделать угодность вашему величеству».

Положение Татищевой давало возможность Пугачеву двинуться или к Оренбургу, или к Казани, и конечно, если бы он обладал достаточным соображением, то, видя к себе столь большое сочувствие, он двинулся бы не на окраину России, под Оренбург, а в центр, к Казани, и тогда, при отсутствии там войск, мог произвести такое замешательство, результат которого трудно и предвидеть. Насколько опасно было бы последнее движение Пугачева, мы увидим из общего очерка хода действий, а теперь должны сказать, что Пугачевым в дальнейших действиях не руководили никакие соображения: он шел куда вели его яицкие казаки, в понятиях которых овладение Оренбургом, как главным пунктом края, было первою и самою главной целью. К Оренбургу они шли еще и потому, что в случае неудачи имели путь отступления и могли бежать в Золотую Мечеть, Персию или Турцию, куда и звал их Пугачев…

После трехдневного пиршества, пьянства и неистовств в Татищевой Пугачев двинулся к Чернореченской крепости. На половине пути мятежники остановились на хуторе статского советника Рычкова, где всю скотину и домашних птиц перерезали, людей и лошадей забрали с собой, а строение выжгли. Престарелый комендант Черноречья, премьер-майор Краузе, отдав в отряд Билова большую часть гарнизона, остался с людьми больными и к службе неспособными. Еще задолго до приближения Пугачева он донес о том губернатору и получил от Рейнсдорпа приказание со всеми оставшимися людьми перейти в Оренбург. Краузе оставил Чернореченскую крепость, по большая часть живших там казаков не согласилась идти с ним, и когда пришел самозванец, то встретили его с хлебом и солью.

В Чернореченской крепости явилась к Пугачеву дворовая девка капитана Нечаева, взятого в плен в Татищевой крепости[570], и жаловалась самозванцу на жестокое обращение с нею господина. Пугачев приказал повесить Нечаева, а девку оставил при себе, «которая и была всегда при нем в стряпухах»[571].

Быстрые успехи самозванца произвели огромное впечатление на разнохарактерное население Оренбургской губернии, и пример Падурова под Татищевой подействовал на многих: командированные в числе 500 человек башкирцы не пришли по назначению и предались самозванцу, а 300 человек сеитовских татар, посланные к Билову, возвратились в Оренбург, жители которого с ужасом узнали о падении Татищевой, разбитии отряда Билова и о занятии Пугачевым Чернореченской крепости. Всего 28 верст отделяли теперь самозванца от Оренбурга, и на этом пространстве не было ни одного пункта, способного оказать сопротивление мятежникам: город прямо подпадал под их удары, а между тем и он находился почти в беззащитном состоянии. За выводом большей части полков в действующие армии, вся Оренбургская губерния охранялась тремя легкими полевыми командами[572], несколькими гарнизонными батальонами и местным казачьим населением. Все это было разбросано на огромном протяжении пограничной линии, охранявшей наши пределы от хищничества степных народов, и, следовательно, не могло быть скоро сосредоточено. Поэтому на первый случай генерал Рейнсдорп предписал: 1) коменданту Верхнеозерной дистанции, бригадиру Корфу, командировать в Оренбург с пяти крепостей его дистанции по 20 человек, и 2) оренбургскому обер-коменданту, генерал-майору Валленштерну, собрать немедленно в город всех солдат из ближних отлучек и указать каждому батальону, куда собираться по тревоге.

Сообщив 24 сентября о появлении Пугачева и об угрожающей опасности губернаторам сибирскому, казанскому, астраханскому и в подведомственные ему провинциальные канцелярии[573], генерал Рейнсдорп, на другой день после падения Татищевой крепости, и именно 28 сентября, собрал совет, в состав которого были приглашены: обер-комендант, генерал-майор Валленштерн, подполковник и легких войск войсковой атаман Могутов, действительный статский советник Старов-Милюков, коллежские советники Мясоедов и Тимашев и директор пограничной таможни Обухов. Совещавшиеся положили: 1) у находящихся в Оренбурге конфедератов отобрать оружие и отправить их тотчас же по линии в безопасные места, «даже до Троицкой крепости», где велеть содержать их под строгим смотрением; 2) все мосты чрез Сакмару разломать и «комяги» сжечь или, разломав, пустить вниз по реке, дабы неприятель употребит их для себя не мог; 3) сеитовских татар, живших в особой слободе, известной под именем Каргалы, взять всех в город и «велеть им по партиям переезжать», причем тех, которые имеют оружие, подчинить коллежскому советнику Тимашеву, а безоружных употреблять для тушения пожаров; 4) привести в исправное состояние артиллерию, снабдить ее всем необходимым и поручить в полное распоряжение действительного статского советника Старова-Милюкова, бывшего прежде полковником артиллерии; 5) разночинцам, имеющим ружья, назначить места для обороны крепости, а безоружных определить для тушения могущего случиться внезапно пожара. Первых подчинить обер-коменданту, в помощь которому назначен коллежский советник Мясоедов, а безоружных подчинить директору таможен Обухову; 6) «вследствие того, г. обер-коменданту дать строжайшие приказы, чтобы никто от тех мест, где кто назначен, хотя бы где и пожар увидели, отнюдь не отлучались, а буде кто отлучится, того, в страх другим, застрелить, и 7) все слабые места города, которые требуют укрепления, велеть вышереченному статскому действительному советнику Старову-Милюкову тотчас осмотреть, и если бы к перелазу способные усмотрены были, оное к предостережению надлежащим образом учредить»[574].

Последнее было особенно необходимо, потому что укрепления Оренбурга были в весьма плохом состоянии. Правда, что в Петербурге считали Оренбург крепостью, построенной по всем правилам инженерного искусства и вооруженной 70 орудиями разных калибров. Укрепления Оренбурга состояли из десяти земляных бастионов и двух полубастионов, примыкавших к крутому, правому берегу реки Яик. Между бастионами было устроено четыре выхода из города: северный, или главный, на казанскую или новомосковскую дорогу; восточный – на Егорьевскую слободу, находившуюся тотчас за городским рвом, и два западных выхода: один за Меновой двор за рекой Яик, а другой по дороге на Чернореченскую крепость. Таков был план крепости, для постройки которой одиннадцать лет жили в Оренбурге инженерные генерал-майоры: сначала Этингер, а потом Дирисен, успевшие одеть камнем только три бастиона, а остальные не были даже окончательно насыпаны. Забота их о скорейшем приведении работ к окончанию была так мала, что ров, окружающий город, был настолько завален песком, глиной и землей, что в некоторых местах туземцы переезжали его на телегах, в других – верхами, и только там нельзя было пробраться в город, где ко рву прилегала каменная стена. Ров не был обнесен ни рогатками, ни палисадом, а в крепостных воротах не было затворов[575].

В таком виде крепость не могла оставаться в ожидании прибытия мятежников, и потому тотчас же приступлено к очищению рва, к устройству в разных местах рогаток и решено городские ворота завалить навозом. С этою целью «у каждых ворот нарочно навоз был заготовлен»; но вскоре распоряжение это было отменено, как ненужное и затруднительное.

Тогда же приведена была в известность численность защитников, между которыми и распределены пункты обороны города. При этом оказалось, что со всевозможными натяжками для защиты Оренбурга можно было собрать 2906 человек[576], из которых собственно регулярных солдат было только 174 человека[577], гарнизонных – 1314 человек, рекрут – 105, казаков – 467, татар – 350 и отставных солдат вместе с обывателями 496 человек. Из этого числа гарнизонные солдаты были по преимуществу люди престарелые и плохо вооруженные, рекруты только что собраны и не обучены, татары ненадежны, отставные солдаты калеки, а обыватели вовсе не вооружены. Что же касается большей части офицеров, говорит современник, «то о том лучше я умолчу»[578].

С таким гарнизоном, состоявшим из стариков, людей неподвижных или не бывавших на войне, Рейнсдорпу трудно было выйти в поле и без обоза, с плохим вооружением действовать против конного неприятеля, не имеющего точно определенной цели и быстро возраставшего в численности своих сил.

Почти ежедневно в Оренбурге получались известия, что соседние селения инородцев принимают сторону мятежников, а 30 сентября было получено донесение коменданта Верхнеозерной дистанции бригадира Корфа о замешательстве между находящимися на службе калмыками, которые, по его словам, самовольно уходят с форпостов. Генерал Рейнсдорп предложил Корфу собрать с форпостов всех людей и орудия в Верхнеозерную крепость, гарнизон Пречистенской крепости с орудиями отправить в Оренбург, а находящимся в его дистанции конфедератам «толковать, если они против неприятеля с ревностью поступать будут и усердие свое в верности докажут, то об отпуске их в отечество к ее императорскому величеству представлено будет»[579].

При таких условиях оренбургский губернатор совершенно основательно оценил значение Оренбурга и важность удержания его за собою; но, решившись защищать город, Рейнсдорп сделал большую ошибку, что не обеспечил жителей провиантом, который, по словам Рычкова, оставался в брошенной Чернореченской крепости и, сверх того, мог быть закуплен у окрестных обывателей, в течение нескольких дней свободно приезжавших в город «с хлебом и со всяким харчем»[580].

Если затем оренбургский губернатор, вопреки мнению некоторых исследователей этой эпохи, и не подлежит упреку относительно военных мер, им принятых, то политические его действия ниже всякой критики: это ряд ошибок, послуживших к усилению Пугачева.

Скрывая весьма долгое время от жителей истинное положение дел, Рейнсдорп лишил их возможности запастись продовольствием и дал пищу различного рода толкам, особенно усилившимся с появлением в городе агента самозванца.

После овладения Чернореченской крепостью Пугачев отправил в Оренбург захваченного в Черноречье отставного сержанта Ивана Костицына и находившегося в Рассыпной крепости ссыльного Семена Демидова. Он поручил им подговорить жителей, чтобы сдались без сопротивления, и если представится случай, то убить губернатора. Подъехав к Оренбургу, Демидов из боязни вернулся обратно в стан самозванца и «сказал ложно, что в городе был и уговаривал жителей, но они на то не соглашаются»[581], а сержант Костицын пробрался в город и, пока его схватили, успел поработать в пользу мятежников.

По городу стали ходить слухи, что Пугачев не простой казак, а «другого состояния», и что Петр III действительно жив и успел скрыться из Петербурга. Для рассеяния этих толков Рейнсдорп приказал Оренбургской губернской канцелярии написать воззвание к жителям, которое в воскресенье, 30 сентября, и было прочитано во всех церквах по окончании службы.

Воззвание это было следующего содержания[582]:

«По указу ее императорского величества, из Оренбургской губернской канцелярии публикация.

Известью учинилось, что о злодействующем с яицкой стороны в здешних обывателях, по легкомыслию некоторых разгласителей, носится слух, якобы он другого состояния нежели как есть; но он злодействующий в самом деле беглый донской казак Емельян Пугачев, который за его злодейства наказан кнутом, с поставлением на лице его знаков; но чтоб он в том познан не был, для того перед предводительствуемыми им никогда шапки не снимает, почему некоторые из здешних, бывших у него в руках, самовидцы, из которых один, солдат Демид Куликов, вчера выбежавший, точно засвидетельствовать может. А как он Пугачев с изменнической его толпой, по учинении некоторым крепостям вреда, сюда идет, то по причине того ложного разглашения всем здешним обывателям объявляется, что всяк сам из поступков может понять, что он Пугачев злодей и как изверженный от честного общества, старается верноподданных ее императорского величества честных рабов поколебать и ввергнуть в бездну погибели, а притом имением их обогатиться, как то он в разоренных местах и делает. В предварение чего всякий увещевается; во время наступления его с изменнической толпой стараться, для сохранения общества, дому и имения своего, стоят против толпы его до последней капли крови своей, так, как верноподданным ее императорского величества рабам надлежит и присяжная каждого должность обязывает, и отнюдь никаким ложным разглашениям не верить».

Одновременно с чтением этой публикации в церквах губернатор поручил обер-коменданту объявить ее и войскам, с подтверждением, чтобы каждый добросовестно исполнял «присяжную свою должность» и с назначенного ему места до последней капли крови не отступал. Все войска были расставлены вдоль оборонительной линии укреплений, разделенной на семь участков, причем к каждому из 70 орудий было назначено по пяти человек прислуги[583].

Публикация губернской канцелярии не успокоила населения, а, напротив того, разъяснила ему всю угрожающую опасность, для устранения которой войск было недостаточно, и жители призывались к самозащите. С другой стороны, «публикация» послужила в пользу Пугачева, не имевшего на лице наложенных знаков, скрываемых под шапкой. Оренбургские жители, показывал впоследствии Пугачев[584], «твердили часто, что я Пугачев и беглый казак, однако же мои не верили и говорили противное. Тут же говорено было, да и письменно знать дано, что будто я бит кнутом и рваны ноздри, а как оного никогда не было, то сие не только в толпе моей разврату не причинило, но еще уверение вселяло, ибо у меня ноздри целы и потому еще больше верили, что я государь».

Таким образом, Рейнсдорп сделал важную ошибку, допустив ложь в столь серьезном деле; но ошибка эта была не единственная, и вслед за чтением публикации была сделана вторая. Но совету коллежских советников Мясоедова и Тимашева губернатор поручил последнему потребовать ссыльнокаторжного Хлопушу к себе в дом, куда и сам вскоре приехал[585]. Хлопуша был человек, лет двадцать воровавший и разбойничавший в пределах Оренбургской губернии, человек с вырванными ноздрями, с поставленными на лице знаками, два раза бегавший из Сибири, четыре раза битый кнутом и, наконец, содержавшийся скованным по рукам и ногам в Оренбургском остроге[586].

– Я посылаю тебя, Хлопуша, на службу, – говорил Рейнсдорп, – возьми ты четыре указа и поезжай в толпу Пугачева: один отдай яицким казакам, другой илецким, третий оренбургским, а четвертый самому Пугачеву; рассказывай всем, что он не государь, и если подберешь партию, то постарайся увезти Пугачева в Оренбург.

Хлопуша, конечно, охотно согласился снять с себя кандалы и получить свободу. Ему были переданы не указы, а увещевательные письма, подписанные наличными генералами и штаб-офицерами. В этих письмах Рейнсдорп и все подписавшие их уговаривали казаков, не вдавая себя в обман и «не ввергаясь в вящую свою погибель», отстать от самозванца. Чтобы не смешать писем и знать, какое кому адресовано, Хлопуша разложил их по разным карманам и ночью отправился к Пугачеву, который не воспользовался, по-видимому, выгодами своего близкого положения к Оренбургу и на несколько дней отдалился от города.

От Черноречья до Оренбурга было всего 28 верст, и если бы Пугачев шел не останавливаясь, то легко мог овладеть городом; но заявление Демидова, что жители Оренбурга не соглашаются его принять, заставило Пугачева подумать об увеличении своих сил, и потому он охотно принял приглашение татар Саудовской слободы побывать у них, а затем, с тою же целью увеличения своей толпы, он решил соединиться с яицкими казаками, жившими в Сакмарском городке. Повернув в левую сторону, самозванец двинулся степью на Сеитовскую слободу, известную также под именем Каргалинской, и тем дал возможность жителям Оренбурга и его гарнизону приготовиться к защите.

По дороге к Каргалу Пугачев разграбил многие хутора, в том числе и губернаторский, только за год пред тем построенный, богато отделанный и состоявший из 12 прекрасных комнат. При хуторе была «с хорошим украшением» церковь, в которую яицкие казаки и татары въезжали верхом на лошадях и разграбили богатую ризницу со всей утварью. Впоследствии у пойманных мятежников находили образа, писанные на холсте, вместо потников под седлами, «а у распятия Господня, которое над царскими дверьми стояло, усмотрен гвоздь в уста пробитый».

Поместившись на несколько часов в губернаторском доме и устроив здесь попойку, Пугачев приказал перебить все стекла в окнах и зеркала, изрубить стулья, столы, канапе и кровати. Шелковые занавески и сукно, которым были устланы полы, мятежники взяли с собою[587].

– Вот, господа, – говорил самозванец, смотря на разрушение прекрасного дома, – как славно живут мои губернаторы, а на что им такие покои, когда я сам, как видите, живу просто.

В полдень 1 октября Пугачев со своей толпой приехал в деревню Каргалу, где жители давно приготовились к встрече: на площади разостлали ковер и поставили парадный стул. Как только Пугачев подъехал и стал слезать с лошади, двое татар подхватили его под руки, а все остальные, сняв шапки, пали на землю и лежали до тех нор, пока самозванец не сел на приготовленный ему стул.

– Вставайте, детушки, – говорил Пугачев, ободряя жителей, – где у вас люди хорошие (т. е. почтенные представители)?

– В Оренбург все забраны, – отвечали татары и стали подходить к самозванцу и целовать протянутую им руку.

Приглашение татар зайти в их Каргалинскую слободу навело самозванца и его ближайших советников на мысль, что и прочие инородцы также добровольно и охотно покорятся их власти. «По настоянию Овчинникова, – говорил Пугачев[588], – и одним словом всех яицких казаков и каргалинских татар», он решился отправить указ башкирцам, и 1 октября каргалинский татарин скакал в Башкирию с указом самозванца следующего содержания[589]:

«Я во свете всему войску и народам учрежденный великий государь, явившийся из тайного места, прощающий народ и животных в винах, делатель благодеяний, сладкоязычный, милостивый, мягкосердечный российский царь император Петр Федорович во всем свете вольный, в усердии чист и разного звания народов содержатель и проч., и проч., и проч.

На сем свете живущему в городах и крепостях мне подданному, благодетельному и продерзательному народу с домашними, т. е. с детьми и женами, объявляется сей мой указ во всех сторонах, как-то: на всех дорогах, местах, деревнях, на перекрестках и улицах публикуется.

За нужное нашел я желающим меня показать и для отворения на сих днях пространно милостивой моей двери, послать нарочного к башкирской области старшинам, деревенским старикам и всем малым и большим; тем как гостинец посылаю мои поздравления. Заблудившие и изнуренные, в печали находящиеся, но мне скучавшие услыша мое имя, ко мне идти, у меня в подданстве и под моим повелением быть желающие, безо всякого сумнения идите и как прежде сего ваши отцы и деды моим отцам и дедам же служа выходили против злодеев в походы, проливали кровь, а с приятелями были приятели, так и вы ко мне верно, душевно и усердно, безсумненно к моему светлому лицу и сладкоязычному вашему государю, для похода без измены и применения сердцов и без криводушие в подданство и в мои повелении идите. А особливо первая надежда на Бога на сем свете, мне, вольному вашему государю, служа, душ ваших не пожалейте, против моего неприятеля проливать кровь, когда прикажется быть готовым, то изготовьтесь. А что верно я, то для уверения вас своей рукой во все стороны, как то и к вам указы посылал.

Слушайте! когда на сию мою службу пойдете, так и я вас помилую, а что я ваш подлинно милостивый государь, признавайте и верьте. Ныне я вас, во-первых, даже до последка землями, водами, лесами, жительствами, травами, реками, рыбами, хлебом, пашнями, денежным жалованьем, свинцом и порохом, как вы желали, пожаловал по жизнь вашу и пребывайте так, как степные звери в благодеяниях и продерзостях, всех вас пребывающих на свете освобождаю и даю волю детям вашим и внучатам вечно.

Повеления мои послушайте и исполните. А что точно ваш государь сам идет, то с усердием вашим, для смотрения моего светлого лица встречу выезжайте. А я уповаю на Бога и вам подтверждаю: от таких продерзостей размышляя, на себя сумнения не возлагайте. Когда же кто на приказания боярские в скором времени положась изменит и повстречается моему гневу, то таковые от меня благодеяния уже не ожидайте и милости не просите и к гневу моему прямо не идите. Сие действительно Божиим именем под присягою я сказываю, после истинно не прощу.

Доброжелатель великий император государь Петр Федорович и царь сам третий руку приложил.

Сей мой указ писан и скреплен по исходе сентября месяца во вторник, то есть в Покров»[590].

Отправив этот указ и приказав всем каргалинским татарам приготовиться к походу, Пугачев 2 октября направился к Сакмарскому городку.

За несколько дней до его прихода была прислана в городок из Оренбурга небольшая команда Алексеевского полка при двух офицерах, которым атаман Донской сдал бывшие в городке четыре пушки, порох и боевые заряды, а сам уехал в Оренбург. Недостаток войск в Оренбурге заставил Рейнсдорпа вытребовать эту команду обратно, приказать всем престарелым и малолетним казакам с семействами переселиться в Красногорскую крепость, а атаману Донскому со служащими казаками, оставив только в городке 20 человек для почтовой гоньбы, идти в Оренбург. Так как атамана Донского не было в городке, то оставшийся после него старшим есаулом Яков Крушин собрал к себе престарелых казаков и приказал им приготовиться к переселению с семействами в Красногорскую крепость.

– Зачем нам туда идти? – говорили казаки. – Пойдем лучше в Оренбург.

Казаки просили Крушина съездить в Оренбург и испросить на то позволение губернатора. Возвратившись в тот же день обратно, Крушин объявил, что ему приказано забрать из города порох, все снаряды и идти в Оренбург только со служащими казаками.

– А вы как хотите, – говорил он старикам, – буде желаете, то идите в Красногорскую крепость, а если не желаете, то оставайтесь дома.

Положив орудия и припасы на подводы и взяв всех служащих казаков, Крушин отправился в Оренбург, а для почтовой гоньбы и управления престарелыми и малолетками оставил станичного писаря Ивана Бородина.

В ночь с 1 на 2 октября приехали в Сакмарский городок несколько человек яицких казаков, в том числе Максим Шигаев и Петр Митрясов, шурин Донского. Остановившись в доме атамана, они поручили Дмитрию Донскому, отцу атамана, собрать к себе народ. Увидев в числе собравшихся священника Ивана Михайлова, Шигаев и Митрясов обратились прежде всего к нему.

– Здравствуй, батюшка, – говорили они, – мы приехали к вам с указом от государя.

– Государь скончался, – заметил священник.

– Врешь, батька, он жив, а вместо него погребен другой; вот и указ его, читай.

– Я плохо вижу, – отвечал священник.

Тогда прибывшие предложили прочитать указ писарю Бородину. Под предлогом глазной болезни Бородин также отказался от чтения, и бумага эта была передана жившему в Сакмарском городке отставному солдату Степану Подхилимову. По прочтении манифеста, в котором требовалось, чтобы все были покорны и служили императору Петру III, яицкие казаки уехали, предупредив народ, что завтра будет в городок сам государь.

Наутро 2 октября приехало в Сакмарск человек 30 казаков и, объявив собравшемуся у станичной избы народу, что государь Петр Федорович с армией следует в городок, требовали, чтобы население встретило его с хлебом-солью. Сакмарцы повиновались. Поп Иван Михайлов взял крест, дьячок Максим Федоров – образ, а старики-казаки хлеб-соль и в сопровождении толпы пошли за город до околицы, где на избранном месте разостлали кошму (войлок), поставили на ней стол, положили на нем хлеб-соль, а для самозванца поставили стул. Как только показался Пугачев, ехавший верхом, население сняло шапки, а когда стал сходить с лошади, то все пали на землю. Самозванец приложился ко кресту, поцеловал хлеб-соль и сел на стул.

– Вставайте, детушки, – произнес Пугачев и протянул свою руку, которую сакмарцы, подходя поочередно, с почтением целовали.

– Где ваши казаки? – спросил самозванец.

– Одни на службе, а другие забраны в Оренбург, – отвечали ему, – а для почтовой гоньбы оставлено двадцать человек, да и тех здесь нет.

– Чтобы были, – сказал строго Пугачев, обращаясь к священнику, – для того тебе приказываю, что ты священник и атаман, а если не сыщете, то только и жить будете.

По окончании целования руки Пугачев сел опять на лошадь и при колокольном звоне отправился в городок, и прямо в церковь, где священник Михайлов служил молебен и упоминал имя императора Петра III. После молебна самозванец отправился в дом атамана, а большая часть его толпы, переправившись чрез реку Сакмару по мосту, расположилась лагерем недалеко от городка.

Старик Дмитрий Донской, отец атамана, приготовил обед для Пугачева и его приближенных.

– Если бы сын твой, – говорил ему самозванец, – был здесь и при своей команде, то обед ваш был бы высок и честен, но хлеб-соль твоя помрачилась. Сын твой какой атаман, если свое место покинул?

Сытно пообедав и пьяный, конечно, Пугачев хотел было достойным образом отблагодарить хозяина. Он приказал взять Дмитрия Донского и повесить за измену сына, но приближенные испросили помилование, и старик отделался тем, что был закован и посажен в станичную избу; дом же атамана был разграблен. Самозванец отправился в лагерь, где и ночевал. На другой день толпа задержала в разных местах трех человек, высланных из Оренбурга для разузнания о мятежниках. Пугачев приказал их повесить, а вслед за тем ему доложили о прибытии из Сакмарска казаков, оставленных для почтовой гоньбы. Самозванец обошелся с ними ласково и приказал им присоединиться к своей толпе[591].

– Сколько изволите приказать взять с собою провианта? – спрашивали казаки.

– Возьмите с собою краюшку хлеба, – отвечал Пугачев, – вы проводите меня только до Оренбурга.

Отпустив казаков обратно в городок для приготовления к походу, Пугачев остался с Шигаевым и среди разговора заметил, что к ним приближается человек с вырванными ноздрями и поставленными на лице знаками. То был Хлопуша.

Выйдя ночью из Оренбурга и зная, где искать самозванца, Хлопуша направился в свою родную слободу Берду и на дороге встретился со знакомым ему кузнецом Сидором.

– Не знаешь ли, где стоит Пугачев? – спросил он кузнеца.

– Он стоит на Старице реки Сакмары, на самом берегу, – отвечал Сидор, – а чтобы тебе приметно было, то увидишь повешенных трех человек.

Хлопуша отправился по указанию и, подойдя к Пугачеву и Шигаеву, поклонился.

– Ты что за человек и откуда? – спросил самозванец.

– Это, ваше величество, Хлопуша, самый бедный человек, – сказал Шигаев, – сидевший с каторжником в одном остроге в Оренбурге, когда судились яицкие казаки.

Хлопуша подал Пугачеву все четыре пакета, данные ему Рейнсдорпом. Самозванец приказал положить их к себе на стол и накормить Хлопушу, а сам отправился с молодыми казаками в степь, на скачку и джигитовку. Возвратившись в свою кибитку, Пугачев потребовал к себе Хлопушу.

– Кто ты и откуда? – повторил самозванец свой вопрос.

– Я оренбургский ссыльный и прислан к тебе от оренбургского губернатора, с тем чтобы в толпе вашей людям отдать указ, коим повелено, чтоб от тебя народ отстал и пришел к ее величеству с повинной, да и тебя бы изловили. Мне приказано также, чтоб у тебя сжечь порох и заклепать пушки, но я этого ничего делать не хочу, а желаю послужить вам верою и правдой.

– Разве лучше тебя, – говорил шутя Пугачев, – некого было губернатору послать?

– Я, ваше величество, этого не знаю, – отвечал Хлопуша.

– Знать, у губернатора только и дело, что людей бить кнутом да ноздри рвать.

Самозванец приказал своему секретарю Почиталину подать ему пакеты, принесенные Хлопушей, распечатал их и, показывая вид, будто читает, повертел пред глазами, а затем приказал разорвать и бросить в огонь.

– Что же ты, Хлопуша, – спросил Пугачев, – в Оренбург хочешь ехать обратно или у меня служить?

– Зачем мне, батюшка, в Оренбург ехать, я желаю вашему величеству служить.

– Полно, ты подослан к нам, – говорил Овчинников, – и, подметя все, уйдешь отсюда. Лучше скажи правду, а то повесим.

– Я всю правду сказал, – отвечал Хлопуша.

– Есть ли же у тебя деньги? – спросил самозванец.

– Четыре алтына только.

Пугачев вынул из кармана семь рублей, отдал их Хлопуше, чтоб он купил себе платье.

– Как издержишься, – сказал он, – приходи опять ко мне; также скажи, когда не будет у тебя хлеба.

Хлопуша поблагодарил и вышел, а Овчинников советовал Пугачеву не доверять словам присланного.

– Воля твоя, – говорил он, – прикажи его повесить; он плут, уйдет и все, что здесь увидит, там перескажет, а притом и людей наших станет подговаривать.

– Пусть его бежит и скажет, в этом худого нет; без одного человека армия пуста не будет.

Пугачев приказал только первое время следить за всеми действиями Хлопуши, и как доноса не было, то он скоро был освобожден от всякого надзора[592].

Двигаясь сначала на Каргалинскую слободу, а потом на Сакмарский городок, Пугачев, как человек вовсе незнакомый с географическим положением этих пунктов, имел в виду одну цель: увеличить свою толпу. Каргалинская слобода «имеющимся в ней дворовым числом» равнялась Оренбургу[593], и, следовательно не воспользоваться приглашением столь значительного населения значило отказаться от увеличения своих сил по крайней мере пятьюстами человек. Близ Каргалинской слободы находился Сакмарский городок, населенный 250–300 яицких казаков, от содействия которых отказаться также было невозможно, потому что все это были люди наиболее надежные, лучший контингент толпы мятежников[594].

Все это привело Пугачева в Сакмарский городок, но когда он занял его, то все-таки не заметил, что, кроме комплектования толпы, приобретались весьма важные выгоды. Мятежники овладели обоими берегами реки Сакмары и тем отрезали Оренбург от России, лишили его возможности снабдить себя продовольствием и тогда уже поставили город почти в блокадное положение. Из Сакмарска можно было следить за подкреплениями, идущими к Оренбургу, как с Самарской линии и московской дороги, так с Верхнеяицкой линии и из Сибири. Если бы Пугачев и его сообщники поняли важное стратегическое положение Сакмарского городка, то для обеспечения своего тыла оставили бы в нем часть своих сил и под прикрытием этого отряда могли свободно действовать под Оренбургом. Но двигатели мятежа поступили иначе: они забрали с собою из Каргалы и Сакмарска все население, способное носить оружие, и оставили в этих пунктах одних престарелых и детей[595].

Собираясь идти к Оренбургу и желая подготовить себе некоторый успех, Пугачев отправил в город два указа, из коих один был на имя губернатора, а другой на имя оренбургского атамана, подполковника Могутова. Самозванец обнадеживал атамана, что за верность и службу награжден будет кафтаном, реками, озерами, бородой, крестом и пр. Воззвание же к губернатору было следующего содержания:

«Сей мой именной указ Оренбургской губернской канцелярии и господину губернатору Рейнсдорпу и рядовым казакам и всякого звания людям мое именное повеление.

Как деды и отцы ваши служили предкам моим, так и вы послужите мне, великому государю, верно и неизменно до капли своей крови, а как я к Оренбургу к городу прибуду, так все с усердием могли соответствовать достойно лицу моему. Второе, когда вы исполните мое именное повеление и за то будете жалования чинами и напредки ваши рекой, и землею, и травами, и морями, и денежным жалованьем, и хлебным провиантом, и свинцом, и порохом, и вечной вольностью и повеление мое исполните со усердностью меня государя встречайте, то совершенно меня за оное приобрести можете к себе мою монаршескую милость. А ежели вы моему указу противиться будете, то вскорости восчувствуете на себе праведный гнев мой и власти Всевышнего создателя нашего и гнева моего избегнуть не может.

Никто тебя [губернатора] от сильные нашей руки защитить не может»[596].

В ответ на это из Оренбурга был отправлен 2 октября подписанный многими лицами указ следующего содержания[597]:

«Указ ее императорского величества самодержицы Всероссийской.

Находящимся при самозванце яицким и илецким казакам.

К крайнему всякого прискорбию, оказались вы в таком состоянии, что, забыв страх Божий и учиненную в верности ее императорскому величеству присягу, поверя лестному и совсем на лжи основанному представлению самозванца, отважились на такое злое и богомерзкое дело, о коем всяк, разум имеющий, без внутреннего содрогания пребыть не может, что вы, пристав к нему, как ослепленные погружаете себя у Бога и у целого света во глубину погибели. Но как таковым должно напоследок прийти во свет разума и самого себя познание, то вас все здешнее общество прилежно увещевает от всех производимых вами злых дел совершенно отстать и быть на свете человеками. А как вы очень важное преступление уже учинили, то вот вам к утолению высочайшего ее императорского величества гнева средство: реченного самозванца постараться поймать и представить, через что можете удостоить себя в том вашем злодеянии здешнего у ее императорского величества предстательства, которое, конечно, учинить не оставлено будет. А ежели сердце ваше так ожесточилось, что сие увещевание не проникнет, то остается непременно погибать вам, как в сем веке, так и в будущем. Причем дается вам знать, что упомянутый самозванец беглый из Казани донской казак, именем Емельян Пугачев, который пред сим в равномерном злодеянии в Астраханской губернии пойман и жестоко наказан был, следовательно, такому человеку, который честного общества извержен, мерзить и удаляться должно».

Конечно, переписка эта осталась без всяких последствий, и 3 октября передовые толпы мятежников показались в виду Оренбурга почти в то самое время, когда отряд майора Наумова втягивался в город.

Будучи отправлен полковником Симоновым в погоню за Пугачевым и имея в своем отряде 246 человек пехоты и 378 казаков[598], Наумов двинулся вверх по Яику. Не догнав мятежников и получив по дороге известие о значительном увеличении толпы самозванца, Наумов предпочел переправиться на противоположный берег реки Яика и прямо степью направился к Оренбургу. Прибытие Наумова было встречено жителями с большим восторгом и, по словам Рейнсдорпа, «Оренбургская крепость, в случае атаки, в состояние пришла» [599].

Глава 20

Появление Пугачева под Оренбургом. – Состояние Казанской губернии и меры к ее защите. – Петербург в конце 1773 года. – Известие в столице о появлении самозванца и его успехах. – Меры правительства к подавлению восстания. – Назначение генерал-майора Кара. – Инструкции, ему данные. – Первый манифест о Пугачеве. – Распоряжения Военной коллегии и сибирского губернатора по отправлению войск к Оренбургу.

При первых известиях о появлении Пугачева оренбургский губернатор, генерал Рейнсдорп, писал казанскому, фон Брандту, что намерения самозванца, по всей вероятности, заключаются в том, чтоб идти в Казанскую губернию «помещичьими жительствами, преклоняя на свою сторону крестьян и обольщая их дачею вольности».

Трудно сказать, на чем Рейнсдорп основывал свои предположения о дальнейших действиях самозванца; тем не менее сообщение это озадачило Брандта и вызвало с его стороны усиленную деятельность.

Казанская губерния была почти беззащитна: из трех гарнизонных баталионов, находившихся в Казани, большая часть была командирована для набора рекрут и для конвоирования арестантов, отправляемых в Сибирь огромными партиями. Оставшихся налицо нижних чинов так мало, доносил Брандт[600], «что не только поиску и истребления реченной сильной, злодейской шайке, но и обороны против их воровского нападения делать некем». На местное население в защите границ губернии полагаться было невозможно, потому что «земледельцы разных родов, а особливо помещичьи крестьяне, по их легкомыслию, в сем случае весьма опасны, и нет надежды, чтобы помещики крестьян своих с пользой могли употребить себе и обществу в оборону».

Всю надежду генерал Брандт возлагал на поселения оставных солдат, которые хотя не имели оружия и, «забыв военные обряды, совсем сделались мужиками», но на этот раз могли считаться единственными защитниками границ Казанской губернии. На этом основании наведывавшему поселениями отставных нижних чинов, генерал-майору Миллеру, было приказано собрать на первый раз от 200 до 500 человек и расположить их по реке Черемшан, протекавшей по границе губернии. Казанскому архиепископу Вениамину предложено, при помощи подчиненного ему духовенства, употребить все меры к отклонению населения от содействия самозванцу. Вениамин назначил 5 октября торжественное богослужение в соборе. Он выехал из монастыря в большом экипаже («берлине»), отделанном золотом, на шестерке лошадей в шорах. Кучер был одет в немецкий кафтан, с огромными обшлагами и в треугольной шляпе, а впереди ехали двое верховых в зеленых епанчах, один держал на руке архиерейскую мантию, а другой – посох. На паперти собора высокопреосвященный Вениамин надел мантию, взял в руки посох и вошел в церковь, а после литургии вышел к народу, публично проклял Пугачева и предал его анафеме[601]. Вслед за тем казанский архиепископ приказал отобрать от всех священников подписки в том, что они постараются своих прихожан «от помянутого противного и опасного всему обществу случая отвратить». Духовным правлениям и консисториям вменено в обязанность отправить священников по возможности в каждое село и поручить им убеждать население, что принявший на себя имя императора Петра III есть самозванец, беглый донской казак Емельян Пугачев, и что все, кто примут его сторону, будут преданы вечному проклятью[602].

Между тем генерал-майор Миллер успел собрать 730 отставных солдат, из коих 170 человек было конных, на собственных лошадях, и 560 человек пеших. Разделенные на два отряда, поселенцы были расположены: в Кичуевском фельдшанце и Черемшанской крепости, на половине пути от Кичуя до Ставрополя. На подкрепление их было прислано потом еще 224 человека, и 60 человек отправлено для защиты пригородов Тиинска и Ерыклинска. Сверх того, собрано было до 700 поселенных солдат, на обязанность коих возложено охранение своих жилищ, а для защиты устья Черемшана приказано спуститься на лодках по Волге команде в 30 человек, назначенных для сыску и преследования воров[603].

Получив известие о волнении в Башкирии, генерал Брандт отправил туда секунд-майора Тевкелева, который донес, что башкирцы изъявили ему усердное желание служить императрице и что он ничего сомнительного в них не видит. Успокоенный с этой стороны, казанский губернатор пригласил дворян вооружить своих людей сколько кто может и содействовать ему в охранении границ губернии. Дворяне откликнулись на призыв, вооружили дворовых людей и под предводительством Федота Михайловича Веригина отправились за реку Каму прикрывать границы Казанской губернии. «Хотели было, – писал Платон Любарский[604], – созвать охотников из конфедератов, но, известись, что они в Оренбурге неверность оказали, оставили их в покое». Взамен того приказано было уничтожить некоторые не особенно важные посты и возвратить нижних чинов, отправленных для приема и препровождения рекрут, причем находившиеся в Кунгуре и Хлынове должны были следовать в Казань, а из Пензы – в Симбирск[605].

Все эти меры лишь в слабой степени обеспечивали границы Казанской губернии, в особенности потому, что, но получавшимся ежедневно сведениям, сельское население в большинстве сочувствовало самозванцу.

«Удивления достойно, – писал Брандт[606], – что сей злодей такую на себя, как говорят, важность принял, что куда в крепость ни придет, всегда к несмысленной черни оказывает свое сожаление, якобы и подлинно государь о своих подданных, что он ничего доныне не знал, в каком они утеснении и бедности находятся. Теми своими льстивыми словами и обнадеживаниями и уловляет глупых сих людей. Почему, по легкомыслию подлого народа, если он скоро не истребится и ворвется в Казанскую губернию, не безопасно есть. И хотя он угрожает, что пойдет к Казани[607], однако ж, мнится, что он не оставит степи, и, конечно, будет, защищаясь с одной только стороны, стараться перейти через Волгу около Самары и пробраться к Дону в рассуждении том, что когда еще он, по поимке в Малыковке, содержался здесь под караулом, то допросом показывал, что недоброхотствующим яицким казакам говорил: если они согласятся идти на Дон, то для них приготовлены там и деньги[608]. Посему я теперь все силы напрягаю рассеянные батальоны и разные команды, елико можно, собрать, также дворян, с их людьми вооружи, приготовить: казанских у Камы, а симбирских у Волги, дабы не перепустить чрез них и наблюдать, в которую сторону кинется, и туды все силы обратить. Весьма предосудительно, что такой великий город, какой есть Казань, да и почти в самой Азии, где всегда должно быть в осторожности и другим прилежащим частям, в случае каких злодейских предприятий, вспоможение делать, а не имеет не только довольно военных людей, по самого нужного оружия и артиллерии, ибо когда потребовал ее, то в здешнем цейхгаузе нашел не больше двух единорогов, да и те посылаю к Миллеру, а еще осталось четыре пушки, но почти к употреблению негодные, которые также велел приготовить».

Что касается ручного огнестрельного оружия, то во всей Казани нашлись годных 143 ружья и 100 пар пистолетов, да и те принадлежали Московскому легиону. Отправив это оружие также в распоряжение генерала Миллера, казанский губернатор собрал все негодное оружие, хранившееся в складах, призвал к себе городских слесарей и приказал им исправить что было можно. По мере исправления ружья и пистолеты отправлялись партиями в Кичуй, но их было слишком мало, и потому генерал фон Брандт просил главнокомандующего в Москве князя М.Н. Волконского прислать ему оружие и войска, так как бывших в его распоряжении считал недостаточными для усмирения края и захвата самозванца.

Получив эту просьбу в шестом часу пополудни 8 октября, князь Волконский оценил вполне положение дел и, опасаясь, чтобы «пламя не вышло», на другой же день отправил в Казань 300 человек Томского полка с одним орудием[609]. Приказав им следовать на ямских подводах, Волконский сообщил об этом президенту Военной коллегии, графу З.Г. Чернышеву, и высказал мнение о необходимости потушить волнение как можно скорее[610].

Письмо московского главнокомандующего было получено в Петербурге в ночь на 14 октября, а вслед за тем были получены рапорты оренбургского и казанского губернаторов и тотчас же представлены императрице[611]. Известие о появлении самозванца и его успехах было совершенно неожиданно для столицы и значительно усиливало затруднительность положения, в котором находились правительство и сама императрица.

1773 год был не из блестящих годов в истории России и начался при самых неблагоприятных условиях. Еще с конца предшедшего и в течение всего этого года в Петербурге происходила борьба партий династических и политических, среди которых положение императрицы было крайне щекотливо. Недавний раздел Польши возбудил зависть держав, не принимавших участия в этом разделе, и вызвал интриги в особенности со стороны Франции.

Работая усердно в Константинополе и стараясь отклонить Порту от согласия на уступки, требуемые Россией, Франция в то же время обещала снабдить средствами короля шведского, дабы он явился опасным соседом России. Отношения наши к Швеции были до того натянуты, что в Петербурге принимались меры, необходимые на случай наступательных действий с нашей стороны в Финляндии. Галеры и все корабли в Кронштадте и Ревеле поспешно вооружались, все свободные полки сосредоточивались или в окрестностях Петербурга, или на границе, и даже вызвано было несколько полков из первой армии графа П.А. Румянцева, несмотря на то что подобный вызов значительно ослаблял армию, действовавшую на Дунае. «Мы, когда возвышаем наши требования [у турок], – писал граф П.А. Румянцев Обрезкову, – тогда не ищем тех способов, которые в таких случаях сущим суть подкреплением, то есть чтоб умножать свои силы против неприятеля, но паче их ослабляем в виду, так сказать, врагов, на то взирающих». По настоянию графа Румянцева хотя и приказано было возвратить взятые полки, но время, когда они могли быть полезны на Дунае, было упущено.

Пятый год уже тянулась война наша с турками. Почти ежегодно для комплектования армий, которые теряли людей, не столько в сражениях, сколько в госпиталях от убийственного климата, производились рекрутские наборы, обременявшие население и возбуждавшие ропот и неудовольствие. Блестящие победы русских войск не давали видимых результатов, и турки не соглашались ни на какие уступки. Причиной тому были интриги Франции, хорошо видевшей, что блюстители наших интересов в Константинополе, представители союзных России держав Пруссии и Австрии, не выказывали особенной деятельности. Прусский министр Зегелин, по выражению графа Румянцева, имел «волчий рот и лисий хвост». Словом, наши союзники поведение свое в Константинополе соразмеряли с собственной своей пользой и выгодой. «Не видали мы еще от них, – писал Румянцев Обрезкову, – добрых услуг или убедительных сильных представлений, которые могли бы склонить трактующих с нами к соглашению».

Ввиду натянутых отношений наших к Швеции Государственный совет считал продолжение войны с Турцией весьма неудобным и полагал необходимым согласиться на некоторые уступки в наших требованиях. Императрица отвечала, что страх пред шведами обличает в членах Совета сомнение в собственных силах и что она не согласится на отмену требований свободного плавания по Черному морю, пока Совет не представит ей более уважительных причин. Требования были повторены, но Порта не уступала России ни одной гавани на Черном море.

– Уступить Керчь и Еникале, – говорил рейс-эфенди, – все равно что подчиниться России, которая в короткое время построит там страшный флот и будет предписывать нам законы.

Переговоры были прерваны, и граф Румянцев получил приказание действовать наступательно за Дунаем. Поход этот был неудачен, и русские войска принуждены были возвратиться на левый берег. Екатерина была крайне недовольна ходом событий, главнейше потому, что не могла надеяться блеском побед и выгодным миром обратить на себя внимание, возбудить всеобщий энтузиазм и славою своего царствования заглушить интригу партии, работавшей в пользу державных прав наследника.

Императрица знала, что вступлением на престол она обязана была Орловым и что, напротив того, граф Никита Панин желал, чтобы переворот совершился в пользу великого князя Павла Петровича. Таким образом, с первого дня царствования Екатерине было известно о существовании партии, желавшей видеть на престоле не мать, а сына. Открывавшиеся впоследствии заговоры отдельных лиц, с целью возведения на престол Павла Петровича заставляли императрицу не оставаться равнодушной к этому вопросу, быть всегда настороже и зорко следить за общественным мнением и противной ей партией.

Намерение императрицы вступить в 1763 году в брак с графом Григорием Орловым и противодействие этому преимущественно графа Никиты Панина вызвало вражду между этими фамилиями. Если Орловы были сильны расположением к ним Екатерины, то граф Панин был силен в общественном мнении, и борьба с ним была нелегка для Орловых. «Все думали, – писала впоследствии Екатерина, – что, если Павел Петрович не на руках у Панина, так он пропал».

Это опасение заставляло императрицу не давать особенного предпочтения ни той ни другой партии, и вражда двух фамилий продолжалась с переменным успехом. Победа зависела от случая, которым не замедлил воспользоваться граф Панин. Видя, что императрица стала тяготиться деспотическим влиянием Григория Орлова и его братьев, граф Панин устроил посылку его в Москву, для принятия мер против чумы в 1771 году, а затем в следующем году на конгресс в Фокшаны, для заключения мирных условий с Портой. В отсутствие Орлова Екатерина почувствовала себя более самостоятельной, и участь фаворита была решена; окончательное его удаление было только вопросом времени. Появился новый любимец, камер-юнкер Васильчиков.

Узнав о возвышении Васильчикова, граф Григорий Орлов понял, в чем дело, и, предпочитая личные интересы, прервал переговоры и поскакал в Петербург, но в столицу не попал, а был остановлен в Гатчине. По-видимому, падение его было решено окончательно, но сложившиеся обстоятельства поставили его опять у дел. 20 сентября 1772 года Павлу Петровичу минуло восемнадцать лет, и все ожидали, что с совершеннолетием великого князя ему будут предоставлены некоторые права или, по крайней мере, известная доля самостоятельности и независимости. День был трудный для Екатерины, трудный потому, что она не разделяла ожиданий большинства и не желала придавать никакого значения совершеннолетию сына.

Решившись на такую меру и считая братьев Орловых единственными людьми, на которых могла вполне положиться, императрица вызвала Григория Орлова из Гатчины, осыпала его наградами и пожаловала княжеским титулом. Орлов снова приобрел силу и нашел себе сторонников. В Петербурге образовались две партии, причем партия Орлова была в то время сильнейшей[612]. Значение Панина падало, и положение его было весьма неприятно. «Все интриги и все струны настроены, – писал фон Визин сестре[613], – чтобы графа отделить от великого князя, даже до того, что, под претекстом перестраивать покои во дворце, велено ему опорожнить те, где он жил. Князь Орлов с Чернышевым злодействуют ужасно графу Никите Ивановичу, который мне открыл свое намерение, то есть буде его отлучат от великого князя, то он в ту же минуту пойдет в отставку. Развращенность здешнюю описывать излишне. Ни в каком скаредном приказе нет таких стряпческих интриг, какие у нашего Двора всеминутно происходят, и все вертится над бедным моим графом, которого терпению, кажется, конца не будет. Брата своего [графа Петра Ивановича] он сюда привезти боится, чтоб еще скорее ему шеи не сломили, а здесь ни одной души не имеет, кто б ему был истинный друг. Ужасное состояние».

Прежние друзья или старались скрыть свои отношения к графу Панину, или переходили на сторону противной ему партии. В числе их был и Сальдерн, бывший посланник в Варшаве, искусившийся во всякого рода интригах. Граф Панин не одобрял грубого поведения Сальдерна в Польше, и в октябре 1772 года он был отозван в Петербург. Недовольный Паниным и будучи человеком продажным, получавшим субсидии от Дании, Сальдерн стал убеждать Екатерину в необходимости уступить этой державе Голштинию. Предлогом тому он избрал натянутые отношения матери к сыну и вопрос о верховной власти. Сальдерн говорил Екатерине, что ей, как обладательнице столь обширной империи, какова Россия, неприлично, владея маленькой Голштинией, быть в некоторой зависимости от Германской империи. Сальдерн дал понять императрице, что великий князь Павел Петрович сделался уже совершеннолетним и потому необходимо лишить его Голштинского владения, ибо можно опасаться, что наследник, в звании германского имперского князя, может держать себя в некоторой независимости от русской императрицы и, увлекшись, вступить в союз, вредный интересам Екатерины.

Доводы эти были признаны настолько основательными, что трактатом 21 мая 1778 года Шлезвиг и Голштиния были уступлены Дании. Великий князь Павел Петрович приобрел взамен того графства Ольденбург и Дельменгорст и чрез два месяца (14 июля 1778 года) принужден был уступить их коадъютору Любскому, Фридриху-Августу, представителю младшей линии Голштинского дома. Комбинации эти воздвигли еще большую преграду между матерью и сыном, и в конце июля 1778 года положение дел было такое, что каждый находившийся в милости императрицы обязан был быть противником наследника престола. Нерасположения последнего к матери, но словам английского посланника Гуннинга[614], «достигли размеров, могущих иметь важные последствия в случае, если б он был окружен людьми предприимчивыми и энергическими».

«Здесь, – прибавлял Гуннинг, – не может быть разделения власти. Когда великий князь достигнет власти, он должен получить ее всецело. Если императрица будет действовать осторожно, но в то же время энергично, то время это весьма удалено: в противном случае она находится в критическом положении».

Сознавая свое положение, Екатерина скоро узнала, что тот же Сальдерн, который, по-видимому, был ее приверженцем, получив значительную субсидию от Дании, стал интриговать в пользу Павла Петровича, надеясь, что, быть может, и тут перепадет что-нибудь на его долю. Соединясь с представителем Франции, столь усиленно интриговавшей в Константинополе, Сальдерн и его товарищ стали убеждать всех, кого было можно, что интересы и польза России требуют возведения на престол наследника, достигшего совершеннолетия. Учение это нашло себе последователей, и Сальдерн составил план о призвании Павла Петровича к соучастию в управлении государством. План этот, к удивлению Сальдерна, был отвергнут Паниным и послужил в пользу последнего. Значение воспитателя наследника стало быстро возрастать, и императрица, желая положить предел всем интригам, решилась парализовать действия партии, работавшей в пользу ее сына, и отвлечь хотя на время общественное внимание от жгучего вопроса. Бракосочетание великого князя Павла Петровича было весьма удобным для того средством.

«Сего месяца 15 числа, – писала Екатерина князю Волконскому[615], – в церкви Зимнего дворца принцесса Вильгельмина Гессен-Дармштадтская приняла наш закон, и наречено ей имя Наталия Алексеевна. На другой день было в Летнем дворце в церкви обручение сына моего с великой княжной Наталиею Алексеевной. Вчерашний день я о сем подписала в Сенате указ, о чем вас чрез сие уведомить за благо рассудила».

Пользуясь тем, что с бракосочетанием Павла Петровича деятельность графа Н.И. Панина, как воспитателя, прекращалась, императрица в день годовщины своей коронации осыпала наградами как его, так и противника его, графа З.Г. Чернышева.

22 сентября 1773 года высочайше повелено «действительного тайного советника графа Никиту Панина с сего числа считать в первом классе в ранге фельдмаршала, с жалованьем и столовыми деньгами против бывших канцлеров»[616]. Ему пожалована по смерть ежегодная пенсия по 25 тысяч рублей[617], до 9 тысяч душ крестьян[618], на заведение дома 50 тысяч рублей, провизия и погреб на год, экипажи и ливреи дворцовые. Вице-президент Военной коллегии граф Захар Чернышев в тот же день утвержден президентом и награжден пожалованием нескольких тысяч душ крестьян[619].

«Совокупленные ваши труды, – писала вместе с тем Екатерина графу Панину, – в воспитании сына моего и притом в отправлении дел обширного Иностранного Департамента, которые вы несли и отправляли с равным успехом толико лет сряду, часто во внутренности сердца моего возбуждали чувства, разделяющие с вами все бремя различных сих, силу человеку данную неисчерпаемых упражнений. Но польза империи моей, по горячему моему всегдашнему попечению о благом устройстве всего мне от власти Всевышнего врученного, воспрещала мыслить прежде времени облегчить вас в тягостных упражнениях, доверенностью моею вам порученных. Ныне же, когда приспела зрелость лет любезнейшего сына моего, и мы, на двадцатом его году от рождения, с вами дожили до благополучного дня брака его, то, почитая по справедливости и по всесветному обыкновению воспитание великого князя само собою тем оконченным, за долг ставлю вам при сем случае изъявить мое признание и благодарность за все приложенные вами труды и попечения о здравии и украшении телесных и душевных его природных дарований, о коих по нежности матерней любви и пристрастью не мне пригоже судить; но желаю и надеюсь, что будущие времена в том оправданием служить имеют, о чем Всевышнего ежедневно молю усердно.

Окончив с толиким успехом, соединенным с моим удовольствием, важную таковую должность и пользуясь утешением, от нее вам справедливо происходящим, обратите ныне с бодрым духом все силы ума вашего к части дел империи, вам от меня вверенной и на сих днях вновь вам подтвержденной, и доставьте трудами своими согражданам вашим желаемый мной и всеми твердый мир и тишину, дабы дни старости вашей увенчаны были благословением Божиим благополучия всеобщего, после бесчисленных трудов и попечений».

29 сентября 1773 года состоялось торжественное бракосочетание Павла Петровича, и затем начался целый ряд празднеств, тянувшихся до 11 октября. Все внимание великого князя было поглощено новою обстановкой семейной жизни, партии парализованы, граф Панин возвышен до звания канцлера, первого лица в государстве, и ему поручено заняться преследованием исключительно мирных целей. По-видимому, все шло благополучно, и, чтобы покончить с вопросом о правах наследника, императрице оставалось приобрести любовь народа славою своего царствования и преданностью благу отечества. Но слава царствования помрачилась неудачным походом графа Румянцева за Дунай и возвращением на левый берег реки, а полученные известия о происшествии под Оренбургом не служили доказательством всеобщего благоденствия.

Опасаясь, чтобы волнения внутри империи не имели значительного влияния на внешние дела и чтобы созидаемое в течение нескольких лет не было разрушено разом, правительство признало необходимым полученное известие хранить в тайне, не трогать целых полков, расположенных на границах, и тем не давать повода к предположению, что смута имеет серьезное значение. Между тем свободных войск под руками не было, и приходилось собирать их по клочкам, небольшими разрозненными командами, и отправлять на театр действий без всякой связи и единства.

С 14 октября в столице кипела усиленная работа по принятию мер к восстановлению спокойствия. Князю М.Н. Волконскому приказано было немедленно отправить из Калуги в Казань генерал-майора Фреймана и следом за ним послать на почтовых три остальные пушки Томского полка с их прислугой и зарядными ящиками. Командиру Вятского пехотного полка, полковнику Миллеру, предписано отправить на ямских и обывательских подводах гренадерскую роту (около 182 человек) с двумя орудиями, из Новгорода в Москву и далее в Казань[620]. Комендантам: царицынскому, полковнику Циплетеву, и крепости Святого Димитрия, генерал-майору Потапову, поручено: первому препятствовать переправе Пугачева через реку Волгу для следования на Кубань, а второму не пропускать самозванца на Дон. В случае нужды Циплетев должен был требовать помощи от астраханского коменданта, а Потапов – от главнокомандующего второю армией, князя В.М. Долгорукого, главная квартира которого находилась в Полтаве[621]. «Для учения же сильного (?) поиска над упомянутыми злодеями, писал граф 3. Чернышев князю Волконскому, и прекращения всех его злоумышлений, посылается ныне же наскоро генерал-майор Кар», бывший командир Санкт-Петербургского легиона.

Василий Алексеевич Кар родился в 1730 году и десятилетним ребенком был зачислен на службу в 1740 году [622]. Спустя два года, 4 января 1742 года, он был зачислен в пажи и в 1748 году выпущен в полевые полки поручиком. В Семилетнюю войну Кар находился волонтером: в 1757 году в цесарской, а в 1758 году во французской армиях. В 1760 и 1761 годах он был в Пруссии при русской армии и участвовал во многих сражениях. В августе 1766 года граф Н. Панин сообщил графу 3. Чернышеву[623], что императрица повелела отправить в Польшу по политическим ее величества делам полковников Василия Кара и Оттона барона Игельстрома. Назначенный состоять при князе Радзивиле, полковник Кар имел случай выказать твердость характера и свои дипломатические способности. В марте 1768 года Кар был уволен, а в мае 1769 года назначен командиром Иностранного легиона, переименованного потом в Санкт-Петербургский.

Приобретенный боевой опыт в Семилетней войне и затем участие в войне с конфедератами доставили Кару репутацию прекрасного офицера, и он, не имея еще сорока лет от роду, 1 января 1770 года был произведен в генерал-майоры. Расстроенное здоровье заставило В.А. Кара искать отдыха и обратиться к серьезному лечению. Пользовавший его лейб-хирург Реслеин нашел болезнь его хронической и трудно излечимою. Он советовал Кару ехать к теплым водам, «что одно излечить его может». В декабре 1771 года Кар просил уволить его на год за границу, «дабы, получа там совершенную от его болезни свободу, мог по-прежнему продолжать службу. Буде ж настоящей войны обстоятельства в том воспрепятствуют, то за долговременную и беспорочную его службу, как законы повелевают, от воинской и статской службы уволить вовсе»[624]. Императрица, ценя заслуги В.А. Кара, разрешила ему ехать за границу, и по возвращении из отпуска он в октябре 1773 года, в звании бригадного командира, был в числе очень немногих генералов, находившихся в Петербурге, и руководил набором рекрут. Естественно, что на него пал жребий командовать войсками, отправленными против Пугачева.

Указом Военной коллегии от 14 октября генерал-майору Кару приказано было «как наискорее отсюда отправясь следовать в Казань, а оттуда, усматривая надобность, и в Оренбург, из коих в то или другое место, куда нужно, следующим из Москвы и Новгорода командам идти предпишите, а между тем советами своими и общим принятием с губернаторами мер имеете возложенное на вас высочайшим указом в действие производить».

Императрица поручала генерал-майору Кару принять под свое начальство войска, собранные казанским губернатором, те, которые отправлены из Новгорода и Москвы, призвать к оружию башкирцев, поселенных солдат, и со сформированным таким образом отрядом «учинить над оным злодеем поиск и стараться как самого его, так и злодейскую его шайку переловить и тем все злоумышления прекратить».

Требуя от казанского и оренбургского губернаторов полного содействия Кару[625], императрица уполномочивала последнего действовать ее именем. «Башкирцам и поселенным [солдатам] объявить, – писала Екатерина II[626], – что ревностным исполнением по вашим распоряжениям помянутого поиска окажут они нам новый опыт своего усердия и приобретут себе особливое монаршее благоволение. Вслед же за вами мы немедленно отправим увещательный манифест, который вы сами или же обще с губернаторами имеете там на месте по усмотрению публиковать».

Для составления этого манифеста 15 октября был собран Государственный совет. На вопрос императрицы, достаточны ли принятые на первый случай меры для усмирения волнений, члены Совета признали их вполне достаточными. Большинство присутствовавших не придавало особого значения смуте и полагало, что она может только на некоторое время расстроить рекрутский набор. Граф Чернышев заявил, что возникший мятеж есть только искра волнений, происходивших в прошлом году на Дону, но что теперь казаки образумились и живут спокойно.

– Если б атаман Ефремов, – прибавил к этому граф Панин, – в пору схвачен не был, то мы имели бы всю Кубань на плечах, что видно по переписке моей с татарами.

Генерал-прокурор предложил сообщить архиереям, чтобы духовенство в церквах увещевало народ не присоединяться к самозванцу, но императрица находила, что прежде всего необходимо обнародовать манифест, составление коего и возложила на Совет.

Желая, однако же, сохранить в тайне от большинства населения империи происходившее под Оренбургом, Екатерина поручила князю Вяземскому напечатать манифест в Сенатской типографии, и не более как в 200 экземплярах[627]. Утром 16 октября был напечатан и представлен императрице манифест следующего содержания:

«Объявляем всем, до кого сие принадлежит.

Из полученных от губернаторов казанского и оренбургского рапортов с сожалением мы усмотрели, что беглый казак Емельян Иванов сын Пугачев бежал в Польшу в раскольнические скиты и, возвратясь из оной под именем выходца, был в Казани, а оттуда ушел вторично, собрал шайку подобных себе воров и бродяг из яицких селений, дерзнул принять имя покойного императора Петра III, произвел грабежи и разорения в некоторых крепостях по реке Яику, к стороне Оренбурга, и сим названием маломысленных людей приводит в разврат и совершенную пагубу. Мы, о таковых матерински сожалея, чрез сие их милосердно увещеваем, а непослушным наистрожайше повелеваем от сего безумия отстать, ибо мы таковую продерзость по сие время не самим в простоте и в неведении живущим нижнего состояния людям приписываем, но единому их невежеству и коварному упомянутого злодея и вора уловлению. Но ежели кто за сим нашим милостивым увещанием и императорским повелением отважится остаться в его шайке и тотчас не придет в настоящее раскаяние и рабское свое повиновение, тот сам уже от нас за бунтовщика и возмутителя против воли нашей императорской признан будет и никаким образом, яко сущий нарушитель своей присяги и общего спокойства, законного нашего гнева и тягчайшего по оному наказания не избежит. Мы для восстановления порядка и тишины в тех пределах отправили нарочно нашего генерал-майора Кара, которому и сей манифест публиковать повелели, повелевая и надеясь, что каждый впадший в сие заблуждение сам узнает тягость своего преступления, возвратится к законному повиновению и обще со всеми нашими верноподданными стараться и споспешествовать будет по мере сил своих и по своему званию, так как каждый присягою верности обязан, к прекращению сего безбожного между народом смятения и к доставлению скорейшего способа тому нашему генерал-майору к истреблению упорственных и к доставлению в его руки самого того главного вора, возмутителя и самозванца».

Как ни торопились напечатать этот манифест, но, когда он был готов, генерал-майора Кара не было уже в Петербурге, и манифест пришлось посылать за ним вдогонку. Через несколько дней были получены в Петербурге два донесения Рейнсдорпа, от 7 и 9 октября[628]; он доносил о взятии Пугачевым нескольких крепостей и о нерешительности оренбургского гарнизона. Известия эти произвели большой переполох в столице и вызвали лихорадочную деятельность.

Императрица просила архиепископа казанского, преосвященного Вениамина[629], чтоб он отправил от себя «священникам наставление, кое бы они своим прихожанам с увещанием читать и тем удерживать их могли от присоединения к самозванцу, толкуя им, сколь страшно преступление пред Богом и пред светом нарушение учиненной государю своему присяги и что таковых преступников святая наша Церковь предавала и предает всегда вечному проклятью».

«Впрочем, я уповаю, – прибавляла Екатерина, – что ваше преосвященство не оставите предать им все то учение, какое потребно для утверждения в сердцах их клятвенной нам присяги и верности. Если же не вся Оренбургская епархия состоит в вашем ведении, то прошу сие мое письмо сообщить и тем архиереям, под ведомством коих те места состоят, дабы они по сему исполнение учинили»[630].

На другой день по отправлении этого письма были разосланы курьеры с указами Военной коллегии, в коих повелевалось: князю Волконскому отправить из Москвы в Казань на ямских подводах гренадерскую роту Томского полка[631]; генерал-аншефу князю В.М. Долгорукову отправить в Царицын из Бахмута или из находящихся вблизи оного два гусарских эскадрона[632]; губернаторам Псковской губернии генерал-майору Кречетникову и Могилевской генерал-поручику Каховскому отправить в Саратов – первому 23-ю и 25-ю, а второму 22-ю и 24-ю легкие полевые команды, на ямских и обывательских породах, и, объявив командирам команд о цели, с какой они посылаются, обязать их хранить ее «в наивысшем секрете»[633]. Генерал-фельдцейхмейстеру князю Г.Г. Орлову приказано отправить в Казань на ямских подводах 2 тысячи ружей и в Москву два двенадцатифунтовых орудия с принадлежащими к ним снарядами и полным комплектом прислуги, при офицере[634]. Наконец, тем 700 башкирцам, которые пришли из Польши в Смоленск, приказано следовать прямо и как можно скорее в Оренбург[635].

Опасаясь, чтобы Пугачев, спустившись по Волге, не привлек на свою сторону многочисленных инородцев, населявших Астраханскую губернию, императрица приказала вновь назначенному туда губернатору П.Н. Кречетникову иметь свое пребывание в Саратове до усмирения волнений[636].

Сообщая об этих распоряжениях генерал-майору Кару и предоставляя ему дальнейшее руководство войсками, Военная коллегия вместе с тем писала генералу Рейнсдорпу: «Изыскивая все способы и возможности, постарайтесь вы, губернатор, накопившуюся, невежами мятежническую толпу атаковать, разбить и рассеять, а заводчика всему злу, самозванца Пугачева, и ближних его помощников как возможно захватить, тем больше, что число регулярных в таком у вас состоит количестве, что всякая подобная вышеписанной шатающаяся шайка отнюдь противостоять им не может, когда только споспешествует руководству свойственная войскам ее императорского величества храбрость и мужество»[637].

Этих-то последних свойств в Оренбургском гарнизоне не было не потому, чтобы русский человек трусил и не был храбр, а потому, что обещанные самозванцем льготы и милости были слишком соблазнительны и сулили в будущем улучшение материального и нравственного быта. Догадываясь, хотя и смутно, где главнейший источник силы Пугачева, Военная коллегия поручила командующему войсками на Сибирской линии, генерал-поручику Деколонгу, чтоб он обратил особенное внимание «касательно до отвращения замыслов помянутого бездельника на государевы в Сибири состоящие рудокопные заводы, которым, в случае требования к вам от находящихся на тех заводах командиров, имеете всю совершенную безопасность доставить»[638].

Предписание это не застало Деколонга на Сибирской линии, так как он при первом известии о появлении Пугачева выступил с отрядом к Оренбургу.

Вечером 11 октября было получено в Тобольске первое известие о появлении Пугачева, и через двенадцать часов по приезде курьера сибирский губернатор Чичерин отправил уже на подставных лошадях, под начальством премьер-майора Заева, 2-ю тобольскую губернскую роту. Через два дня выступили из Тобольска и две резервные роты тобольских гарнизонных батальонов с двумя орудиями, всего 356 человек пехоты с 23 артиллерийскими служителями.

Приняв общее начальство над этими войсками, майор Заев должен был следовать на Оренбургскую линию, войти там в сношение с соседними воеводами и действовать смотря по обстоятельствам. В тот же день Чичерин разослал приказания о повсеместном сборе выписных казаков[639], отставных солдат и даже татар[640]. Комендант Троицкой крепости, бригадир де Фейервар, приказал из пяти батальонов, стоявших на линии от Звериноголовской до Озерной крепостей, выслать в Верхнеяицкую крепость от каждого батальона по 250 человек с офицерами, а с каждой из пяти дистанций этой линии по 500 человек линейных казаков и башкирцев. Вслед за тем Фейервар отправил в Верхнеяицкую крепость две полевые пушки и приказал следовать туда же находившейся в Троицкой крепости 8-й легкой полевой команде (за исключением одной роты) с ее артиллерией.

Предполагая собрать отряд до 6 тысяч человек и отправить его к Оренбургу, Фейервар считал необходимым назначить особого генерала для командования войсками и единства в действиях.

«Возмущение бесчеловечного злодея, – писал Фейервар графу Чернышеву[641], – в здешнем краю так опасно, что я не мог преминуть ваше сиятельство об оном уведомить. Видно, что злодей нечаянно своей хитростью и силою Ивану Андреевичу Рейнсдорпу к распоряжению все способы отнял, потому что по линии ни один командир от его превосходительства о сем нечаянном случае предложения не получал и всякий по получаемым нечаянным известиям уведомлялся, и доколе по линии стали справляться, оный злодей весьма усилился. Всех казаков и башкирцев приводит к колебанию, киргизы опасны, и настоящего предводителя [у нас] нет. Мы подобны здесь стадам без пастыря: всякий старается, да ничего не успевает, а неприятель между тем усиливается. Одним словом, велика есть здесь опасность и требует скорой помощи. Покорно прошу ваше сиятельство отправить в самоскорейшем времени надежного генерала, который бы мог своим авторитетом и распоряжением здесь порядок завести и общественного злодея истребить».

Скорейшая и сильнейшая помощь Оренбургу, по мнению Фейервара, была весьма нужна, «ибо если сей общественный злодей, – доносил он[642], – вскорости истреблен не будет, то может так усилиться, что после принуждено будет большою силой его искоренять, а между тем много тысяч невинных людей, крепостей и жительств разорить не преминет».

Сосредоточивая войска в Троицкой крепости и сознавая, что Уйская и Верхнеяицкая линии остаются без защиты, Фейервар просил генерал-поручика Деколонга оказать ему помощь и занять эти линии сибирскими войсками[643]. Не ожидая приказания сибирского губернатора Чичерина, Деколонг тотчас же двинул 14-ю легкую полевую команду из Петропавловской (Святого Петра) крепости, 10-ю легкую полевую команду из Омска и 11-ю легкую полевую команду из Ямышевской крепости.

Отправляясь сам в Троицкую крепость, Деколонг сообщил Рейнсдорпу о движении полевых команд и спрашивал, не прикажет ли он бригадиру Корфу не выступать из Озерной крепости к Оренбургу, чтобы, дождавшись прибытия полевых команд, действовать совокупными силами против мятежников. При энергическом наступлении сил этих было, конечно, достаточно для того, чтобы разогнать сборище Пугачева и восстановить спокойствие. Но, не ограничиваясь этим и желая еще более обеспечить успех, Деколонг приказал выступить к Оренбургу 12-й легкой полевой команде из Усть-Каменогорска и 13-й полевой команде из Кузнецка.

Прибыв в Троицкую крепость, Деколонг получил уведомление от Рейнсдорпа, что он вовсе не имеет нужды в его полевых командах, что в самом непродолжительном времени, «уповая на милость Божию», как скоро соберутся оренбургские войска, он, губернатор, «над злодеями атаку учинит», и, следовательно, командированные из Сибири войска ко времени этой атаки «поспеть уже не могут». Рейнсдорп предписал Деколонгу расположить его войска в Орской и Троицкой крепостях и охранять эти пункты. Бригадиру же Фейервару за то, что он требовал присылки войск из Сибири, оренбургский губернатор сделал строгий выговор и писал, что все его требования почитает за излишние[644].

Такое распоряжение Рейнсдорпа удивило Деколонга. Он видел, что содействие его неприятно оренбургскому губернатору и что Рейнсдорп желает за собою одним сохранить славу разбития мятежников и усмирения волнений. Исполняя распоряжение губернатора, Деколонг приказал отряду генерал-майора Станиславского[645] занять Орскую, а отряду секунд-майора Зейферта[646]Верхнеяицкую крепость, в окрестностях которой башкирцы производили грабежи. Несмотря на то что отряды эти шли все время форсированными маршами и в двадцать дней сделали более 800 верст, они пришли в полном порядке и готовые двинуться далее.

В ожидании прибытия остальных команд Деколонг оставался в Троицкой крепости и, видя по общему ходу дел, что волнения в крае не могут быть скоро подавлены, принял меры к заготовлению продовольствия, запасов коего вовсе не было[647].

В таком положении и безо всякой деятельности сибирские войска оставались довольно долгое время. Сначала Рейнсдорп не желал воспользоваться их прибытием, а потом, когда признал необходимым их содействие, то не мог уже дать знать о своем затруднительном положении, так как был окружен со всех сторон мятежниками, и все сообщения с Оренбургом были прерваны.

Глава 21

Приближение Пугачева к Оренбургу. – Воззвание его к гарнизону. – Неудачные вылазки из города. – Прибытие подкреплений к самозванцу. – Расширение района волнений. – Происшествие в Верхнеозерной крепости. – Грабежи киргиз-кайсаков. – Помещики покидают свои имения. – Отправление Хлопуши на заводы для возмущения рабочих. – Бомбардирование Оренбурга. – Письмо Падурова. – Указ Пугачева Оренбургской губернской канцелярии.

В пятницу, 4 октября, Пугачев оставил Сакмарский городок и, двинувшись вниз по реке Сакмаре, ночевал вблизи Оренбурга, при Камышевой озере. Здесь, с присоединением к нему жителей Бердинской слободы, в которой считалось до 200 дворов, силы самозванца простирались до 2360 человек с 20 орудиями, при которых было несколько зарядов и до 10 бочек пороха[648].

Считая невозможным со столь незначительными силами овладеть городом, Пугачев 5 октября, в одиннадцатом часу утра, перешел к реке Яик на так называемые казачьи луга, находившиеся от города в пяти верстах. Отсюда самозванец направился к Оренбургу и, желая устрашить защитников и показать им свои силы более значительными, чем они были на самом деле, Пугачев растянул свою толпу в одну шеренгу. «И так устроясь, – показывал он впоследствии[649], – пошел к городу и остановился на горе в тех мыслях[650], чтобы городским меня, а мне их видно было».

В Оренбурге ударили тревогу: гарнизон стал по местам, а остальное население с ужасом ожидало появления самозванца; «все жители представили себе смерть, – пишет очевидец[651], – и был великий плач и неутешное рыдание». Но скоро население стало успокаиваться: самозванец не двигался вперед, и лишь смельчаки из его толпы появились в форштадте не более как в 15 саженях от городского вала. Рейнсдорп приказал сделать несколько выстрелов из орудий и зажечь предместье города, «ибо, – доносил он, – тот форштадт великую опасность предъявлял, что доказать может построенная на краю того форштадта каменная церковь во имя Св. Георгия, которая с поруганием употреблена ими была вместо пушечной батареи».

В тот же день казак Иван Солодовников подъехал к городу и, ущемив в колышек бумагу, воткнул его в землю, а сам ускакал. Бумага эта содержала в себе воззвание самозванца, обращенное к гарнизону.

«Сим моим именным указом, – писал Пугачев[652], – регулярной команде повелеваю: как вы мои верные рабы, регулярные солдаты, рядовые и чиновные напредь сего служили мне и предкам моим, великим государям императорам Всероссийским, верно и неизменно, так и ныне послужите мне, законному своему великому государю Петру Федоровичу, до последней капли крови, и оставя принужденное послушание к неверным командирам вашим, которые вас развращают и лишают вместе с собою великой милости моей, придите ко мне с послушанием и, положа оружие свое пред знаменами моими, явите свою верноподданническую мне, великому государю, верность, за что награждены и пожалованы мной будете денежным и хлебным жалованьем и чинами. Как вы, так и потомки ваши первые выгоды иметь в государстве моем будете и славную службу при лице моем служить определитесь. Ежели же кто, позабыв свою должность к природному своему государю Петру Федоровичу, дерзнет сего именного моего повеления не исполнить и силою моего оружия в руки моего верного войска получен будет, тот увидит на себе праведный мой гнев и казнь жестокую».

Не получив никакого ответа на это воззвание, Пугачев на следующее утро, 6 октября, начал жечь возле города сено, заготовленное жителями на зиму. Желая спасти запасы, генерал Рейнсдорп выслал из крепости майора Наумова с отрядом в 1500 человек регулярных и иррегулярных войск, при двух-трех орудиях, и приказал ему атаковать мятежников. Человек нерешительный, не особенно храбрый и наслышавшийся на пути к Оренбургу о жестокостях Пугачева, майор Наумов вышел из города и, остановись вдали от неприятеля, приказал открыть огонь из орудий. Мятежники отвечали тем же, а сами рассыпались по степи небольшими кучками и тем лишили Наумова возможности наносить им вред своими выстрелами. После двухчасовой перестрелки, расстреляв все свои заряды, майор Наумов счел более удобным возвратиться в крепость, тем более что, по словам его, он заметил в своих подчиненных «робость и страх»[653]. Выходцы из толпы самозванца говорили после, что если бы Наумов продвинулся вперед, а не оставался на месте, то толпа мятежников побросала бы свои пушки и убежала бы в лагерь, так как зарядов у них почти не оставалось[654]. Но Наумов поторопился отступить, и обе стороны, сохранив свое относительное положение, в течение двух дней не предпринимали ничего друг против друга.

8 октября, для защиты от разграбления менового двора и оставшихся в нем купеческих товаров, оренбургский губернатор выслал 300 человек драгун и яицких казаков, которые не только прогнали мятежников, но и захватили в плен 116 человек. Ободренный этим успехом, Рейнсдорп решился на следующий день произвести новую вылазку из крепости, но, к сожалению, назначил начальником отряда того же премьер-майора Наумова.

«Как по единогласному взятых сегодня пленников объявлению известно, – писал Рейнсдорп Наумову[655], – что в толпе самозванца набраны люди большей частью из разных народов, яко то: солдат, казаков и башкирцев, и в таком количестве состоят, что вверенный вашему высокоблагородию корпус не только количеством, но и качеством военных служителей гораздо превосходит, то рассудил я, не допуская сих злодеев до дальнего верноподданных ее императорского величества разорения, призвав Бога в помощь, завтрашнего числа его атаковать».

Утром 9 октября все командиры назначенных в состав отряда частей заявили коменданту, генерал-майору Валленштерну, что среди подчиненных им чинов слышится «роптание, изъявляющее великую робость и страх», и что потому они отказываются идти против толпы мятежников[656].

Валленштерн был человек хотя и пожилых уже лет, но чрезвычайно деятельный и храбрый, каким и показал себя в последующих действиях. Он с удивлением выслушал заявление начальников, но как человек совершенно новый, только недели за две приехавший из Сибири и не успевший осмотреться[657], принужден был сказать о том Рейнсдорпу. Вылазка была отменена, и оренбургский губернатор просил Военную коллегию прислать ему на помощь войска и хороших командиров.

«Состояние Оренбургской губернии, – писал Рейнсдорп графу Чернышеву[658], – весьма жалкое и более опасное, чем я могу вам описать. Регулярная армия силой в 10 тысяч человек не испугала бы меня, но один изменник с тремя тысячами бунтовщиков заставляет дрожать весь Оренбург. Священное имя монарха, которым этот злодей злоупотребляет, и его неслыханная жестокость отняли у подчиненных мне офицеров почти все мужество, и, к несчастью, между ними нет и двух испытанных на практике. Мой гарнизон, состоящий всего из 1700 человек, есть единственная команда, на которую я полагаюсь. По милости Всевышнего мы поймали 12 шпионов, подосланных этим злодеям: двое назначены были умертвить меня, а остальные чтобы зажечь город».

Не полагаясь ни на одного казака, оренбургский губернатор принужден был принять оборонительный образ действий, предоставить инициативу самозванцу и смотреть безучастно на расширение его власти в крае. Такое положение было оскорбительно для оренбургского губернатора, и генерал Рейнсдорп, обходя по нескольку раз в день укрепления и ободряя гарнизон[659], достиг того, что те же самые командиры, которые отказались идти на вылазку, «по довольном увещании одумались и к той атаке готовыми себя представили».

12 октября майор Наумов со своим отрядом опять вышел из города и двинулся против мятежников. «Регулярные войска, – доносил Рейнсдорп[660], – столь крепко наступали, что ежели бы нерегулярные им соответствовали и по предписанию моему учинили, то бы желаемого успеха весьма достигнуть было можно, а то последние по робости их против рассеянного неприятеля почти ничего не действовали, а стояли под защитой пушек».

Мятежники врассыпную окружили со всех сторон отряд, и Наумов, после четырехчасовой канонады, принужден был построить каре и, скрыв в нем орудия, отступить к городу. Он потерял притом 22 человека убитыми, 31 человека ранеными, 6 человек захваченными в плен, а 64 человека передались на сторону самозванца.

Эта новая неудача заставила Рейнсдорпа отказаться от наступательных действий до прибытия подкреплений, и в течение нескольких последующих недель военные действия под Оренбургом не сопровождались никакими особенностями, которые могли бы изменить взаимное положение сторон. Почти ежедневно небольшие кучки мятежников подходили к крепости, кричали, чтобы гарнизон сдался государю, по ним производилось несколько выстрелов, и тем дело кончалось.

Рейнсдорп предписал начальнику Верхнеозерной дистанции, бригадиру Корфу, собрать команды с постов и идти к нему на помощь; просил о том же киргизского Айчувак-султана, а Пугачев разослал повсюду воззвания и приглашал в свою толпу киргизов, ногайцев, заводских и помещичьих крестьян. Он приказывал выпустить всех содержащихся в тюрьмах и «у хозяев имеющихся в невольности людей», и всем, кто получит его указ, идти на соединение с его толпой.

«Приказание от меня такое, – писал самозванец[661], – если будут оказываться противники, таковым головы рубить и кровь проливать, чтобы детям их было в предосторожность. И как ваши предки, отцы и деды служили деду моему блаженному богатырю, государю Петру Алексеевичу, и как вы от него жалованье [получали], так и я ныне и впредь вас жаловать буду и пожаловал землею, водою, верою и молитвою, пажитью и денежным жалованьем, за что должны вы служить до последней погибели, и буду вам за то отец и жалователь; и не будет от меня лжи много, будет милость, в чем я дал мою пред Богом заповедь. Буде кто против меня будет противник и невероятен, таковым не будет от меня милости: голова будет рублена, а пажити ограблены».

Как это, так и другие воззвания самозванца были приняты населением с большим сочувствием: они обещали каждому свободу религии, освобождение от крепостной зависимости и наделение землей.

Прежде всего присоединились к Пугачеву те 400 человек башкирцев, которые были вытребованы для подкрепления гарнизона Оренбурга, а затем был получен в Башкирии указ самозванца, отправленный из Каргалинской слободы. Указ этот поднял большую часть населения, так что когда через несколько дней приехал в башкирские селения сержант Белов, посланный из Таналыкской крепости собрать башкирцев для защиты линии, то он увидел, что почти все уже были вооружены[662]. Белов передал старшинам приказание бригадира Корфа, чтоб они собрали свои силы и шли на помощь Верхнеозерной крепости, но башкирцы отвечали, что идут к государю. Разделясь на две партии, они отправились в стан самозванца: сначала прибыл старшина Еман-Серай с 500 человеками, а чрез несколько дней пришел и старшина Кинзя, также с 500 человеками[663]. Пугачев щедро наградил старшин и из взятых в разных крепостях денег приказал выдать по рублю каждому пришедшему башкирцу[664].

Не ограничиваясь этим первым успехом, самозванец разослал свои указы по крепостям и форпостам, требуя покорности как от гарнизонов, так и от комендантов. Один из таких указов дошел до бригадира Корфа и поставил его в странное положение. Пугачев требовал, чтобы бригадир поступил к нему в подданство, «а как гатил в оном [указе] явствует на склад крестьянский, – писал Корф[665], – следовательно, потому и надобно думать сие несправедливо». Одумавшись, Корф приказал собрать со всей вверенной ему дистанции регулярные команды в Верхнеозерную крепость и намерен был здесь защищаться. При этом сборе оказалось, что на всем протяжении, от Нежинского редута до Губерлинской крепости, находилось на службе 1156 человек иррегулярного войска и только 340 регулярных. При требовании команд в Верхнеозерную крепость многие казаки, калмыки и башкиры бежали, а из Нежинского и Вязовского редутов, с их форпостами и заставами, команды вовсе не прибыли. Точно так же отказались идти в Озерную и красногорские казаки, получившие уже указ Пугачева, адресованный на имя капитана Уланова, который по своей «безрассудности» прочел его публично при собрании казаков. Хотя Уланов и был за это арестован, но казаки все-таки не пошли в Озерную, где собрались команды лишь некоторых крепостей и были расположены лагерем.

Вскоре бригадир Корф узнал, что среди прибывших команд находятся явные сторонники Пугачева и что один из таковых, казак пригорода Табынска Тимофей Красильников, успел съездить в стан самозванца и привезти оттуда указ на имя атамана Немирова.

Утром 8 октября вся иррегулярная команда отправилась из лагеря в Верхнеозерную крепость, причем Красильников впереди всех вез указ Пугачева и показывал его народу[666].

Корф вышел из своего дома и потребовал указ; но Красильников не отдал его бригадиру, а просил собрать сначала всех казачьих старшин и призвать атамана Немирова, чтоб он прочел его всенародно. Хотя старшины «на тот случай, к отвращению и увещеванию от худых мыслей» и собраны были в доме Корфа, но он не признал нужным их вызывать и взял силой указ от Красильникова. Пришедшая толпа бросилась тогда бежать из крепости в лагерь с криком: «Ступай на конь и бери ружья!» Корф двинул вслед за бежавшими регулярную команду и приказал атаковать возмутившихся. При этой атаке были убиты два табынские казака, а прочие, сев на коней, «рассеялись грудами по разным местам, из коих те самые, по которым стреляли, больше сорока человек, совсем бежали, а калмыки и некоторые казаки возвращены уже ласкательством». Возвращенные были приведены к присяге, но побеги не прекратились. Посланный на другой день урядник Белоглазов с одиннадцатью казаками для разведывания о мятежниках не возвратился и ушел в толпу самозванца вместе со всей командой. Тогда Корф перевел всю иррегулярную команду из лагеря в крепость и, перемешав ее с солдатами, расставил по укреплениям. Казаки и калмыки потребовали фуража для лошадей. Бригадир приказал выдать им деньги из экстраординарной суммы; но сознавал, что положение его среди подобного гарнизона незавидно. Оно усложнялось еще и тем, что в Верхнеозерной крепости находилось до 200 конфедератов, легко могших перейти на сторону мятежников, а в окрестностях начались грабежи киргиз-кайсаков.

Собравшись довольно значительными партиями, киргизы отгоняли скот из-под самых крепостей, покушались на то же самое и в Верхнеозерной, но были прогнаны. 11 октября они пытались овладеть Губерлинской крепостью, а оставшийся командиром в Ильинской крепости сержант Мартышек в тот же день доносил, что близ самой крепости, за рекой Яик, разъезжают киргизы значительными толпами. Для защиты этих пунктов Корф отправил по 20 человек команды в каждую крепость, но в этот день (13 октября) получил приказание Рейнсдорпа идти со своим отрядом в город Оренбург для усиления гарнизона. Корф не решился тотчас же выступить из крепости и требовал себе помощи с крепостей и постов Верхнеяицкой линии[667]. Он писал комендантам[668], что хотя ему и следовало бы идти как можно скорее к Оренбургу, чтобы напасть там на мятежников совокупными силами, но «в рассуждении колеблемости в нерегулярных, дабы они, при сражении с неприятелем, не изменили и тем не подвергли регулярных большой опасности, а оставшиеся крепости в малолюдстве бедствию с одними регулярными, которых не более набраться может 400 человек, выступить я удержался до присылки требуемых мной с верхних крепостей команд».

Расчеты Корфа на прибытие скорой помощи не оправдались. Слух о появлении «государя» проник уже далеко от Оренбурга, и почти все население Оренбургской губернии пришло в движение. Еще 5 октября комендант Зелаирской крепости, поручик Долгоносов, просил помощи у начальника Верхнеяицкой дистанции, полковника Ступишина, и писал ему, что в составе гарнизона Зелаирской крепости находится всего одна рота Озерного гарнизонного батальона и в ней более половины польских конфедератов, «на коих надежды верной, к сохранению верноподданных, уповать не можно, ибо они, как я разведал, не хотят за Россию стоять»[669]. Ступишин отказал в помощи Долгоносову, так как в окрестностях Верхнеяицкой крепости поднималось уже все заводское население, среди которого появились эмиссары Пугачева.

По мере того как регулярные войска оставляли заставы, форпосты, укрепления и собирались в центральных пунктах дистанций, оставшееся население принимало сторону самозванца, и покинутые укрепления занимались мятежниками. Таким путем были заняты Пречистенская и Красногорская крепости, Нежинский и Вязовский редуты и другие пункты. Утверждаясь в укрепленных пунктах, приверженцы Пугачева, без его ведома и указании, сами все шире и шире распространяли свою деятельность в крае и встречали повсюду сочувствие. Приняв на себя самовольно звание полковников и атаманов, предводители шаек действовали именем Петра III и распоряжались по своему усмотрению. Если предводителем партии был яицкий казак, то он считал долгом заявить населению, что царь приказал ломать нынешние церкви и строить семиглавые, а креститься не трехперстным, а двуперстным сложением. Предводитель башкирец говорил, чтобы крестьяне своих помещиков не слушали и что от государя приказано: «Ежели кто помещика убьет до смерти и дом его разорит, тому дано будет жалованья 100 рублей, а кто десять дворянских домов разорит, тому тысяча рублей и чин генеральский»[670]. Население предавалось разгулу и пьянству, а помещики бежали, кто куда мог, оставляя свое имущество на разграбление мятежникам. Уже в начале октября почти все имения, раскинутые на сто и более верст вокруг Оренбурга, были брошены их владельцами. Помещик селения Ляховки, находившегося в 250 верстах от Оренбурга, отставной капитан Петр Ляхов, и его соседи: отставной майор Александр Кудрявцев, капитан Михайло Карамзин и прапорщик Данило Куроедов, при первом известии о появлении Пугачева, под Оренбургом оставили свои имения. Едва успели они уехать, как в имение Карамзина, село Михайловку, прибыли одиннадцать человек яицких казаков.

– Дома помещик? – был первый вопрос прибывших.

– Нет дома, – отвечали работавшие у церкви крестьяне.

Казаки приказали всем идти на господский двор, где и объявили волю.

– Мы посланы, – говорили они, – из армии государя Петра Федоровича разорять помещичьи дома и давать крестьянам свободу. Смотрите же, мужики, отнюдь на помещика не работайте и никаких податей ему не платите; а если мы вперед застанем вас на помещичьей работе, то всех переколем.

Ограбив помещичий дом, казаки уехали, приглашая желающих отправиться в стан государя и посмотреть его[671].

Другая такая же партия, в ночь на 12 октября, прошла через Бугульчанскую пристань и направилась на Воскресенский Твердышева медеплавильный завод. Управляющий заводом был убит, дом его сожжен и деньги забраны. Поверстав большую часть заводских крестьян в казаки, мятежники взяли с собою все пушки, порох, снаряды и отправились к Оренбургу в стан самозванца.

18 октября толпа инсургентов, состоявшая из пяти яицких казаков и пятидесяти калмыков, появилась в виду Сорочинской крепости, находившейся в 170 верстах от Оренбурга. Как только получено было об этом сведение, казак Тимофей Чернов побывал в толпе и объявил жителям, что сам государь идет в крепость. Сговорясь с присланным в Сорочинск за порохом из Тоцкой крепости, атаманом Никифором Чулошниковым, они решили встретить мятежников с почетом. Разъезжая по городу на лошади и махая копьем, Чернов требовал, чтобы население вышло за город со звоном колоколов и святыми иконами.

– Кто встречать не пойдет, – кричал Чернов, – тех велено мне колоть.

Живший в крепости отставной сержант Измайловского полка Петр Бабаев уверял, что был в стане Пугачева, сам его видел и что по лицу и росту он точно бывший император. Уверение его смутило и начальника гарнизона, капитана Брейтигама, который приготовился было к обороне, а потом, узнав, что самозванец многих командиров за ослушание повесил, приказал снять пушки с крепости и отвезти в склад.

Утром 20 октября толпа, предшествуемая белым знаменем, стала подходить к Сорочинску. В церкви ударили в колокол, и все население с хоругвями и иконами двинулось за город. Впереди всех шел капитан Брейтигам с хлебом и солью. Самозваный полковник слез с лошади, приложился ко кресту и приказал всем идти в церковь, где отслужен был молебен за здравие императора Петра III. После молебна было произведено несколько салютационных выстрелов и началась присяга, причем священник Кирилла Васильев присягнул первый, а за ним и все остальные. После разбития кабаков и усиленной попойки мятежники удалились из Сорочинской крепости, захватив с собою две пушки, тридцать пять бочек пороху, два ящика ядер и всю денежную казну[672].

Ободренный столь неожиданным успехом и усилением своей толпы, Пугачев, по совету главнейшим образом Зарубина (Чики) и других яицких казаков, почти ежедневно рассылал свои указы в разные стороны и спустя несколько дней по прибытии под Оренбург отправил Яицкого казака Дмитрия Лысова к калмыкам, а ссыльнокаторжного Хлопушу – на заводы. Лучшего выбора, конечно, Пугачев сделать не мог: Хлопуша знал Оренбургскую губернию вдоль и поперек, жил и работал сам на нескольких заводах, и, бегая три раза из Сибири, знал все заводы наперечет.

– Снаряжайся-ка в дорогу, – сказал однажды Шигаев, отыскав Хлопушу.

– У меня хлеба нет, – отвечал хитрый каторжник.

– О хлебе не пекись, а пойдем-ка к государю.

Хлопуша и Шигаев пришли в кибитку самозванца.

– Возьми ты двух казаков, – говорил Пугачев Хлопуше, – да провожатого с Авзяно-Петровского завода[673], крестьянина Дмитрия Иванова, поезжай туда и объяви заводским крестьянам указ, и если будут согласны мне служить, то посмотри, есть ли мастера лить мортиры, и если есть, то прикажи лить.

Снабженный деньгами на дорогу, Хлопуша отправился по назначению, а следом за ним выехал, 14 октября, и Шигаев с указом, в котором самозванец писал: «Никогда и никого не бойтесь, и моего неприятеля, яко сущего злодея, не слушайте; кто меня не послушает, тому за то учинена будет казнь»[674]. Имея поручение собирать казаков по верхним яицким форпостам, Шигаев успел привести до 100 человек в стан самозванца. Несколько дней спустя прибыло еще 100 человек казаков, бежавших из Яицкого городка, под начальством казака Серебрецова. Они привезли с собою связанного старшину Копеечкина, которого Пугачев, по просьбе казаков, приказал четвертовать[675]. За казаками пришли высланные Хлопушей 83 человека заводских крестьян Преображенского (Зелаирского) Твердышева завода[676] и привезли много денег, пять пушек и весь порох, какой был в заводе[677].

Спустя несколько дней в стан самозванца явились: черемисский старшина Мендей с 500 человеками, башкирский старшина Альвей с 600 человеками и старшина ставропольских калмыков Дербетев с 300 человеками[678].

По мере того как увеличивались силы мятежников, Пугачев принимал меры к теснейшей блокаде Оренбурга и, не надеясь взять крепость приступом, намерен был голодом принудить жителей сдаться и просить пощады.

Изредка самозванец подвозил свои орудия и бомбардировал город в течение нескольких дней, устраивал даже подобие осадных батарей, но, видя весьма малый успех в действиях своей артиллерии, приказал жечь сено и уничтожать запасы. Оренбургу грозила опасность в самом непродолжительном времени остаться без фуража. Поэтому генерал-поручик Рейнсдорп признал необходимым выслать из города всех лошадей, принадлежавших частным лицам и негодных казенных[679], а рогатый и мелкий скот советовал жителям употреблять в пищу или же самим озаботиться приобретением фуража, доставать который было очень трудно и почти невозможно, ввиду наступившего холодного времени и совершенного бездорожья.

14 октября выпал первый снег, наступили морозы, и на реке Яик появились ледяные закраины; к утру 16-го числа снегу выпало столько, что начали ездить на санях. В такую погоду гарнизону тяжело становилось постоянно находиться на валу крепости, и необходимо было устроить закрытия для защитников. Рейнсдорп выслал 15 октября особые команды за лесом и лубками, для устройства землянок, и несколько сот подвод за сеном. Вылазка эта увенчалась полным успехом, и мятежники не оказали никакого препятствия, так как им самим приходилось плохо и они много терпели от стужи и непогоды. Мнимый государь их жил в калмыцкой кибитке, а все его сообщники валялись по степи ничем не прикрытые или прятались по кустам, спасаясь от холода. Опасаясь ропота и побегов, Пугачев 18 октября перешел от реки Яик к реке Сакмаре и, остановившись в пяти верстах от Оренбурга, между Бердинской слободой и Маячной горой, расположил часть своей толпы по домам и сараям, а для остальных начал строить землянки. Если бы Рейнсдорп в это время выслал из крепости отряд под предводительством энергичного начальника, он, конечно, мог бы разогнать толпу плохо вооруженную и не имевшую пристанища; но предыдущие неудачи заставили оренбургского губернатора быть осторожным и придавать силам самозванца гораздо большее значение, чем было на самом деле.

Рейнсдорп решился поджидать прибытия подкреплений, а Пугачев, пользуясь бездействием губернатора, принимал самые деятельные меры к усилению своей толпы.

В конце октября он отправил двух посланных, одного опять к башкирам, а другого к киргизам. При этом Кинзя Арсланов писал башкирскому старшине Аблаю Мурзагулову: «Желаемое нами от Бога дал Бог нам. От земли потерянный царь и великий государь Петр Федорович подлинный сам, клянусь тебе Богом, и сын его Павел Петрович с 72 тысячами донских казаков к нам приближается»[680].

Рассылая свои воззвания, Пугачев не переставал тревожить Оренбург и в этом отношении выказал гораздо большую деятельность, чем губернатор. Начиная с 22 октября и по 4 ноября мятежники находились почти постоянно в виду города и вели перестрелку с гарнизоном. Пользуясь окружающими город местными закрытиями, неуничтоженными зданиями форштадта и даже Георгиевской церковью, Пугачев тайно по ночам подвозил свои орудия и высылал стрелков, которые с наступлением утра открывали огонь. Из крепости им отвечали тем же, и взаимная канонада продолжалась по нескольку часов, с малым, однако же, успехом для обеих сторон. Среди этой канонады одиночные всадники подъезжали к городскому валу и советовали гарнизону сдаться.

– Господа яицкие казаки, – кричал один из таких, – пора вам одуматься и служить государю Петру Федоровичу.

Другой из подъехавших звал стоявших на валу защитников к себе в гости и кричал: «У нашего батюшки вина много!»

– Приезжайте-ка вы к нам со своим царем обедать, – кричали с городского вала, – у нас в городе вина больше!

– Погодите, приедем, – отвечали мятежники, и действительно утром 27 октября Пугачев почти со всеми своими силами показался в виду города. По-видимому, он намерен был двинуться на штурм, но, видя, «что крепости он одолеть не мог и в крепость влезть было не можно»[681], самозванец после первого отпора со стороны гарнизона приказал отступить.

– Не стану тратить людей, – говорил он, – а выморю город мором.

С этою целью самозванец ежедневно посылал небольшие партии тревожить жителей, перехватывать курьеров и уничтожать запасы. В ночь на 2 ноября мятежники построили вокруг города батареи и с рассветом открыли огонь, продолжавшийся целый день. Так как на этот раз батареи были устроены вблизи города, то неприятельские снаряды причинили некоторый вред: человек шесть обывателей было убито, семь ранено; два ядра попали внутрь губернаторских покоев, одно – в двери палатки, где хранилась денежная казна, другое – в стену дома Соляного управления, где была судейская камора, и наконец на двор дома Рычкова. Хотя результаты продолжительного бомбардирования были почти ничтожны, но, во-первых, стоили крепости 1788 снарядов, выпущенных в ответ на выстрелы мятежников, и, во-вторых, произвели сильное нравственное впечатление на жителей. Желая воспользоваться этим впечатлением и считая ядром защиты Оренбурга казаков яицких и оренбургских, Пугачев решил вновь войти с ними в сношение и предложить сдать город.

– Я намерен, – говорил он Падурову, – к городу послать казаков на переговорку, чтобы жители, не доводя себя до конечной погибели, сдались мне. Напиши-ка ты от себя к оренбургскому атаману Василию Могутову да к яицкому старшине Мартемьяну Бородину, чтоб они, если желают получить от меня за противность их прощение, уговаривали бы городских солдат и казаков, а равно губернатора и всех командиров сдать город и покориться мне в подданство. Ты их обнадежь, что я, право, ничего им не сделаю и прощу. Если же они не сдадутся и мне удастся штурмом город взять, то тогда я поступлю с ними безо всякой пощады. Ты уверяй их в тех письмах, что я точно Петр III, да опиши притом и мои приметы, вот какие: верхнего напереди зуба нет, правым глазом прищуриваю[682]. Они меня видели и помнят оные приметы. Да напиши Могутову и то: разве ты, мол, забыл государевы милости, ведь он сына твоего пожаловал в пажи.

Падуров написал эти письма и принес их самозванцу. Пугачев повертел их пред глазами и затем, передавая Ивану Почиталину, приказал прочитать их[683].

– Очень хорошо, – проговорил самозванец по окончании чтения, – ты оставь их у меня, я сам запечатаю и отошлю в город с казаками.

Падуров писал атаману Могутову, что дальнейшее сопротивление приведет жителей в крайнее разорение, потому что государь намерен штурмовать Оренбург, и уже получены с заводов пять бомб такого большего размера, «что они чинятся пороху по два пуда слишком».

«Чем то допустить и всем разориться, – прибавлял Падуров[684], – то не возможно ли, батюшка, уговорить его превосходительство Ивана Андреевича [Рейнсдорпа], чтоб он склонился и, по обычаю, прислал бы к нему письмо с прописанием тем, чтоб он вас простил и ничего бы над вами не чинил.

Сверх того, вам объявляю, батюшка Василий Иванович, что он [Пугачев] упоминает вас всегда, что вы к тому не склонны, и вспоминает то, как вашего сына Ивана Васильевича произвел в пажи. Сверх того, вашему высокоблагородию об нем объявляю, что он роста среднего, лицом смугл, верхнего зуба нет, правым глазом прищуривает».

Падуров уверял Бородина, что Пугачев истинный государь и что все распускаемые о нем слухи ложны.

«Удивляюсь я вам, братец Мартемьян Михайлович, – прибавлял Падуров[685], – что вы в такое глубокое дело вступили и всех в то привлекли. Сам ты знаешь, братец, против кого идешь! Ежели бы не вы с дядею, то б и разорения на народ того не было. Известен ты сам, как наш государь Петр Федорович умре, а ныне вы называете его донским казаком Емельяном Пугачевым и якобы у него ноздри рваны и клейменый. А по усмотрению моему, у него тех признаков не имеется».

Требуя, чтобы Бородин и яицкие казаки покорились самозванцу, Падуров просил Могутова сделать то же и не смотреть на Мартемьяна Бородина и дядю его, своими поступками разоривших Яицкий городок и все яицкое войско.

Письма эти были оставлены безо всякого ответа, и тогда Пугачев, видя, что советы Падурова не действуют на атаманов, отправил в Оренбург следующий указ:

«Самодержавного императора Петра Федоровича всероссийского и проч., и проч., и проч.

Имянной мой указ в Оренбургскую губернскую канцелярию губернатору Иреинздорпу [Рейнсдорпу] Ивану Андреивичу и всем господам и всякого звания людям. Выдите вы изграда [из города] вон, вынисите знамена и оружие, приклоните знамена и оружие пред Великим Государем. И за то Великий Государь не прогневался што вы учинили великую палбу и в том Великий Государь прощает чиновных и солдат и казаков и всякого звания людей. А когда вы не выдите изграда вон да учините великую противность, то не будет вам от великого государя прощения и власти всевышнего создателя нашего избегнуть ниможете, никто вас отнашее сильные руки защитить не может. 1773 году, ноября 5 дня. Великий государь Петр третий всероссийский»[686].

Едва манифест этот был доставлен по назначению, как в лагерь самозванца прибежал мужик и объявил Овчинникову, что к Сакмаре идет генерал с войсками.

– Велика ли у него команда? – спросил Овчинников.

– Не добре-де велика, – отвечал прибежавший, – однако-та-ки и не мала.

Известие это было тотчас же сообщено Пугачеву, и самозванец, понимая всю важность первого столкновения с правительственными войсками, отправил на встречу Кару самых лучших и деятельных своих сподвижников: атамана Овчинникова и казака Зарубина (он же Чика и впоследствии граф Чернышев). Пугачев приказал Овчинникову не допустить Кара до Оренбурга и для того взять с собою 500 человек казаков с шестью орудиями, присоединить к себе все команды, какие только встретит по дороге, и Хлопушу, шедшего с Авзяно-Петровского завода с набранным им ополчением.

На Авзяно-Петровском заводе Хлопуша встретил большое сочувствие, и манифест Пугачева был принят с восторгом, при всеобщих криках: «Рады ему, государю, служить!»

22 октября заводские рабочие постановили, что так как «не самовольно», а в силу государева указа им велено ехать с завода, то они «повинились и ехать в свое отечество согласны».

«И притом избрали мы от себя, – писали они в постановлении[687], – для препровождения оной нашей партии тебя, Степана Панкина, ехать дорогой до своих жительств и в проезде нашем никаких обид, ни налогов в жительствах ни чинить, в том тебя и утверждаем».

Таких охотников служить «государю» собралось до 500 человек, и они начали свою деятельность с того, что сковали своего приказчика и шесть человек расходчиков, которые и были потом повешены самозванцем.

– Есть ли у вас на заводе пушки? – спрашивал Хлопуша собравшихся в поход рабочих.

Ему было представлено до 40 орудий, из которых только шесть оказались годными. Взяв с собою эти орудия, 120 лошадей с прибором, 7 тысяч рублей денег из конторы, 300 баранов, 77 быков, пуда два серебряной посуды, столовые часы, два пуда пороху и всю господскую одежду, Хлопуша отправился со своим ополчением в путь, приказав оставшимся рабочим вылить шесть однопудовых ядер и прислать их под Оренбург.

По дороге Хлопуша зашел на Воскресенский Твердышева завод, но нашел его уже разграбленным; большая часть рабочих ушли уже к Пугачеву[688]. Отсюда Хлопуша направился к Берду, но на пути был встречен яицким казаком Самодуровым, который взял его с 300 человек и двумя пушками на казанскую дорогу, в отряд Овчинникова, и повел в Биккулову деревню, где собирались силы самозванца для действия против отряда генерал-майора Кара, следовавшего на выручку Оренбурга.

Остановясь в деревне Биккуловой и присоединив к себе еще 1500 человек башкирцев, шедших на службу к «государю», Овчинников отправил Пику (Зарубина) с небольшим отрядом в деревню Юзееву и приказал ему наблюдать за движением правительственных войск. Пика с успехом исполнил возложенное на него поручение и, как увидим ниже, совершенно неожиданно атаковал авангард генерал-майора Кара.

Глава 22

Отъезд Кара из Петербурга. – Боевые средства, коими он мог располагать. – Состояние обороны Казанской губернии. – Прибытие Кара в Кичуевский фельдшанец. – Первоначальный план действий. – Встреча с мятежниками у деревни Юзеевой. – Пленение роты 2-го гренадерского полка. – Прапорщик Шванович. – Отступление Кара. – Печальная судьба, постигшая полковника Чернышева и его отряд. – Неудачная вылазка из Оренбурга 14 ноября.

Осенняя распутица и дурная дорога задержали генерал-майора Кара в пути, и лишь 20 октября он прибыл в Москву. Посланный за ним фельдъегерь нагнал его 18 октября в Вышнем Волочке и передал ему экземпляры увещевательного манифеста императрицы[689]. В И часов утра, 21 октября, Кар выехал из Москвы в Казань, а вслед за ним, 22 октября, прискакал из Калуги генерал-майор Фрейман и в тот же день отправился далее.

Спустя два дня, 24 октября, выступила из Москвы гренадерская рота Вятского полка с двумя орудиями, под начальством секунд-майора Черносвитова[690], а 27 октября двинулась и гренадерская рота Томского полка[691]. Остальные войска, назначенные в распоряжение генерал-майора Кара, выступили в поход лишь в начале ноября и могли прибыть к местам назначения не ранее января 1774 года[692].

Таким образом, для предстоящих действий генерал-майор Кар мог рассчитывать только на те войска, которые были отправлены из Москвы и собраны казанским губернатором.

Последний выехал из Казани на границу губернии, чтобы быть ближе к месту происшествий и наблюдать за движениями и действиями мятежников.

Прибыв 17 октября в Кичуевский фельдшанец и желая оказать помощь оренбургскому губернатору, генерал-поручик фон Брандт советовал ставропольскому коменданту, бригадиру фон Фегезаку, чтоб он, не ожидая приказаний от генерала Рейнсдорпа, собрал сколько можно войск и калмыков и двинулся с ними на выручку Оренбурга. На случай ухода войск, ставропольским жителям объявлено, чтоб они никуда из города не отлучались и имели бы каждый огненное и холодное оружие, а у кого такового нет, то сделали бы себе копья. У рогаток и застав города Ставрополя были учреждены постоянные караулы днем и ночью, и находившемуся при полицейских делах сержанту Григорьеву приказано, поочередно с товарищем, ходить рундом по городу и о всем замеченном рапортовать[693].

Для поддержания движения бригадира фон Фегезака казанский губернатор приказал симбирскому коменданту, полковнику Чернышеву, собрать всех строевых людей своего батальона и, присоединив к ним находившихся в городе 150 человек солдат, назначенных для отвода рекрут, двинуться с ними по Самарской линии[694] до Бузулукской крепости. Проходя чрез Ставрополь, Самару и другие крепости, Чернышев должен был забрать с собою все регулярные и иррегулярные войска и 500 человек калмыков, назначенных для отправления в Яицкий городок, но за выжжением степи не попавших туда и вернувшихся обратно на Самарскую линию.

Одновременно с движением Чернышева генерал Брандт двинул из Кичуя, по новомосковской дороге[695], чрез Бугурусланскую слободу, также к Бузулуку премьер-майора фон Варнстедта с 600 человек казанского батальона, двумя единорогами и тремя трехфунтовым пушками. Для охранения же границ Казанской губернии решено было оставить в Кичуе и по реке Черемшану 400 солдат[696] и всех вооруженных поселенцев.

Не получая долгое время никакого известия от Чернышева и не зная, двинулся ли он по назначению, генерал Брандт приказал Варнстедту остановиться в Бугульме, выслать авангард по новомосковской дороге и небольшой отряд в деревню Усманову[697].

Таким образом, протянув линию постов до Бузулукской крепости, Брандт установил ежедневные разъезды, «дабы жители, видя толикую строгость, не льстились на злодейские разглашения и удобнее бы могли от того остерегаться, а паче бы всего от злодейской толпы или партии не имели способу вбегать в здешние пределы и производить злодейства»[698].

Сделав все эти распоряжения, казанский губернатор хотел как можно скорее уведомить о том Рейнсдорпа, «но и за обещанное денежное вознаграждение, – доносил он[699], – не сыскалось охотников провезти прямо в Оренбург мое сообщение, почему уже и отправил оное в Бузулук, предписав тамошнему коменданту, чтоб он доставил чрез город Яик, киргизской степью».

В таком положении была защита Казанской губернии, когда 30 октября генерал-майор Кар приехал в Кичуевский фельдшанец, находившийся в 432 верстах от Оренбурга. Войска, которые должны были поступить в его распоряжение, состояли из трех незначительных отрядов: 1) секунд-майора Астафьева, находившегося в Кичуевском фельдшанце и на постах по границе Казанской губернии; 2) премьер-майора фон Варнстедта, стоявшего за Бугульмой, по новомосковской дороге, и имевшего авангард в Кутлумбетевой слободе, и 3) симбирского коменданта полковника Чернышева, стоявшего в Бузулуке и имевшего авангарды в Тоцкой и Сорочинской крепостях.

В отряде майора Астафьева было 794 человека с одним орудием[700], у Варнстедта – 1825 человек с пятью орудиями[701] и у Чернышева – 849 с двумя орудиями[702], – всего 3468 человек. Таким образом, войска эти стояли преимущественно из старых, никуда не годных гарнизонных солдат (1631 человек), плохо вооруженных поселян (121 человек) и лишь незначительного числа полевых войск (606 человек).

Собранное ополчение было в самом печальном положении и не имело никакого понятия о военном деле. В отрядах не было продовольственных и боевых запасов, не было ни обоза, ни достаточного числа артиллерии. В отряде майора Варнстедта было по счету пять орудий, но из них два никуда не годились, а три могли быть употреблены только по нужде. Недостаток в артиллерии был так ощутителен, что генерал-майор Кар признавал невозможным ожидать прибытия орудий из Москвы и просил генерал-поручика Баннера, за отсутствием Брандта, командовавшего войсками в Казани, чтоб он приказал доставить к нему, из Саратова, хотя четыре орудия с полным числом прислуги. Прибывший уже в то время в Саратов астраханский губернатор Кречетников взял эти орудия и отправил их к Кару на обывательских подводах, с полным числом прислуги и под прикрытием 20 человек нижних чинов саратовского гарнизонного батальона[703].

Разослав повсюду увещевательные манифесты и отправив на усиление отряда Варнстедта только что прибывшую команду Томского полка и до 200 человек гарнизонных солдат казанского батальона, генерал-майор Кар намерен был сам немедленно отправиться к передовым войскам. Не имея никаких положительных сведений о степени распространения мятежа и не подозревая, что отряд Деколонга уже прибыл на театр действий и находится в недальнем расстоянии от Оренбурга, Кар знал только, что Пугачев со своей толпой стоит под Оренбургом, по реке Сакмаре до казачьего городка[704]. При этом он был введен в заблуждение казанским губернатором фон Брандтом, уверявшем, что толпа Пугачева немногочисленна и состоит из сущей сволочи.

На основании этих данных Кар решил: прикрывая границу Казанской губернии, между Волгой и Камой, двигаться вперед по двум направлениям: по новомосковской дороге и по Самарской линии, для атаки мятежников одновременно с двух сторон. «Опасаюсь только того, – доносил он императрице[705], – что сии разбойники, сведав о приближении команд, не обратились бы в бег, не допустя до себя оных, по тем же самым местам, отколь они появились».

Желая воспрепятствовать такому бегству и отрезать главнейшие пути отступления мятежникам, Кар предписал полковнику Чернышеву занять как можно скорее Татищеву крепость и для подкрепления его намерен был отправить генерал-майора Фреймана с 300 человек пехоты и некоторым числом башкирцев, как только они прибудут к отряду. Но присоединение последних было делом весьма гадательным и для самого Кара. Хотя на Богульчанской и Стерлитамакской пристанях собиралось до 2 тысяч башкирцев, но рассчитывать на их содействие было нечего, так как часть их открыто изменила, а остальные заявили, что пойдут к «законному государю».

Местное население было вообще неблагонадежно, и увещательные манифесты императрицы не оказывали никакого действия. Илецкие казаки задержали посланного с манифестом и намерены были отправить его в стан самозванца; у яицких же казаков, доносил Симонов[706], по получении манифеста «оказалось зловредное отрыгновение».

– Хотя и устрашают нас, – говорили казаки, – публикуемыми манифестами, но мы того не боимся.

Противодействие казаков имело весьма важное значение для Кара: оно лишало его кавалерии, а следовательно, и всех средств для получения сведений о неприятеле и преследовании в случае успеха.

«Я бы усердно желал, – писал он[707], – сие злодейское сборище захватить, но нахожу весь здешний край в смятении и потому не надеюсь получить к преследованию довольно легких войск, ибо калмыков собрано было на Самарской линии до пятисот, которые, выступя уже в поход, взбунтовавшись против определенного к ним штаб-офицера и не приемля никаких увещаний, разбежались врознь, а куда – доныне неизвестно. Подобного сему происшествия опасаюсь я, чтобы не последовало и от башкирцев, потому что от бежавшего в толпу, со своими подчиненными, башкирского старосты Кинзи Арсланова, чрез рассеяние во всю Башкирию злодейских возмутительных писем, в великой колеблемости находятся и по сие время приходом к регулярным командам медлят.

Однако ж, будут ли они или нет, с одной пехотой прямо на толпу наступать стану. Только когда, не дождав меня, [неприятель] обратится в бег, то преследовать, по нынешнему уже почти зимнему времени, к тому же и по малоселениям, за неимением провианта и фуража, с одной пехотой весьма трудно будет или и совсем невозможно».

Видя, что до его прибытия казанский губернатор сделал по сбору войск все, что было возможно, и не находя откуда больше получить людей для усиления своих боевых средств, генерал-майор Кар отправился в отряд майора Варнстедта [708].

2 ноября он прибыл в Бугульминскую слободу, где узнал, что большая часть окрестных селений перешла на сторону самозванца, что жители покинули свои дома, что край совершенно разорен и что, следовательно, прежде чем двигаться вперед, необходимо заготовить продовольствие и фураж. Заготовление это производилось весьма медленно, и пришлось прибегать к помощи реквизиции, посылая для того довольно значительные и самостоятельные команды. К тому же плохое состояние артиллерии в отряде дурно действовало на собранные войска, и среди гарнизонных солдат замечалась «некоторая колеблемость, что и принуждает меня, – писал Кар[709], – обождать следуемых сюда армейских команд и артиллерии, дабы тем самым можно было малодушие их утвердит, а в противном случае и к достойному повиновению принудит. Однако ж, и при сем состоянии помаленьку со всем корпусом подаюсь».

Наступившие жестокие морозы задерживали движение, а неверно обозначенные на карте расстояния между селениями сбивали все расчеты Кара: вместо одного перехода приходилось делать два или ночевать в степи.

К 6 ноября генерал-майор Кар с отрядом Варнстедта дошел до деревень Мустафиной и Сарманаевой, где и решился ожидать присылки к нему из Казани артиллерии и прибытия гренадерской роты 2-го гренадерского полка.

В это время в отряде Кара находилось налицо: 631 человек армейских солдат, 740 гарнизонных, 96 вооруженных татар, конных поселенных и экономических крестьян, всего 1467 человек с пятью орудиями.

Несмотря на разнохарактерный состав своего ополчения и ограниченность боевых сил[710], генерал-майор Кар признавал, что быстрота действий есть единственное средство для успеха. «Ныне употребить одно средство остается, – писал он графу Чернышеву[711], – ввести волнующуюся чернь в границы повиновения их должности, предприятием к разбитью злодейской толпы с теми только войсками и расположением, что ваше сиятельство из рапортов моих усмотреть изволите».

Все еще опасаясь, чтобы Пугачев, узнав о приближении войск, не «бросился» по Яицкой линии или, перебравшись за реку, не пошел киргизской степью, генерал-майор Кар вторично отправил 4 ноября приказание полковнику Чернышеву, чтоб он как можно скорее выступил из Сорочинской крепости и занял Татищеву, а затем, со всеми предосторожностями, следовал к Чернореченской крепости.

Обещая подкрепить его людьми, провиантом и фуражом, генерал-майор Кар поручал ему зорко следить за неприятелем и при первом покушении его к бегству преследовать самым настойчивым образом, «ибо если я, – писал он[712], – не успею поспешить, то, по крайней мере, для преследования в тыл вышлется из города Оренбурга за ним корпус». Кар требовал, чтобы Чернышев донес ему, когда дойдет до Татищевой, дабы соображать с этим и свое движение, и ранним появлением с одной стороны «не отогнать сего злодея от теперешнего места, чрез что в преследовании подвержены будут лишним затруднениям».

План Кара и его расчеты были совершенно верны, и казалось, что правительство имело все средства рассеять мятежников. Подходившие к Оренбургу подкрепления окружали толпу самозванца с трех сторон: в деревнях Сарманаевой и Мустафиной находился отряд Кара; на пути из Сорочинской крепости в Татищеву – отряд Чернышева; в Верхнеозерной крепости – отряд бригадира Корфа, а за ним в Орске – весьма значительные силы Деколонга, пришедшие из Сибири. При одновременном и единодушном действии этих отрядов, подкрепленных еще вылазкой из Оренбурга, конечно, толпа мятежников не в состоянии была бы бороться с регулярными войсками; но, к сожалению, начальники отрядов не выказали единства в действиях по причинам от них не зависевшим. Кар не подозревал о близком присутствии отряда Деколонга и о сосредоточении в Верхнеозерной крепости отряда Корфа. Точно так же Деколонг и Корф не имели никаких известий о поручении, данном Кару, да и сам оренбургский губернатор узнал об этом, когда Пугачев успел уже напасть на отряды по частям, разбил их и праздновал победы.

7 ноября Кар получил известие, что Хлопуша разграбил Авзяно-Петровский завод и поднял все заводское население, что 500 башкирцев передались на сторону самозванца и идут к Оренбургу с захваченными на заводе пушками и мортирами. Кар решился перехватить Хлопушу с его толпой, и так как дорога от Бугульчанской пристани к Оренбургу проходила около деревни Имангуловой, то шедшему впереди нижегородских гарнизонных батальонов секунд-майору Шишкину, с 400 пехотных солдат, 92 всадниками и с двумя орудиями, приказано было занять деревню Юзееву, находившуюся в 32 верстах от Мустафиной.

Подходя к деревне Юзеевой, авангард Шишкина, состоявший из 75 человек пехоты и 92 всадников, был неожиданно атакован Никой (Зарубиным) с толпой в 400 человек с двумя орудиями. Восемнадцать конных татар тотчас же передались на сторону самозванца, и сторонники Пугачева приглашали к тому же остальных всадников, но огонь пехоты ободрил их, и они остались при авангарде. Тогда мятежники, заметив приближение отряда Шишкина, подобрали своих убитых и раненых и, положив их в сани, ускакали. Шишкин занял деревню Юзееву, а в 4 часа утра пришел туда и Кар со своим отрядом. Темнота ночи и недоверие к оставшимся всадникам не позволили ему отправить разъезды для собрания самых необходимых сведений о неприятеле. Выставив кругом пехотные пикеты, Кар решился ожидать рассвета и тогда уже атаковать неприятеля[713].

Наутро 8 ноября оказалось, что деревня Юзеева и отряд Кара были окружены толпой, состоявшей человек из шестисот с одним орудием. Не нападая на войска, мятежники подсылали одиночных всадников уговаривать солдат, чтоб они не сражались против самозванца. В ответ на это отправлен был увещевательный манифест императрицы, но мятежники, приняв его, отвечали, «что их манифесты правее, и начали стрелять из пушки». Кар приказал открыть огонь из своих орудий, и после нескольких выстрелов толпа разбежалась.

В это время прибыл подпоручик Татищев и донес Кару, что в тот же день должна присоединиться к отряду рота 2-го гренадерского полка, шедшая из Симбирска, в составе 4 офицеров и 176 человек гренадер[714], под начальством поручика Карташева. В ожидании ее прибытия Кар весь день 8 ноября провел в деревне Юзеевой, не имея, впрочем, никаких сведений о неприятеле. Он считал его разбежавшимся в разные стороны, а между тем Овчинников со своей толпой стоял всего в двух верстах в стороне от дороги на мельнице и зорко следил за правительственными войсками. Выставленные им по дороге, в тылу Кара, казачьи посты успели захватить полкового квартирмейстера, который объявил, что едет в деревню Юзееву, а позади его идет рота гренадер. Получив это известие, Овчинников с наступлением ночи предпринял с частью своих сил смелое движение в тыл отряда Кара и навстречу подходившей гренадерской роты. Последняя шла без всяких военных предосторожностей: ружья не были заряжены, и солдаты спали в санях. Выстрелы из орудий Овчинникова разбудили солдат, и, пока они разобрали ружья, мятежники окружили их и «более уговариванием, – показывал впоследствии Пика[715], – чтоб они не стреляли», преклонили гренадер на свою сторону. Солдаты положили оружие и отказались защищаться[716]. Два офицера и семь нижних чинов были убиты, а остальные взяты в плен и отправлены в Берду. Там Пугачев устроил им народную встречу: вышел на улицу, приказал поставить себе кресла, сел в них и велел представить пленных. В числе их было два офицера: поручик Волжинский и прапорщик Шванович. Так как они оба сдались без боя и изъявили желание служить самозванцу, то и были назначены: Волжинский атаманом, а Шванович есаулом. Всем пленным приказано было присягнуть и затем подойти к руке мнимого государя, который утирал глаза платком, показывая, вид что плачет.

– Вот, детушки, – говорил при этом Пугачев, – Бог привел меня опять над вами царствовать по двенадцатилетнем странствовании.

По окончании обряда целования руки самозванец встал с кресел и, махнув в воздухе рукой, проговорил: «Жалую вас землями, морями и лесами, крестом и бородою и всякой вольностью». Двое солдат объявили, что бывали в Петербурге и его знают. Пугачев остался этим доволен, потому что, по его словам, такое заявление еще более уверило толпу, что он истинный Петр III, ибо «мужики верят более солдатам, чем казакам».

Приказав всем пленным остричь волосы, самозванец ушел в свою квартиру и спустя несколько дней призвал к себе Швановича.

– Откуда ты родом? – спросил Пугачев.

– Я из Петербурга, – отвечал Шванович, – государыня Елизавета Петровна меня крестила.

– Я слышал, – сказал самозванец, – что ты умеешь говорить на иностранных языках?

– Умею, надежа-государь, – отвечал Шванович.

Пугачев подал ему лист бумаги и приказал написать по-шведски, «а как я не знал, – показывал Шванович, – по-шведски, то написал по-немецки».

– Напиши еще на каком ты знаешь языке.

Шванович написал по-французски: «Ваше величество Петр III».

– Мастер, – заметил самозванец, повертев пред собою лист бумаги, и, видя, что на Швановиче кафтан худ, подарил ему шубу и шапку, с объявлением, что он будет у него наведывать иностранной перепиской.

Шванович действительно написал в разное время несколько немецких писем, и в том числе к оренбургскому губернатору[717].

Первая победа над правительственными войсками была отпразднована в стане самозванца усиленным пьянством, а спустя несколько дней получено известие, что и генерал-майор Кар со своим отрядом отступил к Казани.

В полночь с 8 на 9 ноября в деревне Юзеево в тылу отряда были услышаны орудийные выстрелы, поставившие Кара в весьма неприятное положение. Считая себя окруженным со всех сторон и опасаясь быть отрезанным от Казани, он решился немедленно отступить и идти на соединение с поручиком Карташевым и с башкирцами, высланными к нему со Стерлитамакской пристани. Едва утром 9 ноября он вышел из деревни Юзеевой, как был окружен толпой мятежников в две тысячи человек с девятью орудиями значительно больших калибров, чем в отряде Кара. У Овчинникова были двенадцати-, шести– и трехфунтовые пушки и восьмифунтовые единороги, тогда как у Кара был всего только один восьмифунтовой единорог и четыре никуда не годные трехфунтовые пушки. Рассыпавшись по степи и поставив орудия на расстоянии недостижимом для орудий Кара, мятежники открывали огонь и стреляли весьма метко, «не так, как бы от мужиков ожидать должно было». Единственный единорог, бывший при отряде, был скоро подбит, и удачное действие артиллерии мятежников произвело замешательство среди отступавших; солдаты кричали, что бросят ружья, а экономические крестьяне в числе 31 человека ускакали в толпу самозванца. Все это, но мнению Кара, происходило от того, «что люди собраны из разных команд, и то либо очень стары, или недавно из рекрут, а офицеры по большей части молодые и небывалые в сражениях». При содействии генерал-майора Фреймана и премьер-майора Варнстедта Кару удалось удержать некоторый порядок в отряде, и он, «построясь ко всегдашнему отпору» в колонну, отступал 17 верст и отстреливался восемь часов.

Потеряв в течение трех дней, 7, 8 и 9 ноября, 123 человека, Кар отошел к деревне Сарманаевой, где узнал, что пришедшие сюда накануне с князем У раковым 150 человек башкирцев при первых выстрелах со стороны деревни Юзеевой разбежались. Имея на все орудия только 167 зарядов и одного канонира, лишенный почти всех средств к приобретению продовольствия, Кар решился еще отступить и 11 ноября прибыл в деревню Дюсметеву, где к нему присоединились 57 тарханов и башкирцев и 20 мещеряков, при старшине Юсупе Надырове и сотнике Суюше.

Наступившие сильные морозы увеличили число больных в отряде. Сам Кар заболел лихорадкой; многие нижние чины, не имевшие теплой одежды, перезнобились. Все это заставило начальника отряда, остановившись в деревне Дюсметевой, выждать прибытия из Казани артиллерии и боевых припасов, заготовить продовольствие, купить шубы, онучи и лапти для нижних чинов и затем уже перейти в наступление и атаковать мятежников одновременно с отрядом полковника Чернышева. С этою целью еще 10 ноября Кар отправил Чернышеву приказание не двигаться далее, а остановиться или в Переволоцкой крепости, или отступить в Сорочинскую и до времени ограничиться прикрытием Самарской линии.

Посланный с этим приказанием курьер в ночь на 13 ноября доехал только до Бузулука[718], а полковник Чернышев в эту же ночь выступил из Чернореченской крепости, с намерением пробраться в Оренбург[719]. Отряд его, состоявший от 600–700 гарнизонных солдат, 500 ставропольских калмыков, 100 крепостных казаков, при 15 орудиях и огромном обозе, в полдень 12 ноября, двигаясь к крепости Чернореченской, остановился на хуторе П.И. Рычкова, в 40 верстах от Оренбурга. Отсюда Чернышев отправил двух казаков к генерал-поручику Рейнсдорпу с просьбой оказать содействие к скорейшему соединению и указать ему, по какой стороне реки Яик двигаться. Так как к вечеру Чернышев располагал быть в Чернореченской крепости, находившейся всего в 18 верстах от Оренбурга, то посланным приказано было непременно в ту же ночь возвратиться с ответом.

Казаки Чернышева прибыли в Оренбург спустя несколько часов после того, как Рейнсдорп получил рапорт бригадира Корфа, доносившего, что он с собранным отрядом находится в пути к Оренбургу и к ночи 12 ноября остановится в редуте в 20 верстах от города. Сформировав отряд из 400 человек пехоты и 450 человек яицких и оренбургских казаков для вылазки из города, генерал-поручик Рейнсдорп к 4 часам пополуночи 13 ноября отправил предписания, чтобы Корф и Чернышев выступили со своих ночлегов в одно время, на рассвете, и следовали бы к Оренбургу в боевом порядке и со всеми военными предосторожностями. Так как Чернышеву приходилось идти мимо лагеря самозванца, то бригадиру Корфу приказано было следовать к нему на соединение, и оба начальника были предупреждены, что для поддержки их будет произведена вылазка из города.

«Таким образом, – писал современник[720], – ожидая дня, можно было ласкать себя надеждой, что злодеи будут с трех сторон нечаянно атакованы и что совершенное разорение их шайке последовать может; но вместо благополучного успеха постигло несчастие полковника Чернышева».

Прибыв в первом часу ночи на 13 ноября в Чернореченскую крепость, Чернышев расположил свой отряд по квартирам, но затем приказал наскоро собраться и готовиться к дальнейшему движению. Поводом к тому было прибытие сакмарского атамана Углецкого с двумя казаками. Углецкий объявил Чернышеву, что силы Пугачева весьма значительны, что генерал-майор Кар разбит и принужден отступить, что посланная из Симбирска гренадерская рота вся без остатка взята в плен и отправлена в лагерь самозванца, что Чернышев будет непременно атакован и ему остается только пробраться в Оренбург тайно, ночью. Захваченные в Черноречье пять человек казаков из толпы самозванца и солдат Крылов, приведенные к Чернышеву, подтвердили слова атамана Углецкого.

– Если пробудете в Черноречье до утра, – говорили они, – то атакованы непременно будете, и вам со своей командой устоять будет не можно.

Не отпираясь от того, что были в толпе самозванца, приведенные просили помилования и обещали за то провести отряд скрытными путями в Оренбург. Чернышев поверил их словам и приказал собирать отряд без шума и битья в барабаны.

По указанию солдата Крылова отряд двинулся к реке Сакмаре в следующем порядке: впереди шла конница, потом артиллерия, пехота и обоз. Пролегавшая среди мелкого леса дорога была весьма узка, и растянувшийся на весьма большое расстояние отряд шел в беспорядке. Сам Чернышев, одевшись в старый мужицкий кафтан, ехал в санях за пехотой.

Переправившись через реку Сакмару по льду, отряд следовал далее и на рассвете 13-го числа стал подниматься на так называемую Маячную гору[721], в 4½ верстах от Оренбурга. За этою-то горой и поджидал Пугачев, получивший еще накануне известие о движении Чернышева. Самозванец собрал толпу в 2 тысячи человек с двумя орудиями, и лишь только передовые войска перевалили через гору и стали спускаться вниз, как были встречены выстрелами из орудий. Ставропольские калмыки и казаки тотчас же передались на сторону самозванца, а затем и гарнизонные солдаты, после незначительной перестрелки, продолжавшейся не более четверти часа, также отказались защищаться. Отряд был взят в плен и отправлен в Берду. Чернышев пересел на козлы и взял в руки вожжи. По прибытии в стан самозванца все офицеры (32 человека) были посажены под караул, а у солдат отобраны ружья, шпаги и патронные сумы. Чернышев скромно сидел на козлах своих саней. Проходивший мимо яицкий казак Давилин заметил, что на козлах сидит человек, хотя и в старом армяке, но не похожий на простого мужика, «а паче по рукам признал, что они не рабочие»[722].

– Что ты за человек? – спросил Давилин Чернышева.

– Извозчик, – отвечал спрошенный.

– Скажите, братцы, правду, что это за человек? – говорил Давилин, обращаясь к солдатам.

– Это наш полковник Чернышев, – отвечали они.

Мнимый извозчик был тотчас же снят с козел, посажен под караул, а затем вместе с офицерами представлен самозванцу.

– Как вы осмелились вооружиться против меня? – спрашивал Пугачев. – Ведь вы знаете, что я ваш государь. На солдат пенять нельзя: они простые люди, а вы офицеры и регулы знаете. Ты еще полковник, – заметил самозванец, обращаясь к Чернышеву, – а нарядился мужиком. Если бы ты шел в порядке, то можно бы было тебе попасть и в Оренбург. Тебя и всех вас велю повесить за то, чтобы вы знали своего государя.

Приговор был произнесен; осужденные стояли молча, и, к удивлению Пугачева, «ни один, чтоб избавить их от смерти, не просил»[723]. Это еще более возмущало самозванца, и он торопился привести в исполнение свое решение.

С осужденных сняли одежду, обувь и повели к виселице, вокруг которой поставили всех взятых в плен солдат. Пугачев присутствовал при церемонии казни. Вешали поодиночке, и самозванец сам махал платком, когда, вслед за повешенным, следовало вести новую жертву. Отвратительное зрелище это продолжалось весьма долго, так как в этот день повешено было 32 офицера, калмыцкий старшина и жена артиллерийского офицера.

После казни всем пленным приказано было стать на колени, поднять кверху два пальца правой руки и повторять присягу на верность императору Петру Федоровичу.

– Бог и я, государь, – говорил Пугачев, – жалую вас крестом, бородою и всякой вольностью.

Всем пленным были острижены волосы по-казачьи, причем яицкие казаки приказывали креститься непременно двуперстным сложением.

– Если кто, – говорили они, – будет иначе креститься, то батюшка (самозванец) прикажет отрубить пальцы.

Пленные были разделены по сотням и помещены в землянках. Трупы повешенных сняты и брошены под гору без погребения, причем у ставропольского гарнизонного батальона майора Семенова и капитана Калмыкова, «как они были собою толсты, вскрыты были груди злодеями, и вынимали из них сало, сказывая, что оно пригодно для лечения ран»[724].

«Полковника и симбирского коменданта Чернышева судьбина, – писала императрица князю Волконскому[725], – весьма сожаления достойна. Ни уже что неслыханной суровостью своей изверг Пугачев своей шайке самой не опротивится? Ибо и простой народ, видя вдруг 39 человек чиновников (34 человека) невинно повешенных, нельзя, чтоб не чувствовал неистовство такового поступка и омерзение к производителю оного. В несчастий сем можно почесть за счастье, что сии канальи привязались два месяца целые к Оренбургу, а не далее куда пошли».

Покончив с отрядом Чернышева и «обольстясь тою важной победой», Пугачев, по его словам[726], оплошал. Имея еще с утра сведения о приближении к Оренбургу отряда Корфа из Озерной, самозванец хотя и отправил стеречь его Якова Пономарева с четырьмя казаками, но, предполагая, что Корф подойдет не скоро, разрешил своей толпе обедать. «В Берде была великая радость, – показывал впоследствии Иван Почиталин, – и происходило пьянство; вина же было довольно взято в Татищевой крепости». Среди шумного и пьяного обеда прибежал посланный Пономарева с донесением, что Корф пробирается уже к Оренбургу. «Казаки, на кони!» – крикнул Пугачев, но, пока двухтысячная толпа собиралась, прошло времени много, и ему не удалось настичь Корфа отчасти потому, что последний двигался не по той дороге, по которой предполагал самозванец.

Рано утром 13 ноября прискакал в Оренбург из отряда Чернышева капитан Ружевский с пятью доброконными казаками и, явившись к Рейнсдорпу, донес, что отряд переправляется через реку Сакмару и что полковник просит помощи[727]. По выходе Ружевского из дома губернатора послышались выстрелы, продолжавшиеся не более четверти часа, и затем все смолкло. Рейнсдорп понял тогда, что в отряде Чернышева неладно: или он отступил, или захвачен толпой мятежников[728]. Опасаясь, чтобы не случилось того же и с отрядом бригадира Корфа, генерал-поручик Рейнсдорп отправил ему навстречу новое приказание: не идти на соединение с Чернышевым, а следовать как можно скорее в Оренбург по противоположному берегу реки Яик. Эта перемена в направлении движения и была причиной того, что посланный Пугачевым отряд был задержан рекой Яик и не успел нагнать Корфа, который, соединясь с казаками, высланными из крепости, безо всякого препятствия и потери вступил в Оренбург. Он привел с собою 2495 человек[729] с 22 орудиями, в числе коих было четыре единорога[730]. Впрочем, большая часть пришедших с Корфом войск были весьма худоконны и на сражение вовсе не годны[731]; они увеличили собою только число ртов, уничтожавших и без того незначительные запасы продовольствия, заготовленные в Оренбурге.

Тем не менее на другой день по прибытии отряда бригадира Корфа, то есть 14 ноября, Рейнсдорп решился предпринять вылазку из города. Сформировав отряд в 2400 человек с 22 орудиями, оренбургский губернатор выслал его из города под начальством обер-коменданта генерал-майора Валленштерна. Недавно прибывший в Оренбург и совершенно незнакомый с местностью, Валленштерн около полудня построил свой отряд пред городом и, имея на флангах кавалерию, двинулся прямо к высоте в пяти верстах от города, на которой стоял передовой наблюдательный отряд самозванца. Лишь только казаки стали огибать гору с флангов, как мятежники, видя пред собой наступающую пехоту, покинули гору и отступили к лагерю, в котором замечена была большая тревога и движение. Пугачев тотчас же выступил со всем своим ополчением навстречу отряда Валленштерна и для увеличения своих сил приказал следовать за собой и безоружным солдатам отряда Чернышева, взятым в плен накануне. Всего собралось здесь до 10 тысяч человек с 40 орудиями, привезенными частью на лафетах, частью на санях. Завязавшаяся перестрелка, а затем и орудийная пальба продолжались более полутора часов. Мятежники постепенно окружали отряд Валленштерна и тем принудили его построиться в каре и отстреливаться. Двинуться вперед он не мог, потому что между горой и лагерем самозванца пролегал весьма глубокий буерак, который хотя и можно было обойти, приняв версты на две в сторону, но тогда Валленштерн дошел бы до лагеря самозванца только с наступлением ночи. Признавая такое движение бесполезным и опасаясь быть отрезанным от крепости, Валленштерн отступил и, пробиваясь сквозь толпу неприятеля, возвратился в Оренбург без всякого успеха, потеряв убитыми 32 и ранеными 93 человека[732].

Пугачев торжествовал, толпа его праздновала новую победу.

Глава 23

Указ Пугачева генералу Рейнсдорпу. – Отправление отряда под начальством Хлопуши и Андрея Бородина для овладения крепостями Верхнеозерной и Ильинской. – Стойкость гарнизона Верхнеозерной крепости. – Судьба, постигшая отряд майора Заева в Ильинской крепости. – Действия отрядов генерала Деколонга. – Восстание в Башкирии. – Осада города Уфы башкирцами. – Занятие Бузу лука мятежниками. – Грабежи киргиз-кайсаков. – Тяжелое положение Оренбургского гарнизона и жителей.

Три последовательных успеха с короткими промежутками времени настолько ободрили Пугачева и сделали его самонадеянным, что 17 ноября он потребовал от генерал-поручика Рейнсдорпа покорности и сдачи города. Пугачев писал:

«Указ нашему губернатору Иреинсдорпу

Довольно известно вам (и) нс публикованных манифестов усмотреть можети каким образом мы от завистников общего покоя всероссийского престола бизъзаконно лишены были, а ныне всемогущше Господь неизреченными своими прявидными судьбами паки возъвести нас соизволит наших верноподданных рабов скипетру нашему покоряет, а зависников общему покой подноги нашы повергает.

Только вы ослепясь неведением или помрачитесь злобою ни приходити в чювство, власти нашее бизмерно чинити зъболыиим кровопролитиям и тщитися пред светящаяся имя наша такимже образом как и прежде паки угасить и наших верноподданных рабов, аки младенцев осиротит. Однако мы по природному нашыму к верноподданному отеческому великодушию, буде хотя и ныне возъникнув от мрака неведения и пришед в чювство власти нашее усердно покорясь всемилостивейшими прощаем и сверх того всякой волностию отечески вас жалую. А будешь в такомже ожесточении и суровости останитись и данной нам от создателя высокой власти непокоритесь, то уже ниминуемо навлечете на сибя праведный наш гнев»[733].

Прочтя этот указ, оренбургский губернатор был бессилен отвечать с достоинством на дерзкую выходку самозванца. Рейнсдорп пришел к сознанию, что все его попытки разогнать мятежников не увенчались успехом, что, несмотря на значительный численный состав гарнизона[734], он не может бороться с Пугачевым и положение его весьма затруднительно.

Окружив со всех сторон Оренбург, мятежники отрезали все сообщения, и доставка в город продовольствия и фуража оказывалась почти невозможной. Запасы в городе были весьма незначительны: продовольствия могло хватить не более как на месяц, а фуража для лошадей и того меньше. В таком положении Оренбургу оставалось ожидать освобождения извне, и потому в день получения вышеприведенного указа самозванца Рейнсдорп просил Кара поспешить наступлением, спрашивал, где он находится, сколько у него войск, что намерен делать и когда можно ожидать его прибытия, чтобы выслать навстречу отряд[735].

Посланные с этим письмом казаки не могли попасть в отряд Кара, в деревню Дюсметеву, а привезли его в город Яик, к коменданту полковнику Симонову[736]. Не подозревая этого, оренбургский губернатор удивлялся, почему Кар ему не отвечает и не идет на выручку Оренбурга, а Пугачев, считая себя обеспеченным с этой стороны, сожалел только, что и Кара не постигла участь Чернышева.

Когда Овчинников и Зарубин (Чика) приехали в Берду с донесением о своих действиях против Кара, самозванец выразил некоторое неудовольствие, что они не захватили весь отряд живьем.

– Для чего вы его упустили? – спрашивал Пугачев.

– У нас недостало зарядов, – отвечал Овчинников.

Обратясь к Хлопуше, самозванец благодарил его за присылку в Берду людей, провианта, пороха и денег[737].

– Сколько теперь у тебя команды? – спрашивал Пугачев.

– Человек пятьсот и три пушки, – отвечал Хлопуша.

– Где взял людей?

– На Авзяно-Петровском заводе, а иные пришли и из других жительств.

– Порох, провиант, пушки и деньги, кои ко мне прислал, где брал?

– Все это взято на заводах, а провиант возили из разных мест, куда я посылал от себя команды.

– Будь же ты за это полковник и имей у себя в команде заводских мужиков.

– Я грамоты не знаю, – заметил Хлопуша, – а потому и управлять людьми неспособно.

– У нас и дубина служит вместо грамоты, – отвечал Пугачев, – вот если что украдешь, то и за алтын удавлю.

Вслед за тем самозванец призвал к себе яицкого казака Андрея Бородина и приказал ему с казаками, а Хлопуше с заводскими крестьянами идти к Верхнеозерной крепости, где, по сведениям, были большие запасы продовольствия, взять крепость и доставить порох и провиант в лагерь. Для получения же снарядов и орудий еще 8 ноября было отправлено в Уфимский уезд приказание приказчику Воскресенского Твердышева завода, Петру Безпалову, исправлять орудия и лить снаряды. «Исправить тебе, – сказано было в указе Безпалову [738], – великому государю пять гаубиц и 30 бомбов и которая из дела выйдет гаубица, представить бы тебе в скором поспешении к великому государю и не жалеть бы государевой казны – сколько потребно давай, а я тебя зато, великий государь, буду жаловать». Не ожидая, чтобы Безпалов выказал особую деятельность, Пугачев послал для наблюдения за ним казаков Зарубина (Чику), Илью Ульянова и Якова Антипова[739].

– Надобно бы было, – говорили при этом ближайшие советники самозванца [740], – послать на нижние яицкие форпосты Михаила Толкачева с манифестом, чтоб он до самого Яицкого городка брал въезде казаков, а к Дусали-султану (киргизскому) послать яицкого казака из татар Тангаича также с манифестом, чтоб он дал вам в помощь хотя 200 человек. И когда Толкачев наберет казаков, а Тангаич приведет киргизов, то они и ударят на Яицкий городок.

Яицкий городок был необходим мятежникам как опорный пункт для зимовки на тот случай, если Оренбург не сдастся и у них не хватит средств для продовольствия толпы. Поэтому советники самозванца настаивали, чтобы прежде всего овладеть деньгами, боевыми и продовольственными запасами в крепостях Верхнеозерной и Ильинской[741], а затем атаковать и Яицкий городок.

Пугачеву так понравился этот совет, что он приказал тотчас же написать два манифеста: Ивану Почиталину по-русски, а Болтаю по-татарски, и отправил с ними Толкачева и Тангаича.

Между тем, получив приказание самозванца, Хлопуша и Андрей Бородин выступили из Берды с толпой в 400 илецких казаков и 400 заводских крестьян. Присоединив по пути ногайцев из Желтого редута, находившегося вблизи Озерной крепости, и башкирцев, живших по реке Ику, Хлопуша послал приказание кундровским татарам, чтоб они шли к Верхнеозерной крепости, а сам двинулся к Ильинской, находившейся в 42 верстах выше и не имевшей почти никакого гарнизона.

По выступлении бригадира Корфа с отрядом из Верхнеозерной крепости для защиты последней, как наиболее важной, был прислан из Ильинской полковник Демарин почти со всем гарнизоном, состоявшим, впрочем, «из неспособных к походу польских конфедератов», нескольких казаков, башкирцев, мещеряков и калмыков[742]. В Ильинской крепости оставался лишь комендант поручик Лопатин и десятка полтора инвалидов. При нападении Хлопуши Лопатин был захвачен в плен и потом по дороге изрублен, а солдаты не оказали никакого сопротивления. Забрав с собою деньги, пушки, снаряды и продовольствие, Хлопуша пошел назад и к ночи 22 ноября подошел к Верхнеозерной крепости, считавшейся самою важной и самою сильной в Красногорской дистанции. Она обнесена была небольшим земляным валом с шестью бастионами, имевшими впереди ров и в некоторых местах палисад. В гарнизоне крепости находились: прибывшие из Сибири две роты звериноголовского гарнизонного батальона, 80 гарнизонных солдат, оставленных бригадиром Корфом, и команда конфедератов – всего до 369 человек пехоты, 30 казаков, 100 калмыков и 60 башкиров. Приготовляясь к обороне, Демарин расположил свой гарнизон по фасам крепости и, в видах всегдашней готовности к отражению, устроил в крепостном валу землянки. Казаков, банкиров и калмыков разместили между солдатами, которым было приказано колоть каждого, покусившегося на побег.

Оставив в Желтом редуте, под прикрытием 200 человек, все награбленное в Ильинской крепости имущество и шесть пушек[743], Хлопуша в ночь на 23 ноября подошел к Верхнеозерной и незаметно, скрывая свои силы в оврагах, окружил крепость, но не успел овладеть ею врасплох. Непривычная к порядку, толпа мятежников не в состоянии была скрыть своего приближения, и раздавшиеся выстрелы одного из нетерпеливых атакующих спасли крепость. Услыхав выстрелы не далее ста шагов от себя, часовой, стоявший на валу, ударил тревогу, и гарнизон, быстро заняв свои места, открыл огонь по наступавшим. Завязалась перестрелка, безвредная для гарнизона, но продолжавшаяся почти целый день. Одиночные смельчаки подъезжали к крепости и кричали, чтобы солдаты не слушали офицеров, перестали стрелять и покорились государю. Дождавшись вечера и видя, что увещания не действуют на гарнизон, Хлопуша двинулся на штурм, но был отбит. В самом начале дела все инородцы и большая часть казаков передались на сторону самозванца, но польские конфедераты защищались храбро и отразили как это, так и следующее нападение. Не имея вовсе ни канониров, ни запаса ружейных пуль, Демарин сформировал из поляков прислугу при орудиях, вместо пуль употреблял «жеребки», нарезанные из железа, и, возвысив вал присыпкой к нему снега, удержал крепость за собою[744].

Хлопуша отступил к Кундровской слободе, находившейся в 12 верстах от крепости. Видя стойкость гарнизона и имея приказание в случае неудачи уведомить самозванца, Андрей Воронин написал письмо Пугачеву, что Верхнеозерную взять не могли. Тогда Пугачев сам выступил из Берды со всеми яицкими казаками. Захватив по дороге высланных из Оренбурга худоконных казаков с их лошадьми и присоединив к себе ногайцев, он утром 26 ноября подошел к Верхнеозерной крепости и приказал открыть огонь из пушек, ружей и сайдаков. В полдень самозванец двинул свои силы на штурм, но был встречен сильным и метким огнем из крепости. Штурмующие замешались, атака не ладилась.

– Грудью, други! – кричал Пугачев.

– Сунься-ко сам! – отвечали ему из толпы. – Разве не видишь, как нам пули в лоб прилетают?!.

Пугачев принужден был отступить и к вечеру отвел свою толпу к Кундровской слободе[745]. Отсюда, после дневки, он двинулся к Ильинской крепости, случайно занятой отрядом майора Заева, шедшего по распоряжению генерал-майора Станиславского на помощь Демарину. Узнав, что мятежники отступили от Верхнеозерной крепости, Заев 27 ноября остановился в Ильинской, имея у себя две гарнизонные роты тобольских батальонов, одну губернскую роту, 91 казака и три пушки, всего до 462 человек[746]. По разорении Хлопушей Ильинская крепость была в самом печальном положении: все вооружение ее состояло из одной негодной пушки, брошенной в воротах; провиантский сарай стоял отворенным, несколько четвертей муки и сухарей было раскидано на дворе[747]. Разместив свой отряд по квартирам небольшими командами, что составляло весьма важную ошибку, Заев приказал запереть ворота и расставить бывшие с ним орудия на укреплениях. В крепости было четыре бастиона, а пушек всего три; поэтому четвертый бастион, обращенный к реке Яик, остался невооруженным. На каждом бастионе были поставлены наблюдательные пикеты, человек по двенадцать солдат при офицерах, за ними стояли небольшие резервы; «отводных бекетов ни конных, ни пеших за крепостью не было, а только ночью, – показывал фурьер Панов, – посылались казаки разъездом кругом крепости не в дальнем от оного расстояния». Солдатам, расставленным по обывательским квартирам, было приказано быть в полной готовности, спать не раздеваясь и в боевой амуниции, а часовым окликать проходящих, и если кто по третьему отзыву не отзовется, то стрелять.

В сумерки, 28 ноября, человек сто мятежников появились в виду Ильинской крепости и учредили вокруг нее свои разъезды. Одиночные всадники подъезжали к укреплениям и кричали часовым, чтоб они не стреляли, а вышли бы из крепости с покорностью, «ибо-де подступил под крепость сам государь», который наградит их жалованьем.

– У нас в России, – отвечали часовые, – есть государыня императрица Екатерина Алексеевна и наследник ее великий князь Павел Петрович; кроме их, никакого у нас государя нет.

Спустя часа два после этих переговоров пугачевцы подвезли свои пушки и открыли огонь по крепости, но, произведя выстрелов десять, прекратили стрельбу и отступили к ближайшей деревне. Некоторые солдаты и конфедераты, бывшие в отряде, просили Заева дать им подъемных и казачьих лошадей и позволить атаковать мятежников [748].

– Разве вы хотите передаться злодею? – спросил Заев. – Оставайтесь здесь и защищайте крепость, а я от генерала выходить на вылазку повеления не имею.

Ночь прошла спокойно, а наутро 29 ноября, часов в десять, Пугачев двинул на штурм все свои силы, более 1500 человек, с двумя орудиями, положенными на сани. Впереди везли возов пять сена, и, скрываясь за ними, шли мятежники, стрелявшие по крепости. Атака была произведена со стороны реки Яик, против бастиона, на котором не было ни одного орудия. Майор Заев приказал привезти две пушки с других бастионов, но они не помогли делу. Пугачевцы успели пробить брешь и, ворвавшись в крепость, кололи и рубили защитников. Майор Заев убит был одним из первых и лежал со вскрытою злодеями грудью. Команда его растерялась и после незначительного сопротивления положила оружие. Бывшие в отряде Заева казаки вовсе не защищались, и пугачевцы «тех казаков нисколько не били»[749].

– Для чего вы к нам не вышли? – спрашивали их мятежники.

– Если б, – отвечали казаки, – мы из крепости стали выходить, то нас бы солдаты побили.

Всех пленных (число которых доходило до 110) и раненых (до 60) Пугачев приказал отвести в свой стан, в ближайшую татарскую деревню. Там поставили их на колени против заряженного единорога и в таком положении приказали ожидать прибытия самозванца.

– Прощает вас Бог, – сказал Пугачев, подъехав к пленным, – и я, ваш государь Петр Федорович Третий, император.

Пленным приказано было встать; единорог повернули в противоположную сторону, и произведенный выстрел понес ядро в степь. После этой церемонии самозванец призвал к себе капитана Камешкова, прапорщика Воронова и неизвестного по фамилии казачьего сотника.

– Для чего вы против меня, вашего государя, идете и меня не слушаете? – спросил самозванец.

– Ты не государь наш, – отвечали офицеры, – и мы тебя оным не признаем; ты самозванец и бунтовщик.

Пугачев приказал тотчас же их повесить и привести к себе из татар капитана Башарина. Ему грозила та же участь, но человек тридцать солдат губернской роты просили простить его.

– Капитан был до нас добр, – говорили они, – и в наших солдатских нуждах не оставлял нас.

– Ну, когда он был до вас добр, сказал Пугачев, – так я его – прощаю.

Башарину и всем пленным обрезали волосы по-казачьи, а казакам оставили лошадей и оружие. По принятым правилам, со всех убитых (даже и своих) было снято все платье[750], а Ильинская крепость сожжена. Захватив вблизи крепости караван из 25 верблюдов с 20 бухарцами, Пугачев роздал товары своим сподвижникам, яицким казакам [751], а на верблюдов нагрузил боевые припасы, одежду, снятую с убитых, оружие и прочее имущество, захваченное в крепости. Дождавшись прибытия из Желтого редута оставленных там орудий и прикрытия, Пугачев в тот же день, в сумерки, с песнями выступил обратно в Берду, имея в своей толпе до 2200 человек с 12 орудиями[752]. Он не пытался снова атаковать Верхнеозерную крепость, потому что было получено известие о приближении 14-й легкой полевой команды под начальством генерал-майора Станиславского, шедшего из Орской крепости на помощь отряду майора Заева.

Не доходя 25 верст до крепости Ильинской, генерал Станиславский узнал об участи, постигшей отряд Заева. Он остановился и не пошел далее, опасаясь сам попасть в руки самозванца. Под предлогом того, «чтобы не открыть всей линии злодеям на похищение»[753], Станиславский возвратился в Орскую крепость, а вслед за тем получил приказание генерала-поручика Деколонга отступить к Верхнеяицкой крепости, забирая с собою из лежащих на пути крепостей гарнизоны, денежную казну, артиллерию и жителей, которые изъявят желание следовать за отрядом. Тех жителей, которые пожелают остаться в своих домах, генерал-майору Станиславскому приказано было снабдить продовольствием, а артиллерию, которую почему-либо нельзя было взять с собою, испортить или бросить в воду.

Такое оставление значительной части края без войск Деколонг признавал необходимым по ограниченности своих сил (всего две легкие полевые команды)[754], по недостатку для них продовольствия и по необходимости защитить Исетскую провинцию и екатеринбургские заводы. По мнению Деколонга, опасность, грозившая Исетской провинции, была так велика, что с наличными своими силами он не находил возможным защитить столь обширный край и просил сибирского губернатора Чичерина прислать ему тысячу выписных казаков и сколь возможно рекрут, обученных экзерциции[755].

«Хотя мое намерение, – писал он вместе с тем графу 3. Чернышеву[756], – и состояло в том, чтобы находящимися при мне сибирских линий воинскими командами подать помощь осажденному городу Оренбургу и все неполезные следствия обратить во благо, но злодеи башкирцы генеральным своим взбунтованием до того не допустили и, причиняя почти повсеместно варварские свои злодеяния, заставили пещись о предохранении линейных и внутренних Исецкой провинции российских селений».

Башкирия была в полном восстании, и сообщение с Оренбургом было прервано настолько, что курьеры могли доезжать только до Орской крепости, да и то степной киргизской стороной, а далее к Оренбургу надо было отыскивать охотников, пробиравшихся скрытными путями и по ночам.

Разъезжая конными партиями, башкиры грабили русские селения. 18 ноября они произвели нападение на Стерлитамакскую пристань, на реке Белой, а 24 ноября толпа их, в 500 человек, под начальством самозваных полковника башкирца Кашкина-Сатарова и подполковника уфимского казака Губанова, появилась в виду селения Чесноковки, находившегося в десяти верстах от города Уфы. Жители селения наложили четыре воза печеного хлеба и встретили башкирцев с покорностью. Примеру их последовали все остальные подгородные селения, и мятежники, окружив город, расположились в Чесноковке, Богородском, Ермашевском и Красном Яру[757]. Сообщение Уфы с окрестностями было прервано, и башкирцы распространили свои разъезды столь далеко, что воевода города Бирска, находившегося в 50 верстах от Уфы, секунд-майор Моисеев бежал и скрылся в деревне Каракулине[758], но потом был захвачен башкирцами. Число мятежников с каждым днем увеличивалось прибывающими ясачными татарами, помещичьими, дворцовыми и экономическими крестьянами и в короткое время доросло более чем до тысячи человек.

29 ноября к городу Уфе подъехали несколько башкирцев, с желанием вызвать кого-либо из жителей для переговоров, но, не успев в своем намерении, уехали. На следующий день они повторили то же самое, и тогда навстречу им были высланы секунд-майор Пекарский [759] и коллежские регистраторы Черкашенинов и Дуров. Башкирцы требовали сдачи города, выдачи полковника и коменданта Мясоедова и воеводы Борисова. Получив отказ, мятежники 1 декабря подошли уже значительной толпой к городу, со стороны села Богородского, но были разогнаны сотней казаков, к которым присоединились обыватели, имевшие лошадей. Мясоедов установил вокруг города ночные разъезды, «в которые назначались и статские чины, как то: секретари и протоколисты, регистраторы и приказные служители»[760]. Видя, с одной стороны, стойкость гарнизона и жителей, а с другой – что с шайкой, вооруженной преимущественно стрелами, копьями и рогатинами, взять город невозможно, предводители толпы отправили к Пугачеву нарочного с просьбой о помощи.

«Мы, – сказано было в прошении, привезенном нарочным[761], – казанской дороги башкиры и служилые татары, черемисы и дворцовые крестьяне, все согласись милосердому государю Петру Федоровичу склонились; что бы его величество ни приказал, мы свои услуги показать должны, не жалея сил своих до последней капли крови. Для того мы всепокорнейше просим вашего царского милосердия, в нашу сторону прислать войска и несколько пушек. Когда явятся в нашу сторону какие-нибудь супротивники вашему величеству, то нам сократить их не с чем без пушек. Ныне у нас подкомандующих более тысячи человек, и [приказано] всем окольным жителям изготовлять для нынешней войны с каждого двора по одному казаку со всеми ружьями, затем, что мы нынешнюю пятницу город Уфу разорять ехать намерение имеем».

Добровольное подчинение башкирцев власти мнимого императора было весьма важно для Пугачева, потому что, владея большим числом лошадей, они гнали в стан самозванца целые косяки и дозволили ему посадить на коней большую часть своего ополчения.

Пугачев рад был случаю и возможности отправить в Башкирию одного из своих ближайших сотрудников, чтобы более прочно подчинить население своей власти. Воспользовавшись пребыванием Зарубина (Чики) в Уфимском уезде, на Воскресенском Твердышева заводе, самозванец приказал ему отправиться под город Уфу и принять начальство над всем собравшимся там ополчением[762].

Не успел башкирский посланный уехать из стана самозванца, как в Берде было получено новое радостное известие о занятии мятежниками города Бузулука и почти всей Самарской линии.

Самарская линия была совершенно беззащитна с тех пор, как симбирский комендант, полковник Чернышев, двигаясь к Оренбургу и желая усилить свой отряд, забирал из крепостей, лежавших на пути его следования, всех лучших людей, как регулярных, так и иррегулярных. В Бузулукской крепости, считавшейся наиболее важной и имевшей коменданта, заведовавшего несколькими соседними крепостями[763], Чернышев оставил всего 27 рядовых при шести унтер-офицерах и капралах, но и те были старые и дряхлые. Две годные пушки Чернышев взял с собой, а в Бузулуке оставил те, которые или были забракованы, или не имели лафетов. При них не осталось ни одного канонира, а снарядов было хотя и много, но другого калибра, так что ни один из них не входил в дуло орудия.

С уходом Чернышева в Бузулуке осталось до 200 отставных драгун, солдат и поселенных казаков, но все это были люди больные, дряхлые, отказывавшиеся защищаться по неимению оружия, «ибо полковник Чернышев не довольно что людей, но и ружья обобрал и оставил одни испорченные»[764].

Тем не менее комендант Бузулукской крепости, подполковник Вульф, зять казанского губернатора фон Брандта, установил между крепостями своей дистанции постоянные разъезды днем и ночью; но распоряжение это исполнялось недолго. В начале ноября находившийся в Тоцкой крепости атаман Чулошников прислал сказать Вульфу, что он со всеми своими подчиненными «преклонился к императору Петру III», дал слово служить государю и советует то же сделать коменданту Бузулукской крепости, так как в непродолжительном времени к нему прибудет от государя полковник с войсками.

Человек нерешительный, слабого характера, не умевший заставить подчиненных повиноваться и исполнять свои приказания, подполковник Вульф струсил и стал помышлять о собственном спасении. 17 ноября он с ужасом узнал от прибежавших из отряда Чернышева об участи, постигшей симбирского коменданта, и в следующую ночь, призвав к себе сержанта Ивана Зверева, объявил ему о своем намерении уехать из крепости.

– Ну, Зверев, – говорил подполковник Вульф, – оставайся ты здесь с сержантом Осипом Куклиным, а я с командою отсюда уеду. Я не хочу здесь, как Чернышев, умереть напрасно, а защищаться мне не с кем.

Зверев просил и их взять с собою.

– Вас взять нельзя, – отвечал Вульф, – потому что вы находитесь при таких должностях, которые остановить никак нельзя[765].

Утром 18 ноября подполковник Вульф, забрав свое семейство, отправился в Самару, под конвоем двух унтер-офицеров, двух капралов и 25 рядовых[766]. Покидая вверенный ему пост, подполковник Вульф написал в приказе, что «имеет он, по некоторому повелению, отбыть из крепости Бузулукской со всей регулярной командой». Два дня спустя толпа яицких казаков приехала в Бузулук, опечатала все провиантские магазины, обобрала всех лучших лошадей и уехала, а почти в полдень 30 ноября, после обедни, ко двору Куклина подъехало до двадцати саней с мятежниками, под предводительством отставного солдата Ивана Жилкина. Он объявил, что отправлен из армии государя для того, чтобы забрать провиант и деньги. Узнав, что комендант оставил крепость и население не намерено оказывать сопротивления, Жилкин стал распоряжаться самовластно: осмотрел провиантский магазин, приказал принести вина для своих сообщников и призвать всех солдат. После всеобщей попойки, в которой принимали участие два священника, солдаты и казаки, Жилкин взял ножницы, обрезал у солдат косы, объявил, что теперь все они казаки, и распустил их по домам.

В тот же день к вечеру, в предположении, что Жилкин встретит сопротивление в Бузулуке, была прислана ему на помощь команда из 50 казаков, под начальством атамана Ильи Арапова, которая пьянствовала всю ночь, а наутро вместе с Жилкиным отправилась грабить помещичьи имения. Забрав у жителей подводы, мятежники нагрузили на них 62 четверти сухарей, 164 куля муки, 12 четвертей круп, пять пудов пороху и 2010 руб. медных денег, большей частью денежками и полушками[767].

Несмотря на столь быстрые успехи самозванца, действия его против Оренбурга были крайне нерешительны и ограничивались обложением. Пугачев не решался сунуться на штурм и уверял своих легковерных сообщников, что «сколько-де он городов ни прошел, сказывая, якобы он бывал в Иерусалиме, в Царьграде и в немецких городах, но столь крепкого города, каков есть Оренбург, не видал». Он говорил, что «более приступов делать к городу не намерен, а хочет осадой до того довести, чтоб у жителей не стало пропитания, а тогда-де и город сдаться ему будет принужден»[768].

В Оренбурге было действительно весьма мало продовольствия, и потому положение его было тяжелое. «Наши обстоятельства, – писал Рычков к Миллеру[769], – такие, каких с начала здешнего города не бывало и я от роду моего не видывал. Долговременное неполучение писем моих дает вам идею, сколь трудно находить способов к отправлению отсюдова писем, а почты ординарной уже с два месяца от нас нет в отправлении. Помощь наша от Господа, сотворившего небо и землю: мы всю надежду имеем на Него». Все попытки гарнизона улучшить свое положение были тщетны. Получив известие об уходе Пугачева под Верхнеозерную и Ильинскую крепости, генерал-поручик Рейнсдорп собрал военный совет, на котором было положено произвести в ночь на 30 ноября вылазку с тем, чтоб атаковать неприятеля до рассвета и нечаянно. Вылазка эта, однако же, не состоялась, так как назначенные под орудия 30 лошадей в ту ночь пали[770]. И генерал-поручику Рейнсдорпу не оставалось ничего более, как просить Военную коллегию, чтоб она учинила «защитительное попечение» вверенной ему губернии «при настоящем ее страдании, сопряженном с государственным большим предосуждением». Губернатор писал, что, лишившись от бескормицы почти всей кавалерии, он не в состоянии с одной пехотой разогнать неприятеля, нахватавшего в разных местах хороших лошадей и не подпускающего к себе не только на ружейный, но и на картечный выстрел[771].

При вылазках из крепости мятежники обыкновенно рассыпались по степи, держались вне выстрелов и поражали наступающих огнем своих орудий, везомых хорошими лошадьми и потому более подвижных, чем те, которыми располагал гарнизон. Несмотря, однако же, на значительное превосходство своего положения, мятежники бывали смелы, лишь не видя перед собою наступающих войск. Тогда они подъезжали почти к самому городу, вели переговоры с гарнизоном и требовали, чтобы он покорился государю Петру Федоровичу. 7 декабря они объявили осажденным, что завтрашний день будет к ним из Москвы великий князь Павел Петрович с 30 тысячами войск и с тремя генералами.

– В понедельник (9 декабря), – говорили они, – мы сделаем такой приступ, что всему уже городу жарко будет.

В Оренбурге не верили этим словам, но, видя, что большинство подъезжавших находятся в полупьяном состоянии, гарцуют и джигитуют по степи, что в лагере самозванца заметно особое оживление и усиленное пьянство, долго не могли понять причины и лишь впоследствии узнали, что Пугачев праздновал прибытие из Петербурга яицкого сотника Афанасия Перфильева, сделавшегося впоследствии ближайшим и наиболее энергическим сообщником самозванца.

Глава 24

Отправление из Петербурга в стан самозванца яицких казаков Афанасия Перфильева и Петра Герасимова. – Прибытие Перфильева в Берду. – Жизнь в Берде. – Организация и администрация пугачевских сил. – Пугачевская Военная коллегия. – Свидание Перфильева с Овчинниковым и Пугачевым.

Недели за две до получения в Петербурге известий о появлении Пугачева под Оренбургом прибыли в столицу депутаты от яицкого войска: сотники Афанасий Перфильев, Иван Герасимов и казак Савелий Плотников, дабы просить императрицу о невзыскании с яицкого войска наложенного на них штрафа[772]. В столице они нашли казака Петра Герасимова, еще 27 декабря 1771 года подававшего прошение императрице и скрывавшегося от преследования и розысков Военной коллегии. Не зная ничего о происходящем в войске, казаки Перфильев, двое Герасимовых и Плотников вновь сочинили прошение на высочайшее имя, в котором писали, «что могли вымыслить к оправданию войсковой стороны, закрывая сколь можно свою вину, дабы через то можно было получить испрашиваемое». Не найдя случая подать прошение лично императрице и считая Орловых покровителями яицкого войска, Перфильев с товарищами передали прошение графу Алексею Григорьевичу Орлову, от которого получили ответ, что просьба их передана ее величеству и что им необходимо подождать резолюции.

Спустя некоторое время яицкие депутаты были потребованы к графу А. Г. Орлову.

– У вас на Яике сделалось несчастие, – сказал граф пришедшим к нему казакам. – Один разбойник, беглый донской казак Пугачев, назвавшись ложно покойным государем Петром III, собрал себе небольшую шайку из приставших к нему ваших же яицких казаков, как то Пики и прочих, укрывавшихся от наказания по бывшему об убийстве Траубенберга следствию, и с набранной шайкой пошел по крепостям к Оренбургу. Съездите туда и постарайтесь уговорить казаков, дабы они от сего разбойника отстали и его поймали. Если вы постараетесь это сделать, то по возвращении в Петербург ваше дело будет решено в пользу казаков.

– Готовы усердно служить всемилостивейшей государыне, – отвечали Перфильев и его товарищи, – и сколько сил будет, исполним повеление в точности[773].

Заручившись таким обещанием и справедливо считая графа Захара Чернышева виновным во многом, что происходило на Яике и под Оренбургом, граф Орлов постарался устранить президента Военной коллегии от всякого вмешательства в дела яицких казаков. Сговорившись с генерал-прокурором князем Вяземским, они испросили согласие императрицы отправить на Яик двух казаков, Афанасия Перфильева и Петра Герасимова, а казаков Ивана Герасимова и Савелия Плотникова оставить в Петербурге, как бы заложниками, но с тем, чтоб они зависели только от одного князя Вяземского.

12 ноября 1773 года генерал-прокурор объявил Тайной экспедиции, что императрица повелела выдать сотнику Перфильеву и казаку Петру Герасимову, для проезда их до Казани и обратно до Петербурга, каждому по паспорту, «назвав в оных обоих их, для известных ему, генерал-прокурору, причин черкесами[774]. Другому же сотнику Ивану Герасимову и казаку Савелию Плотникову, для свободного здесь, в Петербурге, жительства, дать из Тайной экспедиции билеты[775], с таким предписанием, чтобы их ни в какое правительственное место [776], без объявлении ему, генерал-прокурору, не брать и являться им каждую неделю по одному разу в Тайной экспедиции и из Петербурга никуда им не отлучаться»[777].

Получив паспорты, Перфильев и Герасимов выехали из Петербурга, но были в большом раздумье, как поступить им в будущем.

– Каким образом это сделалось, что простой человек мог назваться государем? – спрашивал Перфильев Герасимова. – Кажется, статься сему нельзя. Может быть, называемый Емелькой Пугачевым и прямо государь Петр III.

– Я покойного государя видел много раз, – отвечал спрошенный, – и буде сей называющийся подлинно государь, то его узнаю.

Припоминая молву, ходившую по всей России, что Петр III не умер, что манифесты о его смерти ложны, но что он из-под ареста «выкраден» и освобожден, Перфильев и Герасимов решили, что если по приезде к Пугачеву Герасимов признает в нем истинного государя, то рук на него не поднимать и «никакого злого умысла против него не предпринимать».

– Как можно нам, – говорили казаки между собою, – свои руки поднять на государя: их головы помазанные. Ведь Бог знает, чью сторону держать: государя или государыни; они между собою как хотят, так и делят, а нам нечего в их дела вступаться; неравно его сторона возьмет, так мы в те поры безо всего пропадем, а лучше останемся у него служить.

Условившись таким образом, Перфильев и Герасимов 25 ноября приехали в Казань и явились к генерал-поручику фон Брандту. Отсюда они должны были, под видом курьеров, ехать с печатными манифестами о самозванце и с письмами казанского губернатора к яицкому коменданту, полковнику Симонову. Письма эти были настолько бессодержательны, что по проезде чрез разъезды, выставленные по границе Казанской губернии, их дозволено было уничтожить, точно так же как и подорожные, в которых им разрешалось проехать по Самарской линии до Бузулукской или другой какой крепости. Генералу Брандту стоило, однако ж, немалых трудов заставить их выехать из Казани. «Насилу, – писал он[778], – уговором их отсюда 28-го числа выжил, ибо по нынешним здешним, от беспутных вестей сумнительным обстоятельствам, не рассудил тем казакам себе дать в карты глядеть, да и по всегдашнем их пьянстве, не уверясь совсем на них, под видом наблюдения моего в народе кредита, имел при них, яко при чужих людях черкесами названных, верного унтер-офицера, как для примечания их разговоров, так и для отвращения при таком случае народного во мне сомнения, ибо слух носился, что известный злодей, по выступлении моем из Казани на границы, разгласил, якобы я к нему добровольно еду».

Прибыв в Самару, Перфильев и Герасимов были узнаны казаком Ергучевым, ехавшим из Яицкого городка с донесениями от полковника Симонова. Ергучев заявил самарским властям, что они не черкесы, а их яицкие казаки, бунтовщики, участвовавшие в убийстве генерала Траубенберга и бежавшие из Яицкого городка. Перфильев и Герасимов были задержаны и отправлены в Симбирскую провинциальную канцелярию и отпущены далее только по наведении надлежащих справок [779].

Из Симбирска они приехали опять в Самару, а затем отправились в Яицкий городок, где и явились к коменданту полковнику Симонову. Последний долго не мог поверить, что казаки посылаются в стан самозванца, но подорожные и письма Брандта заставили его согласиться на дальнейшее отправление, причем уполномоченные графа Орлова разъехались в разные стороны: Петр Герасимов поехал на нижние яицкие форпосты, а сотник Афанасий Перфильев в Берду, в сопровождении взятых им с собою казаков Ивана Фофанова и Ивана Мирошихина.

– Я послан из Питера, – говорил дорогою Перфильев своим спутникам, – от графа Орлова уговаривать казаков, чтоб изловить называющегося государем.

– Не моги ты об этом и думать, – отвечали они. – Мы тебя заколем, если об этом только подумаешь. Он, мы слышали, точный государь и к нам наслал весьма милостивые указы, что нас станет жаловать всей вольностью. Будучи еще в городке, мы догадались, что вы с Герасимовым недаром из Петербурга приехали, и хотели было по приезде в Берду на тебя донесть, да хорошо, что сам нам признался. Мы тебе еще раз подтверждаем, что не моги ты этого делать.

Сторонник казачьих интересов, один из видных деятелей в бывшей борьбе казаков за старые порядки, Перфильев не мог не сочувствовать общему движению и, прося товарищей, чтоб они на него не доносили, клялся, что будет вместе с ними служить верно и не предпримет ничего противного казачьим интересам.

Около Николина дня Перфильев и его спутники приехали в стан самозванца, где все было для них ново и необычайно.

Остановись в Берде, Пугачев и его ближайшие советники расположились в слободе, причем самозванец занял лучший дом казака Ситникова и назвал его «государевым дворцом». Стены дворца вместо обоев были обиты шумихой, украшены зеркалами, и на видном месте висел портрет цесаревича Павла Петровича, взятый в имении Тимашева и привезенный в Берду атаманом Андреем Овчинниковым[780]. На крыльце «государева дворца» находился постоянный караул в 25 человек, выбранных из наиболее преданных самозванцу яицких казаков, составлявших гвардию Пугачева и его конвой при торжественных въездах.

Гвардия эта пользовалась некоторыми привилегиями и составляла отдельную единицу в общей организации пугачевских войск, подчиненных сначала одному Андрею Овчинникову, носившему звание главного атамана, а потом разделенных на полки различной численности, но по возможности одинакового племенного состава. Так Овчинников командовал полком яицких казаков, полковники: Иван Творогов – полком илецких казаков, Билдин – исетских казаков, Тимофей Падуров – оренбургских и других казаков, взятых в крепостях[781], Дербетев – полком ставропольских калмыков, Мусса Алиев – каргалинских татар, Кинзя Арсланов – полком башкирским, Хлопуша – полком заводских крестьян. Всеми пленными солдатами командовал Шванович, а всей остальной сборной пехотой заведывал Казанского уезда татарин Абдул. Артиллерией управлял, под руководством казака Чумакова, взятый в Татищевой крепости солдат Калмыков, который вместе с тем обязан был исправлять испорченные пушки и мортиры.

Полки делились на роты, человек во сто каждая, и ими командовали сотники, есаулы и хорунжие. Выбор должностных лиц, даже и некоторых полковых командиров, производился почти исключительно яицкими казаками, имевшими значительное влияние на всех остальных. Обыкновенно собирался круг, которому предлагали имена кандидатов на должности, и «если выбираемый был не по их мысли, то казаки кричали негоден»[782]. Ни полковые командиры, ни их помощники не знали точно, сколько находилось в их ведении людей.

«Списков не было, – показывал впоследствии Шигаев[783], – потому что часто прибывали и убывали, а был счет одним только командирам, коим в руки и жалованье на их команду отдавалось». Сводя показания многих лиц, можно заключить, что в начале декабря 1773 года силы Пугачева простирались до 15 тысяч человек с 86 орудиями разных калибров[784]. Все это ополчение было весьма плохо вооружено: кто копьем, кто пистолетом, кто офицерской шпагой; ружей сравнительно было мало; башкирцы были вооружены стрелами, а большая часть пехоты имели штыки, воткнутые на палки, часть была вооружена дубинами, а остальные не имели вовсе никакого оружия и ходили под Оренбург с одной плетью[785]. Барабанов и труб не было, а потому утренняя и вечерняя заря обозначались выстрелами из орудий; «буде сделается какая тревога, то собирают народ атаманы, сотники и десятники [хорунжие], а иногда и сам самозванец бегает под окно к яицким казакам и приказывает выходить в поход».[786]

Каждый полк стоял особо в своих землянках и имел свое знамя, приготовленное из шелковой материи желтого или красного цвета. На одних знаменах были нашиты кресты, на других лик Спасителя или Николая Чудотворца[787]. Полки поочередно посылались на сторожевую службу и на единственную заставу (наблюдательный отряд), учрежденную на реке Сакмаре, ниже моста, на этой заставе располагалось обыкновенно до двухсот человек, а в разъезды по степной стороне реки Яик посылались партии по сто и более человек. Сторожевая служба отправлялась, конечно, самым первобытным способом: не было ни паролей, ни лозунгов, а «когда по пикетам, – показывал подпрапорщик Аверкиев, – в ночное время разъезжают дозоры и их окликают, то они-то больше отвечают, что казак, а потому и можно безо всякой опасности объезжать их пикеты и верным из войск ее величества».

Продовольствие приобреталось при помощи фуражировок, грабежа и доставки из селений, принявших сторону самозванца. Хлеб и скот доставлялись из занятых крепостей, из Каргалинской слободы и Самарского городка. Все это, по словам Оренбургской следственной комиссии, делалось «почти без чувствования тягости, обнадеясь на обещанные им [жителям] льготы и вольность»[788].

Вскоре после перехода в Берду мятежники захватили 300 лошадей, 100 быков и 3 тысячи овец, отправленных киргизом Аблаем для продажи в Оренбург. Пугачев спрашивал киргизов-погонщиков, сколько им заплатить за все взятое.

– Нам денег не надо, – отвечали они, – а дайте нам товаров.

– Товаров теперь нет, – сказал самозванец, – подождите здесь.

Киргизы, до семидесяти человек, остались в Берде и служили при Пугачеве, а пригнанный ими скот употреблен на продовольствие толпы, почти ежедневно увеличивавшейся приходящими «кучами из разных селений». Сюда стекались русские крестьяне, дворовые люди, заводские рабочие, приписные крестьяне, «но сколько оных было, говорил Пугачев, то не только он, но думает, что и Овчинников не знал»[789]. Что касается заводских крестьян, то, по словам Оренбургской следственной комиссии, они были всех усерднее к самозванцу, «потому что им от него также вольность обещана и уничтожение всех заводов, кои они ненавидят, в рассуждении тягости работ и дальних переездов» [790].

По мере того как толпа мятежников увеличивалась и влияние самозванца в крае распространялось, яицкие казаки пытались ввести среди ополчения некоторый порядок и устройство. Сам Пугачев почти не вмешивался в администрацию, и все распоряжения исходили из учрежденной им Военной коллегии.

Спустя несколько дней после обложения Оренбурга самозванец призвал к себе яицкого старшину Андрея Витошнова, казаков Ивана Творогова, Максима Шигаева, Данилу Скобочкина, Ивана Почиталина, илецкого казака Максима Горшкова и объявил им, что для управления краем и войсками он учреждает Военную коллегию[791].

– Бог и я, великий государь, – сказал Пугачев, обращаясь к Витошнову, Творогову, Шигаеву и Скобочкину, – жалую вас судьями в Военную коллегию, тебя, Почиталин, дьяком, а тебя, Горшков, секретарем.

Пожалованные в эти должности сначала просили избавить их от такого назначения, отговариваясь: Витошнов старостью, Шигаев тем, что он заведовал раздачей войску хлеба и денег, а Творогов тем, что имел много хлопот, командуя илецким полком. Пугачев запретил им возражать и приказал исполнить его волю беспрекословно, причем объявил, что в помощь им назначает четырех повытчиков. Сперва главным судьей был назначен Творогов, как полковник, но когда он сам просил, чтобы главным сделать Витошнова, как старшего летами, то самозванец согласился, но с тем, чтобы на Творогове лежало все ведение дела.

– Они люди безграмотные, – сказал Пугачев, обращаясь к Творогову и указывая на избранных им судей, – так ты один станешь за них подписывать бумаги. Тебе тут не сколько (не очень) много дела будет – только подписывай, а написать и без тебя есть кому.

Творогов повиновался этому распоряжению, и в заседаниях коллегии Витошнов всегда «сидел выше Творогова, а Шигаев, по словам Горшкова[792], хотя и ниже их сидел, но как он был их замысловатее и любимее самозванцем, то они следовали больше его советам, а равно Почиталин и я слушали больше его».

«Сию коллегию, – показывал впоследствии Иван Творогов [793], – злодей учредил для того, что ему наскучило давать самому указы свои тем, которые, приходя к нему со стороны, изъявляли свое усердие набирать в его службу людей или грабить помещичьи дома и самих убивать, так как [наскучило] и разбирать многие жалобы на башкирцев и казаков, в его толпе находящихся, в обидах и разорениях, народу причиняемых». Подобных депутатов, присланных от селений, приходило много, и Пугачев принимал их всегда с особою приветливостью[794].

– От меня, – говорил обыкновенно самозванец приходившим, – никогда приказу такого не было, чтобы делать обывателям обиды. Я велю тебе дать указ, чтобы никто не разорял, а кто ограблен и кем именно, прикажу тебе самому исследовать.

Обещанный указ обыкновенно выдавался из Военной коллегии, причем в нем писалось, чтобы по расследовании о грабеже было непременно донесено, и включалось требование, чтобы присланный депутат склонил своих односельцев быть верными государю, набрал желающих в его службу и с ними защищал от нападения войск императрицы не только свое, но и соседние селения. В «коллегии» велся список всем выданным указам, и чрез посредство лиц, получивших указы, администрация самозванца получала все необходимые сведения о движении правительственных войск и средства к продовольствию собственных. Все хозяйственные, стратегические и тактические соображения также лежали на Военной коллегии: она обязана была формировать отдельные отряды, указывать им цель действий, избирать пункты для сторожевых постов и снабжать отдельные команды продовольственными и боевыми припасами. «В сочинениях [бумаг], – показывал Творогов[795], – упражнялись Горшков и повытчики, а Почиталин редко писывал, ибо мы с ним худо знаем грамоте, а только что почти имена свои можем подписывать».

«В сей коллегии, – говорил Горшков[796], – никаких письменных судов не производилось, а разбираемы и решаемы оные были судьями на одних словах. Письменное же в ней производство было только такое, что даваемы были от нее наставления поставленным от самозванца начальникам, посылаемым от него в разные места для покорения народа, доставления провианта, фуража, разграбления господских пожитков и проч.».

Все распоряжения Военной коллегии приводились в исполнение по большей части без доклада и утверждения Пугачева, считавшего, что в глазах толпы его значение, как государя, будет тем выше, чем меньше он будет вмешиваться в дела и иметь сношений со мнимыми своими подданными. Никто, например, не имел права входить во дворец государя без доклада казака Екима Давилина, любимца самозванца, исполнявшего при нем обязанность дежурного генерал-адъютанта[797]. Он обязан был ежедневно представлять своему безграмотному повелителю записки о важнейших происшествиях. Записки эти составлялись в Военной коллегии и заключали в себе преимущественно сведения о приезжих. «Приезжал за казной, – сказано в одной[798], – яицкого полка есаул Иван Федоров Кузнецов. Еще взял сотник Иван Васильевич Изюмов восемь пушек».

Пугачев принимал эти донесения с важностью государя, о чем, конечно, не имел никакого понятия, а поступал так, как, казалось ему, должны поступать государи. Однажды, во время бомбардирования Оренбурга, находясь со своими сообщниками в церкви Святого Георгия Победоносца, бывшей вблизи города в форштадте, самозванец сел на престол, желая убедить присутствующих, что он истинный государь[799].

– Вот, детушки, – говорил он, – двенадцать лет уже, как я не сиживал на престоле.

Хотя этот поступок и послужил для некоторых доказательством, что Пугачев истинный государь, но были и такие, которые говорили, что «если б и подлинно он был царь, то не пригоже сидеть ему в церкви на престоле». Такие лица должны были сохранить свое мнение в тайне, потому что Пугачев не церемонился со своими сообщниками и вешал всех, в коих видел сомнение в своей личности. Он не пощадил самого близкого к себе человека, Дмитрия Лысова, бывшего у него полковником, и как только тот в пьяном виде проговорился, что знает, откуда явился государь, то уже на следующее утро был повешен. Отставной солдат Сорочинской крепости был повешен за то, что «в пьянстве говорил с бабой, которая пила вино за благополучный успех взятия Оренбурга, а солдат отвечал, что ныне-де время зимнее, как можно его взять»[800].

Доносы и шпионство друг на друга были развиты в лагере самозванца в высшей степени, и счастлив был тот, на кого доносили не прямо самозванцу, а в Военную коллегию. Пугачев вешал без суда и разбора, а в Военной коллегии судили словесным судом и в случае явных улик вешали, а в случае недостатка в доказательствах обвиняемый освобождался от наказания, если призывал Бога во свидетели своей невинности и соглашался произнести установленную для этой цели клятву.

«Аз, нижепоименованный, – должен был произнести он, – обещаюсь и клянусь всемогущим Богом пред святым его Евангелием, что клевещет на меня тот [имя обвинителя], что я сделал то-то. Аз же ей-ей и ни-ни, как сие божественное Евангелие учит и заповедает, что я того не делывал. А если я сказал ложно и что мне изглаголано пресвитером клянущихся и неправедно, то буду отлучен от света единого Бога в сем нынешнем и будущем мире и застрянусь, яко Каин, и да приму проказу, геенну, и удавление Иудино, и смерть Ананину и жены его Сапфиры, и буду я с беззаконными еретиками в жилище вечного огня уготованным и не обрящу Славу в день воздаяния, и да казнит мя Вышний Царь, яко преступника и супостата. В заключение же сей моей клятвы целую слова и крест Спасителя моего. Аминь».

Сам Пугачев никаких разбирательств не производил и был строг со своими сообщниками. Никто не смел «никогда подавать ему никаких советов, – показывал Максим Шигаев[801], – а тем меньше выспрашивать о чем-нибудь, ибо самозванец надо всеми, без различия, вел большую строгость и часто выговаривал, что он не любит ни советников, ни указчиков». Просителей и доклады Военной коллегии Пугачев принимал обыкновенно сидя в креслах, взятых в загородном доме оренбургского губернатора, и имея по бокам двух казаков: одного с булавой, а другого с топором, знаками власти. Все приходившие с просьбами обязаны были кланяться в землю, целовать руку и затем излагать дело, величая Пугачева «надежа-государь», «ваше величество», а иногда и просто «батюшко». Всегда одетый в казачье платье, Пугачев в торжественных случаях носил шаровары малинового бархата, бешмет голубого штофа, черную мерлушечью шапку с бархатным малиновым дном и белую рубашку с косым воротом. Вооружение его состояло из сабли и двух пистолетов. Ходил он не иначе как поддерживаемый под обе руки жившими у него девками или татарками, приезжавшими из Каргалинской слободы и бывшими его наложницами. При таком парадном шествии самозванца яицкие казаки пели песню, нарочно ими в честь его сочиненную, а писарь командира исетского полка Билдина, Иван Васильев, должен был играть на скрипке.

«Во время таких веселостей все напивались допьяна, а самозванец от излишнего питья воздерживался и употреблял редко. Для стола его кушанье было готовлено изобильно, потому что отовсюду привозили к нему разных съестных припасов изобильно»[802]. Каждый старшина или предводитель партии обязан был представлять самозванцу все лучшее из награбленного имущества, что и присылалось при особых записках или рапортах, вроде следующего:

«Его императорскому величеству и всея России Государю Петру Федоровичу.

От атамана и верного вашего величества раба Ильи Арапова покорнейший рапорт.

При сей случившейся радостной вашего величества оказии, от изверженных и недостойных вашего величества рабов, которые, бесчувственно ослепясь, сами себя отреклись – собрано [захвачено] разных сортов кусу (провизии) и других тому подобных вещей, присем с нарочно посыланным от меня хорунжим Василием Жоновым, с приложением при этом обыкновенного реестра[803], в покорности моей посылаются».

Кушанье приготовляли две жившие у Пугачева русские девки, из коих одна была та самая дворовая капитана Нечаева, которая явилась к самозванцу в Черноречье с жалобой на жестокость своего господина. Иногда же, за отсутствием девок, обязанность повара исполнял яицкий казак Козьма Фофанов, живший всегда в доме Пугачева, бывший его дворецким и хранителем награбленных денег и пожитков[804].

В парадных случаях к столу приглашались члены Военной коллегии и некоторые из яицких казаков. Первый тост Пугачев всегда провозглашал за свое здоровье, а затем обращался к висевшему на стене портрету и пил за здоровье цесаревича.

– Здравствуй, всероссийский наследник Павел Петрович, – произносил самозванец, и притом всегда высказывал опасение за будущую судьбу цесаревича. – Жаль мне Павла Петровича, – говорил он, – как бы-де его окаянные злодеи не извели.

Самозванец старался убедить толпу, что князь Григорий Орлов ищет случая похитить Павла Петровича, хочет жениться на государыне и вступить на престол. Обещая истребить всех Орловых, Пугачев иногда, под пьяную руку, высказывал планы будущих своих действий. Планы и предположения эти были весьма шатки, неопределенны и противоречивы: то он говорил, что царствовать не желает и хлопочет только в пользу Павла Петровича, то высказывал, что сам вступит на престол и «благодетельствует своих подданных»[805].

– Надобно, однако же, прежде всего взять Оренбург, – замечал Пугачев, – а там будет другое дело. Пойду на Казань, оттуда в Москву, приму там царство и буду писать великому князю, чтобы ко мне приехал. Если государыня меня встретит без брани, с честью, то ее тогда прощу и [отпущу] куда похочет в свою ли прежнюю землю ехать или в монастырь Бога молить о своих грехах. Бог судья тетушке Елизавете Петровне, она меня молода женила, и оттого я спознал чужую сторону и был в такой бедности!

Желая польстить яицким казакам, Пугачев говорил, что уничтожит Петербург и сделает Яицкий городок своей столицей, что велит «держать всем старую веру», запретит брить бороды и носить немецкое платье, «и будут, – говорил он, – все ходить в казачьем платье». С приближенными императрицы самозванец обещал поступить очень строго и беспощадно, так как, по его словам, они одни были причиной его скитальческой жизни.

– Я, – говорил Пугачев, – с церквей велел кресты снять те, которые сделаны крыжем, как на кирках бывает, а вместо их поставить настоящие кресты, как божественное писание повелевает, а бояре взвели на меня, будто я церкви обращал в кирки, чего у меня и в мыслях не бывало. Главная причина вот чем я им был не люб: многие молодые люди из бояр и середовичи [средних лет], бывало, еще при тетушке Елизавете Петровне, а потом и при мне, годные бы еще служить, взяв чин, пойдут в отставку, живут себе в деревне и разоряют бедных крестьян. Я стал таковых принуждать к службе и хотел отнять у них деревни, чтоб они служили на одном жалованье, а судей, которые дела судят неправедно и притесняют народ, наказывал и смерти хотел предавать. Вот за это и стали они копать подо мной яму, и когда я поехал по Неве-реке гулять в шлюпке, то они тут меня и заарестовали, показали на меня небылицу и заставили меня странствовать по свету, и где только я не был и какой нужды не претерпел!.. Да что об этом говорить много, вам самим вестимо; помните, как вы меня обрели: рубашка на мне гроша не стоила. Теперь, утвердясь на царстве, буду стараться, чтобы все было порядочно и народ отягощен не был. От дворян лучше все деревни отнять и определить им жалованье, хотя бы и большое. Вас же, яицких казаков, буду жаловать всякой вольностью и деньгами. Учредив так все порядочно, пойду воевать в другие земли – я ведь служивый человек, мне на одном месте не усидеть. Пойдем мы воевать по всем государствам, и мне во всем будет удача.

Так говорил Пугачев, стараясь возбудить к себе сочувствие, польстить самолюбию присутствующих и убедить их в том, что он истинный государь Петр Федорович. Те яицкие казаки, которые знали истинное происхождение Пугачева, старались помочь самозванцу и установили, чтобы все пленные солдаты при приближении Пугачева сами без приказания становились на колени и через то «многим мужикам делали уверение, что он подлинно царь»[806].

– Вот, други мои, – говорил в таких случаях Пугачев окружающей его толпе, – эти господа служивые несколько раз видели меня, когда я царствовал, а потому и вы, мужики, должны увериться, что я есть подлинный царь, а не самозванец.

Солдатам дарили платье, деньги, лошадей, а толпа верила словам Пугачева, потому что хотелось верить, потому что будущее казалось лучше прошлого. Когда в начале блокады Оренбурга мятежники захватили шедшую из Петербурга почту и нашли в ней манифест императрицы, то Пугачев приказал прочесть его пред всем народом.

– Смотрите, пожалуй, – сказал он, – как они меня называют – Емельяном Пугачевым! Добро-де, до времени терпеть буду, а потом все узнают, что я истинный государь.

В другой раз, когда из крепости кричали, что он самозванец, Пугачев показывал вид, что на это не сердится.

– Что на них пенять! – говорил он. – Они, бедные, обмануты и почитают меня мертвым.

В Бердинской слободе жили праздно и весело. Это был вертеп разврата, пьянства и буйства всякого рода, Пугачев имел пять наложниц, в числе коих была и жена покойного Харлова, впоследствии повешенная по приказанию самого же Пугачева. Остальные – жены и дочери офицеров, захваченные по крепостям, были отданы на поругание сообщникам самозванца.

Почти ежедневные казни составляли общественное зрелище, и трупами несчастных были завалены все овраги, где мертвые тела валялись полураздетыми, нагими и не зарытыми в землю. Иногда Пугачев сам присутствовал при казнях и тогда выходил или выезжал из своего дворца в сопровождении своей гвардии. От нечего делать в Берде устраивались скачки, стрельба в цель или смотрели на пляску двух медведей, приведенных в подарок самозванцу заводскими мужиками. Будучи хорошим стрелком, Пугачев часто забавлялся стрельбой, пробивал кольчугу, набитую сеном, или на всем скаку попадал в шапку, поднятую на копьях[807]. Присутствуя на скачках, самозванец высматривал лучших скакунов, отбирал их у своих сообщников и отправлял на свою конюшню, чтоб иметь в запасе на случай бегства. Мысль о возможности бегства не покидала самозванца, и он никогда не выезжал иначе как имея за собой пять или шесть хороших заводных лошадей. Отправляясь под Оренбург, Пугачев всегда переодевался в самое простое платье, чтоб его не узнали, и держался в стороне от выстрелов [808].

Такова была обстановка в лагере самозванца, когда Перфильев и его спутники приехали в Берду. Перфильев тотчас же отправился к атаману Овчинникову.

– Зачем приехал? – спросил хозяин вошедшего гостя.

– Служить государю, – отвечал тот.

– Ты не сам приехал, а прислан, конечно, из Петербурга зачем ни есть, но неспроста.

– Будучи в Петербурге, я услышал про проявившегося здесь государя, бежал оттуда с тем, чтобы поступить к нему на службу.

– А как же ты, – спрашивал вкрадчиво Овчинников, – ушел оттуда, не окончив нашего войскового дела?

– Да нечего уже там поклоны-то терять, – отвечал Перфильев. – Ведь сам знаешь, что не скоро дождешься конца. Прослышав, что здесь государь, я рассудил, что лучше у него милости просить.

Последние слова возбудили в Овчинникове еще большее подозрение относительно приезда Перфильева. Какие милости просить будет, когда милости уже пожалованы государем войску? Кто уполномочивал его быть здесь ходатаем? Это такие вопросы, на которые и сам Перфильев не мог ответить. Он видел, что Овчинников не верит его словам, что его допрашивают, в нем сомневаются, и тогда он решился во всем признаться откровенно.

– Я прислан от графа Орлова, – говорил Перфильев, – вас, казаков, уговаривать, чтобы вы отстали от самозванца и его связали. Если казаки это сделают, то государыня обещает не только прощение, но и милость такую, чтоб остаться нам при старых обрядах.

– Слушай, Афанасий! Коли бы ты не был мне знаком, – говорил на это Овчинников, – и я бы тебя не любил, то тотчас бы сказал государю. Но мне жаль тебя; плюнь ты на все это и служи нашему батюшке верно. Он нам оказал уже милости: пожаловал нас водами и сенокосами, крестом и бородой и обещает нам еще жалованье – чего же больше. Он точный государь Петр III, мы довольно в сем уверены. Вольно же им называть его Пугачевым, пусть называют как хотят. Они скрывают прямое его название от простых людей, а на обещание их смотреть нечего, довольно мы от них потерпели. Теперь мы сами все в своих руках иметь будем; теперь, брат, мы сами резолюции делаем. Полно, перестань и не моги ты никому об этом [о поручении] сказывать; служи верно государю и скажи ему прямо, зачем сюда прислан.

В тот же день Овчинников представил приехавшего самозванцу.

«Коль скоро взглянул на злодея, – показывал впоследствии Перфильев, – то в сердце кольнуло, что не государь он, а какой ни есть простой мужик, однако ж поклонился злодею в ноги».

– Откуда ты? – спросил Пугачев.

– Из Петербурга, – отвечал Перфильев.

– Зачем ты был в Петербурге?

– Я, батюшка, для войсковой просьбы туда ездил, да не дождавшись резолюции, прослыша про ваше величество, что вы здесь, оставя просьбу свою, бежал сюда к вам и хочу служить вашему величеству верою и правдою.

– Полно, так ли, – заметил Пугачев, – не шпионничать ли пришел и не подослали ли тебя меня извести?

– Нет, ваше величество, я, право, отнюдь против вас не имею никакого злого намерения, сохрани меня Господи! А приехал, чтоб усердно вам служить.

– Ну, когда это правда, так служи мне, как и другие ваши казаки служат, и я тебя не оставлю.

По возвращении Перфильева Овчинников спрашивал его: сказал ли он Пугачеву, зачем прислан.

– Нет, не сказал.

– Так поди же скажи, а то как проведает помимо меня, тебе хуже будет.

На другой день Перфильев опять отправился к самозванцу.

– Что скажешь? – спросил Пугачев.

– Виноват я пред вами, – говорил Перфильев, кланяясь в ноги, – что вчера вам правды не сказал и от вас ее утаил.

– Бог простит, коли винишься, но скажи, что от меня утаил?

– Я был в Петербурге, и оттуда государыня послала меня на Яик и велела все яицкое войско уговаривать, чтоб оно от тебя отстало, пришло бы в повиновение ее величеству, а тебя бы связали и привезли в Петербург.

– Ну вот, ведь я угадал вчера, что ты прислан со злым намерением, – сказал самозванец. – Но я не боюсь ничего и думаю, что мне никто дурного не сделает.

– Я с тем и на Яик ездил, – продолжал Перфильев, – и об оном Симонову рассказал. Симонов меня сюда, а товарища моего, который со мной из Петербурга приехал, к Толкачеву послал уговаривать казаков. Но я этого, так и товарищ мой делать не хотим, и сохрани меня Бог! Я никак не думал сие против вас делать, а желаю служить вам верно.

– Поди и служи, – сказал Пугачев, – вот ужо я с теми, которые тебя послали, расправлюсь. А что про меня говорят?

– Да бог знает, батюшка, слыхал в кабаках от черни, да и то не въявь, а тихонько говорят, что явился около Оренбурга император Петр III и берет города и крепости…

– Это правда, – перебил его Пугачев, – ты сам видишь, сколько взято крепостей, а народу у меня как песку. Дай сроку, будет время, и к ним в Петербург заберемся, моих рук не минуют. Я знаю, что вся чернь меня с радостью везде примет, лишь только услышит. Теперь в Петербурге вам просить уже нечего, мы и без просьбы с ними разделаемся. Что говорят про меня бояре в Петербурге?

– Бояре меж собою шушукаются, и собираются они, да и государыня ехать за море.

Пугачев улыбнулся; он знал, что Перфильев врет.

– Ну, бояре-то таковские, – заметил самозванец, – а государыне-то зачем ехать – я не помню ее грубостей, пусть бы только она пошла в монастырь. Каков Павел Петрович?

– Хорош и велик; он уже обручен.

– На ком?

– На какой-то из немецкой земли принцессе, и зовут ее Наталья Алексеевна.

Пугачев сделал вид, будто крайне обрадован этим известием, напоил Перфильева допьяна, подарил ему кармазинный красный кафтан, тринадцать рублей денег и своего серого коня.

«После сего, – показывал Перфильев[809], – ни одного казака уже не склонял, да и из сердца своего все объявленное от графа Орлова повеление истребил, а только думал и старался о том, чтобы показать злодею услугу, а через то и быть большим человеком».

Воспользовавшись прибытием Перфильева, самозванец и его сообщники стали распускать слух, что в Берду приехал из Петербурга посланный с известием, что цесаревич Павел Петрович идет навстречу к своему отцу с большим войском и тремя генералами. Спустя несколько дней, а именно 9 декабря, Пугачев с толпой тысячи в две подошел к Оренбургу, чтобы показать Перфильева тем яицким казакам, которые знали о посылке его в Петербург, находились в крепости и остались верными правительству.

Выехав вперед, Перфильев намерен был войти в переговоры с казаками, собравшимися на валу.

– Угадываете ли вы, казаки, – кричал он, – кто я?

– Мы видим, что ты казак, – отвечали из крепости, – но кто ты таков – не знаем.

– Я Перфильев, был в Петербурге и прислан оттуда к вам от Павла Петровича с тем, чтобы вы шли и служили его величеству Петру Федоровичу.

– Коли ты подлинно прислан с этим от Павла Петровича, так покажи нам руки его хотя одну строчку, и тогда мы тотчас все пойдем.

– На что вам строчка? – кричал Перфильев. – Я сам все письмо.

Казаки не поверили; в одну из куч было пущено ядро из крепости, и толпа мятежников возвратилась в лагерь без всякого успеха[810], а в Оренбурге в этот день было получено известие, что Кар отступил по новомосковской дороге[811], и, следовательно, рассчитывать на его помощь было нечего.

Рейнсдорп принужден был теперь сознаться, как опрометчиво поступил он, отказавшись от содействия и помощи, предложенных ему Деколонгом. Оренбургский губернатор оправдывался тем, что «скорее им [генерал-майорам Кару и Фрейману] с войсками, нежели сибирскому корпусу прибыть сюда уповал. Только к крайнему моему сожалению, – прибавлял он[812], – реченных генерал-майоров не только поныне сюда дождаться, но по неоднократным моим чрез нарочных предложениям и уведомления от них получить не могу, где они и в каком состоянии находятся. По причине чего, будучи со мнением вашего превосходительства весьма согласен, прошу для содействия здешним войскам корпус под предводительством генерал-майора Станиславского или кого другого отправить сюда весь совокупно, ибо отправление раздробленное подвергается крайнему предосуждению».

Сообщая Деколонгу, что город Оренбург крайне нуждается в продовольствии и что запасов может хватить не более как на месяц, Рейнсдорп просил заготовить провиант в Исетской провинции и прислать его с отрядом Станиславского.

Почти поголовное восстание башкирцев, их грабежи и разорение русских селений лишили Деколонга всякой возможности оказать какую-либо помощь Оренбургу. Опасаясь за город Челябинск и екатеринбургские заводы, Деколонг принужден был прикрывать их и принять меры к их охранению. «Сверх того, – писал он[813], – за сожжением башкирцами по линии почти всех редутов и по неимению подвод, по нынешнему зимнему холодному времени маршировать к Оренбургу между крепостями, совсем нежилыми местами, слишком по семидесяти верст должно с великим для солдат изнурением».

Таким образом отказ Деколонга лишал Рейнсдорпа последней надежды на скорую помощь. Защита города предоставлялась собственным средствам гарнизона, и освобождение его от осады откладывалось на неопределенное время.

Глава 25

Положение генерал-майора Кара и его отряда. – Просьба о присылке подкреплений. – Отступление к Бугульме. – Отъезд Кара в Петербург для объяснений с графом Чернышевым. – Состояние Казанской губернии. – Прибытие Кара в Москву. – Толки в Первопрестольной столице. – Смена Кара. – Неудовольствие императрицы.

После неудачи, испытанной в деле под деревней Юзеево, генерал-майор Кар признавал невозможным какое бы то ни было наступательное движение с теми силами, которые были в его распоряжении. Правда, что на подкрепление его прибыли два орудия с прислугой и 500 человек башкирцев и мещеряков, но все это не улучшало положения отряда. Башкирцы и мещеряки хотя и уверяли, что готовы служить, но когда им приказано было расположиться верстах в двадцати от отряда для разведывания о неприятеле, то старшины просили оставить их лучше в той деревне, где стоит пехота и пушки. Такое подкрепление только обременяло отряд, а не усиливало его, и Кар решился просить о присылке к нему хотя по одному полку пехоты, карабинеров и гусар и 12 орудий с полным числом прислуги.

«Без того, – писал он[814], – с успехом поиски к истреблению бездельника Пугачева никакого способа не остается сделать. Собранной ныне разных команд пехотой не только атаковать всю злодейскую толпу, но и отделенные толпой, для грабительства и разорения, с пушками партии прогонять способу нет».

В самом деле, получаемые известия подтверждали, что толпа мятежников с каждым днем возрастает и что самозванец располагает уже 70 орудиями, с значительными запасами пороха и снарядов. Хотя слухи эти во многом были преувеличены, но, не имея возможности их проверить, Кар не решался двинуться вперед. «Теперь принужден только маячить, – писал он графу З.Г. Чернышеву[815], – а к Оренбургу идти, то надобно всю собранную горстку людей, от морозов и злодейской канонады, бесплодно только потерять. В поле вышины занимать не можно, а в деревнях, по редкости их и по состоянию все в ямах, окруженных горами, никак держаться нет средств для того, что по чрезмерной стуже людей тотчас всех перезнобишь, без провианта и без выстрелов останешься».

Поставленный в затруднительное положение, Кар не находил ничего другого, как отступить к Бугульме и, прикрыв границы Казанской губернии, оставаться в таком положении до прибытия подкрепления, так как «с одной пехотой предпринять ничего не можно, без совершенного ее изнурения и безо всякого успеха» [816].

Предупреждая, что замедление в присылке войск затруднит в будущем прекращение волнений, и вместе с тем опасаясь, что правительство не оценит вполне положения дел под Оренбургом, генерал-майор Кар решился сам отправиться в Петербург для личных объяснений с графом Чернышевым.

«Пока еще следуемые войска сюда собираются, – писал он[817], – учредив все нужное, по обстоятельствам, в которых мы есть для переговору с вашим сиятельством о многих сего края подробностях, поруча команду генерал-майору Фрейману (который, мне кажется, человек хороший и ничего нужного к исполнению не упустит), намерен я отъехать в Петербург, ибо то время, которое употреблю на езду свою и с возвратом, здесь безо всяких предприятиев протечет!»

Заявление Кара не было одобрено в Петербурге, и граф Чернышев в день получения письма отправил курьера с требованием, чтобы Кар не отлучался от своего отряда.

«Намерение ваше, – писал президент Военной коллегии[818], – чтоб оставя порученную команду ехать сюда, учинили вы неосмотрительно, и буде оное исполните, то поступите точно противу военных регул, и, для того сим предупреждая, рекомендую вам отнюдь команды своей не оставлять и сюда ни под каким видом не отлучаться; а буде уже в пути сюда находитесь, то где бы вы сие письмо ни получили, хотя бы то под самым Петербургом, изволите тотчас с того места, не ездя далее, возвратиться и как наискорее ехать к порученной вам команде, куда всемерно не замедлится доставлена вам быть вся требуемая ныне и впредь по представлениям вашим резолюция».

Генерал-майор Кар не дождался ни резолюции, ни этого письма. Дойдя до селения Шалты и почувствовав «во всех костях нестерпимый лом», доведший до того, «что и последние силы терять начал», он сдал 18 ноября начальство над отрядом генерал-майору Фрейману. Приказав ему остановиться в Бугульме и, расположившись там на зимние квартиры, ожидать подкреплений[819], Кар уехал в Казань, где своим появлением произвел переполох среди населения.

Еще задолго до приезда Кара жители Казани находились в большом страхе, и «вестей у нас, кроме худых, иных нет, – писал Платон Любарский Н.Н. Бантыш-Каменскому[820], – и народ в крайнем смущении, как во тьме находится». По городу ходили самые нелепые и преувеличенные слухи об успехах Пугачева и об опасности, угрожающей населению. 3 ноября преосвященный Вениамин получил вышеприведенное нами письмо императрицы и тотчас поручил Платону Любарскому составить увещание к народу. 4 ноября оно было уже написано и разослано во все места епархии[821].

Напомнив о бедственных для России временах Гришки Отрепьева и Стеньки Разина, преосвященный Вениамин в послании к своей пастве убеждал население, что Пугачев есть самозванец и похититель чужого имени. Находясь в Петербурге[822], будучи очевидцем и участником при погребении императора Петра III, казанский архиепископ писал своей пастве, что тело покойного императора было при нем привезено на утренней заре в Александро-Невский монастырь, стояло в тех самых покоях, где жил преосвященный, и что на его глазах приходили к покойному для отдания христианского долга вельможи и люди всех званий. Преосвященный Вениамин свидетельствовал, что в сопровождении многочисленной толпы народа тело императора Петра III перенесено из его покоев в церковь, там отпето и самим им запечатлено земной перстью.

Архиепископ казанский просил своих духовных детей не верить никаким разглашениям. «Твердитесь разумом, – писал он в своем послании, – бодрствуйте в вере, стойте непоколебимо при присяге, яко и смертью запечатлети вам любовь и покорение к высочайшей власти. Мужайтесь против всех ратоборцев, льстецов и нарушителей общие тишины и благоденствия, утверждайтесь и утверждайте в благодушном повиновении, Господа ради, аще ли монархине яко законной преобладающей, аще ли князем, яко от нее посланным…

Препоясаша чресла ваша истиной, примите в защищение правды вся оружия Божия, яко возмощи вам противу кознем дьявольским, противу нарушителей веры и преданий церковных, противу хулителей чести и похитителей власти царской; словом, противу всех безумных свободолюбцев, покой души и жизни вашей, також чин государственный дерзостно возмущающих».

В это время никаких достоверных известий из Оренбурга не было, а слышно только было, что генералы Кар и Фрейман с отрядом стояли во ста верстах от самозванца, который, гуляя свободно между Оренбургом и Сакмарским городком, вовсе не опасался приближения правительственных войск.

«Удивления достойно, – прибавлял Платон Любарский, – что злодей свободно фуражирует, заводы и селения грабит, из заводских крестьян шайку свою приумножает, плевелы в околичностях не без успеха рассевает. С нашей же стороны доселе ни препятствия, ни поиску, ни поимки для получения о состоянии его толпы известия не учинено. Из Ставрополя уведомляют, что отправленные в сикурс нашим калмыки вреда окольным селениям причинили и причиняют много».

Казанский губернатор все еще находился в Кичуевском фельдшанце и распоряжался ничтожным отрядом майора Астафьева, разбросанным по постам небольшими частями. «У прикрытия границ казанских, – писал Платон Любарский[823], – принял команду здешний обер-комендант Лецкий; в его распоряжении состоят закамские дворяне с дворовыми своими людьми, экономические, дворцовые и ясашные крестьяне, чуваши, черемисы и прочая мордва, вооруженные луками, рогатинами, ножами, топорами и проч.».

Это ополчение не внушало к себе особого доверия, а других войск в Казани не было. Город был наполнен конфедератами, возвращаемыми из Сибири; в нем было до 2 тысяч колодников и ожидалось еще 700 человек из Москвы. Прибытие этой партии крайне затрудняло губернское начальство, тем более что по случаю прекращения сообщений в ближайших к Казани селениях было уже размещено до 4 тысяч человек, назначенных для отправления в Сибирь на поселение. Все это были люди, ожидавшие только случая перейти на сторону Пугачева и радовавшиеся каждому успеху его сообщников. Для присмотра за ними в Казани оставалось лишь несколько дряхлых и раненых солдат, да и те несли караульную службу почти бессменно.

Находясь в таком положении, жители Казани узнали сначала о неудаче, постигшей Кара, а затем, в половине ноября, было получено сведение, что более трехсот яицких казаков и калмыков с двумя орудиями появились на Самарской линии, захватили команду в 60 человек с двумя офицерами и направились к Бузулукской крепости, с целью ворваться в места более населенные и склонить жителей к восстанию [824]. Таким образом, опасность стала угрожать и Казанской губернии. В Казань возвратился генерал-поручик фон Брандт; а почти вслед за ним приехал и генерал-майор Кар. Толки в городе усилились и были не в пользу правительства.

«По привычке многих легкомысленных людей, – доносил Брандт[825], – к ложным и пустым разглашениям, такие, по возвращении моем из Кичуевского фельдшанца, услышал я здесь разносящиеся о касательствах до известной злодейской толпы слухи, что к удержанию сего в народе неистовства и к сохранению желаемой общей тишины необходимо должно здешний город укрепить сколь можно военными командами».

Когда прибудут такие команды, да и прибудут ли еще – никто не знал, и ввиду угрожающей опасности все дворянство Казанского и Симбирского уездов стало переселяться в Москву и в ближайшие к ней уезды. Имения оставлялись без всякого присмотра, а простой народ «без надежного обуздания»[826]. Воспользовавшись свободой, крестьяне грабили дома своих господ, и беспорядки в крае стали распространяться все шире и шире. Прекратить их и восстановить спокойствие было некому. Уполномоченный правительством генерал-майор Кар отдал генерал-майору Фрейману категорическое приказание не предпринимать ничего до прибытия подкреплений[827], а сам, пробыв в Казани два дня, уехал в Москву.

«По осмотре лекарем, – писал он графу Чернышеву, – открылась, к несчастью моему, еще фистула, которую без операции никак излечить не можно. К тому ж в бытность мою здесь не только облегчения ни малейшего не получил, а время от времени большее умножение той моей болезни следует. По неимению же здесь нужных лекарств и искусных медиков, вышед из терпения и опасаясь большего от застарелости мучения, решился для произведения сей операции ехать в Москву, уповая на милость вашего сиятельства, что вы между тем по посланному от меня в государственную Военную коллегию рапорту, требуемую мной о позволении сем резолюцию прислать соизволите, дабы тем, в случае иногда от моих злодеев в другую сторону толков, отвратить было можно могущий вред»[828].

Прося разрешения Военной коллегии на отъезд в Москву, Кар не думал покидать отряд, а намерен был только воспользоваться тем временем, пока собираются отправленные к нему подкрепления[829].

23 ноября он выехал из Казани, а 29-го числа, в 30 верстах от Москвы, встретился с курьером, везшим ему письмо графа Чернышева, запрещавшее отлучаться от отряда. Копия с этого письма была отправлена и князю Волконскому с просьбой ни в каком случае не пропустить Кара в Петербург и с этою целью «наблюсти на почтовом дворе и где следует, чтобы он, не быв у вашего сиятельства, Москвы проехать не мог»[830].

Больной и в горячке, Кар не исполнил приказания президента Военной коллегии и в тот же день приехал в Первопрестольную столицу.

«Приезд сюда г. Кара, – писал князь М.Н. Волконский графу Чернышеву[831], – худые толкования в публике здесь произвел, как в положении оренбургских дел, так и его персоны, что я сердечно сожалею».

Императрице также был весьма неприятен поступок Кара, дававший повод к разного рода толкам, и в особенности там, где толки эти были наиболее опасны. Тогдашняя Москва еще не оправилась от чумы, и всем памятны были только что усмиренные волнения черни. Интеллигентное население Первопрестольной столицы состояло в большинстве из лиц недовольных правительством, почему-либо удалившихся от двора или вышедших в отставку. Во главе их стоял граф Петр Иванович Панин. Считая себя недостаточно награжденным после штурма Бендер, он просил об увольнении его от службы.

«Командующий нашей армией генерал граф Панин, – сказано в указе Сенату[832], – всеподданнейше нас просил об увольнении от воинской службы и всех дел, по причине умножающихся от понесенных им в нынешнюю кампанию трудов, болезненных припадков, которые так усилились, что привели его в несостояние продолжать оные. Сколь ни велики его усердие и ревность к нам и Отечеству, мы, приемля таковое прошение, всемилостивейше увольняем его по его желанию.

В знак же нашего монаршего к нему благоволения, за долговременную его службу и знаменитые услуги, повелеваем нашему Сенату производить ему по смерть полное по его чину жалованье вместо пенсиона».

Оставив службу, граф Панин поселился в своем подмосковном имении, где и построил подобие Бендерской крепости. Порицая многие распоряжения правительства и будучи сторонником державных прав великого князя Павла Петровича, граф П. Панин обращал на себя внимание императрицы, и она поручила начальнику Москвы зорко следить за его поведением.

«Здесь слух носится, – писала императрица князю Волконскому[833], – что Петр Панин, живучи в деревне, весьма дерзко врет, и для того пошлите туда кого-нибудь надежного выслушать его речей, и если что-нибудь такое иногда услышите, чего бы могло объяснить каких ни есть непозволительных обращений здесь [в Петербурге] или у вас, то дайте мне наискорее узнать, дабы я могла усмирить мне непокорных людей, в чем на вашу мне известную верность весьма полагаюсь.

Для большего объяснения я вам на ушко скажу, что я здесь на примете имею двух негодных молодцов, что выйдет – не знаю. Я за ними примечание имею. Не объясните ли вы сие, ибо болтун всего болтает, а шайка кажется их. Прошу все сие весьма скрыть, чего до времени нужно, чтобы не обидеть людей понапрасну, так как и самим не остаться в расплохе».

«Что касается до дерзкого, вам известного, болтуна, – писала Екатерина в другом письме князю Волконскому [834], – то я здесь кое-кому внушила, чтобы до него дошло, что если он не уймется, то я принуждена буду его унимать наконец. Но как богатством я брата его [графа Никиту Ивановича] осыпала выше его заслуг на сих днях, то чаю, что и он его уймет же, а дом мой очистится от каверзы».

Тайное расследование князя Волконского и посылка надежного человека в подмосковное имение графа П.И. Панина показали, «что сей тщеславный самохвал много и дерзко болтает», что всех и все критикует; но с некоторого времени «гораздо утих и в своем болтаньи несколько скромнее стал». Известие о наградах, пожалованных брату, граф П. Панин принял равнодушно, стал более задумчив и собирался ехать в Петербург, но разрешения не получил, так как происшествия под Оренбургом заставили императрицу, в интересах сохранения власти, обратить особенное внимание на недовольных и ни в каком случае не сосредоточивать их вокруг себя. Всех таких лиц князь Волконский советовал не приближать ко двору, а, напротив того, рассеять по разным местам. «Ежели смею, всемилостивейшая государыня, – писал он[835], – по моей беспредельной верности и искренно-усердной к освященной вашей особе преданности, мое мнение сказать, кажется, лучше б всего как наискорее отлучить от Двора и от обеих резиденций всех суспектных [подозрительных] людей тем или другим образом и шайку сию рассыпать, то все так и кончится. Я ничего иного на сердце не имею, невзирая ни на что, как службу вашего императорского величества. Воля ваша государская – мне закон и высокие повеления ваши – мне предел, его же не преступлю».

Руководимый такими началами, князь Волконский старался разведать, что станут говорить о приезде Кара люди разных партий, и скоро убедился, что москвичи встретили приехавшего весьма неприязненно. Оно иначе и быть не могло. Кар был послан на защиту помещичьих интересов, – был послан усмирить население, искавшее свободы от крепостной зависимости и от заводской работы. Он не исполнил поручения, не усмирил волнений и, следовательно, достоин осуждения. Все порицали Кара, но в чем он виноват – никто не мог дать себе ясного отчета.

– Какой это генерал, – говорили одни, – что не мог с такими бездельниками управиться и сам сюда ушел! Его надобно бы было повесить.

Другие, не столь скорые в своих приговорах, называли Кара только трусом, говорили, что его надобно отдать под суд, и все толковали об оренбургских происшествиях. Приезжие из Казани привозили по большей части известия столь тревожного свойства, что князю Волконскому приходилось уверять москвичей, что дела вовсе не так дурны.

«Я теперь, всемилостивейшая государыня, – писал он[836], – стараюсь публику уверить, что оренбургские дела никакого уважения не заслуживают и никаких худых следствий ожидать не можно, а что только шайка никуды годных людей собралась, которая вскоре истреблена будет, а Кару я чрез обер-полицмейстера велел сказать, чтобы как он сам о тамошних делах ничего ни с кем, а по малой мере предосудительного, не говорил, так бы и людям своим запретил».

В ответе на это императрица просила князя Волконского послать сказать Кару, чтоб он не дерзнул показаться ей на глаза и ехать в Петербург. «А если, – прибавляла императрица[837], – на Москве от его приезда болтанья умножились, то обновите из Сената указы старые о неболтании, каковых много есть и в прежние времена, и при мне уже часто о сем обновлялась память и с успехом».

Находя, что оренбургские дела «худым поведением Кара более испорчены, нежели поправлены», императрица приказала исключить его из службы, «ибо, – писала она князю Волконскому[838], – в нужное время не надобно, чтобы больной и трус занимал место и получал жалованья».

«Рапорты ваши из Казани, – писала Военная коллегия генерал-майору Кару[839], – исправно в коллегии получены и ее императорскому величеству всеподданнейше представлены были. Ее императорское величество высочайше усматривая из оных, что в самое то время, когда предстал подвиг должному вашему к службе усердию и мужеству, когда высочайшей ее доверенности надобно вам было соответствовать ревностью своей к отечеству, и когда не насилие только некоторое здоровью своему сделать обязывали вас долг и присяга, но в случае неизбежности не щадить и живота своего, вы, о болезненном себе сказавши припадке, оставили самим вам известной важности пост, сдали тотчас порученную вам команду и самовольно от оной удалились.

По такой слабости духа, в персоне звания вашего примером для подчиненных своих быть долженствующей, и не находит ее императорское величество прочности в вас к ее службе, высочайше повелевая Военной коллегии из оной вас уволить и дать вам апшид».

Кар был уволен. Чрезвычайные обстоятельства вызвали наказание за поступок, который при других условиях считался делом весьма обычным. Самовольная отлучка начальника от вверенного ему отряда, конечно, должна считаться преступлением с точки зрения военной дисциплины, но не только в те, а и в позднейшие времена подобные отлучки практиковались нередко, никому не казались странными, и ни наказаний, ни даже выговоров не вызывали. Уезжая в Казань и далее, генерал-майор Кар вывел отряд из опасного положения и не слагал с себя ни ответственности, ни возложенной на него обязанности. Очутившись лицом к лицу с неприятелем, он видел истинное положение дел, не имел основания презирать врага, как презирали его в Петербурге и не считал возможным с ничтожными силами ему данными исполнить инструкцию Военной коллегии, требовавшей, чтоб он старался «как самого Пугачева, так и злодейскую его шайку переловить».

Зная из опытов прошедших войн, как трудно самым лучшим войскам, предводимым гениальными полководцами, иметь дело с народной войной, нельзя обвинять Кара в бездеятельности или трусости, но необходимо сказать, что полуторатысячному отряду без кавалерии и самого разнохарактерного состава трудно было не только переловить, но и разогнать толпу, состоявшую из нескольких тысяч человек, преимущественно конных. Кар понимал, что окружен со всех сторон враждебным населением и в каждом простолюдине должен был видеть пугачевца. Он видел, что в Петербурге высшие правительственные лица были совершенно незнакомы с особенностями Заволжского края и вовсе не понимали тех важных и серьезных последствий, которые могли произойти от распространения волнений. Он просил о скорейшем подкреплении его войсками, но президент Военной коллегии граф Захар Григорьевич Чернышев, ограничившись первыми сделанными распоряжениями, успокоился и не оказывал никакой помощи. Он не послал в помощь Кару ни одного солдата даже и тогда, когда ему указывали на необходимость отправления кавалерии. «По мнению моему, – писал князь Волконский[840], – надо туда конницы побольше, а на тамошних надеяться нельзя и употреблять их не надо; они все к злодею перебегут, будучи заражены». Граф Чернышев отвечал, что он признает это мнение основательным, «в чем теперь, – говорил он, – и упражняюсь». Но упражнения эти были слишком медленны, и Чернышев был более погружен в политические интриги, чем заботился о внутренних делах и о более добросовестном исполнении обязанности президента Военной коллегии. Делая распоряжения, он не имел времени узнать, насколько исполняются отдаваемые им приказания. Так, отправленные из Петербурга два орудия, дойдя только до Москвы, остались без колес и лафетов, которые рассыпались. Чтобы не задерживать дальнейшее их отправление, князь Волконский приказал положить орудия на сани и отправил в таком виде в Казань. Он принужден был снабдить сопровождавшего их офицера прогонными деньгами и порохом, так как ни того ни другого в Петербурге отпущено не было[841].

Видя бездеятельность коллегии, генерал-майор Кар просил помощи у казанского губернатора, а генерал-поручик фон Брандт, как сам не имевший никаких средств, писал о том же в Москву князю Волконскому. Последний 23 ноября отправил в Казань 200 человек пехоты и сам остался только с таким гарнизоном, который необходим был для содержания самых важных караулов. Князь Волконский опасался, что тех сил, которые были даны Кару, будет недостаточно для подавления восстания. «Я думаю, – писал он императрице[842], – весьма б надобно нарочитый корпус целыми полками туда отправить, чтоб скорым разрушением бунтовщиков сие зло до дальнейшего распространения не допустить».

Всякое промедление в отправлении войск обходилось дорого, и каждая минута подрывала правительственную власть в самом ее корне. Восстановление этой власти возможно было только при самых энергических мерах и при силе, превосходящей средства мятежников. Но за Волгой не было других войск, кроме гарнизонных, неподвижных и никуда не годных батальонов, а отправленные подкрепления могли прибыть на место действий лишь в январе 1774 года. Зачем они посылались? Если правительство смотрело на Пугачева как на простого разбойника и поручало Кару переловить его шайку, то подкрепления эти должны были опоздать и не могли принять участия в ловле. Если же восстание в глазах президента Военной коллегии было делом серьезным, то более чем странно дозволение развиваться мятежу до января месяца, то есть до сосредоточения войск в руках начальника, посланного усмирить волнение и уничтожить беспорядки в крае. До сосредоточения своих сил Кару приходилось, по его выражению, маячить или, другими словами, оставаться в бездействии и издали смотреть, как мятеж будет распространяться все шире и шире. Такое положение было тяжело и невозможно для человека энергичного, каким был Кар, и понятно, что он решился ехать в Петербург, чтоб рассеять ложный взгляд на совершающиеся события и сколь возможно скорее усилить свои боевые средства. Мало знакомый с действительным ходом бунта, Пушкин, говоря об отъезде Кара, голословно обвиняет его в трусости, называет Пугачева презренным и, подобно современникам, силы его ничтожными. На самом деле Кара следует упрекнуть не в трусости, а в отсутствии сознания, что при тогдашнем положении внутренних и внешних дел появление его в Петербурге будет крайне неприятно. В столице тщательно скрывали все, что могло, хотя временно, ослабить уверенность в величии и силе России, а следовательно, и то, что происходило под Оренбургом. Приезжающих курьеров приводили прямо в Сенат, где допрашивали, что видели и слышали, а затем обязывали подпиской, что ни слова и никому рассказывать не будут. Понятно, что при таких условиях, лишь только 25 ноября было получено письмо, в котором Кар выражал желание приехать в Петербург, его участь была уже решена. «Кару не суще удачно было, – писала в этот день императрица С.М. Козьмину[843], – он был окружен, людей немалое число потерял; у злодея, сказывают, 70 пушек. Я посылаю Бибикова с тремя полками. Кар, потеряв трамонтан [сбившись с толку], сюда скачет».

Таким образом, Кар сделался жертвой не своих ошибок, а бездеятельности Военной коллегии и президента ее, графа Захара Григорьевича Чернышева. Преемнику Кара пришлось также долго маячить, прежде чем он мог двинуться вперед.

Глава 26

Назначение А.И. Бибикова для усмирения волнений. – Посылка новых полков на театр действий. – Второй манифест императрицы. Права и власть, предоставленные новому главнокомандующему. – Меры правительства относительно колодников и конфедератов. – Образование секретной комиссии.

Остановив Кара в Москве, правительство лишило себя возможности узнать истинное положение дел и все-таки не могло скрыть от большинства населения столицы и представителей иностранных дворов то, что происходило под Оренбургом.

«Все известия касательно мятежа в Оренбургской губернии, – писал сэр Роберт Гуннинг[844], – по возможности сохраняются в тайне, но я почти не сомневаюсь в том, что известия эти чрезвычайно неблагоприятны и что город Оренбург находится в большой опасности попасть в руки инсургентов».

По Петербургу ходили самые разнообразные и преувеличенные слухи, в которых даже и такие лица, как английский посланник Гуннинг, не могли отличить правды от неправды. Рассказывали, что во главе восстания находятся искусно переодетые три гвардейских офицера, «изгнанные отсюда в продолжение нынешнего царствования», что мятежники захватили какие-то серебряные рудники, что опасаются, как бы они не овладели всеми остальными и пр.

Правительство не имело средств опровергнуть эти слухи, более потому, что получаемые официальным путем известия были разноречивы, неутешительны и, по словам того же Гуннинга, возбуждали сильное беспокойство императрицы и ее министров.

«Вчерась, – писала Екатерина князю Волконскому[845], – я от генерал-майора Фреймана видела рапорта, будто они [мятежники] и Уфимского города атаковали, в котором тысяч с пятьдесят денег и пороховой магазин. Бог весть чем сие кончится; может статься, что и сами разбегутся. Я зачинаю походить приключениями моего века на Петра I, но что Бог ни даст, по примеру дедушкину, унывать не станем».

В Петербурге сознали теперь, что несчастие это явилось вследствие небрежности и недостатка распоряжений. «Всего более, – писал Гуннинг, – осуждают графа Захара Чернышева». Императрица была также недовольна его деятельностью и, избрав генерал-аншефа Александра Ильича Бибикова командующим войсками, назначенными для действия против мятежников, потребовала от президента Военной коллегии самых энергичных действий.

27 ноября курьеры везли уже приказание: Изюмскому гусарскому (из Ораниенбаума), 2-му гренадерскому (из Нарвы) и Владимирскому (из Шлиссельбурга) пехотному полкам выступить как можно скорее в поход и следовать через Москву в Казань. Полки эти признано теперь необходимым передвинуть при помощи ямских и обывательских подвод и потом разрешено каждому пехотному полку брать по 200, а гусарскому по 100 лошадей за прогоны[846]. В тот же день приказано послать из Санкт-Петербурга в Казань на почтовых, ямских и обывательских подводах шесть шестифунтовых пушек, с полным числом прислуги[847], а командующему войсками в Польше генерал-поручику Романиусу отправить Санкт-Петербургский карабинерный и Чугуевский казачий полки в Смоленск, а три эскадрона Венгерского гусарского в Петербург[848].

На другой день, 28 ноября, собрался Государственный совет, в заседании которого присутствовала и императрица. Она выразила опасение, что войска не успеют прибыть вовремя и что Оренбург долго не удержится, по причине недостатка хлеба на содержание жителей. Граф Чернышев уверил, что чрез два месяца войска будут на месте, и поручился, что оренбургский губернатор будет держаться до крайности. Так как последний был заперт в крепости, то императрица возбудила вопрос: следует ли для управления гражданскими делами отправить в Оренбургскую губернию особое лицо, облеченное властью губернатора, или подчинить все тамошние места генерал-аншефу Бибикову. При этом она выразила справедливое опасение, чтобы между двумя начальниками не произошло несогласия. Совет, имея в виду, «что все тамошние места или заражены теперь возмущением, или колеблются, следовательно, и не могут без воинской помощи управляемы быть», признал посылку туда губернатора делом совершенно ненужным.

После решения этих вопросов в заседание совета был приглашен А.И. Бибиков, и при нем прочтен всем известный манифест[849], в первоначальной редакции которого, между прочим, говорилось: «Содрогает дух наш от воспоминания времен Годуновых и Отрепьевых, посетивших Россию бедствиями гражданского междоусобия… когда от явления самозванца Гришки-расстриги и других ему последовавших обманщиков и предателей, города и села огнем и мечом истребляемы, кровь россиян от россиян же потоками проливаема, все союзы, целость государственную составляющие, собственними же руками россиян вконец разрушаемы были».

При чтении этой части манифеста граф Чернышев и князь Григорий Григорьевич Орлов заявили, что им кажется слишком преувеличенным уподоблять настоящее возмущение древнему нашему междоусобию, а Пугачева – Гришке-расстриге. «Тогда, – говорили они, – все государство было в смятении, а ныне одна только чернь, да и то в одном месте; такое сравнение может привести на память столь неприятное происшествие и возгордить также мятежников».

Императрица отвечала, что ей пришло на мысль сделать такое уподобление с целью возбудить в народе большее омерзение к возмутителю, но что она снова его просмотрит и если признает нужным, то и изменит. При вторичном просмотре императрица исключила слова «Годуновых и Отрепьевых», а вместо слов «самозванца Гришки-расстриги и других ему последовавших» написала: многих самозванцев, и в таком виде манифест был утвержден и передан Бибикову[850].

По прочтении манифеста Государственный совет слушал инструкцию, предоставлявшую Бибикову полную власть в способах укрощения мятежа, открытый указ, коим подчинялись ему все власти, военные, духовные и гражданские, и, наконец, объявление, обещающее награждение тем, кто доставит Пугачева живого или мертвого.

Поводом к составлению такого объявления послужило только что полученное генерал-прокурором письмо астраханского губернатора П. Кречетникова.

«В надежде вашей ко мне милости, – писал он князю Вяземскому[851], – осмеливаюсь мою мысль сказать: я бы думал, не было бы бесполезно, если бы назначить какую знаменитую сумму денег и прощение его сообщникам, кои бы только его, Пугачева, живого выдали или б по крайности и мертвого. Казалось бы, чтоб из тех плутов могли таковые найтиться. Другое: может, бы мог найтиться из отважных людей и таковой, коему позволить к нему предаться, опоруча его домом и семейством, чтобы, войдя к нему [Пугачеву] в услугу, его убил или бы, подговори других, выдал. Буде бы таковой обещавшийся и солгал, то от одного человека знатные опасности произойти не может. Сие вашему сиятельству донеся, желал бы знать ваше на то повеление, но как отдаленность далека, то сведав, где г. Брандт, о сем с ним списываться буду и требовать его о том мнения. Я признательно вам донести имею, что сей злодей Пугачев столь мне нетерпим, что описать не могу, что такая злобная и неистовая тварь отважилась в отечестве столь нетерпимое зло произвести, то он всеконечно всякого рода искоренения достоин».

Имея в виду, что для уговора казаков выдать Пугачева были уже отправлены Перфильев и Герасимов, императрица находила несообразным с достоинством ее сана назначать награждение за доставление головы Пугачева и тем подавать повод к убийству. Она разрешила обещать награждение только за живого и заявила, «что то объявление об этом генерал Бибиков может сочинить сам». Тем не менее проект был составлен в Сенате, утвержден императрицей и прислан Бибикову[852]. Размер вознаграждения не был определен в объявлении, но впоследствии, как увидим, за голову Пугачева была обещана весьма значительная сумма.

Новый главнокомандующий был человек не случайный, но образованнейший и более других опытный деятель тогдашнего времени. Произведенный 7 июля 1746 года в инженер-прапорщики, А.И. Бибиков служил потом в Московском Сенате, участвовал в работах по Кронштадтской крепости, а затем переведен был в артиллерию и отправлен за границу, сначала в Саксонию, для изучения технической части артиллерии, а затем в Пруссию и Померанию, для собрания сведений о запасах продовольствия и расположения войск.

Будучи в чине подполковника и командуя 3-м мушкетерским полком, он участвовал в Семилетней войне и за личную храбрость в сражении под Цорндорфом (14 августа 1758 года) произведен в полковники. В следующем году он был назначен комендантом города Франкфурта и, «отличаясь мягкостью характера, распорядительностью и умением обходиться, сделался любимцем жителей».

В 1761 году Бибиков, уже командуя пехотной бригадой, предпринял 1 сентября блестящее ночное нападение на отряд генерала Вернера, вышедшего из крепости Кольберга, разбил и захватил в плен самого начальника, с большей частью его отряда. По окончании войны, в феврале 1762 года, он был произведен в генерал-майоры и назначен шефом Черниговского пехотного полка.

Блестящие дарования молодого генерала обратили на себя внимание Екатерины II, и вскоре по вступлении на престол императрица отправила Бибикова в Холмогоры, для разузнания образа мыслей сосланного туда принца Антона Ульриха Брауншвейгского.

В декабре 1763 года императрица писала графу Захару Чернышеву: «Моя воля есть, чтобы генерал Бибиков здесь еще остался на месяц; мне в нем нужда»[853]. Нужда эта заключалась в том, что Бибиков был послан и с блестящим успехом окончил поручение по усмирению волнений заводских крестьян в Казанской и Симбирской губерниях. В 1767 году он назначен маршалом комиссии для сочинения проекта нового Уложения и во время путешествия императрицы в Казань находился в ее свите на галере «Волга»[854].

В промежуток времени с 1769 по 1771 год Александр Ильич был послан для осмотра Финляндии, потом жил в Санкт-Петербурге без дела и, наконец, был назначен присутствовать в Военной коллегии. За все это время императрица не прерывала сношения с Бибиковым и в отсутствие его из столицы вела с ним переписку.

В 1771 году он отправлен был в Польшу командовать войсками в самое трудное время первого оной раздела и исполнил данное ему поручение с таким успехом, что получил орден Святого Александра Невского и чин генерал-аншефа.

В первой половине 1773 года положение наших дел с Турцией было не блестящее. Граф Румянцев принужден был, по недостатку войск, перейти обратно через Дунай и просить подкреплений. В это время польские дела были приведены уже к окончанию, и тогда граф 3. Чернышев заявил, «что по настоящему положению польских дел можно послать в подкрепление первой армии несколько полков находящегося в Польше корпуса»[855].

Государственный совет согласился с мнением своего сочлена, и высочайшим указом 17 июля 1773 года повелено было Военной коллегии: генерал-аншефа Бибикова, с четырьмя пехотными, двумя карабинерными, одним гусарским полками и с пятьюстами донских казаков, командировать в первую армию под начальство генерал-фельдмаршала графа Румянцева. «При корпусе же войск наших в Польше, – писала императрица, – оставить командиром генерал-поручика Романиуса и отправить туда легион Петербургский да две легкие команды, в добавок к войскам, там находящимся. Башкирскую же тысячную команду возвратить в их жилища»[856].

Имея личные счеты и будучи в неприязненных отношениях с фельдмаршалом, А.И. Бибиков считал это назначение немилостью для себя и просил о дозволении приехать в Петербург, надеясь в столице выхлопотать себе другое назначение. «Если же и в сем мне откажут, – писал он графу Н.И. Панину [857], – то будьте уверены, что я, отслужа нынешнюю войну, не останусь ни на минуту в службе. Желания мои я ограничивать привык: прихоти, роскошь и пышность меня не удержат; возвращусь я к первобытности дворянского состояния и буду тоже капусту садить, к которой и по окончании всего в жизни течения наши братья возвращаются».

Императрица разрешила Бибикову приехать в столицу на самое короткое время и с тем, писала Военная коллегия, дабы отправляемые в первую армию полки, которые поручите вы старшему из генерал-майоров, следования своего через то не остановляли»[858].

В сентябре Бибиков приехал в Петербург, а 29 ноября был назначен командовать войсками, отправляемыми для действия против Пугачева[859].

«Чем более интересует общее империи благо, – писала императрица[860], – безопасность, да и самую целость оной, скорое и совершенное прекращение сего важного зла до последних сто источников, тем надежнее избираем мы вас к тому, яко истинного патриота, коего усердие к особе нашей, любовь и верность к отечеству, ревность к нераздельной службе оного и нашей, также и отличные качества, способности и дарования испытаны уже нами во многих случаях».

Сосредоточивая в одном лице все средства и способы для усмирения взволнованного края, императрица предоставила Бибикову обширные полномочия. Все местные начальники: духовные, военные и гражданские подчинялись главнокомандующему и обязаны были исполнять его требования, как бы приказания самой императрицы, «дабы инако в делах комиссии его, которые для общего государственного блага и для восстановления драгоценного покоя толико нужны, никакого препятствия и остановки последовать не могло»[861].

В этих последних видах императрица советовала Бибикову, не ожидая сбора войск, отправиться немедленно в Казань, чтоб иметь время ближе познакомиться с положением дел, присмотреться ко всем движениям возмутителей и «познав прямо [точно] их силы, их связь в земле, их ресурсы в пропитании, их внутреннее между собою управление, словом, физическое и моральное их положение во всех частях оного, после тем с большими выгодами поднять на них оружие и действовать наступательно с тою поверхностью, каковую мужество, просвещением и искусством руководствуемое, долженствует всегда иметь пред толпою черни, движущеюся одним бурным фанатизма духовного или политического вдохновением и помрачением».

По прибытии в Казань Бибиков должен был собрать к себе все дворянство Казанской губернии и, изобразив «тут же живыми красками настоящее бедственное состояние соседственного им края», потребовать его содействия в усмирении волнений. Содействие это могло выразиться вооружением некоторого числа людей и снабжением их всем необходимым. Имея в виду, что дворянство всегда было опорою престола, императрица выражала уверенность, что оно явится на помощь по первому требованию, тем более что в данном случае «интересованы в высшей степени собственная их и семей их личная безопасность, безопасность их имений, да и самая целость дворянского корпуса». Скрывая от большинства своих подданных все, что происходило под Оренбургом, императрица не находила нужным делать это относительно дворянства казанского, «ибо, – писала она, – не может им быть закрыто, что дворяне и чиновные люди, попадшиеся доныне, по несчастью, в руки мятежников, все без изъятия и без малейшей пощады преданы лютейшей и поносной смерти, которого жребия натурально и они все, один по другом, ожидать долженствуют, если б, от чего Боже сохрани, восстание и мятеж черни при самозванце Пугачеве, иногда собственным их нерадением и небрежением, мог переступить пределы Оренбургской губернии и заразить ядом своим Казанскую».

Что касается действий против мятежников, то Бибикову вменялось в обязанность прежде всего разослать печатный манифест, с целью открыть глаза «ослепленной черни и для испытания, не удастся ли сим способом кротости» и обещанием совершенного прощения «обратить на истинный путь если не всех, то по крайней мере некоторую часть сообщников самозванца Пугачева». Так как манифест этот решено было на первый случай публиковать в районе действий мятежников, то для большинства населения той местности он оказался совершенно непонятным и потому не имел никакого успеха. Излагая бедствия, которые испытала Россия от самозванца Лжедимитрия и возникших тогда междоусобий, говоря о том, что отечество наше едва не подпало под власть Польши и тогда греко-кафолическая вера подверглась бы «римскому стулу», Государственный совет, где составлялся манифест, упустил из виду, что он должен быть публикован почти исключительно среди раскольников, магометан и язычников. Население Казанской, Оренбургской и Астраханской губерний не имело ничего или весьма мало общего с остальной Россией, и защита православия, конечно, не входила в интересы магометан, была чужда для инородцев. К тому же написанный языком непонятным для простолюдина, манифест не мог произвести впечатления на население, не имевшее никакого понятия о политическом строе, искавшее только воли и материального обеспечения.

«Нескладный слог» воззваний самозванца, по выражению Бибикова, действовал на народ гораздо более, чем внушение о религиозном единстве и политической целости государства. Мы увидим ниже, как манифест был понят населением и какие распоряжения вызвал он со стороны Бибикова, хорошо понимавшего, что возникшие беспорядки надо на первых порах уничтожать силой и что без войск его деятельность в крае будет бесплодна. Хотя в заседании Государственного совета 28 ноября было заявлено об отправлении нескольких полков, но А.И. Бибиков признал это недостаточным, и по его настоянию Военная коллегия приказала отправить: из Кексгольма в Казань Архангелогородский карабинерный полк, из Дерпта в Новгород Лейб-Кирасирский[862] и из Могилевской губернии в город Вязьму Владимирский драгунский полки[863]. Президент Военной коллегии требовал теперь от полковых командиров «наипоспешнейшего в пути следования» и сколь возможно скорейшего прибытия к месту назначения.

«О причине, по которой вы отправлены с полком, – прибавлял граф Чернышев каждому из полковых командиров[864], – не только не имеете вы нужды скрывать от ваших подчиненных, но, напротив, сказывать им, что сей им причиненный марш происходит от того, что бездельник-самозванец около Оренбурга проявился, который, делая разбои и грабительства, причиняет вред многим, и вы посланы не только сию плутовскую шайку рассеять, разбить и привесть в той стороне, под командою генерала Бибикова, все в совершенную тишину, но доставить верным подданным то спокойствие, которое ее императорское величество оным всегда желает и которое такими разбойниками, каков есть сей самозванец и плут, отъемлется, и что потому всякого такого ненавистника покоя должно военному человеку, во что бы то ни стало, низвергать и обращать в небытие».

Для ускорения всякого рода сношений повелено было по тракту от Москвы до Казани усилить число почтовых лошадей на станциях. «Пришло на ум, – писала императрица князю Вяземскому, – не худо бы, если бы на станции от Москвы до Казани поставили лошадей по сорок до февраля месяца, ибо посылок много быть может: все же и сие самое уже сделает в людях импрессию о сильных мерах, кои берутся». Высочайшее повеление это князь Вяземский 28 ноября объявил Сенату с прибавлением, что лошади должны быть поставлены с повозками и упряжью[865]. Вместе с тем 30 ноября Сенат сделал распоряжение, чтобы ни колодников, ни назначенных на поселение в Сибирь и Оренбургскую губернию туда не отправлять, а посылать их в Александровскую крепость, в Азов и Таганрог, в Финляндию на крепостные работы и в Ригу на работы по Двине. Тех же колодников и поселенных, которые находились временно в Казанской губернии и число коих было весьма значительно, отправить в Азов и Таганрог, чрез Воронежскую губернию, небольшими партиями, человек по тридцати, и на канатах.

«А о поляках, – писал Сенат[866], – находящихся в Казани и прибываемых из Сибири, для возвращения в отечество, сделать немедленно рассмотрение и распоряжение Военной коллегии». Последняя приказала остановить всех конфедератов и сосредоточить их в двух пунктах: в Тобольске и Казани; но когда Бибиков нашел это неудобным, то приказано было тех, которые находились в Казанской губернии, отправить, через Москву и Смоленск, до границы[867].

Поручая Бибикову умиротворить край во всех отношениях и зная, что в Казани содержится «несколько разглашателей об известном самозванце Пугачеве», императрица поручила их в «полное ведомство генерал-аншефа Бибикова», и с этою целью при нем была составлена особая комиссия, получившая впоследствии название секретной[868]. В состав этой комиссии были назначены лейб-гвардии Измайловского полка капитан Лунин, лейб-гвардии Семеновского полка капитан-поручик Савва Маврин, лейб-гвардии Измайловского полка подпоручик Василий Собакин и секретарь Тайной экспедиции в сенате Зряхов. Им приказано было отправиться в Казань как можно скорее и, не дожидаясь приезда Бибикова, приступить к занятиям.

Независимо от членов секретной комиссии, в распоряжение Бибикова назначены: генерал-майор Мансуров и князь Петр Голицын, «из коих сему последнему, в Москве теперь находящемуся, – писала Военная коллегия А.И. Бибикову[869], – у вас и явиться велено, а Мансуров отправляется в Симбирск к следующим туда чрез Воронеж из Смоленска легким полевым командам». С Бибиковым отправлены: командир Великолуцкого полка полковник Юрий Бибиков[870], один инженерный офицер, один лекарь, один офицер Генерального штаба, и «для большего оказательства» ему разрешено было взять с собою из гвардии нескольких обер– и унтер-офицеров и двенадцать гренадер[871]. В числе выбранных был лейб-гвардии Преображенского полка подпоручик Г.Г. Державин, а лейб-гвардии Конного полка адъютант князь Волконский и поручик Кошелев, и лейб-гвардии Преображенского полка капитан-поручик Толстой отправились в Казань волонтерами.

На первый случай Бибиков мог располагать только четырьмя полками[872], в которых было до 2547 пехотинцев и 1562 кавалеристов. В его распоряжение должны были поступить 1718 человек строевых с 16 орудиями, находившиеся в четырех полевых командах, получивших приказание вместо Саратова следовать в Симбирск[873], отряд генерал-майора Фреймана (в котором к 10 декабря было только 1754 человека строевых с 11 орудиями)[874], 280 человек бахмутских гусар и, наконец, отряд Деколонга, находившийся в Троицкой крепости[875].

На усиление войск в Москве отправлены были туда из Новгорода гренадерская рота Вятского пехотного полка и из Ладоги весь Нарвский пехотный полк. «Кажется, всего сего довольно, – писал граф Чернышев князю Волконскому[876], – но дальность меня беспокоит и печалит то разорение, которое плутец [Пугачев] до прихода сего причинит».

Действительно, «плутец» долго еще мог хозяйничать безнаказанно, так как даже и те войска, которые были отправлены из Финляндии и окрестностей Петербурга, могли прибыть в Казань не ранее первых чисел января 1774 года, а остальные и гораздо позже.

Войска эти были большей частью в походе и еще далеко от места действий. Не скоро можно было приступить к фактическому усмирению мятежников, и потому А.И. Бибиков не особенно торопился отъездом из столицы, но признал необходимым отправить вперед членов секретной комиссии. Он приказал им ехать как можно скорее в Казань и открыть заседания, не ожидая его приезда, дабы «укротить хотя мало бунтующие души в городе и во всем околотке, а наказанием на первый случай преступников заставить молчать ядом напоенные сердца».

Глава 27

Народные толки о происходящем под Оренбургом. – Состояние Казани. – Объявление губернатора городским обывателям. – Выселение из города Казани. – Грабежи киргиз-кайсаков. – Волжские казаки и их бездеятельность. – Манифест Пугачева. – Занятие мятежниками всей Самарской линии и города Самары. – Развитие мятежа на границах Казанской губернии. – Занятие инсургентами Заинска. – Состояние города Уфы, Пермской и Исетской провинций. – Меры, принятые местными властями для защиты против мятежников. – Волнения заводских крестьян.

По мере того как члены следственной комиссии удалялись от Петербурга и приближались к Казани, движение в пользу самозванца обозначалось в более резких и определенных формах. На пути от Саратова до Пензы все крестьяне, «как государевы, так и помещичьи», уверяли курьера Полубояринова, что Петр III жив и пожаловал многие милости народу.

– Теперь мы освобождены от податей, – говорили они, – будем вольны и ни от кого не зависимы. Теперешнее положение нам несносно, ибо большие дворяне награждаются деревнями и деньгами, а нам нет льготы. По причине войны мы несем большие тягости: рекрутские наборы и разные подати, кои должно платить и государю, и помещикам; приходится метаться в воду.

«О воинских же командах, – прибавлял Полубояринов[877], – следующих для истребления злодеев, говорят, что-де все это напрасно: все-де солдаты лишь только придут, то будут ему служить, ведь и им житье не лучше крестьянского».

То же или почти то же рассказывалось на всем пространстве от Самары до Арзамаса, и простой народ, выражая сочувствие к самозванцу, готов был оказать ему содействие и желал полного успеха.

«От Арзамаса до Москвы, – показывал яицкий казак Андрей Мизинов[878], – хотя и есть таковые слухи, но не столь гласны. Дворцовые крестьяне говорят, что их разоряют соседние помещики; помещичьи же оброчные крестьяне не столько об этом говорят, как те, которые ходят на работу [барщину], ибо жалуются, что пять дней в неделю работают на помещиков».

Желая избавиться от этой тяжкой работы, крестьяне готовы были подчиниться тому, кто обещал им свободу, равенство и право собственности.

– Настает наше время, – говорила чернь, – теперь мы возьмем верх, и опасаться нам нечего.

«Торопясь скорее прибыть в Казань, – доносил капитан-поручик Савва Маврин[879], – некогда нам было всем буянам и продерза-телям делать примечания и оных, забирая, отсылать к начальникам, да и невозможно, в самом деле, но причине множества их».

Почти все население деревень, ближайших к местопребыванию мятежников, принимало сторону самозванца и его полковников, а большая часть интеллигенции спешила уехать в Москву и ближайшие к ней города: дело доходило до полного переселения из одной губернии в другую. По дороге из Казани в Москву тянулись длинные вереницы обозов с семействами дворян и с их имуществом.

– Куда вы едете? Что за причина столь спешного и всеобщего выселения? – спрашивал Маврин удалявшихся.

– Если и вы, – отвечали ему переселенцы, – не обязаны делом, то советуем воротиться назад и в Казань не ездить.

Тогдашняя Казань состояла преимущественно из деревянных маленьких домиков; улицы города были узки и кривы, за исключением Арской, выводившей на Арское поле. Эта последняя улица была шире других, прямее и вся вымощена бревнами. На выезде к Арскому полю стояла большая караульня-изба, где жили выбранные из обывателей на полугодичное время сотники и десятники (с точеными окрашенными дубинами), на обязанности которых было содержать караул. В ночное время Арская улица закладывалась деревянной рогатиной на колесе и одним концом прикрепленной к столбу болтом. По всем остальным улицам были сделаны для проезда большие ворота, по ночам запиравшиеся на замок.

Считая и эти охранительные меры недостаточными, городские власти силились восстановить и реставрировать Казанскую крепость или, лучше сказать, ее развалины. «В крепости и мой монастырь [Спасо-Казанский], – писал П. Любарский[880], – и, по моему мнению, он будет безопаснейшей крепостью: в нем найдется для всех приют и убежище; в нем могут сохраняться казна и спасаться жители. Крепость и мой монастырь, по милости Божией (вероятно), не будут осаждаемы оренбургским вором или оренбургской совой; Бог не допустит их до разрушения. Впрочем, нельзя сказать, чтоб у нас было безопасно при всеобщем страхе и смущении, можно и у нас во всякое время подвергнуться истязаниям и насилиям со стороны черни».

Последнее обстоятельство было причиной, что Казань в короткое время почти опустела, ибо не только дворяне, купцы, граждане и подьячие, но и многие из простолюдинов, в ночь на 29 ноября, выбрались из города, «оставя неизвестному жребию одних только духовных в городских развалинах, да владыку [преосвященного Вениамина] в Воскресенском монастыре»[881].

Всеобщее бегство заставило казанского губернатора обратиться к обывателям с особым воззванием и просить преосвященного Вениамина прочесть его в церквах.

«По обстоятельствам об известной злодейской толпе, – писал генерал Брандт[882], – по городу Казани, как слышу, такие разносятся ложные разглашения, что будто партии злодейской толпы приближаются уже к Казани, от каковых страхов происходит великое в народе нестроение».

Губернатор уверял население, что все это «действительная ложь и неправда». Он говорил, что имеет официальные известия от генерала Фреймана и оренбургского губернатора, причем первый извещает его, что по Московской дороге «партий известной злодейской толпы нет, кроме разъезжающих воровских шаек ставропольских калмыков и уфимских башкирцев». По словам Брандта, шайки эти были незначительны, не имели никакой связи с самозванцем и, следовательно, «не только Казани, но и никакому городу не делают ни малейшей опасности».

Что же касается толпы, стоявшей под Оренбургом, то, по уверению губернатора, она была вооружена только одними дубинами и «отнюдь не имеет толикого числа людей, как слух о ней носится». Атаки же и поражения «ей не делается в ожидании подкрепления в силах из сибирских пределов, которые вскорости в Оренбург ожидаются».

После литургии, 1 декабря, жители Казани выслушали это объявление, но не поверили губернатору, потому что он сам, прежде других, отправил свое семейство в Козьмодемьянск, как место наиболее безопасное. Примеру губернатора последовали прочие должностные лица, и в Козьмодемьянске образовалась целая колония переселенцев. Оставшийся в Казани простой народ предался разгулу и пьянству, а должностные лица – унынию и отчаянию.

– Казань погибает, – твердили все в один голос, – и нет ей никакого спасения, ибо злодеи уже в 30–40 верстах, а некоторые и ближе.

По словам Маврина, отчаяние и страх были так велики, что если бы Пугачев прислал человек тридцать своих сообщников, то легко мог бы овладеть городом. «Сказывали мне в Казани понятие человеческое имеющие люди, – прибавлял Маврин, – что было два дня таких, в которые казалось не только пришествие к Казани самозванца близ городских ворот приближалось, но и преставление света настало. Все свое имение с торопливостью забирают, укладывают на воза без порядка, мечутся во все стороны, яко бешеные, и себя спасают, не зная притом, куда бегут и что делают. Что же, всемилостивейшая государыня, делать тем, которым ни бежать, ни увезти нечего? Не остается ли отпирать, в случае нашествия злодея, ворота и встречать, но не по предательскому обыкновению злодея, а по необходимости, яко истинного в том казусе гостя, чернь не презирающего».

В первый же день своего приезда в Казань капитан-поручик Маврин явился к губернатору. Странным казалось ему, что дом был пуст и в нем вовсе не было мебели. Зная, что генерал Брандт живет хорошо и не «по-немецки», Маврин решился выяснить свое недоразумение.

– Не было ли вашему превосходительству какой тревоги, – спросил он, – что в доме ничего не имеете?

– У меня все отпущено в Козьмодемьянск, – отвечал простодушно Брандт, – и сейчас оттуда жена приехала.

– Без сомнения, злодеи близко? – спросил опять Маврин.

– Конечно, и в великих толпах злодействуют.

– Так от этого и в городе никого нет?

– От этого.

Маврин заметил, что, отправив свое семейство в Козьмодемьянск, губернатор показал дурной пример жителям, но Брандт промолчал и не обиделся, быть может, потому, прибавлял Маврин, что слышал это «от дурака или от дерзкого человека».

Как ни странно было приезжим смотреть на объятых паническим страхом казанских жителей, но, познакомившись с истинным положением дел, члены секретной комиссии принуждены были покинуть петербургский взгляд на оренбургские происшествия и сознать, что правительственная власть в крае парализована, что мятеж охватил уже всю Оренбургскую губернию и начал проникать в Казанскую.

– На весь Оренбургский край, – говорил Платон Любарский, – спустился какой-то густой туман, и не видать ниоткуда просвета.

К концу ноября вся северо-западная часть Оренбургской губернии была во власти Пугачева, а южная ее часть подвергалась грабежам киргиз-кайсаков.

Пользуясь тем, что река Яик (Урал) была покрыта льдом, киргизы перекочевали на внутреннюю сторону, и 26 ноября Нуралы-хан подошел к Кулагинской крепости и объявил, что останется здесь на всю зиму. Подвластные ему киргизы хозяйничали на всем пространстве от Кулагинской крепости до Гурьевского редута и, подавшись к реке Волге, появились значительными толпами близ Черного Яра[883]. Они грабили и уводили в плен жителей, отгоняли скот, жгли сено и нападали на форпосты, «так что из оных казакам ни за сеном, ни за дровами почти выпуску не дают»[884]. Комендант Яицкого городка (ныне Уральска) полковник Симонов и астраханский губернатор Кречетников просили Нуралы-хана запретить его подвластным производить грабежи и уведомить, с какой целью он переправился на земли, принадлежащие казакам[885]. Нуралы отвечал, что, опасаясь шалости подвластных ему киргиз-кайсаков, разбросанных на значительном пространстве, он переправился на внутреннюю сторону реки Яик с тою целью, чтобы не дозволить им грабить живших на Волге калмыков, с которыми киргизы имели непримиримую вражду. Грабежи же под Черным Яром хан объяснял обстоятельствами и особым состоянием края.

– Киргизы теперь меня не слушают, – говорил Нуралы посланному Кречетникова, – а причиной того злодей, именующий себя императором Петром III. Он присылал ко мне посланного с письмом, чтоб я к нему приехал и был в его послушании, и за то обещал по взятии Оренбурга сделать меня начальником как в Оренбурге, так и во всех городах до самой Астрахани. Я отвечал, что данной присяги не переменю и к нему не поеду.

Тогда, по словам хана, Пугачев обратился к киргизам с особым воззванием и, требуя, чтоб они признали его законным государем, предоставил им полную свободу в действиях. Киргизы воспользовались этим, разбойничали на пространстве от Дубовской до Балыклейской и Караваннской станиц и грабили селения волжских казаков. Царицынский комендант, полковник Циплетев, приказал волжским казакам расставить повсюду форпосты, производить ежедневные разъезды и иметь сверх того в Дубовке триста человек казаков, всегда готовых по первому требованию отразить нападение хищников. «За Волгой же, – писал Циплетев казакам[886], – в зимовьях и ни в каких местах ни скота, ни зимующих людей отнюдь не было бы, а все бы убирались в свои жилища».

Распоряжение это не было исполнено, и когда старшина Терский прискакал в Дубовку с известием, что киргизы напали на форпост, стоящий за рекой Волгой, то по сделанной тревоге могли собрать только шесть казаков. В тот же день с Бодянских хуторов, находившихся в 25 верстах от Дубовки, приехал казак Кротков с объявлением, что и на них напали киргизы, которые отгоняют скот и берут в плен жителей. Струсивший войсковой атаман приказал, чтобы ни один казак не выходил из Дубовки, и сам стал прятать свои пожитки. Поступок атамана навел такой страх на казаков, что все жители Дубовки стали прятать свое имущество и потом дня через три насилу могли его разобрать.

Киргизы в этот день разграбили Бодянские, Широковские и Стрелинские хутора, многие зимовья, форпосты и, захватив 149 человек в плен и множество скота, спокойно удалились в степь. Только на третий день казаки опомнились и послали погоню, но безуспешно, так как киргизы были верст за двести. Атаман донес, будто бы он преследовал киргизов на протяжении шестидесяти верст, но, писал он, киргизы «как птицы улетели, а их [казаков] лошади ослабели».

Слабость волжских казаков, писал Петр Кречетников[887], «столь велика, что они насилу достойны казаками назваться. Киргизы сами были на изнуренных лошадях и едва таскались; они же почти безоружны, и их бы легко было не только разбить, но и совсем забрать, если бы сии проклятые казаки не принимались за святошное пьянство, а были бы в осторожности, как им приказано было.

Верьте, милостивый государь, что сие мне столь чувствительно, что я описать не могу сколь чувствую нерадивость людей и гнусную их трусость. Я бы душою рад был, если бы мне можно было везде самому поспеть, но того сделать нельзя, а кому ни приказывай, то все или медленно, или совсем не делают».

Такое бездействие, конечно, служило в пользу Пугачева, дела которого в это время шли вполне успешно.

С занятием мятежниками Бузулукской крепости не было уже препятствий к дальнейшему распространению бунта, и Пугачев признал нужным обратиться к населению с новым манифестом, который и поручил написать секретарям Ивану Почиталину и Максиму Горшкову. Полуграмотные секретари долго трудились над составлением воззвания, выбирая отборные слова из попавшейся им переплетенной книги, состоявшей из разных печатных и письменных публичных указов. Но как они и по выборке лучших мест «не умели порядочно речей сплести», то и трудились над составлением манифеста более недели. В это время подано было в пугачевскую коллегию заводским крестьянином Иваном Петровым прошение на ограбившего его башкирца. Прошение это показалось секретарям «так разумно написанным», что они тотчас же призвали к себе Петрова и показали ему составленный манифест.

– Нет, господа, не так у вас написано, – заметил Петров и стал исправлять по-своему.

Исправленный манифест был переписан Горшковым набело и одобрен Пугачевым[888]. Он был следующего содержания:

«Божиею милостью, мы, Петр III, император и самодержец всероссийский и проч., проч., проч.

Объявляется во всенародное известие.

Но безызвестно есть каждому верноподданному рабу, каким образом мы не от доброжелателей, а зависцов общего покоя всероссийского и по всем правам принадлежащего престола лишены были, а ныне Всемогущий Господь неизреченными своими праведными судьбами, молением и усерднейшим желанием наших верноподданных рабов паки возвести нас соизволил и наших верноподданных рабов скипетру нашему покоряет, а зависцов общему покой и благотишины под ноги наши повергает. Только и ныне некоторые, ослеплясь неведением или помрачены от зависти злобою, не приходят в чувство и высокой власти нашей чинят противление и непокорение и тщатся процветшеся имя наше таким же образом, как и прежде угасить, а наших верноподданных рабов, истинных сынов отечества, аки младенцев осиротить. Однако мы, по природному нашему к верноподданным отеческому неизреченному великодушию, буде кто и ныне, возникнув от мрака неведения и пришед в чувство, власти нашей усердно покорится и во всеподданнические должности быть повинится, всемилостивейше прощаем, сверх того, всякой вольностью отечески вас жалуем. А буде же кто и за сим в таком ожесточении и суровости останется и данной нам от Создателя высокой власти не покорится, то уже неминуемо навлечет на себя праведный наш и неизбежный гнев. Чего ради от нас для надлежащего исполнения и всенародного истинного познания сим и публикуется. Декабря 2 дня 1773 года[889].

Pitr (Петр)».

Манифест этот был разослан по всем направлениям и вручен атаману Арапову, получившему приказание самозванца двинуться к Самаре и утвердиться на Самарской линии. Собрав себе толпу в Бузулуке, Арапов выступил 22 декабря из города, зашел по дороге в крепости Елшанскую, Борскую, Красно-Самарскую и Мочинскую татарскую слободу. В каждом из этих пунктов Арапов приглашал желающих служить государю и переименовывал их в казаки. Охотников было много, и комплектование шаек производилось из довольно отдаленных мест. Так, когда Арапов находился еще в Бузулуке, к нему явились до тысячи крестьян, принадлежавших графам Орловым, из волостей, сел и деревень, находившихся близ Сызрани. Восстание охватило весь Ставропольский уезд, где калмыки грабили помещичьи села, и одна из партий появилась в 12 верстах от города.

Ставрополь защищали 249 человек, из коих 59 были вооружены ружьями, а остальные одними копьями, тогда как в уезде считалось до 5 тысяч калмыков, не говоря об остальном населении, приготовлявшем копья и вооружавшемся[890].

С появлением шаек в Ставропольском уезде город Самара и его уезд оказались отрезанными от Казани, и 23 декабря Арапов беспрепятственно занял пригород Алексеевск. Он благодарил население за то, что оно не оказало сопротивления и встретило его с почетом.

– Вы, обыватели, – говорил самозваный атаман, – хорошо сделали, что без сопротивления покорились государю. Надобно бы было послать сказать в Самару, чтоб и там не противились.

Подвернувшийся писарь Алексей Горбунов советовал послать туда посадского Короткого.

– Прикажите, сударь, – говорил Горбунов Арапову, – послать вот этого детину, он вам все исправит.

Передав Короткому манифест самозванца, Арапов приказал ему говорить всем, что у него множество войска и 50 пушек и что сзади идут на подкрепление еще 200 человек. По прибытии в Самару Короткий был призван комендантом, капитаном Балахонцевым, который расспрашивал у приехавшего, сколько у Арапова людей, пушек, и узнав, что силы эти весьма значительны, решился оставить город. Взяв 36 человек нижних чинов при двух офицерах, капитан Балахонцев в следующую же ночь ушел из Самары в Сызрань. За ним ушел и поручик нижегородского батальона Кутузов с командой в 25 человек, присланной для приема рекрут. Хотя за уходом их в Самаре все-таки осталось 40 солдат и более 300 поселенных, но они согласились с жителями не оказывать никакого сопротивления мятежникам.

25 декабря Арапов подошел к Самаре и был встречен населением с крестом и образами. Он проехал прямо к церкви, приказал отслужить молебен, по окончании которого, в знак победы, было произведено несколько выстрелов из пушек.

«При оном городе Самаре, – доносил Арапов своей коллегии, – взято мной артиллерии пушек 6; пороху и денежной казны ничего не отыскалось, ибо оную казну и порох злодей капитан Балахонцев увез с собою».

Поместясь в доме майора Племянникова, Арапов принимал всех, кто приходил к нему на поклон.

– Батюшке нашему будет очень мило, – говорил он, – что вы покорились без сопротивления; он, конечно, не забудет этот город и сделает его губернией.

– Дай-то Господи, чтоб это так было, – отвечали жители Самары.

Арапов приказал выкатить бочки водки, и перепившийся народ кричал: «Здравствуй, наш батюшко, Петр Федорович»[891]. Окрестные к городу селения тотчас же присоединились к мятежникам и присягнули на верность императору Петру III. Арапов разослал в разные стороны своих агентов с манифестами самозванца и с приказанием, чтобы жители готовили продовольствие и доставляли его в Бузулук. Вслед за тем приехал из Берды в Самару есаул Чулошников с указом пугачевской коллегии и поручением набрать ополчение для армии «государя».

«Здешней армии, – писала коллегия[892], – есаулу Чулошникову определяется как по Самарской дистанции, так и в прочих селах и деревнях, набрав сколько отыщется ревнителей к службе его императорского величества и соединясь с атаманом Араповым и прочими при командах командирами, сикурсировать против противнических партий в защите верноподданных жительство.

Причем же рекомендуется вам, ежели где найдется походная легкая к обороне от злодеев артиллерия с материалы и их припасы, то, взяв с собою, учинить по сему его императорского величества указу непременное исполнение».

Посланные разъезжали по селениям и собирали в ополчение по одному человеку с пяти душ. С набранными таким образом шайками эмиссары Арапова и Чулошникова грабили помещичьи имения, умерщвляли не успевших скрыться владельцев, забирали хлеб и скот, а у крестьян брали печеный хлеб, кафтаны и шубы.

Сосредоточившись более или менее значительными толпами и не встречая нигде сопротивления, мятежники захватили в свои руки значительное пространство и впоследствии вошли в связь с башкирцами, опустошавшими северо-западную часть Оренбургской губернии. Толпы мятежников бродили у Бугуруслана и в окрестностях Бугульмы, где стоял отряд Фреймана, совершенно изолированный и, как увидим, для них безопасный. В крепости Бакалах, находившейся всего в 30 верстах от Бугульмы, казаки посадили на цепь своего атамана и намерены были отвезти его к Пугачеву; то же самое хотели сделать и жители Нагайбака со своим воеводой, капитаном Рушинским, за желание его оказать помощь Уфе.

Получив об этом известие, генерал-майор Фрейман в Нагайбакскую крепость отправил небольшую пехотную команду и для прикрытия ее в пути назначил секунд-майора Тевкелева с 400 башкирцев. При возвращении из Нагайбака Тевкелеву приказано было расположиться в 23 верстах от Бугульмы, или в селении Крым-Сарае, или в деревне Акбашевой, где удобнее, с тем чтобы помочь в случае нужды той команде, которая была оставлена в Нагайбаке, и вместе с тем прикрыть отряд самого Фреймана со стороны города Уфы. Тевкелев 5 декабря остановился в деревне Акбашевой, а в полдень 6-го числа на него напала толпа башкирцев в 600 человек, склонила на свою сторону весь его отряд, сожгла деревню, а Тевкелева, избитого и израненного, захватила в плен.

Лишившись таким образом последней кавалерии, Фрейман был поставлен в крайне затруднительное положение. В селении Акташе, в 12 верстах от Кичуя и по бугурусланской дороге стояли толпы мятежников; прямые дороги из Кунгура и Заинска в Казань были ими отрезаны. Заинек[893] занят старшиной Нагайбаком с толпой башкирцев. При содействии подпрапорщика Буткевича, старшина Нагайбак склонил жителей Заинска не оказывать сопротивления, и начальник инвалидных солдат, капитан Мертвецов, приказал священнику Андрееву прочесть пред народом указ самозванца. Жители встретили Нагайбака с хлебом и солью, а дьячки звонили в колокола. Священник Прокофий Андреев отслужил молебен за здравие императора, за что получил 1 рубль и в церковную сумму столько же. После молебна было произведено несколько выстрелов, и Нагайбак отправился в дом капитана Мертвецова, который ввел его в горницу, посадил за стол и угощал. Жившие в Заинске майор Лопатин и капитан Савинич пришли к Нагайбаку с хлебом и солью и вместе с присутствующими пили за здоровье самозванца, называя его императором[894].

Утвердившись в Заинске, мятежники расширили и здесь район своих действий и появились в селениях, лежащих в окрестностях Бирска, и даже крестьяне Закамской Челинской волости, близ Елабуги, отправляли большими обозами хлеб на продовольствие толпы, стоявшей у Мензелинска.

Окружая со всех сторон отряд Фреймана и грозя зайти ему в тыл, шайки бунтовщиков были хотя и незначительны числом и наполовину без оружия, но опасны потому, что, по словам Фреймана, «крестьяне не токмо им не противятся, но еще сами помогают грабить помещичьи дворы и разносят слухи, что вся злодейская Пугачева толпа намерена идти на Казань, от чего так вся здешняя окрестность трепещет, что никакого от жителей оной известия о скитаньях злодейских получить не можно».

«И хотя, – доносил Фрейман[895], – для поиску сих злодейских шаек в разные места командирую команды, но как оные состоят по большей части из пехоты, то и остаются без успеха, ибо разбойники всегда на переменных конях и беспрепятственно ездят везде по воли, в чем снег по мелкости своей нимало им не мешает». Фрейман опасался, что мятежники отрежут его сообщение с Казанью и поставят его в безвыходное положение, тем более что в отряде стал замечаться ропот среди нижних чипов, «что без помощи оставлены в столь отдаленном и открытом месте».

Прося о присылке надежной кавалерии, Фрейман находил, что без нее наступательные действия совершенно бесполезны. Он отказался двинуться вперед и тогда, когда получил от уфимского коменданта, полковника Мясоедова, просьбу оказать ему помощь в разогнании толпы башкирцев, обложивших город Уфу.

Имея в своем распоряжении, вместе с вооруженными обывателями, до 1650 человек гарнизона, Мясоедов хотя и не опасался за участь города, но с пешим ополчением и без обоза, будучи, так сказать, прикован к одному месту, не мог разогнать конного неприятеля, грабившего окрестности и проникшего на Пермские горные заводы и в Исетскую провинцию.

Исетская провинциальная канцелярия старалась убедить подведомственное ей население, что принявший на себя имя императора Петра III донской казак Емельян Пугачев есть вор и обманщик. Приводя жителям на память публикованный в 1762 году манифест императрицы, канцелярия присовокупляла, что не менее ста тысяч человек «своими глазами видели, что он, блаженной памяти государь император Петр Федорович, в начале июля месяца помянутого года, от приключившихся ему болезненных припадков отошел от сего временного в вечное блаженство и погребен в Невском монастыре, при множестве помянутых зрителей, в том числе и здешних Исецкой провинции присутствующих, коим в то время случилось быть в Санкт-Петербурге, при должностях своих. Следовательно, сие и не может быть сверх натуры, чтобы до конечного и праведного суда Божия и воскресения мертвых мог кто-либо через 11 лет из мертвых воскреснуть, а потому означенный вор и разбойник казак Пугачев подлинно ложный и самозванец»[896].

Пермское горное начальство сделало то же самое и, согласно предложению генерала фон Брандта, объявило, что тот, кто приведет Пугачева в Казань, получит тысячу рублей[897]. Вместе с тем было постановлено: 1) собрать с партикулярных заводов и приписных крестьян по нескольку человек хорошо вооруженных; 2) учредить пикеты и усилить полицию. Работы на большой части заводов были прекращены, а управители и приказнослужители употреблены для наблюдения за караульными. Для распоряжений по защите заводов от мятежников был определен член канцелярии главного заводов правления Михаил Иванович Башмаков.

Имея в виду, что Юговский казенный медеплавильный завод[898]был обнесен кругом палисадом, рогатками и в нем устроена крепость, Башмаков решился на этом заводе защищаться от мятежников. Он приказал свозить сюда с других заводов пушки, порох, снаряды и прислать заводских вооруженных людей. В половине декабря Башмаков закрыл Аннинский (Бабкинский) завод[899] и приказал всех рабочих с оружием перевести на Юговский завод. Распоряжение это встретило сопротивление, и большинство заводского населения не только отказалось идти на Юговский завод, но и не пускало тех, которые изъявили на то свое согласие.

– Если бы подлинно он был не государь, – говорили рабочие про Пугачева, – а беглый казак, то, конечно, из Москвы и Петербурга давно бы присланы были ее величества войска. Но когда прошло три месяца и их не прислано, то и признается, что он подлинный государь Петр III, император, которому мы прежде присягали и ныне принять желаем.

Между тем 18 декабря на реке Тулье, впадающей в Каму при городе Осе и в селениях, лежавших не далее 100 верст от Юговского завода, появились значительные шайки мятежников. Они разорили Шермяитский завод Яковлева и, склонив на свою сторону почти всю Осинскую волость, дворцовых крестьян и пахотных солдат, стали угрожать городу Кунгуру, Юговскому и Аннинскому заводам. Тогда Башмаков вторично отправил на последний завод унтер-шихтмейстера Бахмана поторопить рабочих переселением на Юговский завод. На требование Бахмана, чтобы хозяева собрались в заводскую контору, никто не явился, а жены говорили, что не знают, куда уехали их мужья. Бахман повторил свое требование, и тогда пришло в контору человек с десять.

– Мы желаем, – говорили они, – быть верноподданными императрицы, а только из своих домов не поедем, по той причине, что наши семейства и дома будут разорены.

Бахман пытался убедить, что исполнить приказание необходимо, но все его попытки оказались тщетными.

– Если ты здесь заживешься, – сказал ему шепотом рабочий Василий Чупров, – то мы намерены связать тебе руки и ноги и отвезти в партию.

Бахман поторопился уехать, а рабочие как этого завода, так и прочих, видя свое беспомощное состояние, приняли сторону мятежников; по справедливость требует сказать, что на многих заводах рабочие старались сохранить порядок и удержать буйные головы от своеволий. В письменном постановлении 30 декабря 1773 года[900] жители нескольких селений, приписанных к Юговскому заводу, «со всего мирского и общего согласия», выбрали в сотники Гаврилу Ситникова, а в старосты Клементия Зверева и уполномочили их быть ходатаями по всем мирским делам и сберегателями общественного спокойствия. Рабочие поручили Ситникову и Звереву «случившиеся между заводскими жителями всякие ссоры и непорядочество умирять, и кто явится виновным в каком случае, то таковых, смотря по вине, штрафовать, а потом наказывать батожьем, дабы от неимения надо собою страху, не могли больших причин и своевольств чинить».

Это постановление не помешало Ситникову в тот же день снарядить несколько человек «в казачье войско» и передать их предводителю явившейся башкирской толпы Батыркаю Иткину[901]. Отказать в подобном требовании население считало невозможным, из опасения за свои семейства и имущество. Башкирцы уничтожали дотла все русское: грабили церкви и дома, умерщвляли духовенство, уводили пленных, жгли хлеб и отгоняли скот. Заводское население искало защиты в Берде, и пугачевская коллегия, опасаясь, что поступки башкирцев могут восстановить против мятежников простой народ, старалась ввести некоторый порядок в крае, «повинившемся императору Петру III». С этою целью в Берде выдавались сначала охранные листы всем тем селениям, которые присоединились к самозванцу, а затем все заводы и селения, находившиеся в окрестностях Уфы, и вся Башкирия были поручены управлению Зарубина (Чики), наименованного в Берде графом Чернышевым.

Глава 28

Прибытие Зарубина (Чики) к городу Уфе, его деятельность, наставление и инструкции. – Занятие Красноуфимска башкирцами. – Появление их у города Кунгура. – Деятельность жителей по обороне города. – Прибытие в Кунгур секунд-майора А.В. Попова с отрядом и его энергическая деятельность. – Инструкция, составленная для жителей. – Поражение башкирцев на реке Ирени и в деревне Кишер-те. – Воззвание Ивана Кузнецова к жителям Кунгура. – Происшествие в Челябинске. – Возмущение городских казаков. – Воззвание атамана Грязнова к жителям Челябинска.

Получив приказание принять начальство над войсками под Уфой, Зарубин (Чика) взял себе в помощники Илью Ульянова, 30 человек рабочих Воскресенского Твердышева завода и отправился с ними по назначению. Встречая повсюду сочувствие, он успел собрать по дороге толпу в 500 человек и в начале декабря прибыл в селение Чесноковку. Поместясь в доме священника Андрея Иванова, Зарубин тотчас же разослал манифест самозванца, приказал его читать в церквах, приводить население к присяге на верность императору Петру III и требовал, чтобы жители собирались в поход с каждого двора по одному человеку с оружием и без всяких отговорок. При этом он выдумал, будто «надлежит явившееся по казанской дороге, из уфимской стороны, войско с двумя пушками истребить».

Население быстро вооружалось, и в короткое время самозваный граф Чернышев располагал уже силами до 4 тысяч человек [902].

Спустя несколько дней силы эти почти утроились вследствие перехода на сторону самозванца рабочих со многих заводов, прослышавших, что в Берде выдаются охранные листы, обеспечивающие население от грабежей башкирцев.

Узнав об этом, рабочие Саткинского завода тотчас отправили депутатов в Берду за охранным листом и писали, что хотя они приготовились к обороне, но не «против его величества, а от набегу озорнических и башкирцев воровских партий, которые из заводских жителей, выезжавших за сеном, уже много покололи безвинно, лошадей отогнали, и теперь за сеном и прочими потребностями выехать с завода не дают свободности»[903].

Депутаты были встречены на дороге пугачевской партией в 25 человек под начальством Ивана Кузнецова, который вместе с ними отправился на Саткинский завод, обещал населению покровительство лжеимператора, но ограбил дом заводчика Лугинина, взял 10 тысяч рублей денег, 12 пушек, 250 ружей и 5 пудов пороха. Отсюда он прошел на Златоустовский и Катав-Ивановский заводы, был встречен крестьянами с полной покорностью, взял 40 пушек и 90 пудов пороху.

Таким образом, в течение нескольких дней на сторону самозванца перешло более 8 тысяч человек заводских крестьян. Заботясь о том, чтобы не только их удержать за собою, но и склонить на свою сторону остальное заводское население, пугачевская Военная коллегия предписала своему «графу Чернышеву» принять строгие меры к прекращению грабежей башкирцев и к возвращению награбленного хозяевам. «Да и впредь, – писала коллегия[904], – если такие злодеи, хотя из малого чего окажутся, то, не приемля от них никаких отговорок и не возя сюда [в Берду], чинить смертную казнь, дабы впредь того чинить другие не отважились».

Зарубин (Чернышев) широко воспользовался предоставленным ему правом и впоследствии распоряжался самостоятельно, мало обращая внимания на Военную коллегию и на то, что происходило под Бердой.

Поселясь в Чесноковке, он сделался полным хозяином Башкирии и прилегающих к ней провинций, словом, хозяином всего Закамского края. Это был второй Пугачев, но более умный, самостоятельный и энергичный. В Чесноковке происходило беспрерывное пьянство, разгул и разврат. Вино, деньги, хорошенькие молодые женщины и девушки привозились из окрестностей для удовлетворения сладострастия самозваного графа и его приближенных. Около дома Зарубина были поставлены две виселицы, а под наметом из соломы хранились боевые заряды и орудия, доставленные мятежниками из разных городов и укреплений; тут же в сарае хранились и награбленные вещи. Сначала Зарубин отправлял в Берду каждые два дня донесения с конными башкирцами и ответы коллегии приказывал читать публично на улицах. С течением времени донесения эти посылались все реже и реже, Зарубин стал действовать более самостоятельно и из Чесноковки сделал вторую Берду: окружил себя свитой, назначал атаманов и полковников, действовавших по его указаниям, производил в чины, писал наставления и инструкции, принимал просителей, творил суд и расправу. Постановив правилом, чтобы в каждом селении или заводе был выбран атаман или староста, Зарубин объявил их ответственными пред собою, обязал смотреть за порядком, содержать пикеты и заставы в селениях и на главнейших дорогах. Они должны были останавливать проезжавших и всех подозрительных отправлять в Чесноковку[905].

«Надлежит вам, – писал Зарубин, – выбранным от Рождественского завода атаману Волкову и есаулу Завьялову[906], свою команду содержать в добром порядке и ни до каких своевольства и грабительства не допускать, а ежели кто окажется его императорскому величеству противником, а вам ослушником, таковых по произволению вашему наказывать на теле, смотря по вине. Напротив того, и вам самих себя к худому состоянию не подвергать и во всегдашнем времени его величества манифесты и указы должны чувствовать и непременное исполнение чинить, за что вы можете получить особливую себе похвалу. Команде своей никаких обид, налогов и разорений не чинить и ко взяткам не касаться, опасаясь за ваш проступок неизбежной смертной казни. Притом старание прилагайте, но насылаемым от меня к вам ордерам и прочим повелительным от меня письмам исполнение чинить в немедленном времени, и где что видеть можете интересу казенному какую трату, о том немедленно меня рапортуйте. Также, где окажутся его величеству злодейские партии, таковых всемерно стараться с командой своей ко всеконечному истреблению приводить и верноподданных сынов отечеству защищать. Когда потребую из команды вашей в службу его величества, то по тому требованию хороших и доброконных и вооруженных ребят в немедленном времени отправлять ко мне. А в службу набирать надлежит таковых, чтобы не были старее 50 и малолетнее 18 лет».

Приказывая производить наборы равномерно между жителями, Зарубин сделал распоряжение, чтобы женам и вообще семействам выступивших в поход был отпускаем провиант из казенных или общественных магазинов. Последние приказано было атаманам и старостам принять в свое ведение, по порох, оружие, снаряды и в особенности деньги отправлять в Чесноковку[907]. Население повиновалось беспрекословно, и скоро в руках Зарубина очутились весьма значительные суммы, которыми он распоряжался безотчетно, жил широко и весело. «У оного Чернышева, – показывал священник Данило Иванов[908], – пробыл я четыре дня и один раз обедал с ним за одним столом. Стол содержит изобильный, потому что великое множество приходит к нему жителей на поклон, и всякий приносит какой-нибудь подарок: кто гуся, а кто поросенка; да и вина видел я у него бочек с 200, и все пьянствуют, но сам Чернышев простого вина не пьет, а пьет водку».

В числе приходивших на поклон был и воевода пригорода Осы, поручик Ф.Д. Пироговский, привезший в Чесноковку медную пушку, 10 пудов пороху и два воза медных денег. Зарубин принял подарки и в благодарность приказал остричь Пироговскому волосы по-казачьи.

– Будь ты отныне казак, – сказал он, – а не воевода; полно тебе мирскую кровь-то сосать.

Пироговского приказано было поставить на квартиру с простыми казаками, но потом Зарубин отпустил его в Осу к семейству и выдал билет для свободного проживания[909].

Поступая таким образом с представителями правительственной власти, Зарубин (Чика) щадил духовенство, надеясь иметь чрез него влияние на население. Призывая к себе священников, он приказывал им следить в своем приходе за тем, «чтобы не было противников его императорского величества высокой власти, и ежели кто где сыщется, то таких всемерно стараться увещевать, чтобы как можно от того отвратились. А когда чрез такое увещание они не отвратятся, то таких ловя представлять ко мне немедленно, с которыми поступлено будет в силу указов немилостиво»[910].

Отпуская домой явившегося на поклон священника села Березовки Данилу Иванова, Зарубин приказал ему приводить к присяге и покорности к государю все окрестное население.

Прибыв в Сарапул, Иванов собрал сходку, на которой решено было присягнуть императору. Иванов отправился по окрестным селам, встретил всюду полное сочувствие к своей деятельности, за исключением Ижевского завода, население которого отказалось признать власть самозванца. Тогда по распоряжению Зарубина (Чики) 1 января явилась на завод партия мятежников в 300 человек под начальством Кудашева, овладела конторой, разграбила казенные дома и чего нельзя было увезти с собою, то разбила и уничтожила. Отобрав у солдат ружья, Кудашев взял с собою до ста человек, записанных в казаки, и 9 тысяч рублей, которые и отослал в Чесноковку[911]. «Прочим же мастеровым и работным людям, – доносил коллежский советник Венцель генералу Бибикову[912], – дозволено отлучаться кто куда хочет, и даваны им от тех старшин билеты, с которыми немалое число в жительства свои и разъехались. Бывшие же при заводе в работах крестьяне также тою же злодейской толпой распущены, почему никаких при заводе работ не производится и завод не действует».

Почти одновременно с занятием Ижевского завода значительная толпа башкирцев, под начальством Канзафара Усаева и Салавата Юлаева, подошла к Красноуфимску, находившемуся в 90 верстах от Кунгура. Воевода, поручик Никифор Бахматов, опасаясь быть повешенным, вошел в соглашение с канцеляристом Петром Лутохиным и решил не противиться башкирцам. Они отобрали под разными предлогами у казаков ружья, сняли караулы и стали ожидать прибытия мятежников. Канзафар Усаев и Салават Юлаев беспрепятственно заняли Красноуфимск, забрали казну и отправили ее под Оренбург, а захваченные пушки оставили при себе[913].

Беспрепятственное занятие мятежниками Красноуфимска навело Зарубина на мысль организовать действия более правильным образом и занять два наиболее важных пункта: Кунгур, главный город Пермской провинции, и Челябинск, центральный пункт Исетской провинции[914]. Наименовав табынского казака Ивана Кузнецова главным российского и азиатского войска предводителем, Зарубин отправил его из Чесноковки для принятия начальства над всеми толпами башкирцев, группировавшимися вокруг Красноуфимска, а атаману Грязнову поручил соединить под своим начальством заводских крестьян в Исетской провинции и занять город Челябинск.

Прибыв в Красноуфимск, Иван Кузнецов узнал, что Салават Юлаев и Канзафар Усаев отправили две партии под начальством пожалованных полковников: Батыркая[915] к Кунгуру и Белобородова[916] – к Екатеринбургу.

В конце декабря (31-го числа) Батыркай занял селения Тихвинское, Старопосадское и острожек Степановский, находившиеся в 15–20 верстах от Кунгура, покинутого властями. В ночь на 23 декабря воевода Миллер, а в ночь на 27-е число и все члены Пермской провинциальной канцелярии, «миновав учрежденные караулы, обходными дорогами скрылись из города» и бежали в Чусовские городки. В управление городом вступил кунгурский магистрат[917] и при содействии купечества стал принимать меры к обороне, прося в то же время помощи у Башмакова с Юговского завода и у полковника Василия Бибикова из Екатеринбурга[918].

Наличные средства обороны города состояли из восьми орудий, с весьма ограниченным запасом пороха и снарядов. Под руководством двух братьев Хлебниковых, Емельяна и Пантелеймона, сыновей президента кунгурского магистрата, жители приступили к устройству батарей, на которых были расставлены городские пушки. Для стрельбы из них были собраны отставные канониры, а молодые посадские «обряжены» конными гусарами и назначены для содержания разъездов вокруг города[919]. Башмаков, вместо помощи войсками, прислал горного офицера Алексея Солононекова с поручением вывести из Кунгура всех колодников на Кушвинский завод, что и было исполнено. Избавившись, таким образом, от вредного элемента, жители все-таки принуждены были рассчитывать на собственные силы и с большим страхом ожидали появления мятежников.

Между тем Батыркай, после двухдневных грабежей и попойки, призвал к себе священника Афанасия Колесникова и приказал ему отнести в Кунгур сочиненный им же от имени Пугачева манифест и письмо протопопу Благовещенского собора Иоанну Пантелеймонову. Манифест состоял из набора слов без всякого смысла[920], а в письме Батыркай говорил, что, имея приказание «привести в тишину верноподданных как священного сана, так и прочих санов», он желает знать: «с честью ли меня, полководца, изволите встретить или с суровостью противиться будете».

Подойдя ночью 3 января к пикету у Алексеевской башни, Колесников заявил капитану Бутримовичу, что прислан от войск императора Петра Феодоровича спросить граждан, будут ли они сопротивляться или пришлют от себя уполномоченных для заключения договора о сдаче города[921]. Священник Колесников и два сопровождавшие его мужика были арестованы, а принесенные ими манифест и письмо оставлены в тайне, чтобы не взволновать народ и не привести в отчаяние людей робких. Городские караулы были усилены, и обывателям строжайше подтверждено, чтоб они поступали по совести, присяге и, не щадя живота своего, действовали «безо всякой робости и трусости».

На следующий день, 4 января, прибыл из Екатеринбурга присланный полковником Василием Бибиковым подпоручик Посохов с двумя орудиями, пятью пудами пороха и 100 человеками казаков. Жители ободрились, и когда в тот же день, в 3 часа пополудни, Батыркай подошел к Кунгуру, то был встречен выстрелами из орудий и принужден отступить. Подпоручик Посохов преследовал мятежников со своими казаками и небольшим числом городовых казаков, но попал на засаду, был убит, а бывшие с ним казаки стали отступать. Оправившись от погони, башкирцы снова подошли к городу, но выстрелами с передовых пикетов были остановлены и в сумерки скрылись из виду. В 11 часов утра 5 января мятежники повторили нападение, но так же безуспешно, и тогда, окружив город почти со всех сторон, они расположились в ближайших деревнях. Защитники Кунгура просили казанского губернатора прислать им помощь, так как собранным в городе конным казакам и крестьянам «фуража провезти уже не можно»[922].

В это время совершенно неожиданно для жителей прибыл в Кунгур казанского гарнизонного батальона секунд-майор Александр Васильевич Попов со своим отрядом. Находясь еще прежде в Кунгуре для приема рекрут и не предвидя никакой опасности городу, майор Попов в конце декабря выступил с новобранцами в Казань. По прибытии в селение Верхние Муллы он узнал об опасности, угрожающей Кунгуру, и о бегстве из него властей. Поручив капитану Рылееву вести рекрут в Казань, майор Попов оставил при себе 12 человек старых солдат, 386 человек новобранцев и с ними решился возвратиться в Кунгур и организовать там оборону.

«По прибытии команды в с. Верхние Муллы, – писал он вместе с тем к воеводе Миллеру[923], – известно стало чрез верную руку, что вы, воевода, выехав безо всякого дозволения из Кунгура, находитесь в Чусовских городках, оставив город, канцелярию и казну на явное расхищение злодейской толпы, о коей совсем нет вероятного слуха, в каких силах она, находясь к Кунгуру, приближается, а только рассеяны одни от их единомышленников, для устрашения робких сердец, пустые слухи.

Помянутая команда, благополучно прибыв в Муллы, имеет пробыть для распоряжения о дальних ее движениях, а притом требует, чтобы вы, воевода, или в Кунгур возвратились, или сюда [в Верхние Муллы] прибыли, ради общего совета о недопущении злодеев к пущему нападению на вверенную вам провинцию. В случае отбывательства [отсутствия] вы можете против нарушения присяги ответствовать, а к команде на сие письмо сообщить».

На это Миллер отвечал Попову[924]: «Сообщение ваше от 29 декабря сего 1773 года, о прибытии к вам на Муллы, или чтоб я возвратился в Кунгур и о прочем, 30-го числа декабря мной получено. На которое вам чрез сие ответствую, что я из Кунгура в Чусовские городки отбыл по справедливому известью о неприятельской толпе, которая состояла от г. Кунгура в ближнем расстоянии и имела намерение на 27-е число действительно в Кунгур войти и меня захватить, почему я для некоторой предосторожности города и казны распоряжения и отбыл. Откуда по учинении оного обратно и намерен я вскорости ехать в г. Кунгур к своей команде, а не на Муллы. А что же вы пишете, что я якобы оставил город, канцелярию, казну и проч. на расхищение злодеям, то несправедливо, ибо та неприятельская толпа находилась в близости Кунгура в 700 человек и имела намерение в город войти на 27-е число и хотели меня захватить. Да и вы, г. майор, с отбытия вашего из Кунгура с 25 декабря по сие время находитесь с командою на Муллах и для каких законных обстоятельств, того я понять не могу, а единственно рекомендую, чтобы вы изволили рекрутскую [партию] вести в повеленное место и с крайнею предосторожностью от злодейской толпы и так точно, как в данном вам от Пермской провинциальной канцелярии наставлении предписано».

Не считая себя подчиненным воеводе и признавая поступок его неблаговидным, Понов прямо высказал это в письме и укорил беглеца в трусости. «Когда, – писал он Миллеру[925], – намеревающаяся злодейская толпа на 27-е число хотела в Кунгур зайти и вас, г. воеводу, захватить, то вам для некоторой предосторожности города и казны распоряжения в Чусовские городки совсем в глухую сторону и где к отпору против злодеев сил весьма трудно собрать, и уезжать было не надобно; а лучше бы ехать сюда в Муллы, где человек до 400 господ помещиков, здешних селений людей с оружием единодушно защищать себя в место сие собрались; а и того бы способнее проехать вам к коллежскому асессору Башмакову и с ним посоветовать, который не только не колеблется страхом, но еще сюда вечор прислал сто человек на общее сопротивление злодеям, что вчерашнего числа от них уже и произошло проездом, [разъездом?] состоящим в 50 человеках, кои по моему приговору здешних управителей конницею из здешних жителей встречены, а я сам, взяв батальонных штатных солдат, да и жителей пеших же с ружьями, ходил тех подкреплять. Оные злодеи разбиты и прогнаны, а на месте убит один татарин да русских: один тяжело, а другой легко раненый, взяты сюда и приведены.

Здесь же я нахожусь по сие время вот для чего: по немалому числу рекрут и по малости конвойных, коими должен первых по квартирам расставлять и собирать, подводы доставлять, иметь притом предосторожность и разведывать о злодее. Сделал я от Кунгура до сих мест пять маршей без роздыхов, потому что у рекрут с собою хлеба нет, по причине неотпуска от вас в натуре провианта; вчерась по закону сделал роздых, а ныне рассмотри, где не так опасен от злодеев путь и меры принять не упущу, потому что злодей находится отсюда в 15 верстах на казанской дороге, по объявлению выше показанных раненых, на коих объявление можно больше положиться, нежели на посторонние слухи. Следовательно, теперь должно мне свою диспозицию иметь, каким образом поступить в сохранении рекрут от злодеев. А чтоб я вел рекрутскую команду в повеленное место так точно, как вы, г. воевода, из канцелярии мне наставление дали – оно не наставление, а сообщение мне было, в коем вы весьма много уверяли о злодейских на Кунгур покушениях и советовали рекрут вывесть, не видя дальней опасности, то и не должно мне считать сие наставлением. Для сих причин: 1) от моей команды [начальства] не предписано, чтобы мне состоять под повелением вашим, а 2) что его высокопревосходительство генерал-аншеф, Казанской губернии губернатор Яков Ларионович фон Брандт, на представление ваше не апробовал мне со всеми рекрутами идти, рассмотри наперед, сколь неудобно такое число людей в марше зимним путем всякими выгодами снабдить, а указал по 300 человек отправлять при ваших офицерах, а о достальных ожидать повеления. Потому-то я теперь его высокопревосходительства повеление к отправлению учиню с капитаном Рылеевым, с штатными и отставными солдатами, а сам здесь с достальными находиться имею. Вы же, г. воевода, благоволите прислать ко мне офицера, дабы я, как скоро из дер. Зинцов конвойные солдаты сюда возвратятся, с оными мог бы отправить других 300 человек, как его высокопревосходительство в учреждении своем предписать изволил».

Отговариваясь тем, что уехал из Кунгура для поощрения крестьян сопротивляться мятежникам и для собрания вооруженных жителей для защиты города, воевода Миллер счел лучшим отправиться в отряд Попова, а в Кунгур послал из Чусовских городков 300 человек наскоро набранных и вооруженных крестьян.

Таким образом присоединившись к отряду, воевода Миллер 6 января прибыл вместе с ним в Кунгур. Майор Попов тотчас принял самые энергические меры к обороне, разделил город на участки и поручил их за несколько дней перед тем возвратившемуся воеводскому товарищу, прокурору Попову, горного ведомства капитану Попову, президенту от купечества, бургомистрам и ратманам.

«Воеводе же Миллеру, – писал секунд-майор Попов в составленной им инструкции[926], – как градодержателю, не определяя себе нигде поста, раздавать всем вышеписанным особам, чрез капитана Буткевича, приказания. Для чего оным [начальникам дистанций] долженствует ему, воеводе, во всем безропотно повиноваться, через что узлом сего послушания все здешние и собранные из селений обыватели к общей всех пользе твердо и надежно будут стоять и проявляться атакующим город злодеям».

Не ограничиваясь этим, Попов приказал прочесть всем жителям города, «не исключая ни одной души и при молебном Господа Бога прошении», обыкновенную присягу, манифест и указ императрицы и увещание, присланное преосвященным Вениамином.

«Что ж до меня принадлежит, – писал он всем городским властям и управлениям, – то всех услужно прошу отпустить мне годных ружей с припасами, сколько за раздачею найдется, коими я снабдя умеющих в команде моей рекрут стрелять, определяю себя к наиважнейшему посту, на который, по положению места, больше чаять надобно неприятельского стремления. Сверх того, стану и прочих рекрут обучать, по скорости времени и частым тревогам, хотя только заряжать ружье, дабы ежели еще где порожние ружья найдутся, все оными в отпор действовать могли.

Воевода, как хозяин и первое занимает в провинции и городе место, благоволит приказать чрез полицию, чтобы во всем городе была тишина, шум, песни, а особливо по ночам должны быть прекращены и не только по бекетам и вокруг города, но и въезде внутри города по улицам, посылать дозоры, чтоб праздно в ночи никто не шатался, а всего лучше, если заблагорассуждено будет, к общественной пользе и всех целости, питейным домам продажу вина и других напитков запретить.

Как от обошедших почти вкруг города злодеев частые бывают тревоги и из оных иногда по одному только бекету и то малое число единственно для высматривания подъезжают, а во всем городе великое от того происходит смятение и беспокойство, то во избежание таких колебаний, ежели рассудится, поступать таким образом: когда против которого бекета злодеи станут показываться, то командир, изготовясь оружием к принятью, ту же самую минуту дает знать воеводе, который, чтоб одни только вокруг города бекеты изготовились, приказывает ударить в большой колокол несколько раз. Ежели бы на два или больше бекета подъезд показываться начал и от тех бекетов дойдут до него известия, тогда бить в набат на всех колокольнях, почему к приумножению сил на всех постах с крайним поспешением назначенные бегут со своим из домов и квартир оружием. А что касается по ночам, то как за темнотой увидеть не можно, на один ли только бекет стремление происходит, то по полученному с первого бекета известью о приближении злодейском, по мнению моему, должно уже повсюду в набат ударить.

Когда злодеев вокруг города видно не будет, то вышеписанные командиры могут в своих квартирах находиться, осматривая, однако, в день почасту, в точной ли готовности его подчиненные люди находятся и все ли у них оружие в исправности состоит, а к ночи, хотя бы и не было тревоги, неотходно быть при своих местах и там ночевать. А если кто от своего поста при тревоге умышленно отлучится, тот сочтен будет ее императорского величества изменником и недостойным тем называться, чем он теперь есть, как и за то, если, ища покоя и страшась смерти, скажется при нынешнем случае больным.

Впрочем, объявив мое мнение, что еще с совета к лучшему признано будет, я на все труды и опасности усердно себя полагаю».

Эта энергическая и обстоятельная инструкция сразу подчинила Попову все население города; жители смотрели на него как на своего избавителя и преследователя тех, которые пожелали бы уклониться от общего дела. Обыватели повиновались ему беспрекословно и при первом появлении неприятеля выказали полную энергию.

В первом часу пополудни 9 января мятежники стали подходить к Кунгуру по трем дорогам: из Осы, Казани и по сибирской дороге, со стороны Екатеринбурга. Из толпы, следовавшей по осинской дороге, выехало вперед несколько человек башкирцев, которые кричали по-русски и требовали сдачи города.

– На что вы нас и себя мучите, – кричали они, – мы хотим быть с вами в мире, только вышлите к нашему полковнику вашего воеводу и других начальников, а сами город сдайте. Мы вас ничем не тронем.

В ответ на это последовали выстрелы из орудий. Мятежники подались назад, но остановились почти около города. Тогда майор Попов с 12 человеками солдат казанского батальона, 30 рекрутами, с 60 пешими и 100 человеками конных обывателей и с одним орудием произвел вылазку и смело атаковал неприятеля.

Башкирцы разбежались, и Попов возвратился в город без всякого урона[927].

Через день, 11 января, секунд-майор Попов решился сам перейти в наступление или, по крайней мере, нанести мятежникам серьезное поражение в поле. Не ослабляя обороны города, он собрал сколько можно было солдат, рекрут, обывателей, как пеших, так и конных; взяв с собою два орудия, он вышел в 10 часов утра из Кунгура и, отойдя три версты, остановился близ речки Ирени. Расположив пехоту в одну линию и в три шеренги, причем задняя была вооружена одними длинными пиками, Попов прикрыл фланги с правой стороны небольшим перелеском, а с левой буераком, идущим от реки Ирени. Поставив конницу за флангами пехоты и заманивая башкирцев атаковать себя, он устроил несколько засад: в глубокой лощине, против средины левого фланга положил 12 человек солдат, а за стогом сена, находившимся против правого фланга, поместил до 20 стрелков.

Неприятель не заставил себя долго ждать, и толпа башкирцев, числом до 500 человек, с восемью разноцветными значками и неистовым криком бросилась на малочисленный отряд Попова. Будучи вооружены по преимуществу стрелами и копьями, башкирцы не могли состязаться с регулярным войском. Проскакав засады, они были приняты в два огня, с фронта и с тыла, стрелками. Нескольких выстрелов было достаточно, чтобы произвести замешательство в нестройной толпе, и лишь только Попов перешел в наступление, как неприятель рассыпался в разные стороны[928]. Глубокий снег не допускал продолжительного преследования, тем более бесполезного, что нагнать конного неприятеля было трудно, а пешие башкирцы уходили на лыжах. Неприятель оставил на поле сражения 15 человек убитыми, одно знамя, медный барабан и 30 лошадей. С этими трофееми секунд-майор Попов возвратился в Кунгур, имея в отряде только трех легко раненных.

Первый успех этот настолько ободрил жителей, что Попов решился предоставить город собственной защите и с небольшим отрядом, состоявшим всего из 92 нижних чинов, нескольких обывателей и двух орудий, двинулся против мятежников, собравшихся в 20 верстах от города в деревнях Кишерте и Усть-Кишерте.

Выступив в 7 часов утра, 15 января, и двигаясь несколько кружным путем, Попов, незамеченный, зашел в тыл инсургентам и утром следующего дня атаковал селение Усть-Кишерт, в котором находилось до 400 башкирцев и около 200 сибирских и других казаков. Застигнутый врасплох, неприятель оказал весьма малое сопротивление и после нескольких выстрелов из орудий рассыпался в разные стороны, потеряв до 40 человек убитыми, много ранеными и 161 человека пленными. Мятежники бросили в селении пять чугунных пушек, много пороха, ядер и гранат. Попов преследовал их по кустарникам лыжниками, а по дороге конницей, но как отряд его состоял из людей неопытных, то преследование и не могло быть особенно энергично.

«Мне одному, – доносил он, – не имев при себе из офицеров помощника, распоряжать и всюду поспевать весьма было неудобно»[929]. Большая часть его команды состояла из рекрут и обывателей, которые не имели «смельства, что всего надобнее, и по непривычке к заряжанию ружья и по неготовности патронов к узкоствольному ружью не могли производить желаемого успеха». Попов, по его словам, принужден был часто оставлять пехоту и пушки назади и следовать с конницей «стыдить в несмелстве и угрожать с лаской, напоминая присягу».

Пройдя несколько верст по следам бежавших мятежников и забрав с собою все трофеи и пленных, Попов повернул к городу Кунгуру, куда и прибыл 17 января.

Энергические действия Попова наставили предводителей башкирских партий во что бы то ни стало захватить в свои руки храброго майора, и они решились ударить совокупными силами на город Кунгур.

К 19 января, в селении Старом Посаде, собрались со своими толпами: Салават Юлаев[930], Канзафар Усаев, красноуфимский канцелярист Петр Лутохин, бывший красноуфимский писарь, а теперь атаман Михаил Мальцев и другие. Они положили отправить в Кунгур увещание, в котором писали[931], будто бы город Уфа уже взят главным предводителем Иваном Никифоровичем Чернышевым (Зарубиным), Красноуфимск добровольно покорился, все заводы, села и деревни, Сибирской губернии крепости «по приклопепии взяты» и что теперь со всей артиллерией, найденной в крепостях, и более чем с 15 тысяч человек идут они к Кунгуру.

Салават Юлаев и его товарищи высказывали удивление, что главный к бунту возмутитель и командир Попов осмеливается противиться и проливать кровь невинных. Они требовали его выдачи, сдачи города, пушек, оружия, пороха и преклонения знамен.

В 2 часа пополудни, 19 января, красноуфимский казак Иван Дружинин приехал в Кунгур и передал увещание в провинциальную канцелярию. Последняя, поверив словам Салавата, что у него 15 тысяч человек, в тот же день, без ведома Попова, отправила посланного к главнокомандующему с просьбой прислать войска. Канцелярия доносила, что на собранных для защиты крестьян она не надеется, потому что «у многих в той злодейской толпе находятся отцы, братья и другие родственники, да оружия у них только одни пики и дубины, пороху здесь налицо только один пуд, а свинца ничего нет» [932].

В этот же самый день прибыл в селение Старый Посад присланный Зарубиным казак Иван Кузнецов и принял общее начальство. Он составил и на следующий день отправил новое воззвание ко всем «начальствующим и настоятелям города Кунгура»[933]. Кузнецов писал, что он не удивляется тому, что жители не верят воззваниям башкирских предводителей и публикуемым ими манифестам. Он говорил, что и сам прежде не верил в появление императора Петра III, но теперь, когда самым видением лица его величества удостоились довольно видеть и при нем верноподданнически служить, «он не сомневается в его происхождении и уверяет, что то есть истинный царь, из неизвестности на монарший престол восходящий».

Скорбя о грабежах и насилиях, причиненных башкирцами жителям, Кузнецов просил припомнить, «что народ этот имеет отменные мысли» против русских, и уверял, что он прислан для введения среди их порядка и устройства. Он говорил, что принял уже меры к восстановлению церквей, разрушенных и разоренных башкирцами, и просил покориться, не оказывая сопротивления.

Не получив никакого ответа, Кузнецов в 7 часов утра, 23 января, с толпой до 2 тысяч человек подошел к Кунгуру и, имея при себе семь пушек, открыл из них огонь. Из города хотя и отвечали на выстрелы, но редко, за неимением пороха. Ободренные башкирцы подвезли свои орудия почти на ружейный выстрел и окружили город со всех сторон. Офицеры ободряли защитников, но с малою надеждой на успех, «потому что подчиненные из обывателей, иные по непривычке, а иные по боязливости прежде времени выходя из послушания, прятались от свиста ядер по зауголью»[934]. Тем не менее, сознавая слабость своего вооружения, состоящего из пик и стрел, мятежники не решались на штурм, а ограничивались новым требованием связать и выдать им всех начальников, а населению выйти им навстречу с образами. Требование это не было исполнено, и Кузнецов, прекратив к вечеру огонь, расположил свою толпу вокруг города в 3–4 верстах от него. Здесь он простоял несколько дней без всякой деятельности, пока, как увидим ниже, не был разбит прибывшими в Кунгур правительственными войсками.

Такую же неудачу испытал и другой сподвижник Зарубина, атаман Грязнов, посланный к Челябинску, вокруг которого еще с половины декабря разъезжали башкирские партии от 300 до 150 человек.

Расположенный на реке Миасе, Челябинск, построенный в 1736 году, обнесен был кругом валом с несколькими башнями и деревянным заплотом. Гарнизон его состоял из нескольких десятков солдат, и потому воевода Исетской провинции, статский советник Алексей Петрович Веревкин, еще в начале декабря приказал собрать 1300 человек крестьян, которых, назвавши «временным казачеством», прислать в Челябинск под командою выбранных в слободах отставных солдат. Им приказано было вооружиться чем кто мог и запастись продовольствием на две недели. Замечательно, что открывшиеся уже беспорядки не заставили мелкое начальство поудержаться от всякого рода злоупотреблений. Люди назначались в казачество несправедливо: одиночки, бедные, дряхлые и малолетки. Узнав об этом, Веревкин, по совету секунд-майора Ивана Завороткова, приказал явиться в Челябинск одному из семи человек здоровых и не малолетних. Остальные шесть человек должны были снабдить седьмого пристойной одеждою, лошадью с прибором, фуражом и провиантом и давать 1 руб. 50 коп. в месяц жалованья, т. е. по 25 коп. с человека. В казаки приказано было брать только из семейств «многорабочих, где 5 и 7 душ, а из тех семейств, где от 1 до 5 душ, не брать и не назначать, в видах сохранения их хозяйств и домашнего быта…»[935]. Казаки собирались туго и приходили с плохим вооружением, преимущественно с кольями. Для усиления защиты Веревкин сформировал роту из рекрут последнего набора. Купечество также вооружило нескольких людей на свой счет, но всего этого было недостаточно ввиду многочисленности мятежников.

«Крайне нужно, – писал Веревкин князю Вяземскому[936], – прислать в провинцию, как наивозможно скорее, из господ генерал-мойоров, на котором бы необходимо и лента была. Ваше сиятельство довольно изволите знать здешний народ, в грубости и легкомыслии погруженный, а особливо казаков, которые от их командиров совсем избалованы и вольны и ни в какую службу неспособны, а на всякое зло предприимчивы. При всем том знатных одних генералов, кои имеют на себе орден, чтут и боятся».

Веревкин писал о том же и сибирскому губернатору, просил присылки войск и присовокуплял, что почти вся Исетская провинция перешла на сторону самозванца. Генерал Чичерин, еще ранее получения этого письма, отправил в Челябинск, под начальством подпоручика Федота Пушкарева, роту тобольского батальона и с нею полевую артиллерию, для доставления на Оренбургскую линию. Едва успела эта рота вступить в город, как в воскресенье, 5 января, но окончании заутрени, челябинские казаки, в числе 200 человек, под предводительством хорунжего Наума Невзорова, бросились на орудия, стоявшие против воеводского дома и овладели ими. Расставив своих часовых с зажженными фитилями, Невзоров угрозой открыть по городу огонь намерен был заставить жителей покориться. Но предводимая им толпа слишком увлеклась успехом и, не оставив у пушек никакого прикрытия, ворвалась в дом воеводы Веревкина, захватила как его самого, так и всех у него живших. Связав Веревкину руки и ноги, казаки били его до полусмерти и, разодрав платье, почти полунагого потащили за ноги и за волосы по улице в свою войсковую избу[937]. Там связали его еще крепче, «так что и кожу с рук и ног содрали», и били прикладами, пинками и кулаками. Полумертвому воеводе, по-видимому, не было спасения, но явившийся на помощь подпоручик Пушкарев избавил Веревкина от мучительной смерти.

Услышав шум и крики, Пушкарев собрал свою роту, отбил у мятежников орудия, оставленные под охраной нескольких человек часовых, а затем проложил себе путь штыками к войсковой избе и освободил Веревкина. Предводитель толпы, хорунжий Невзоров, бежал из города, часть жителей которого была в страхе, а другая в волнении [938].

На другой день были получены известия, что находящиеся вокруг города крепости Чебаркульская и Коельская, слободы Верхнеувельская и Кундравинская заняты мятежниками. Повсюду население встречало бунтовщиков с радушием, имея во главе духовенство. Всякая попытка отдельных лиц убедить население сопротивляться мятежникам кончалась весьма печально для уговаривающих. В слободе Кундравинской поручик Максимов был удавлен за то, что уговаривал не сдаваться подходившей толпе[939]. Ворвавшись в селение, бунтующая толпа прежде всего разбивала кабаки, захватывала деньги, уничтожала конторские бумаги и заставляла население присягать императору Петру III. Все приставшие к мятежникам надевали через правое плечо кусок белого полотна, а желавшие остаться верными правительству покидали свои дома, имущество и бежали в Челябу. «Все находящиеся в Исетской провинции заводские крестьяне, – доносил товарищ воеводы, коллежский асессор Свербеев[940], – уже и последние дворянина Демидова Кыштымского и Каслинского заводов, от злодейского башкирского и казаков возмущения известному самозванцу отложились».

Таким образом, окруженный почти со всех сторон мятежниками, Челябинск мог полагаться лишь на свою силу. Собранные для защиты крестьяне и казаки почти все разбежались, и в городе осталось купечество, рота рекрут и рота тобольского батальона, состоявшая из 300 недавно обученных рекрут. Командир этой роты, подпоручик Пушкарев, принял меры к защите: расставил вокруг города пикеты и на важнейших пунктах небольшие команды.

Между тем бежавший из Челябинска хорунжий Невзоров собрал в подгородных деревнях 160 человек и в ночь на 7 января подошел с ними к Челябинску. Он требовал, чтобы жители не противясь впустили его в город, и уверял, что государева сила в 40 тысяч человек подходит к Челябинску и все противящиеся будут преданы жестокому мучению. Получив отказ, Невзоров отправился в Кундравинскую слободу ко вступившему уже в командование башкирцами атаману Грязнову и вместе с ним подошел к городу.

Остановясь в деревне Маткиной, в двух верстах от Челябинска, Грязнов 8 января прислал два воззвания: одно на имя товарища воеводы Василия Ивановича Свербеева, а другое жителям и всякого звания людям.

«Я в удивление прихожу, – писал Грязнов Свербееву, – что так напрасно закоснели сердца человеческие и не приходят в чувство, а паче не иное что как делают разорение православным христианам и проливают кровь неповинно, а паче называют премилосердощедрого государя и отца отечества великого императора Петра Федоровича бродягою, донским казаком Пугачевым; вы же думаете, что одна Исетская провинция имеет в себе разум, а прочих почитая за ничто или словом сказать за скоты. Поверь, любезный, ошиблись, да и ошибаются многие, не зная, конечно, ни силы, ни писания; если бы мы нашего премилосердого отца отечества великого государя были не самовидцы, то б и мы в сомнении были. Верь, душа моя, несомненно, что верно и действительно наш государь-батюшка сам истинно, а не самозванец: что ж за прибыль быть православным христианам в междоусобии и бранях и проливать кровь неповинных, и за что ваш господин воевода с артиллерийской командой взялся вернейших слуг государя приводить в разорение? Пожалуй, сделай себя счастливым, прикажи, чтобы безо всякого кровопролития сделать и крови напрасно не проливать. Если же после сего последнего до вас увещания в склонность не придете, то обещаюсь Богом подвигнуть мои, вверенные от его императорского величества, войска, и уже тогда никакой пощады ждать вам надеяться не предвижу; от мала и до велика прошу, яко брата, уговорить; вас же, если сие сделаете, обещаю вам перед Богом живот, а не смерть; закоснелым же, кто не придет в чувство после сего, благополучия ожидать не остается. Разве мы не сыны церкви Божией? Опомнитесь, други и браты о Бозе! Затем, сократи, оканчиваю сим и остаюсь при армии, посланной от его императорского величества главной армии полковник Иван Грязнов».

В другом воззвании, обращенном к населению, Грязнов старался доказать, что со вступлением на престол Петра III Россия избавится от ига работы.

«Всему свету известно, – писал он, – сколько во изнурение приведена Россия, от кого ж – вам самим то небезызвестно: дворянство обладает крестьянами, но хотя в законе Божием и написано, чтоб они крестьян так же содержали, как и детей, но они не только за работника, но хуже почитали собак своих, с которыми гонялись за зайцами; компанейщики завели премножество заводов и так крестьян работой утрудили, что и в ссылках того никогда не бывает, да и нет, а напротив того, с женами и детьми малолетными не было ли ко Господу слез?»

Грязнов говорил, что дворянство заставило государя Петра Федоровича 11 лет скитаться за то, что он приказал, чтоб у дворян не было крестьян во владении, что и теперь то же дворянство распустило слух, будто государь самозванец, донской казак Пугачев, наказанный кнутом и имеющий на лбу и щеках клейма. Требуя сдачи города, Грязнов уверял, что каменные стены не спасут его, и удивлялся, что население не желает себе добра и не покоряется. «Орды неверные государю покорились, – говорил он, – а мы противотворничаем».

Посланный с этими воззваниями был задержан в Челябинске, и Грязнов не получил ответа. Подойдя к городу, он приказал своей толпе растянуться в одну линию, чтобы напугать гарнизон значительностью своих сил, и открыл огонь из пяти пушек. Из Челябинска отвечали ему выстрелами из 18 орудий, и мятежники, не видя возможности взять город, после 50 выстрелов отступили опять к деревне Маткиной[941]. В этот день в Челябинск успел пробиться шедший из Сибири небольшой отряд под начальством секунд-майора Фадеева[942]. Воевода Исетской провинции Веревкин 9 января отправил в толпу манифест императрицы от 29 ноября, но Грязнов в тот же день вернул его со своим объяснением.

«Рассмотрение нами чинено, – писал предводитель шайки[943], – и по рассмотрении сия ваша бумажка посылается обратно. Из манифеста же усматривается, якобы государь наш церкви разорял и прочие чинил непорядки, о таковых непорядках написанных мы не ныне уже известны, что написано напрасно и персонально с государем было говорено; вы ж, не видя [его], называете Емельяном Пугачевым, а мы, видя, и свидетельствовали. Как дерзнуть может, да и печатовать более к увещеванию. Гришек-расстриг видно не находят, да и вы не дураки ли: Дмитрий царевич был весьма малолетен, а Гришка назвался уже взрослым! Почему ж можно было опознать его, как наш батюшка всемилостивейший государь уже не малых лет принимать изволил Россию. Следственно, кого б я видал прежде, но и на всех послаться могу, что узнаю через двадцать лет, нежели через одиннадцать. Итак, если отыщутся у вас благоразумные люди, рассудить могут, что и узнать можно. Так вы лихо не подумайте того, что дворяне привыкли всей Россией ворочать, как скотом, но еще и хуже почитают собак, а притом без малых жить не привыкли; а государь все то от них отобрать изволил, так чрез то дворяне умыслили написать хулу, а признали быть за лучшее владеть Россией сами и всеми угодными им угодностями. И для того благоволите город сдать без всякого напрасного православным кровопролития. Если ж вы так отдаться не согласны, дать нам вскоре знать, ныне же через два часа присылкой нарочного не умедлить. Вы думаете и опасаетесь прислать человека? Так не извольте сомневаться, мы не таковых сердец, как вы, нашего [посланного] удерживаете; если же своего жаль выслать – нашего [вышлите], и для того немедленно дайте знать, или знатную от вас персону, хотя для переговорки; право, пустим обратно».

Переговорка эта не состоялась, и 10 января толпа мятежников, усиленная прибытием крестьян с Кыштымского и других заводов и возросшая до 5 тысяч человек, с восемью пушками снова подошла к Челябинску, но была отбита, причем хорунжий Невзоров был захвачен в плен[944]. Грязнов отступил сначала к деревне Шершневой, в шести верстах от города, а потом к Чебаркульской крепости. Под Челябинском он оставил небольшую толпу башкирцев, с приказанием блокировать город и никого не пропускать ни в него, ни из него [945]. Веревкин просил прислать для управления провинцией достойного человека, «ибо, – доносил он[946], – за учиненным мне от воров бунтовщиков казаков увечьем и чрез то в крайнюю болезнь приведенном, службу ее императорского величества, хотя бы усердно желал, продолжать нахожусь поныне не в состоянии».

В таком положении были дела, когда за несколько дней пред тем главнокомандующий А.И. Бибиков приехал в Казань и не успел еще подробно ознакомиться с ходом событий.

Примечания

1

Полное собрание законов (далее – ПСЗ). № 11989.

2

Они изложены весьма подробно В.И. Витевским в его обширном исследовании «Яицкое войско до появления Пугачева» (см.: Русский архив 1879 г.). Мы касаемся истории Яицкого войска настолько, насколько это необходимо для объяснения событий 1773–1774 гг.

3

На эту плавню выезжало обыкновенно тысяч до десяти подвод, и дозволялось ловить только севрюгу и сазанов. Но если попадались осетры или белуги, то их обыкновенно пускали опять в воду, «потому что свежими покупать некому, а в соль неспособны для того, что ржавчина нападает».

4

В это время ловят всякую рыбу, какая попадет: осетров, белуг, севрюг, сазанов и сомов.

5

На эту ловлю собиралось казаков тысяч до трех.

6

Записка капитана Маврина // Памятники новой русской истории, т. II. Подлинник хранится в Гос. архиве, VI, д. № 505.

7

Гос. архив, VI, д. № 505.

8

Всеподданнейний рапорт Военной коллегии от 31 марта 1763 г. // Гос. архив, XX, д. № 50.

9

От 2 мая 1763 г. // Гос. архив, XX, д. № 50.

10

То есть пожалованный указом Военной коллегии.

11

Показание казака Петра Нечаева // Гос. архив, VI, д. № 505.

12

Показания казаков Сидора Кандалинцева и Петра Нечаева // Гос. архив, VI, д. № 505. См. также: Памятники новой русской истории, т. II.

13

Гос. архив, XX, д. № 50.

14

Всеподданнейший рапорт Военной коллегии от 31 марта 1763 г., № 72. У г. Витевского на с. 211 (Русский архив, 1879, кн. III) сделано совершенно неверное примечание. Нам кажется несколько странным, что автор, без всякого основания, отвергает точное указание С.М. Соловьева и основывается на летописи Рычкова, во многих случаях составленной по слухам.

15

Донесение Брахвельда Военной коллегии от 7 января 1763 г.

16

Донесение Брахвельда Военной коллегии от 10 января 1763 г. Гос. архив, XX, д. № 50.

17

Там же.

18

Как: с севрюжьей ловли, с каждой подводы (коих бывает тысяч до десяти) по 1 руб. 80 коп. в осеннюю плавню с рыбачьих связок (коих бывает сот до пяти) по 4 и по 3 руб. в обыкновенное багренье, чрез 7 лет, в каждый год, с каждого казака по 3 руб., по 2 руб. 50 коп. и по 2 руб.; да с севрюг же с каждой сотни, кроме обыкновенного сбора, излишних по 10 коп. и с икры с каждой бочки по 1 руб.

19

В 1758 г. с тысячи человек, бывших на Сибирской пограничной линии, по 3 руб. с каждого ив 1759 г. по 1 руб. с каждого казака, бывшего на Нижне-Яицких форпостах.

20

В определении 11 марта 1763 г. // Гос. архив, XX, д. № 50.

21

В собственноручной записке от 9 мая 1763 г. // Архив канцелярии военного министерства, Высочайшие повеления, кн. № 51/55.

22

По постановлению Военной коллегии старшину Мостовщикова велено было, не лишая чинов, отставить от службы, а войскового дьяка Суетина написать в есаулы.

23

Домоседною командой назывались те казаки, которые по своим обязанностям не могли ездить на рыбную ловлю.

24

Показание казака Сидора Кандалинцева // Гос. архив, VI, д. № 505.

25

У Витевского (Русский архив, 1879, кн. III, с. 381), Анучина (Современник, 1862, т. 92, с. 577) и в Чтениях общества истории и древностей, 1859, т. III, с. 110, Суетин ошибочно назван Кретиным.

26

Относительно характера Чернышева можно сослаться на следующий указ Сената от 7 февраля 1764 г. «По всеподданнейшему прошению генерала графа Захара Чернышева, – писала императрица, – отставлен он вечно от нашей службы, о чем прошлого 1763 г. в декабре месяце и указ Сенату дан. Но как он, Чернышев, сам увидел ясно, что тем на скорости одной основанным поступком, себе и отечеству своему нанес некоторый ущерб, то пришед в похвальное раскаяние, вновь неоднократными прошениями утруждал нас о принятии его по-прежнему в нашу воинскую службу. Мы, материнским милосердием на оное снисходя, всемилостивейше оный горячности его поступок забвению предаем, а похваляя ревность к службе и видя его способности, повелеваем принять его опять в нашу воинскую службу тем же чином и с тем же старшинством, и присутствовать по-прежнему, как в Военной коллегии вице-президентом, так и во всех коллегиях, в коих он прежде был, командуя притом и бывшею у него до отставки дивизиею».

27

В рескрипте от 19 февраля 1767 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 119, св. 4, д. № 43.

28

В записке от 24 февраля 1767 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 119, св. 4, д. № 43.

29

В указе Военной коллегии от 3 июля 1767 г. // Там же.

30

В наставлении Чебышеву от 24 июля Московский архив Главного штаба, оп. 119, св. 4, д. № 43.

31

Секретное наставление Чебышеву от 24 июля // Там же.

32

Герасимов и Бочкарев были отправлены на Яик несколько ранее Чебышева, но с дороги из Симбирска поехали обратно в Москву для подачи нового прошения. Там они были задержаны и отправлены вместе с Чебышевым.

33

Во всеподданнейшем донесении от 25 августа // Московский архив Главного штаба, оп. 119, св. 4, д. № 43.

34

Всеподданнейший рапорт Чебышева от 4 сентября // Там же, д. № 2.

35

В указе Чебышеву от 24 сентября 1768 г. // Там же, д. № 43.

36

Во всеподданнейшем прошении от 23 сентября 1767 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 119, св. 4, д. № 4. Прошение это подписали 508 человек старшин, сотников, десятников и казаков.

37

Предложение Чебышева яицкой войсковой канцелярии 15 октября // Московский архив Главного штаба, оп. 119, св. 4, д. № 3.

38

Всеподданнейшее донесение Чебышева от 16 октября // Там же, д. № 43.

39

В письме от 19 декабря 1767 г. // Гос. архив, VI, д. № 505.

40

Всеподданнейший рапорт Чебышева от 8 марта 1768 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 119, св. 4, д. № 5. Суждения о Чебышеве автора статьи «Яицкое казачество» (Русский вестник, 1864, № 8) по меньшей мере несправедливы.

41

Всеподданнейший рапорт капитана Дурново от августа 1772 г. // Военно-ученый архив, д. № 101 (А).

42

Витевский В.Н. Яицкое войско до появления Пугачева // Русский архив, 1879, кн. III, с. 383.

43

Памятники новой русской истории, т. II, с. 267.

44

Особый вид ружей.

45

Г. Витевский (Русский архив, 1879, кн. III, с. 385) и автор статьи «Яицкое казачество» (Русский вестник, 1864, № 8) приписывают мысль сформирования легионов Потемкину, но это неверно. Известно, что административная деятельность Потемкина по военному ведомству началась с 1774 г., в самый разгар Пугачевской смуты.

46

Легион этот никогда не назывался Потемкинским, как говорит г. Витевский и автор статьи «Яицкое казачество». В состав иностранного легиона должны были войти: один гренадерский и три мушкетерских батальона, каждый в 980 человек; четыре эскадрона карабинеров в 703 коня, два эскадрона гусар в 348 коней и казачья команда в 335 человек (считая в том числе и начальника казаков секунд-майора). Таким образом, полный состав легиона был в 5577 человек.

47

Всеподданнейший доклад Военной коллегии от 21 мая 1769 г. // Архив канцелярии военного министерства. Высочайшее повеление, кн. 60.

48

Во всеподданнейшем докладе от 23 августа 1769 г. за № 41 // Там же.

49

При этом штатный состав легиона был несколько изменен: в каждом из четырех батальонов полагалось не 980, а 1019 человек; в четырех эскадронах карабинер 745 коней; в двух гусарских эскадронах 349 коней, казаков 335 (с секунд-майором), а всего, считая и нестроевых, 5775 человек.

50

Всеподданнейший доклад Военной коллегии от 19 сентября 1769 г. // Архив канцелярии военнного министерства, кн. 60.

51

Высочайший указ, данный Военной коллегии 7 октября 1769 г. // Там же.

52

У Витевского показаны не те числа, но это, вероятно, опечатка.

53

См. с. 31.

54

Во всеподданнейшем прошении от 22 февраля 1770 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 31, св. 61.

55

Прошение это подписали: атаман Петр Тамбовцев, войсковой старшина, и дьяк Матвей Суетин.

56

В грамоте от 26 марта 1770 г., № 4346.

57

Всеподданнейшее прошение яицких казаков, поданное императрице в июле 1770 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 119, св. 4, д. № 49.

58

Выписка из экстракта Военной коллегии от 22 июля 1770 г. // Там же.

59

Всеподданнейшее прошение яицких казаков, поданное в июле 1770 г.

60

Ордер Яицкому войску генерал-майора Давыдова, 28 мая 1770 г., № 1016.

61

Рапорт войсковой канцелярии генерал-майору Ивану Кирилловичу Давыдову от 1 июня 1770 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 119, св. 4, д. № 49.

62

Там же.

63

В состав депутации были избраны сотники Иван Портнов и Семен Подкаряшников; рядовые Федор Найденов, Никита Каргин, Андрей Портнов, Петр Сергеев, Максим Кабаев, Иван Горячкин, Терентий Сенгилевцов, Иван Чалусов, Андрей Легошин, Дмитрий Сергеев, Федор Жирикин, Иван Будигин, Михайло Погадаев, Яким Лепехин, Алексей Ларшин, Федор Свиягин, Степан Толкачев, Емельян Чемев, Петр Герасимов, Петр Заколишин.

64

«Яицкое войско» и пр., г. Витевского (Русский архив, 1879, кн. III, с. 389); Памятники повой русской истории, ч. II, с. 290.

65

В прошении, поданном в июле 1770 г.

66

Архив канцелярии военного министерства, книга высочайших повелений за № 63.

67

У г. Витевского (Русский архив, 1869, кн. III, с. 390) указ этот приведен в измененном виде и цитаты неверны.

68

Памятники новой русской истории, ч. II, с. 291.

69

В указе, данном Военной коллегии 7 декабря 1770 г. // Архив канцелярии военного министерства, кн. № 63.

70

В указе от 31 декабря 1770 г. // Гос. архив, VI, д. № 505. Рассказ об яицких казаках, изложенный в записке полковника Пекарского (Москвитянин, 1841, ч. III, с. 438), настолько неверен, что не может служить источником для исследователя.

71

Краткое извлечение из произведенного следствия, приложенное ко всеподданнейшему рапорту капитана Дурново от августа 1772 г. Военно-ученый архив, д. № 104, л. 21.

72

Записка капитана Маврина // Памятники новой русской истории, ч. II, с. 271.

73

Военно-ученый архив, д. № 104, л. 21.

74

Записка Маврина: Памятники и проч., ч. II, с. 271.

75

Военно-ученый архив, д. № 104, л. 22.

76

Приведен нами выше, с. 53.

77

В числе свиты Кирпичникова были казаки Иван Портнов, Петр Краденов, Иван Герасимов, Иван Овчинников и другие.

78

Чтения в Обществе истории и древностей, 1860, кн. II, с. 36.

79

Показание казака Ивана Ерина // Гос. архив, VII, № 2331.

80

По другим показаниям – Козицкому.

81

Показание Кирпичникова // Московский архив Главного штаба, аудиторская экспедиция, оп. 93, св. 492.

82

В прошении, поданном 27 декабря 1771 г. Прошение это подписали казаки Петр Андреев сын Герасимов и Иван Григорьев сын Ерин // Гос. архив, VII, д. № 2331.

83

Письмо дежурного генерал-адъютанта графа К. Разумовского кн. Вяземскому 28 декабря 1771 г. // Гос. архив, VII, д. № 2331.

84

В письме от 31 декабря 1770 г. // Сборник Императорского русского исторического общества, т. XIX, с. 163.

85

Показание Кирпичникова.

86

Экстракт, приложенный к рапорту Дурново // Военно-ученый архив, д. № 104 (А), л. 23.

87

Военно-ученый архив, д. № 104 (А), л. 23.

88

Там же, л. 15. Все, что сказано об этом времени в статье «Яицкое казачество» (Русский вестник, 1864, № 8), неверно.

89

Всеподданнейший рапорт Дурново, августа 1772 г. // Военно-ученый архив, д. № 104, л. 15.

90

Рапорт прапорщика Евтюгина Рейнсдорпу от 22 января 1772 г. // Московский архив Главного штаба, по аудиторской экспедиции, оп. 93, св. 492.

91

Там же.

92

Известна была также под именем Толкачевой улицы.

93

Показание Кирпичникова // Московский архив Главного штаба, оп. 93, св. № 492; Описание мятежа, происшедшего в Яицком городке, сделанное старшиной Бородиным // Гос. архив, VI, д. № 505.

94

Показание сотника Ивана Портнова.

95

Описание мятежа, происшедшего в Яицком городке, сделанное старшиной Бородиным // Гос. архив, VI, д. № 505.

96

Записка Маврина // Памятники новой русской истории, ч. II, с. 272.

97

Чтения в Обществе истории и древностей, 1859, кн. III, с. 112; Записка Бородина // Гос. архив, VI, д. № 505.

98

Копняев и Копеечкин принадлежали прежде к войсковой стороне, но потом «прилепились для прокормки к старшинам и наносили на войско разные плевелы».

99

Рапорт прапорщика Евтюгина Рейнсдорпу от 22 января 1772 г. // Московский архив Главного штаба, по аудит, экспед., оп. 93, св. 492.

100

Регулярная команда в Яицком городке состояла из 100 человек Алексеевского пехотного полка и из прислуги при 30 орудиях, принадлежащих войску.

101

Записка Бородина // Гос. архив, VI, д. № 505; Записка Маврина // Памятники новой русской истории, ч. II, с. 274. Всеподданнейший рапорт Дурново // Военно-ученый архив, д. № 104, л. 16.

102

Во всеподданнейшем рапорте – Военно-ученый архив, д. № 104, л. 16.

103

Рапорт Рейнсдорпа Сенату 25 января 1772 г.

104

Показания Анны Глуховой и Маланьи Бирюковой // Гос. архив, VI, д. № 505.

105

Посланный за чудотворным образом Спасителя, церковный староста Сысой Попов показал, что образ был действительно принесен им в Петропавловскую церковь, причем старухи объявляли, «что из глаз Спасителевых еще на дому усмотрены ими текущие слезы, почему и он из любопытства в то же самое время на образ смотрел, но слез текущих не было, а только от глаз видны были маленькие дорожки, наподобие как бы маслом каким намазанные» // Гос. архив, VI, д. № 505.

106

Из рапорта Сакмарской станицы атамана Данилы Донского генералу Рейнсдорпу от 17 февраля 1772 г. // Московский архив Главного штаба, по аудиторской экспедиции, оп. 93, св. 492.

107

Показание Кирпичникова // Московский архив Главного штаба, оп. 93, св. 492.

108

Чтения, 1860, кн. II, с. 51.

109

Основываясь на приговоре Военной коллегии (Чтения, 1860, кн. II, с. 37), г. В.Н. Витевский говорит, что при последней посылке священник Васильев был уполномочен обявить Дурново, что если просьбы казаков не будут исполнены, то они пойдут с оружием и будут бить до смерти. Угроза эта не подтверждается ни рапортом Дурново, ни показаниями самого священника Васильева, ни, наконец, показаниями казаков, спрошенных по этому поводу оренбургскою следственною комиссией.

110

Рапорт Данилы Донского генералу Рейнсдорпу от 17 февраля 1773 г. // Московский архив Главного штаба; Рапорт Дурново, августа 1772 г. //Военно-ученый архив, д. № 104, л. 17; Записки Маврина // Памятники новой русской истории, ч. II.

111

Показание сотника Петра Краденова // Московский архив Главного штаба, оп. 93, св. 492.

112

Рапорт прапорщика Евтюгина от 22 января 1772 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 93, св. 492.

113

Военно-ученый архив, д. № 104 (А), л. 17.

114

Хотя Дурново в своем рапорте и писал, что обязан жизнью, «как после я о том сведал», казаку Григорию Кабанову, но этого нельзя признать справедливым. По показанию большинства, это был Шигаев, который за этот поступок был освобожден Военною коллегией от наказания и тем навлек на себя нерасположение товарищей. Казаки войсковой стороны считали его с этого дня передавшимся на сторону старшин и впоследствии сторонились от него.

115

Рапорт Данилы Донского Рейнсдорпу от 17 февраля 1772 г.

116

Витевский (см. статью «Яицкое войско до появления Пугачева» // Русский архив, 1879), основываясь на письме Рычкова, относит начало резни к 12-му числу и говорит, что она продолжалась и 13-го числа, что совершенно неверно. Она началась и кончилась 13 января 1772 г.

117

В рапорте от 22 января // Московский архив Главного штаба, оп. 93, св. 492.

118

Записка Бородина // Гос. архив, VI, д. № 505.

119

Ордер войска Яицкого форпостным начальникам от 15 января // Московский архив Главного штаба, оп. 93, св. 492.

120

Старое русло р. Яик (ныне р. Урал).

121

Записка Маврина // Памятники новой русской истории, ч. II, с. 279.

122

Вот эти документы, составленные самими казаками:

Протопоп Федор показал: «13 сего января, во время войска Яицкого шествия к г. капитану Сергею Дмитриевичу Дурново, для своей просьбы, чтоб он, капитан, исполнил в силе именного ее императорского величества указа, со святыми образами, в которое время по оном войске находящийся здесь в Яицком городке г. генерал-майор фон Траубенберг, из учрежденной на Большой улице противу порохового выхода артиллерии, т. е. пушек, а потом и из ружей не ведано по какой причине начал палить. Оное войско, видя, что он, генерал, начал по них стрелять, то и оное, во оборону свою, противу его, генерала, регулярной команды и бывшим с ним же, генералом, с атаманской стороны старшин и казаков начали стрелять».

Прапорщик Евтюгин: «Войска Яицкого войсковой канцелярии объявил, что при случившейся сего числа (13 января) в Яицком городке штурме стрельба началась сперва из одной, а потом и из прочих пушек с регулярной стороны». Под этою подпиской протопоп Федор собственноручно приписал: «Но и я при том был и видел, что стрельба из пушек началась сперва от регулярной команды, которою войска немалое число до смерти побито».

Сержанты Мензелинцев и Васильев 14 января дали подписку, что «при случившейся вчерашнего числа в Яицком городке штурме, сперва пальба по приказу г. генерал-майора и кавалера фон Траубенберга началась с регулярной стороны из одной подле него бывшей, а потом и из прочих пушек» (Военно-ученый архив, д. № 104 (А), л. 4, 5 и 6).

123

В прошении от 15 января 1772 г. Прошение это напечатано в приложении к статье г. Д. Анучина (Современник, 1862, т. 92), а подлинник находится в Военно-ученом архиве, д. № 104 (А), л. 1.

124

Показание это напечатано в «Современнике» (1862, т. 92, с. 605).

125

От И февраля 1772 г. // Гос. архив, XVI, д. № 495.

126

Показание Максима Кожевникова // Московский архив Главного штаба, оп. 93, св. 492; Показание Максима Шигаева // Гос. архив, VI, д. № 506.

127

Во всеподданнейшем рапорте от августа 1772 г. Военно-ученый архив, д. № 104, л. 18.

128

Витевский В. Н. Яицкое войско до появления Пугачева // Русский архив, 1879, кн. III, с. 443.

129

Записка Бородина // Гос. архив, VI, д. № 505.

130

Рапорт Рейнсдорпа Сенату от 25 января 1772 г. // Гос. архив, VI, д. № 505.

131

В объявлении от 19 января 1772 г. // Московский архив Главного штаба, по аудиторской экспедиции, оп. 93, св. 492.

132

Дурново давно сам желал уехать, но не мог этого сделать по слабости здоровья. «Что принадлежит до меня, – писал он Рейнсдорпу 22 января, – то нахожусь в превеличайшей слабости и весь изранен: на голове три раны, правая рука порублена, на спине рана копейная [копьем], а сверх того, бит очень больно, так что и подняться с постели не могу. Да и изволите писать, если дела порученной мне комиссии дозволят, не соглашусь ли отправиться в Оренбург, я бы с превеликою радостию поехал для излечения моей болезни, только ныне время очень холодное, а хотя мало будет потеплее, то отправиться не премину».

133

Рапорт Яицкого войска Рейнсдорпу от 21 января // Московский архив Главного штаба, оп. 93, св. 492. За Мартьяном Бородиным казаки особенно наблюдали; они посадили его в подземелье и почти не выпускали на свет. Бородин получил свободу только с занятием Яицкого городка отрядом Фреймана.

134

Протоколы совета 6, 11 и 16 февраля 1772 г. // Архив Гос. совета.

135

Указ Дурново от 17 февраля 1772 г. // Московский архив Главного штаба, св. 492.

136

В указе Рейнсдорпу от 26 марта 1772 г. Указ этот напечатан вполне в статье Витевского «Яицкое войско до появления Пугачева» (Русский архив, 1879, кн. III, с. 447).

137

Полковник Углецкий был выбран, как человек надежный и в Яицком войске неоднократно бывавший (Всеподданнейший рапорт Рейнсдорпа от 8 мая // Военно-ученый архив, д. № 104, л. 25).

138

Ордер войску Яицкому от 24 апреля // Московский архив Главного штаба, оп. 93, св. 492.

139

Рапорт войска Рейнсдорпу от 30 апреля // Там же.

140

Московский архив Главного штаба, по аудиторской экспедиции, оп. 93, св. 492.

141

У г. Витевского (Русский архив, 1879, кн. III, с. 446) неверно сказано: «рыбного поклона», и на этой фразе основано несколько заключений автора.

142

Сотники Симеон Свешников, Петр Сергеев, Савелий Оминичихин, Алексей Аржанов и Никифор Любин.

143

Указ Военной коллегии Рейнсдорпу от 17 февраля 1775 г.

144

Московский архив Главного штаба. Журнал секретной экспедиции, оп. 47, кн. 52, л. 118.

145

Донесение войска Яицкого от 6 мая 1772 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 93, св. 492.

146

Объявление Рейнсдорпа войску Яицкому 14 мая 1772 г. // Московский архив Главного штаба по аудиторской экспедиции, оп. 93, св. 492.

147

Предписание Рейнсдорпа генерал-майору Фрейману 10 мая // Там же, оп. 93, св. 492.

148

Записка Фреймана без года, месяца и числа // Гос. архив, VI, д. № 505.

149

Рапорт Галунова войску от 16 мая // Московский архив Главного штаба по аудиторской экспедиции, оп. 93, св. 492.

150

Ордера войска Яицкого вверх по р. Яик по крепостям и форпостам старшинам, есаулам, сотникам и казакам, даже до Иртецкого форпоста от 18 и 28 мая // Там же.

151

Показание сотника Ивана Чеботарева // Там же.

152

Нур-Али уклонился от прямого ответа и впоследствии письмом от 8 июня уведомил Рейнсдорпа, что от Яицкого войска были присланы к нему люди с объявлением, что оренбургские войска идут на них, «а как-де они, яицкие казаки, с киргиз-кайсаками равного в роде своем состояния, то именем войска и просили, чтобы киргизы для помощи к ним сообщились». Нуралы-хан писал, что он по своей верности им отказал // Московский архив Главного штаба, оп. 93, св. 492.

153

От 28 мая 1772 г. // Там же.

154

Ордер войска Яицкого сотнику Сетчикову, 28 мая // Там же.

155

Записка Бородина // Гос. архив, VI, д. № 505.

156

Рапорт Трифонова войсковой канцелярии от 31 мая 1772 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 93, св. 492.

157

Рапорт походного атамана и войскового поверенного Василия Трифонова войсковой канцелярии от 31 мая // Московский архив Главного штаба, оп. 93, св. 492.

158

Ордер Трифонова вниз по реке Яик старшинам и казакам до Гниловского форпоста, 1 июня // Там же.

159

Показание Перфильева 12 сентября 1774 г. // Гос. архив, VI, № 425.

160

Показание сотника Кирпичникова и полковника Пономарева // Московский архив Главного штаба, оп. 93, св. 492.

161

Записка Маврина // Памятники новой русской истории, ч. II, 282.

162

Показание сотника Ивана Портнова // Московский архив Главного штаба.

163

Показания сотников Кирпичникова и Портнова // Московский архив Главного штаба, оп. 93, св. 492.

164

Показания Кирпичникова и Портнова // Там же.

165

Записка Фреймана // Гос. архив, VI, д. № 505; Рапорт Фреймана Рейнсдорпу от 12 июня // Московский архив Главного штаба, оп. 93, св. 492.

166

Витевский (Русский архив, 1879, кн. III, с. 452) принял эти цифры за действительные потери обеих сторон, но нет надобности близко знать военное дело, чтобы видеть всю их неверность. В действительности же потери Фреймана в оба дня сражения заключались в одном убитом, 9 раненых, в том числе прапорщик Бочкарев, и 15 пленных (9 оренбургских казаков и 6 калмыков). Что же касается яицких казаков, то, кроме убитых и раненых, они потеряли 4 человека захваченными в плен и два знамени.

167

«По самонужному ныне дошедшему до всего здешнего общества обстоятельству, – писал Сенгилевцев 4 июня Гурьевской сотенной команды походному атаману Андрею Чипову (?), – о котором податель сего может ясно доказать, потребно пороху, ядер и свинцу. А как оного пороху, ядер и свинцу в Гурьеве находится немалое число, почему в войске Яицком рассуждено взять оттоль половинное число, того ради и повелевается вам оного пороха, ядер и свинцу, взяв половинное число для доставления сюда, отдать посланному с сим казаку Кабаеву, и с ним для препровождения оного интереса отправить из команды своей 25 человек совсем вооруженных. Прапорщика же [Филатова], находящегося у вас с командой, дабы он не мог куда в другие места дать о том известия, заковав всех в железо, содержать под крепким караулом».

168

В ордере от войска Яицкого Василию Трифонову 4 июня // Московский архив Главного штаба, оп. 93, св. 492.

169

Записка Фреймана // Гос. архив, VI, д. № 505; Рапорт Фреймана Рейнсдорпу 12 июня 1772 г. // Московский архив Главного штаба.

170

Записка Фреймана // Гос. архив, VI, д. № 505; Рапорт Фреймана Рейнсдорпу от 12 июня // Московский архив Главного штаба, оп. 93, св. 492.

171

Показания Кирпичникова и Трифонова // Московский архив Главного штаба.

172

В рескрипте от 4 июня 1772 г. // Военно-ученый архив, д. № 104, л. 12.

173

Показание в Тайной экспедиции казаков Василия Плотникова и Максима Шигаева // Гос. архив, VI, д. № 512.

174

Всеподданнейший доклад Военной коллегии от 15 июня 1771 г. // Архив канцелярии военного министерства, высочайшие повеления, кн. № 64.

175

«По дошедшему к нам уведомлению, – писала императрица в указе Военной коллегии от 23 июля о неспособности генерал-майора Баннера к командованию Московским легионом, – повелеваем поручить оный в команду генерал-майора князя Прозоровского, а ему, Баннеру, явиться для определения в Военной коллегии».

176

Московский архив Главного штаба, оп. 110, св. 149, д. № 2.

177

Московский архив Главного штаба, оп. 110, св. 149, д. № 25.

178

Показание Спиридона Иванова. Всеподданнейшее донесение наказного атамана Волгского войска от 25 апреля 1772 г., № 327 // Московский архив Главного штаба, оп. 94, св. 10.

179

Высочайшая грамота на имя войскового атамана и всего Волгского войска от 3 мая 1772 г. // Там же.

180

Рапорт Бекетова Военной коллегии 10 августа 1772 г. // Там же.

181

Показание капрала Егора Васильева.

182

Донские войсковые ведомости, 1860, № 18.

183

Всеподданнейший доклад Военной коллегии 7 марта 1773 г. // Архив Сената, копии высочайших повелений, кн. № 204.

184

Архив Сената, копии высочайших повелений, кн. № 204.

185

Труды Донского войскового статистического комитета, изд. 1867 г., вып. I.

186

Савельев А. Трехсотлетие войска Донского, с. 83.

187

Труды Донского войскового статистического комитета, изд. 1874 г., вып. II.

188

Всеподданнейший доклад Военной коллегии 7 марта 1773 г. // Архив Сената, копии высочайших повелений, кн. № 204.

189

В грамоте от 6 декабря 1772 г. // Архив канцелярии военного министерства, высочайшие повеления, кн. № 65.

190

В грамоте войску Донскому от 25 января 1773 г. // Архив канцелярии военного министерства, высочайшие повеления, кн. № 67.

191

Записка Чернышева Военной коллегии 15 сентября 1773 г. // Там же.

192

Впоследствии Богомолов показывал, что «в бытность у него Певчего наказывал полковнику Денисову с угрозами, чтобы к нему, самозванцу, он побывал, не имея на то надежды, а только надежен был, что в простом народе сие разгласится, а паче желал тому разглашению больше быть на Дону, где казак Семенников обещал подговорить казаков на его сторону».

193

Показания Богомолова и Васильева.

194

Показание Серединцева от 12 июля 1772 г. // Мордовцев. Самозванцы и понизовая вольница, т. I, с. 79.

195

Показание канонира Михаила Григорьева.

196

Отношение Бекетова графу 3. Чернышеву, 4 июля 1772 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 94, св. 10.

197

Рапорт Циплетева Бекетову 2 июля 1772 г.

198

Отношение Бекетова графу З.Г. Чернышеву 4 июля 1772 г.

199

Показания Серединцова 9 и 12 июля 1772 г. //

200

Об этом самозванце смотри «Воронежскую беседу» на 1861 г.

201

Рапорт Чернозубова войску Донскому 7 июля // Московский архив Главного штаба, оп. 94, св. 10.

202

Инструкция Сарычеву от 12 июля 1772 г.

203

Донесение Донского войска Военной коллегии от 17 июля 1772 г.

204

Собственноручная записка от 25 июля 1772 г.

205

Грамота войску Донскому от 26 июля 1772 г., № 149.

206

Отношение графа Чернышева Бекетову от 26 июля 1772 г., № 151.

207

В ордере от 8 августа 1772 г.

208

Отношение Бекетова казанскому губернатору 9 августа 1772 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 94, св. 10.

209

Письмо императрицы графу П.И. Панину 20 ноября 1774 г. // Чтения, 1858, кн. II.

210

Показание Пугачева, данное Шешковскому 4 ноября 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 512.

211

Показание Пугачева в Яицком городке 16 сентября 1774 г. // Гос. архив, д. № 506.

212

Показание Пугачева 4 ноября 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 512 (1).

213

Показание Пугачева от 4 ноября 1774 г.

214

О своем пребывании на Тереке Пугачев рассказал Шешковскому целую басню, которая могла бы ввести в заблуждение, если бы сохранившиеся, к счастию, документы не опровергли всего им показанного. Шешковский записал со слов допрашиваемого следующее: «Поехал он через Дон по льду верхом с тем намерением, чтобы ехать на Терек… Ехал он семь дней и, не доехав до Кумы, занемог, а лошадь пала, почему он лег и лежал, а отдохнув, через великую силу пошел к Куме; дошедши до берега, не мог больше ступать ногами, лег на берегу, лежал трое суток, не видев ни одного человека… Через три дня пришли к нему три человека, русские, и спросили его, что он за человек? Он сказал им о себе, что он донской беглый казак… Оные два человека были на лошадях; сжалившись над ним, посадили его на лошадь, а сами сели на одну двое и поехали с ним по сделанному идущими в то самое время из Кизляра донскими казаками мосту через реку Куму. И, отъехав от реки верст с тридцать, привезли его оные два человека в сделанный шалаш, где он, Емелька, лежал недели с две. Кормили же его оные люди зверями, яблоками и терном… Оные ж люди сказали ему о себе, что они беглые из Сибири с заводов и, наделав там бед, бежали: мы были и в Астрахани, да там публиковано о нас, так мы и оттуда ушли. Когда же ему стало полегче, то увидел он, что оные два человека режут из прутьев жеребенки, то он их спросил: «Что вы, братцы, пульки, что ли, режете и эти прутики свинцовые, что ли?» На что они сказали ему: «Это не свинец, а золото». И он их спросил: «Да где же вы берете?» На что они ему сказали: «Да мы нашли здесь этого сокровища множество, да жаль, что всемилостивейшая государыня этого не знает; мы бывали на многих государевых заводах, да столько такого сокровища не видали». И он, Емелька, спросил их: «Да как же вы нашли?» И они ему сказали: «А вот как: увидели мы лисицу и погнались за нею, хотели застрелить; мы к ней, а она от нас. И так она отвела нас от шалаша нашего верст двенадцать и вдруг бросилась в нору почти при наших глазах; мы стали ту нору рыть и как порыли аршина два в глубину, то и нашли тут это золото». Емелька спросил их: «Не можно ли мне это место указать». И оные люди сказали: «Пожалуй, покажем». После сего они все трое и пошли и, отведя от шалаша верст двенадцать, взошли как бы на высокий вал и ту нору ему показали и рыли, где он, Емелька, то золото видел, и потом ту нору зарыли и заровняли и пошли по-прежнему в шалаш. После чего, пожив в шалаше дней с пять, стосконулось ему по жене и детям, а к тому ж и на Терек попасть за болезнию его нельзя, то, простясь с теми людьми, не спрося их об именах, ни о чинах, пошел к реке Куме и, перешед по тому же мосту, шел прямо на Дон в свой дом с две недели».

215

Г. Щебальский («Начало и характер Пугачевщины») говорит, что Пугачев вписался в Моздокское войско, но такого войска не существовало.

216

Показание Пугачева в моздокской комендантской канцелярии 9 февраля 1772 г. // Чтения общества истории и древностей, 1848, кн. I.

217

Рапорт моздокского коменданта кизлярскому 20 февраля // Чтения общества истории и древностей, 1848, кн. I.

218

Рапорт плац-майора Повескина моздокскому коменданту Иванову 13 февраля // Там же.

219

Команда, на обязанности которой было ловить воров и разбойников и конвоировать колодников.

220

Показание казака Лукьяна Худякова // Гос. архив, VI, д. № 512. За то, что упустил Пугачева, Худяков, по распоряжению войсковой канцелярии, был высечен плетьми, а старшина за то, что отдал на поруки, посажен на месяц на хлеб и воду.

221

Показание Ивана Коверина 11 декабря 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 512.

222

Показание Пугачева 4 ноября 1774 г.

223

Кабанья слобода находилась тогда в Изюмском полку.

224

Показания Пугачева 4 и 18 ноября. Показание Осипа Коровки 18 ноября.

225

В допросах Пугачеву (Чтения, 1858, кн. II) ошибочно напечатано Вавилы.

226

Раскольничья слобода, находившаяся на острове реки Сожи, в пределах нынешней Могилевской губернии.

227

Указами Петра III и Екатерины II таким возвращающимся обещаны разные льготы и дозволено селиться по желанию.

228

Пугачев не скрывал своего имени и не назывался здесь пензенским купцом, как сказано в Чтениях (1858, кн. II), у Щебальского и других. До сих пор основанием для исследователей служили «Допросы Пугачева» (Чтения, 1858, кн. II) или, вернее, первое показание Пугачева, данное в Яицком городке 16 сентября 1774 г. Показание это напечатано с неверной рукописи и совершенно искажено: в тексте пропущены целые строки, переиначены собственные имена и название местности. Цифры правительственных войск и силы Пугачева также неверны: на с. 25 напечатано 100 т., а следует 10 т. заводских крестьян; напечатано 4 т. башкирцев вместо 400. Не имея возможности перечислять здесь все неточности, должно сказать, что на одном этом показании основываться невозможно. В Тайной экспедиции в Москве Пугачев от многого отказался, сознался, что много выдумал, и был уличаем на очных ставках своими сообщниками. Эти показания могут служить источником только при сличении их с показаниями других лиц. Еще большему искажению подверглись напечатанные в той же книжке Чтений: 1) дополнительное показание Пугачева и 2) допрос, учиненный государственному злодею и самозванцу Пугачеву в присутствии П.С. Потемкина 1774 г. октября со 2-го по 5-е число. Последний следует читать так: «Допрос, учиненный государственному злодею и самозванцу Пугачеву в присутствии генерала графа Панина и генерал-майора Потемкина октября со 2 по 5 число в Симбирске».

229

Показание Пугачева 18 ноября 1774 г. Показание Логачева 13 декабря 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 512; Донесение казанского губернатора Брандта Сенату 21 марта 1773 г. // Там же, д. № 414.

230

Вот подлинный паспорт Пугачева, данный ему на Добрянском форпосте:

«По указу ее величества государыни императрицы Екатерины Алексеевны,

самодержицы Всероссийской и проч., и проч.

Объявитель сего, вышедший из Польши и явившийся собой при Добрянском форпосте, веры раскольнической, Емельян Иванов, сын Пугачев, по желанию его для житья определен в Казанскую губернию, в Симбирскую провинцию к реке Иргизу, которому по тракту чинить свободный пропуск, обид, налог и притеснений не чинить и давать квартиры по указам, а по прибытии явиться ему с сим паспортом Казанской губернии в Симбирскую провинциальную канцелярию. Тако ж следуючи и в прочих провинциальных и городовых канцеляриях являться; праздно ж оному нигде не жить и никому не держать, кроме законной его нужды. Оный же Пугачев при Добрянском форпосте указанный карантин выдержал, в котором находится здоров и от опасной болезни, по свидетельству лекарскому, явился несумнителен. А приметами он: волосы на голове темно-русые и борода черная с сединой, от золотухи на левом виску шрам, от золотухи ж ниже правой и левой соски две ямки, росту 2 аршина 4 вершка с половиной, от роду 40 лет. При оном, кроме обыкновенного одеяния и обуви, никаких вещей не имеется. Чего в верность дан сей от главного Добрянского форпостного правления за подписанием руки и с приложением печати моей, в благополучном месте 1772 г. августа 12». На подлинном написано: майор Мельников, пограничный лекарь Андрей Томашевский и каптенармус Никифор Баранов (Гос. архив, VI, д. № 413).

231

Показание Ивана Коверина 11 декабря 1774 г. Показания Коровки 18 ноября 1774 г. Показание Логачева 13 декабря 1774 г. Показание Пугачева 4 и 18 ноября 1774 г. // Там же, д. № 512.

232

Ныне город Вольск, в Саратовской губернии.

233

Гос. архив, VI, д. № 460.

234

Оставшись без всяких средств к жизни, Логачев нанялся за 90 руб. в солдаты за крестьянина села Терсы, Филиппа Бередникова; служил сначала в Нарвском пехотном полку, а потом был переведен в Симбирский гарнизонный батальон, откуда и взят к допросу.

235

В то время поселения на р. Иргизе состояли из одних только раскольников. По переписи, произведенной сначала в 1762, а потом в 1765 г., было следующее число душ и селений на Иргизе: в селе Красном Яре 95 душ, в Рождественском (Перекопная Лука тож) 269 душ, в Березовом Починке 79 душ, в Овсяном гае, что у мостов по Яицкой дороге, 62 души, в Криволуцкой слободе 258 душ, в Криволучье, что в Медвежьем гаю, называемое Авраамиев скит, 17 душ, в дер. Кармяшке (Криволуцкий остров тож) 42 души, Мечетной слободе 300 душ, в местечке Мечетном, называемом также Пахомиев и Филаретов скиты, 29 душ, в Старицком юру, называемом Исакиев скит, 37 душ – а всего 1188 душ (Гос. архив, VI, д. № 490). Об иргизских монастырях см. Сын Отечества, 1847 г., ч. 181.

236

Ср. Сочинения Державина, Я. Грота, т. VIII, с. 139.

237

Показание Филиппова 3 декабря. Дополнительное показание Пугачева.

238

Сперва он жил в И леке у атамана Василия Тамбовцева, а потом в Яицком городке у сына его, войскового атамана Петра Тамбовцева, который был убит яицкими казаками. За верную службу Оболяева Тамбовцев дал ему возможность арендовать умет.

239

Показание Оболяева 17 ноября 1774 г.

240

Показание Семена Филиппова 3 декабря 1774 г. Показание Григория Закладнова 22 июня 1774 г. Показание Пугачева 4 ноября 1774 г. Показание Степана Оболяева 17 ноября 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 506 и 512.

241

Московский архив Главного штаба, оп. 93, св. 492, № 517.

242

Показания Максима Шигаева и Дениса Караваева // Гос. архив, VI, д. № 512.

243

До этого времени Пугачеву никогда и в голову не приходило называть себя государем, и он чистосердечно сознался, что все первоначальные показания его ложны. После очных ставок с оговоренными им лицами Пугачев, встав на колени, говорил: «Виноват Богу и всемилостивейшей государыне, я на Коровку, на Кожевникова, Криворотова купца и на Филарета, раскольничьего старца, будто я по признанию солдата Алексея Семенова назвал себя государем Петром III, показывал ложно» (Показание Пугачева 18 ноября 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 512).

244

Показание Дениса Пьянова // Там же, д. № 506. Дополнительное показание Пугачева // Там же, д. № 512.

245

Замечательно, что в числе лиц, арестовавших Пугачева, был и старец Филарет. В промемории управительских дел от 19 декабря записано: «Означенный вышедший из Польши раскольник, через посланных сыскиван был и от выборного Митрофана Федорова и Филаретова раскольничьего скита от инока Филарета и Мечетной слободы от крестьянина Степана Васильева с товарищи приведен к управительским делам» (Гос. архив, VI, д. № 413).

246

При доношении от 19 декабря 1772 г. за № 284 // Там же.

247

Показания Попова // Там же, № 506 и 512. Показание Попова, напечатанное в «Русской старине» (1876, т. XVI, с. 612–619), было первое, и впоследствии он отказался от многого. Письмо же его к Филарету было написано без ведома Пугачева.

248

Показания Филарета и Седухина // Гос. архив, VI, д. № 460.

249

Показание Щолокова от 15 ноября 1774 г. Показание Пугачева от 4 ноября // Гос. архив, VI, д. № 512.

250

От 12 марта 1773 г. // Гос. архив, VI, д. № 414.

251

Пригород Алат находился от Казани в расстоянии 44 верст.

252

Дружинин был человек лет 48 от роду. В 1772 г., по выбору купечества пригорода Алата, он находился в ясашном селе Сретенском у продажи казенной соли целовальником. По окончании года он должен был сдать эту должность, причем, при поверке проданной и оставшейся соли, на него сделан был начет в 220 руб. Хотя Дружинин и доказывал, что сделанный им прочет произошел от усыпки и утечки соли, тем не менее за такую растрату казенного имущества он был арестован и содержался сначала в Казанском магистрате, потом переведен в Казанскую губернскую канцелярию в «черные тюрьмы», а оттуда вместе с Пугачевым в Казанский острог. Дружинин не был раскольником, как полагают Щебальский («Начало и характер Пугачевщины», с. 40) и другие авторы монографий о Пугачеве, да и вообще раскол не имел никакого влияния на бегство из Казани.

253

Родственниками Домны Степановой были зятья: певчий Благовещенского собора Иван Дугоневский и ямщик Герасим Афанасьев, сын Третьяков.

254

По справке оказалось, что Григорий Алексеев, сын Мищенко, зачислен на службу 5 января 1773 г. в третий казанский батальон и от роду ему 35 лет (Гос. архив, VI, д. № 414).

255

Показание Дружинина 25 марта 1775 г. в «Русской старине» (1876, т. XVI, с. 622), ошибочно напечатан 1776 г. показания.

256

Рапорт капитана Васильева в Казанскую губернскую канцелярию от 1 июня 1773 г.; Рапорт прапорщика Александра Зыкова от 14 октября 1773 г. // Гос. архив, VI, д. № 414. В «Русской старине» (1876, т. XVI, с. 624) сказано, что Пугачев и Дружинин в один и тот же день два раза ходили к священнику, но факт этот не подтверждается ни произведенным следствием, ни показаниями прикосновенных лиц.

257

Показание священника Ивана Ефимова // Промемория Казанской духовной консистории от 22 июня 1773 г.; Показание Дружинина 25 марта 1775 г. // Гос. архив, VI, д. № 414; Показание Пугачева 4 ноября 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 512.

258

Показание Рыбакова 3 июня 1773 г. Рапорт Кондратьева Казанской губернской канцелярии, полученный 14 июля 1773 г. // Там же, д. № 414.

259

Рапорт Коршунова в губернскую канцелярию 7 июня 1773 г. // Гос. архив, VI, д. № 114.

260

В ордере Познякову от 5 июня 1773 г., № 3 // Там же, д. № 413.

261

Рапорт Познякова от 18 июня 1773 г. // Там же.

262

В письме князю Вяземскому от 21 июня // Московский архив Главного штаба, оп. 95, св. 562, д. № 125.

263

Архив кабинета его императорского величества, особое дело о Пугачеве.

264

Гос. архив, VI, д. № 414.

265

В указе Военной коллегии от 14 августа // Московский архив Главного штаба, оп. 95, св. 562, д. № 125.

266

Рапорт Рейнсдорпа Военной коллегии от 18 сентября // Московский архив Главного штаба, оп. 95, св. 562, д. № 125.

267

Показания Пугачева 4 ноября и 11 декабря 1774 г.; Показание Дружинина 25 марта 1775 г. // Гос. архив, VI, д. № 414 и 512. О дальнейшей судьбе Дружинина и Мищенко см.: Русская старина, 1876, т. XVI, с. 625.

268

Показание Афанасия Чучкова // Гос. архив, VII, д. № 506.

269

Показание Оболяева 11 июня; Показание Афанасия Чуйкова 6 июня // Гос. архив, VI, д. № 506.

270

Показания Оболяева 11 июня и 17 ноября 1771 г.; Показания Григория Закладнова 23 июня и 17 ноября 1774 г.; Показания Афанасия Чуйкова 6 июня и в ноябре 1774 г.; Показание Пугачева 4 ноября 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 506 и 512.

271

Показание Зарубина (Чики) на очной ставке с Ульяновым // Гос. архив, VI, д. № 422; Показания Дениса Караваева и Максима Шигаева в Тайной экспедиции // Там же, д. № 512.

272

Показание Зарубина (Чики) на очной ставке с Ульяновым, без числа и месяца. Гос. архив, Vi, д. № 506.

273

От 8 марта 1773 г. за № 4348. Чтения общества истории и древностей, 1860, кн. II, с. 35–51.

274

Рапорт Рейнсдорпа Военной коллегии 25 апреля 1773 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 93, св. 492.

275

Рапорт Рейнсдорпа Военной коллегии 4 июля 1773 г. // Там же.

276

Показание Козьмы Кочурова // Гос. архив, VI, д. № 506.

277

Рапорт Рейнсдорпа Военной коллегии 10 июля 1773 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 93, св. 492.

278

Московский архив Главного штаба, оп. 47, св. 249.

279

Памятники новой русской истории, т. II, с. 284.

280

Показание казака Якова Почиталина // Гос. архив, VI, д. № 506; Показание Максима Шигаева // Там же, д. № 512; Показание Василия Коновалова // Там же, д. № 505.

281

Показания Григория Закладнова 23 июля и 17 ноября 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 506 и 512.

282

Оболяев больше не видал Пугачева; посаженный в тюрьму, он провел в заключении все время варварской деятельности Пугачева.

283

Показания Оболяева 16 октября 1773 г., 10 января, 11 июня и 17 ноября 1774 г.; Показание Пугачева 4 ноября 1774 г.; Показания Афанасия Чуйкова 6 июля и 17 ноября 1774 г.; Показание Караваева 17 ноября; Показание Григория Закладнова 17 ноября // Гос. архив, VI, д. № 506 и 512.

284

Кожевниковых было три брата: Андрей, Михаил и Степан; все они жили в одном доме; вблизи их жил и двоюродный брат их Сидор.

285

Название Узени, показывал впоследствии Творогов, произошло от двух узких, но глубоких речек, близко одна от другой отстоящих. Хотя полоса земли между ними была очень небольшая, «но местами много есть островов, преглухим камышом произрастаемых, так что сии места почитаются непроходимыми и способнейшими к укрытию беглецам» (Гос. архив, VI, д. № 505).

286

Хутора эти находились на реке Малый Чаган, в 35 верстах от Яицкого городка, верстах в пятнадцати от реки Усихи и в четырех верстах от Наганского форпоста.

287

Показание Пугачева 4 ноября 1774 г.; Показания Мясникова 9 мая и 16 июня, Шигаева 8 мая и 4 июня, Зарубина (Чика), Чуйкова 6 июня и 17 ноября и Караваева 17 ноября // Гос. архив, VI, д. № 422, 506 и 512.

288

Показания казаков Михайлы Кожевникова, Зарубина (Чики), Андрея Кожевникова, Тимофея Мясникова, Максима Шигаева и крестьянина Афанасия Чуйкова // Гос. архив, VI, д. № 467, 505, 506 и 512; Показание Пугачева 4 ноября 1774 г. // Там же, д. № 512.

289

Гос. архив, VI, д. № 506.

290

Речка Усиха находилась от хутора Кожевниковых верстах в двадцати, а от Яицкого городка верстах в пятидесяти. Место это было степное, ни лесу, ни жилья тут не было, а на берегу реки стояло одиноко высокое дерево.

291

«Все от меня злодеяние, – показывал Пугачев, – произошло чрез яицких казаков, ибо они точно знали, что я не государь, а донской казак». Показание Пугачева 5 декабря 1774 г.; Показание Зарубина (Чики); Показание Зарубина и Ульянова на очной ставке друг с другом; Показания Мясникова 9 мая и 16 июня; Показание Михайлы Кожевникова // Гос. архив, VI, д. № 422, 505 и 512.

292

Показание Горшкова 8 мая 1774 г. // Там же, д. № 421.

293

Плавня эта обыкновенно начиналась с 1 октября и продолжалась до конца ноября.

294

Показания Зарубина (Чики), Михайлы Кожевникова, Василия Коновалова и Козьмы Кочурова // Гос. архив, VI, д. № 422, 506 и 512; Показание Пугачева 4 ноября 1774 г. // Там же, д. № 512. См. также: Архив Главного штаба, кн. 1; Секретные бумаги и манифесты Пугачева, л. 66–68.

295

Показания казаков Якова Почиталина и Василия Плотникова // Гос. архив, VI, д. № 506.

296

Во время бывшего возмущения казаки захватили из войсковой избы эти знамена, пожалованные атаманам.

297

В числе 10 рублей были: Плотникова – 2, Почиталина – 2, Караваева – 2, Егора Павлихина – 2, да еще человек добренький, говорил Плотников, обещал дать 2 рубля.

298

Зимовья принадлежали Мясникову и были в 10 верстах от городка.

299

Делая круг, казаки показывают тем, что съезжаются не враги, а приятели.

300

Под именем первого обеда называлась первая остановка казаков при выезде из Яицкого городка на плавню. «Обыкновенно, выехав из городка, атаман останавливался на кормном месте и стоял тут дня два для того, что сюда отвсюду съезжались казаки и присоединялись к выехавшим из городка. С этого уже места казаки отправляются на плавню, спускают на воду будары и, по данному от атамана сигналу, пускаются вдруг и, стараясь захватить удобное место, теряют порядок, так что, случается, иногда бывают и покойники».

301

Показания казаков Якова Почиталина, Василия Плотникова, Кузьмы Фофанова, Ивана Почиталина и Тимофея Мясникова; Показание Пугачева 4 ноября 1774 г. // Гос. архив, д. № 505, 506 и 512.

302

Показание Петра Кочурова // Гос. архив, VI, д. № 506.

303

Донесение Правительствующему сенату московских департаментов из управляющей войском Яицким комендантской канцелярии 12 октября // Там же, д. № 504.

304

Свиту Пугачева составляли Зарубин (Чика), Алексей Кочуров, Козьма Кочуров, Василий Коновалов, Иван Почиталин, Сидор Кожевников, Василий Плотников, Сюзюк Малаев и Идорка.

305

Показания казаков Василия Коновалова и Зарубина (Чики) // Гос. архив, VI, д. № 505 и 512; Показания Пугачева 16 сентября и 4 ноября 1774 г. // Там же, д. № 506 и 512.

306

Показания казаков Зарубина (Чики), Михаила Кожевникова, Степана Кожевникова, Василия Коновалова, Ивана Почиталина, Михаила Ерыклинцова и татарина Уразгилда Аманова // Гос. архив, VI, д. № 467, 505 и 506.

307

Арх. Главы, штаба, книга № 1. «Секретные бумаги и манифест Пугачева».

308

Знамена несли казаки Федор Бурынин, Максим и Иван Морковцевы, Алексей Кочуров и один калмык.

309

В Казанской провинции были города: Уржум, Мензелинск, Лаишев, Старо– и Ново-Шешминск. Безуездные, уничтоженные по указу 11 октября 1766 г.: Билярск, Заинек, Арск, Маинск, Малмыж, Тетюши, Тиинск и Алат.

310

В Свияжской – Чебоксары, Цивильск, Козьмодемьянск, Яранск, Царевококшайск и упраздненные Царевосанчур, Кокшайск и Василь.

311

В Пензенской – Саранск, Петровск и уничтоженный Мокшанск.

312

В Симбирской – Сызрань и Самара.

313

В Вятской – Слободской, Котельничий, Орлов; упраздненные Кайгородок и Шестаков.

314

В Пермской – Соликамск и упраздненный Чердынь.

315

Так, в окрестностях Оренбурга жило 1094 чел. мужского пола оренбургских казаков. По реке Яику (Уралу) жили казаки: берлинские (103 чел. муж. пола), орские (50 чел.), ильинские (24 чел.), верхнеозерные (50 чел.), черноречинские (50 чел.), татищевские (50 чел.), нижнеозерные (89 чел.), рассыпные (50 чел.). По реке Самаре: переволоцкие (50 чел.), новосергиевские (50 чел.), сорочинские (50 чел.), тоцкие (50 чел.), бузулукские (50 чел.), борские (50 чел.), красносамарские (50 чел.), мочинские (100 чел.), алексеевские (100 чел.), самарские (100 чел.) и ставропольские (50 чел.). В Уфимской провинции: уфимские (150 чел.), нагайбакские (600 чел.), табынские (100 чел.), красноуфимские (300 чел.), елдятские (100 чел.). В Исетской провинции: челябинские (403 чел.), миасские (200 чел.), эткульские (350 чел.), уйские (80 чел.), чебаркульские (300 чел.), санарские (50 чел.), коельские (124 чел.), кичигинские (94 чел.), еманжелинские (55 чел.) и чистоозерские (31 чел.). Казаки поселены были со всеми семействами, и здесь приведена только численность казаков, находившихся на службе (См. экстракт казачьему войску, представленный графом Д.И. Паниным Г.А. Потемкину, при письме от 18 июля 1775 г., за № 476 // Московский архив Главного штаба, оп. 194, св. 7).

316

Самарская линия, или дистанция, состояла из крепостей: Красносамарской, Борской, Ольшанской, Бузулукской, Тоцкой, Сорочинской и Новосергиевской.

317

Сакмарская линия – из крепостей: Пречистенской и Воздвиженской.

318

Нижне-Яицкая линия – из крепостей: Чернореченской, Татищевой, Нижне-Озерной и Рассыпной.

319

Красногорская – из крепостей: Красногорской, Озерной, Ильинской и Губерлинской.

320

Орская – из крепостей: Орской, Таналыцкой, Уртазымской, Кизильской и Магнитной.

321

Верхне-Яицкая линия – из крепостей: Карагайской, Петропавловской, Степной и Подгорного редута.

322

Верхне-Уйская – из крепостей: Уклы-Карагайской, Петропавловской и Степной.

323

Нижне-Уйская – из крепостей: Троицкой, Каракульской, Круто-Ярской, Усть-Уйской и Звериноголовской.

324

См. «Оренбургскую топографию» Рычкова и «Экстракт исторический о Башкирском народе» // Рукопись Императорской публичной библиотеки, F. IV, № 44.

325

В том числе 2082 женщины были отправлены внутрь России на поселение и розданы помещикам.

326

«Оренбургская топография» и «Экстракт о Башкирском народе» Рычкова // Рукопись Императорской публичной библиотеки, Е. IV, № 44.

327

Гос. архив, VII, д. № 1781

328

Гос. архив, VII, д. № 1781

329

Показание Батырши // Гос. архив, VII, д. № 1781.

330

Гос. архив, VII, д. № 1781.

331

Перевод татарского письма к Батырше от неизвестного лица // Гос. архив, VII, д. № 1781.

332

В рапорте Сенату от 26 августа 1755 г.

333

Рапорт Неплюева Сенату от 17 сентября 1755 г. // Гос. архив, VII, д. № 1781; См. также: Соловьев С.М. История России, т. XXIII, с. 295.

334

В своих записках // Отечественные записки, 1825, ч. XXIV, с. 273; Русский архив, 1871, т. I, с. 674.

335

Записки Неплюева // Отечественные записки, 1825, ч. XXIV, с. 286.

336

Манифест от 1 сентября 1755 г. // Гос. архив, VII, д. № 1781.

337

Вскоре после объявления Неплюевым награды за поимку Батырши он получил письмо, в котором его просили поберечь свою голову и знать, что для его поимки посланы особые команды. Батырша с несколькими сообщниками бежал в лес, где и скрывался десять дней; потом перешел в лес черемисский. Проскитавшись таким образом несколько месяцев, он решился выйти и пробраться в Петербург, чтобы донести самой государыне о нуждах, претерпеваемых народом. Пробравшись в Казанский уезд, Батырша всю зиму прожил подаянием и скрывался в яме. С наступлением лета он вышел из леса и в деревне Юзяке, принадлежавшей мещерякскому старшине Сулейману Деваеву, был пойман. Объявив за собою «слово и дело», Батырша просил отправить его в Уфу. Сенат приказал отправить его в Тайную канцелярию. По дороге Батырша заболел и был остановлен в Москве. На все вопросы он отвечал, что, кроме ее величества, никому ничего не скажет. Канцелярия тайных разыскных дел объявила ему, что императрица принять его не может, а чтобы он написал ей обо всех имеющихся секретах. Батырша изъявил согласие, но просил обер-секретаря Хрущова побожиться в том, что запечатанный им конверт никто не распечатает, кроме государыни. По составлении своего показания Батырша был отправлен в Петербург, где и объявил, что желает видеть православного священника и с ним поговорить о христианском законе. Если он усмотрит, что «закон христианский правильнее магометанской веры, которую он совершенно знает, то, оставя магометанскую веру, со всеусердием примет он веру христианскую и желает умереть в православной вере». Такое заявление не спасло его от наказания. К нему был посылаем несколько раз ключарь Петропавловского собора Стефан Левицкий, но о результатах их бесед нам ничего не известно. Известно только, что в половине 1757 года Батырша был отправлен в Шлиссельбургскую крепость, где и оставался до июля 1762 года. В этот день комендант полковник Бередников донес, что скованный по рукам и ногам Батырша, воспользовавшись тем, что приставленный к нему часовой заснул, пытался ночью освободиться из тюрьмы. «Оный колодник взял принесенный солдатом Хомутовым топор, поодиночке у капрала Никитина тем топором голову разрубил надвое; у солдата Хомутова головы левую сторону разрубил и правый висок проломил; у Лазарева в двух местах брюхо пропорото; у Епифанова, который был на часах, в двух местах голову разрубил же. Оный же колодник Батырша и сам умер без всяких язв и побой(?)». Сенат приказал зарыть Батыршу за крепостью в яму.

338

Гос. архив, VII, д. № 1781.

339

Соловьев С.М. История России, т. XXIV, с. 171.

340

Записки Энгельгардта, изд. 1867 г., с. 3–7.

341

Записки Винского // Русский архив, 1877, т. I, с. 81, 82.

342

Записки Болотова, т. I, с. 67 и 72.

343

Пермский сборник, изд. 1860 г., кн. II.

344

Дневник чиновника // Отечественные записки, 1855, т. 99.

345

Записки Порошина // Русская старина, 1881, № 6, с. 237 и 238.

346

Записки графа Сегюра, с. 60.

347

Древняя и Новая Россия, 1875, т. III, с. 280–281.

348

Записки В.С. Хвостова // Русский архив, 1870, т. I, с. 553.

349

Гос. архив, XVII, д. № 56.

350

В 1749 г. тот же поручик де Серати заключил контракт с князем Черкасским. Контракт этот, написанный почти дословно, как и приведенный выше, имел следующие изменения: годовая плата 250 р., сыскать ему трех учеников и если таких не сыщется, то платить 300 р. Давать постель, матрас и одеяло набойчатое.

351

Щербатов. О повреждении нравов в России // Русская старина, 1870, № 7.

352

Собеседник любителей российского слова, т. II, с. 14.

353

Семнадцатый век, кн. IV, с. 473.

354

Мелочи из запаса моей памяти Дмитриева.

355

Записки Порошина.

356

Быт русского дворянина // Москвитянин, 1855, № 13, 25.

357

Вечера, ч. I, изд. 2-е, с. 10–12.

358

Записки Добрынина, с. 21 и 36.

359

Хроника общественной жизни в Москве // Современник, 1852, т. 32, с. 9.

360

Русский архив, 1865, 474.

361

Записки В.С. Хвостова // Русский архив, 1870, т. I, с. 566.

362

Библиографические записки, 1858, № 17, с. 518.

363

ПСЗ, № 12, 103.

364

Сочинения Державина, т. VI, с. 539.

365

Черты нравов XVIII столетия // Русский вестник, 1857, т. XI.

366

Рассказы, записанные Карабановым // Русская старина, 1872, т. V, с. 771.

367

Записки Добрынина, изд. 1872 г., с. 94–98.

368

Русская старина, 1881, № 1, приложение, с. 18.

369

Подобные разговоры повторялись 5 и 7 октября.

370

Сочинения Державина, изд. Я.К. Грота, т. VI, с. 460.

371

Записки Энгельгардта, с. 26.

372

Записки Жихарева, с. 388–390.

373

Афанасьев. Черты нравов XVIII столетия // Русский вестник, 1857, т. XI, с. 264, 272.

374

Русский архив, 1877, т. I, с. 189.

375

Древняя и Новая Россия, 1875, т. III, с. 281.

376

Жизнь старинного русского дворянина // Русский архив, 1865, № 8, с. 925.

377

Записки Греча // Русский архив, 1873, т. I, с. 330.

378

Записки Храповицкого, изд. 1874 г., с. 151.

379

Победоносцев К.П. Заметки для истории крепостного права // Русский вестник, 1858, т. XVI, с. 545–551.

380

Семевский В.И. Крестьяне в царствование Екатерины II, с. 129.

381

Записки Энгельгардта, с. 48.

382

Записки Порошина // Русская старина, 1881, № 1, с. 49.

383

Сборник исторического общества, т. IV, с. 231, 301, 337, 351, 396; т. VIII, с. 516; т. XIV, с. 360.

384

Н.И. Новиков. Соч. А. Незеленова, изд. 1875 г., с. 50–51.

385

Записки Энгельгардта, с. 10 и 11.

386

Северный архив, ч. XXVII, с. 261; Русский вестник, 1824, кн. IV, с. 12.

387

Русский архив, 1867, с. 674–694.

388

Князь Г.Г. Орлов // Русский архив, 1873, № 2, с. 80.

389

Афанасьев А. Черты нравов XVIII столетия // Русский вестник, 1857, т. XI, с. 277, 278.

390

Записки Порошина.

391

От 25 февраля 1764 года // ПСЗ, № 12 058.

392

Записки Грибовского. Черты нравов в XVIII столетии // Русский вестник, 1857, т. XI, с. 278.

393

Записки Порошина.

394

Русская старина, 1881, № 6, с. 220.

395

Дневник студента, с. 64.

396

Из Москвы от 21 декабря 1776 г.

397

По усмирению Пугачевского бунта.

398

Двадцатилетним он назван потому, что в этот срок уплачивался капитал с процентами.

399

Быт русского дворянина // Москвитянин, 1855, № 13, 25.

400

Архив Сената, высочайшие повеления, кн. 105, 108 и 125.

401

Орловская старина // Орловские ведомости, 1872, № 15.

402

Архив Сената, высочайшие повеления, кн. № 123, л. 326.

403

По указу 1731 г., кто на сторонней земле учинит бой и драку, таковых бить кнутом и, вырезав ноздри, сослать в вечную работу; а буде помещики сами или приказчики и старосты, по приказу их то сделают, то с таковыми учинить то же.

404

Записки Добрынина, с. 98 и 102.

405

В письме от 12 ноября 1775 г. // Гос. архив, XI, № 1058.

406

Экстракт, учиненный из рапортов елецкой провинциальной и ефремовской воеводской канцелярий о причиненных полковником Вадковским разных жителям обидах // Там же.

407

Сборник Императорского русского исторического общества, т. IV, с. 95, 101 и ИЗ.

408

Депутат от дворянства Одоевского уезда // См. там же, т. VIII, с. 360 и 361.

409

Архив Сената, высочайшие повеления, кн. № 123.

410

Записки Энгельгардта, с. 18 и 19.

411

Отрывок из путешествия. Живописец.

412

В предисловии к своей комедии «Мот, любовью исправленный».

413

ПСЗ, № 11877.

414

Из последних дней русской императрицы Елизаветы // Чтения в Московском обществе историй и древностей, 1877, кн. 2, с. 3.

415

Там же, с. 7.

416

Чтения в Московском обществе истории и древностей, 1877, кн. II, с. 8.

417

Указ Сенату 8 мая 1763 г. // Архив Сената, высочайшие повеления, кн. 106.

418

Записки Храповицкого.

419

Соловьев. История России, т. XXV, с. 243.

420

Щербатов. О повреждении нравов в России // Русская старина, 1871, т. III, с. 683.

421

Записки Добрынина, 159; Записки Энгельгардта, с. 143.

422

Щербатов. О повреждении нравов // Русская старина, 1871, т. III, с. 684.

423

Записки Порошина // Там же, 1881, № 5, с. 170.

424

От 7 (18) июня 1867 г. // Сборник императорского исторического общества, т. XXII, с. 65.

425

Русский архив, 1864, изд. I, с. 792.

426

Записки Винского // Там же, 1877, т. I, с. 152.

427

В указе от 7 января 1763 г. // Архив Сената, высочайшие повеления, кн. 105.

428

Всеподданнейшее донесение генерал-майора Маслова 4 февраля 1763 г.

429

Доклад Сената 17 мая 1763 г. // Архив сената, кн. 106.

430

ПСЗ, № 11 616 и 12 234.

431

Сборник исторического общества, т. IV, с. 113; ПСЗ, № 11, с. 656.

432

Русский архив, 1867, с. 190.

433

ПСЗ, № 12 089 и 12 090. Сборник исторического общества, т. VII, с. 322.

434

Указ Сенату 18 июля 1762 г. // Там же, № 11 616.

435

ПСЗ, № И 624.

436

Манифест 15 декабря 1763 г. // ПСЗ, № 11 988.

437

От 17 (28) марта 1763 г. // Сборник Императорского русского исторического общества, т. XXII, с. 43.

438

Соловьев С.М. История России, т. XXVII, с. 5.

439

Русская старина, 1872, № 1.

440

Сборник исторического общества, т. X, с. 381.

441

Сборник Императорского русского исторического общества, т. VII, с. 351.

442

Указ Сенату 16 сентября 1762 г. // ПСЗ, № 11 665.

443

ПСЗ, № 11 589 и 11 596.

444

Сборник Императорского русского исторического общества, т. VII, с. 324.

445

В указе от 29 октября 1763 г. // Архив Сената, высочайшие повеления, кн. 108.

446

В указе от 28 ноября 1763 г. // Там же.

447

Записка князя Вяземского Сенату, 10 февраля 1764 г. // Там же.

448

В предисловии к «Трутню», изд. 3-е, с. 7.

449

Русская старина, 1881, № 6, с. 290.

450

Записки Лопухина, с. 65.

451

Соч. Державина, изд. Я.К. Грота, т. VI, с. 668.

452

ПСЗ, № 11 845.

453

Русский вестник, 1857, т. X, 627.

454

Русский архив, 1867, с. 190.

455

Орловские ведомости, 1872, № 15.

456

В предисловии к своему «Трутню». См. изд. 3-е, с. 8.

457

Адская почта, с. 48–50.

458

Сборник исторического общества, т. X, с. 381.

459

Соловьев С.М. История России, т. XXVII, с. 126.

460

Записки Энгельгардта, с. 4.

461

Вечера, ч. I, с. 5.

462

Сборник исторического общества, т. IV, с. 71.

463

Там же, с. 81.

464

Исключение в этом составляли корчемство, лихоимство, повреждение государственного интереса, укрывательство от службы, принятие чужих беглых крестьян и блуд с рабою.

465

Победоносцев К.П. Заметки для истории крепостного права в России // Русский вестник, 1858, т. XVI, с. 566.

466

В примечании на Леклерка, т. II, с. 164.

467

Победоносцев К.П. Заметки для истории крепостного права в России // Русский вестник, 1858, т. XV, с. 480.

468

Там же.

469

Победоносцев К.П. Утверждение крепостного права в России в XVIII столетии // Русский вестник, 1861, т. 35, с. 226.

470

Пожаловав князя Меншикова владетельным герцогом Ингерманландским, Петр I отдал ему всю Ингерманландию. После измены Мазепы князь Меншиков получил большую часть имений гетмана, и таким образом число крестьян, принадлежавших Меншикову, доходило до 100 000 душ. За взятие Азова пожалованы были имения: Лефорту, Гордону, Шеину, Головину и Зотову. За Полтавскую победу Шереметев награжден большими имениями в Ярославском и Ростовском уездах и в Малороссии местечками и селами из имений Скоропадского. После смерти князя Ромодановского осталось 20 000 душ крестьян, доставшихся в наследство графине Головкиной. Князь Я.Ф. Долгорукий по возвращении из шведского плена, П.А. Толстой после прутского мира, граф Апраксин и князь Кантемир получили в награду по тысяче и более дворов. После смерти царицы Марфы Матвеевны дворцовые ее вотчины были отданы графу Апраксину. После смерти князя А.М. Черкасского осталось 70 000 душ крестьян, а канцлер Бестужев сумел закрепить за собою весь город Вейден. Зоричу было пожаловано 14 000 душ крестьян, куплен Шклов за 450 000 руб., выдано деньгами 450 000 руб. и бриллиантов на 200 000 руб. Ермолову было пожаловано 6000 душ крестьян в Могилевской губернии. Бывшему в случае с июля 1778 по октябрь 1779 г. И.Н. Корсакову было пожаловано в Могилевской губернии 6000 душ крестьян, 200 000 руб. на путешествие в чужие края; бриллиантов и жемчугов было у него на 400 000, а все состояние простиралось до 2 400 000 руб. Князь и графы Орловы получили в разное время 70 000 000 руб. и 45 000 душ; князь Потемкин 37 000 душ и до 9 000 000 руб.; Васильчиков получил 7000 душ, 200 000 руб. и пожизненной пенсии 20 000 руб. Графу Заводовскому пожаловано 20 000 душ, и он имел до 100 000 руб. ежегодного дохода. Граф Безбородко получил в разное время 18 100 душ, 50 000 руб. единовременно и 10 000 руб. пенсии. Он имел сверх того соленые озера в Крыму и рыбные ловли на Каспийском море.

Наиболее богатые владельцы, собственно в Великороссии, имели: граф П.Б. Шереметев 78 159 душ, граф К. Разумовский – 36 000 душ, братья Орловы – до 27 000 душ; граф А.С. Строганов – 19 000 душ; три князя Голицыных, каждый более чем 14 000 душ; два брата Нарышкиных вместе более 22 000 душ. Принцесса Екатерина Петровна фон Гольштейн-Бек (по мужу княгиня Барятинская) имела около 11 000 душ, столько же было и у Б.Г. Шаховского. Более 10 000 душ имели: князь Г.А. Потемкин, граф Г.И. Головкин, грузинский царевич Георгий Вахтангович, князь Д.Ю. Трубецкой, граф А.Д. Ланской, граф Я.А. Брюс, графиня Е.А. Чернышева; более 9000 душ: князь Н.А. Голицын; более 8000 душ: князь П.А. Бутурлин, С.К. Нарышкин, бароны Г.Н. и А.Н. Строгановы, князь Н.В. Репнин и князь С.Д. Кантемир (см. Семевский В.И. Крестьяне в царствование императрицы Екатерины II, с. 31).

471

Ходнев. История вольно-экономического общества, с. 20.

472

Депутатами: крестьянином Чупровым, однодворцем Масловым и пахотным солдатом Жеребцовым.

473

Семевский В.И. Крестьяне в царствование императрицы Екатерины II, с. 51 и 52.

474

Семевский В.И. Крестьяне в царствование императрицы Екатерины II, с. 61.

475

подпоручика Алексея Семичева крестьянин Сынневский просил взять его с тремя братьями в солдаты, чтобы только избавиться от притеснений помещика (Архив Сената, кн. 106, л. 7). 22 июня 1767 г. императрица, присутствуя в Сенате, лично заявила, что во время ее путешествия в Казань было подано более 600 челобитных, «по большой части все, выключая несколько не дельных, от помещичьих крестьян в больших с них сборах от помещиков» (там же, кн. 122, л. 242).

476

Архив сената, высочайшие повеления, кн. № 123, л. 38.

477

Там же, кн. № 122.

478

«Рассердись, – сказано в докладе Сената, – на обретающегося у межевания земель капитана, Николая Тютчева, за сговор о женитьбе его с девицею Панютиною, посылала [Салтыкова] людей своих московский дом ее сжечь и с ними. Но как того не сделали, а Панютина поехала тогда из Москвы в деревню, и он, Тютчев, ее провожал, то приказывала людям своим и крестьянам на дороге убить их до смерти, для чего по калужской дороге, до деревни Теплых Станов, они с дубьем и ездили, но однако же того не учинили». Для погубления Тютчева и его невесты Салтыкова купила 5 фунтов пороху (Архив Сената, высочайшие повеления, кн. 125).

479

Священник села Троицкого Степан Петров признался, что он «от побоев ее, Салтыковой, умерших тела заведомо погребал». За каждого погребенного Петров получал 20 коп.

480

Гос. архив, VII, № 2078.

481

Архив Сената, высочайшие повеления, кн. 125, л. 416.

482

Семевский В.И. Крестьяне в царствование императрицы Екатерины II, с. 179 и 180.

483

Дубасов И. Тамбовское дворянство в конце XVIII века // Исторический вестник, 1880, № 9, с. 140.

484

Глава VII этого прекрасного исследования вся посвящена рассказу о помещичьих жестокостях. Исследование г. В.И. Семевского послужило нам главнейшим источником при составлении краткого очерка положения и быта крестьян перед Пугачевским бунтом.

485

Отрывок из путешествия. Живописец, с. 179.

486

Указ главному директору над полициями, 26 ноября 1762 г. // ПСЗ, № 11 713.

487

Гос. архив, XVI, д. № 720.

488

Соловьев С.М. История России, т. XXVII, с. 19.

489

Сборник Императорского русского исторического общества, т. IV, с. 117.

490

В предложении Сенату от 22 августа 1767 г. // Архив Сената, высочайшие повеления, кн. 123, л. 162.

491

ПСЗ, № 11 720.

492

ПСЗ, № 11 725.

493

Там же, № 11 815.

494

Архив Сената, высочайшие повеления, кн. 106, л. 121.

495

Постановление Сената 25 апреля 1763 г. // Там же, л. 205.

496

Указ Сенату от 4 августа 1763 г. // Архив Сената, высочайшие повеления, кн. 107.

497

В указе Военной коллегии 21 ноября 1763 г. // Архив канцелярии военного министерства, кн. 49, л. 71.

498

Семевский В.И. Крестьяне в царствование императрицы Екатерины II, с. 346 и 347.

499

Сборник Императорского русского исторического общества, т. X, с. 86.

500

Семевский В.И. Крестьяне в царствование императрицы Екатерины II, с. 375.

501

См.: Семевский В.И. Крестьяне в царствование императрицы Екатерины II.

502

С подтверждением этим, раздача имений таким лицам не прекратилась безусловно, а допускалась в виде исключений, и нередких. Вот один из таких. В январе 1763 г. частный аптекарь Гаврила Гаврилов Соульс подал прошение, в котором писал, что еще в 1702 г. отец его, из цесарской нации, приехал в Москву и учредил там аптеку. «При оной аптеке, – говорил Соульс, – без работных людей, а наипаче без удобного места для развода разных трав и кореньев обойтиться невозможно. Чего для отец мой имел купленную на свое имя деревню, которую для своих нужд и продал; а ныне, по необходимости тех аптечных потребностей, принужден я купить деревню в семьдесят душ и оную написать и пошлинные деньги заплатить именем вдовствующей баронессы Строгоновой». Опасаясь лишиться деревни в случае смерти Строго-новой, Соульс просил позволения укрепить за собою имение, «и впредь покупку и продажу свободно иметь». Императрица Екатерина 21 марта 1763 г. разрешила Соульсу только укрепить за собою купленную уже им деревню (Архив Сената, высочайшие повеления, кн. 105, л. 221). Другой подобный же случай с фабрикантом Желвунцевым приведен и г. В. Семевским (Семевский В.И. Крестьяне в царствование императрицы Екатерины II, с. 502).

503

Сборник Императорского русского исторического общества, т. VIII, 59.

504

В наказе кн. Щербатову. Там же, т. IV, с. 300.

505

ПСЗ, № 11 790.

506

Сборник Императорского русского исторического общества, т. IV, с. 106 и 107.

507

В 1763 г. явились одновременно в Петербург депутаты с жалобою на заводчиков: Акинфия Демидова, Ивана Демидова, Петра Осокина и графа И.Г. Чернышева. Они писали в своих прошениях, «что налагаются на них, сверх настоящего оклада, от содержателей тех заводов, от приказчиков и их управителей излишние, тягостные и безвременные работы без зачета и чинятся от тех приказчиков и управителей многие обиды и за ослушание побои, отчего пришли они в разорение». Прошения эти были переданы в Сенат, но без всяких последствий (Архив Сената, высочайшие повеления, кн. 106).

508

См. Семевский В.И. Крестьяне в царствование императрицы Екатерины II, с. 420.

509

Во всеподданнейшем рапорте от 21 мая 1774 г. из Оренбурга.

510

Русская старина, 1879, т. XXVI, с. 30.

511

Записки Добрынина, с. 296.

512

Всеподданнейшие донесение графа П.И. Панина от 10 сентября 1774 г., № 14.

513

Семевский В.И. Сельский священник // Русская старина, 1877, т. XIX, с. 529.

514

В 1767 г. в наставлении, данном депутату в комиссии для составления нового уложения.

515

Записки сельского священника // Русская старина, т. XXVII, с. 57.

516

Русская старина, 1879, т. XXIV, с. 752.

517

См. выше, с. 262.

518

Записки Добрынина // Там же, 1871, т. III, с. 150.

519

Трикириями называются подсвечники, которыми архиереи осеняют в церкви предстоящих.

520

Кафедрой называются кресла, на которые садятся архиереи во время служения, а орлецом – подстилка, на которую становятся архиереи.

521

Дубасов И.И. Из тамбовских летописей // Исторический вестник, 1880, № 9.

522

Русская старина, 1879, т. XXV, с. 31–34; т. XXVI, с. 30–31.

523

Записки Д.И. Ростиславова // Русская старина, 1880, т. XXVII, с. 9.

524

В указе Синоду от 26 марта 1762 г. // Памятники новой русской истории, т. II, отдел II, с. 17.

525

Соловьев С.М. История России, т. XXVII, с. 131.

526

Всеподданнейший доклад Сената 30 декабря 1768 г. // Архив Сената, высочайшие повеления, кн. 125, с. 563.

527

Соловьев С.М. История России, т. XXV, с. 261.

528

Соловьев С.М. История России, т. XXV, с. 170.

529

Записки Винского // Русский архив, 1877, т. I, с. 102.

530

Показание Уразгильда Аманова; Показание Пугачева 4 ноября 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 467 и 512.

531

Архив Главного штаба, кн. № 1. Секретные бумаги и манифесты Пугачева.

532

В отряде Симонова находилось налицо: 1 штаб-офицер, 2 адъютанта, 1 лекарь и 2 подлекаря; в 6-й и 7-й легких полевых командах: 13 обер-офицеров, 53 сержанта и унтер-офицера, 670 рядовых, 50 канониров, 137 нестроевых, всего 923 человека, из них 736 человек строевых, и 112 оренбургских казаков. Г.Д. Анучин, на основании показаний казака Синельникова (Архив Главного штаба, кн. II, с. 420), более чем удвоил силы Симонова и на этом построил неправильные заключения (см. Военный сборник, 1869, № 5 и 6). Из этого можно видеть, как исследователь, не имеющий в своих руках точных данных, должен быть осторожен в своих выводах и заключениях.

533

Рапорт Симонова Сенату от 23 ноября.

534

Показание Аманова // Гос. архив, VI, д. № 467.

535

Показания Пугачева 16 сентября и 4 ноября 1774 г.; Показания Ивана Почиталина, Степана Кожевникова, Кузьмы Кочурова, Петра Толкачева, Ивана Зарубина (Чики) и других // Там же, VI, д. № 467, 506 и 512.

536

По свидетельству одних, то был казак Петр Боков (показание Чики и Пугачева), а по другим – казак Баранов (показание Ивана Почиталина).

537

По какому случаю Крылов, отец нашего баснописца, находился при старшине Окутине, мы доискаться не могли, но что он был там, это несомненно и подтверждается показаниями почти всех участников.

538

Показания казаков Григория Бородина, Якова Почиталина, Кузьмы Кочурова и Степана Кожевникова // Гос. архив, VI, д. № 467 и 506; Показание Пугачева 4 ноября 1774 г. // Там же, д. № 512.

539

Показание Зарубина (Чики) // Гос. архив, VI, д. № 422. Пугачев сам показывал впоследствии, что в этот день у него было человек 500.

540

В допросах Пугачева (Чтения, 1858, кн. II) и у всех авторов, пользовавшихся этим источником, ошибочно напечатано «Витошков».

541

4 ноября 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 512.

542

В допросах Пугачева (Чтения, 1858, кн. II) вместо слов «по линии» ошибочно напечатано «полем», что и повторено авторами многих монографий.

543

Путешествие Далласа. Изд. 1809 г., ч. I. Путешествие академика Фалька // См. Собрание ученых путешествий, т. VI, изд. 1824 г.

544

Показания Пугачева 16 сентября и 4 ноября 1774 г. Показания Якова Почиталина и Степана Кожевникова // Гос. архив, VI, д. № 467, 506 и 512.

545

Показание Пугачева 4 ноября 1774 г.; Показание Зарубина (Чики) // Гос. архив VI, д. № 422, 506, 512. Впоследствии форма присяги была разослана всюду и употреблялась во всех случаях.

546

Показание илецкого казака Максима Горшкова 8 мая 1774 г. // Там же, д. № 506.

547

Путешествия Палласа и Фалька.

548

Гос. архив, VI, д. № 416.

549

Архив Главного штаба, кн. № 1, л. 60.

550

По показаниям одних, с Овчинниковым было 6, а по другим – 20 человек свиты.

551

Показания Пугачева 16 сентября и 4 ноября 1774 г.; Показания Ивана Творогова в казанской комиссии и Тайной экспедиции в Москве; Показания Зарубина (Чики), Тимофея Мясникова 9 мая и Максима Горшкова 8 мая 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 422, 505, 506 и 512.

552

Архив Главного штаба, кн. № 1. Секретные бумаги и манифесты Пугачева, л. 8.

553

Показания Пугачева 16 сентября и 4 ноября 1774 г.; Показание ссыльного Семена Демидова // Гос. архив, VI, д. № 467, 506 и 512.

554

Записка Федора Сукина, изложенная им в форме письма к петербургскому губернатору от 25 ноября 1773 г. // Рукописная книга из собрания рукописей графа А. Уварова № 559. Я обязан А.Ф. Бычкову тем, что имел возможность воспользоваться этим любопытным собранием документов.

555

Путешествие академиков Далласа и Фалька.

556

Показание Пугачева 4 ноября 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 512. Пушкин, а затем и другие авторы статей о Пугачевском бунте рисуют страшную картину смерти Харлова, но откуда почерпнуты эти сведения – Пушкин не говорит. Рассказ Пугачева и его сообщников нам кажется более согласным с истиною, а потому мы на нем и остановились.

557

К сожалению, неизвестно, кто был послан с этим известием, но из показания Пугачева видно, что отец его был приведен к самозванцу в то время, когда он подходил к Нижнеозерной крепости, и за то, что послал сына, повешен Твороговым.

558

Секретные бумаги и указы Пугачева // Архив Главного штаба, кн. № 1.

559

О начале яицких неспокойств и ежедневная записка во время Оренбургской осады // Гос. архив, VI, д. № 435.

560

В письме от 25 сентября // Архив Главного штаба, кн. № 1 л. 65.

561

В состав отряда вошли: 110 чел. Алексеевского полка, 90 чел. гарнизонных, 150 оренбургских казаков и 60 ставропольских калмыков.

562

Рапорт Рейнсдорпа Военной коллегии 25 сентября 1773 г. // Архив Главного штаба, кн. № 1.

563

Там же.

564

О начале яицких неспокойств и ежедневная записка во время Оренбургской осады 1773 г. // Гос. архив, VI, д. № 435.

565

Показание Падурова 10 мая 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 506.

566

Путешествие Палласа. Изд. 1809 г., ч. I, с. 339. О начале яицких неспокойств и проч. // Гос. архив, VI, д. № 435.

567

Эти несколько человек убитых дали случай г. Мордовцеву (Русские государственные деятели прошлого века // Отечественные записки, 1868, № 8) написать: «Солдат и башкиров расстрелял картечью». Башкиров тут не было, точно так же неверно и то, что у самозванца была «сильная артиллерия».

568

Показания Пугачева 16 сентября и 4 ноября 1774 г.; Показание солдата Степана Колесникова, показание сотника Тимофея Падурова 10 мая 1774 г.; Показание Зарубина (Чики) // Гос. архив, VI, д. № 431, 506 и 512; Письмо Федора Сукина от 23 ноября 1773 г. // Рукописная книга № 559 из собрания гр. А. Уварова.

569

От 21 мая 1774 г., Оренбург.

570

Нечаев не был в Чернореченской крепости командиром и не заступал места майора Краузе, как говорит Пушкин в своей «Истории Пугачевского бунта».

571

Показание Пугачева 4 ноября 1774 г.; Показание Падурова 10 мая 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 506 и 512. С этою девкой мы встретимся еще при изложении дальнейшего хода событий.

572

В каждой команде было две мушкетерские роты по 146 нижних чинов, 52 егеря, 65 драгун и четыре орудия; всего в трех командах 1227 человек.

573

В этом отношении обвинение г. Д. Анучиным (см. Анучин Д. Первые успехи Пугачева // Военый сборник, 1869, № 5) Рейнсдорпа, будто он не сообщил никому о происшествиях на Яике, совершенно несправедливо.

574

Постановление совета, приложенное к рапорту Рейнсдорпа в Военную коллегию, от 28 сентября // Архив Главного штаба, кн. № 1.

575

Рукописная книга № 559 из собрания гр. А. Уварова. Письмо Федора Сукина петербургскому губернатору от 25 ноября 1773 г.

576

К этому числу надо прибавить 82 человека артиллерийских и инженерных служителей, которых было далеко не достаточно для действия из орудий.

577

Алексеевскою пехотного полка 134 человека и 40 человек прибывших с арестантами из Архангельской губернии.

578

Письмо Федора Сукина от 25 ноября 1773 г.

579

Экстракт происшествий в Оренбурге, приложенный к донесению Рейнсдорпа Сенату от 25 ноября 1773 г., особое дело о Пугачеве.

580

Летопись Рычкова, в приложении к «Истории Пугачевского бунта» А.С. Пушкина.

581

Показание ссыльного Семена Демидова // Гос. архив, VI, д. № 467.

582

Летопись Рычкова, в приложении к «Истории Пугачевского бунта» А.С. Пушкина.

583

Рапорт Рейнсдорпа Военной коллегии от 25 ноября 1773 г. // Архив Главного штаба, кн. № 2. Секретные бумаги и манифесты Пугачева.

584

Показание Пугачева 16 сентября 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 506.

585

О начале яицких неспокойств, записка Обухова // Рукописная книга из собрания гр. А. Уварова, № 559.

586

Родившись в селе Мошкович, Тверской губернии, Хлопуша был крестьянин вотчины тверского архиерея Митрофана и по паспорту жил в Москве, в извозчиках. Познакомившись с двумя солдатами Коломенского полка, он вместе с ними был пойман в воровстве серебряных вещей. Назвавшись в допросе беглым солдатом Черниговского полка, Хлопуша был отослан в военный кригсрехт и по конфирмации был прогнан сквозь строй шесть раз через тысячу человек. После наказания Хлопуша был отослан в команду к майору Есипову, для содержания с такими же беглыми, откуда через месяц бежал в свой дом, где и жил на свободе года с три. Будучи в Торжке, он выменял краденую лошадь, был оговорен и содержался под караулом. Преосвященный Митрофан по просьбе крестьян заявил Тверской провинциальной канцелярии, что Хлопуша человек весьма дурного поведения и что обыватели не желают принять его к себе в общество. Хлопуша был высечен кнутом и отправлен на жительство в Оренбургскую губернию. Поселившись в Бердинской слободе, близ Оренбурга, Хлопуша женился и ходил на работу к коллежскому советнику Тимашеву, в село Никольское, потом работал на Покровском графа А.И. Шувалова медном заводе. Узнав, что с Ирбитской ярмарки возвращаются четыре татарина на шести лошадях с деньгами и товаром, Хлопуша подговорил двух крестьян и вместе с ними отправился на грабеж. Связав татар, грабители отняли у них 28 руб. денег, 6 бумажных халатов, 12 мерлушек и шесть лошадей, но впоследствии были пойманы, и Хлопуша вторично был наказан кнутом, с вырыванием ноздрей, с поставлением на лице знаков и послан в каторжную работу в Тобольск. Из Тобольска он бежал с намерением пробраться в Берду, где жила его жена, но в Сакмаре был пойман, третий раз высечен кнутом и отправлен в Омскую крепость. Через месяц он бежал из Омска, был опять пойман в Сакмаре, высечен четвертый раз кнутом, закован в железа и оставлен в оренбургской тюрьме.

587

Сказание о Пугачеве оренбургского священника Ивана Полянского // Гос. архив, VI, д. № 525; Летопись Рычкова, в приложении к «Истории Пугачевского бунта» А.С. Пушкина.

588

В показаниях от 4 ноября 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 512.

589

Там же, д. № 504.

590

На конверте было написано: «Между народом красивый и сладоязычный сей написанный указ, от высоковременного и высокопочтенного, величайшего императора и царя Петра Федоровича следует в Башкирскую область».

591

Показания священника гор. Сакмары Ивана Михайлова, сотника Тимофея Падурова 10 мая 1774 г. и станичного писаря Ивана Бородина 13 мая 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 467 и 506; Показание крестьянина села Бо-горуслана Алексея Кирилова 7 октября 1773 г. // Архив Главного штаба, кн. № 1, л. 49.

592

Показание Пугачева 4 ноября 1774 г.; Показание Хлопуши 10 мая 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 467 и 512.

593

Летопись Рычкова в приложении к «Истории Пугачевского бунта» А.С. Пушкина, § 24.

594

О каргалинских татарах и сакмарских казаках Пугачев свидетельствует, что это были лучшие деятели в его шайке и «во все время его злодеяний безотлучны» (см. показание Пугачева 4 ноября 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 512).

595

Говоря о занятии Сакмарского городка, мы не можем согласиться со словами Д. Анучина (Военный сборник, 1869, № 5, 31), будто «Пугачев действовал с необыкновенным военным тактом». Можно ли допустить военный такт и соображения у человека, не знающего карты, не имеющего никакого понятия о местности, спрашивающего у своих приближенных, куда идти, что делать и где находится указываемый ему пункт. Если самозванец имел военный такт и сознавал важное значение Сакмарского городка, то почему он не воспользовался его значением, не укрепил его и не оставил в нем надежного гарнизона?

596

Архив Главного штаба, кн. № 1, л. 71.

597

Указ этот подписали Иван Рейнсдорп, Карл Велленстерн, Василий Старов-Милюков, Петр Рычков, Иван Мясоедов, Иван Тимашев, подполковник Василий Могутов, Михайло Ушаков, артиллерии майор Иван Норов, батальонный командир премьер-майор Франц Даллеровский, батальонный командир Федор Шкапский, майор Василий Молостов и батальонный командир секунд-майор Иван Скирмантов.

598

Экстракт из журнала, веденного в Оренбурге и представленного Рейнсдорпом Сенату при рапорте от 25 ноября. Рапорт Симонова Сенату 12 октября 1773 г. Ц Гос. архив, VI, д. № 504.

599

Там же.

600

Сенату от 3 октября 1773 г. // Гос. архив, VI, д. № 414; Донесение Брандта Военной коллегии от 2 октября 1773 г. № 39.

601

Рапорт преосвященного Вениамина Св. Синоду от 9 октября 1773 г. // Архив Синода, д. № 145.

602

Донесение преосвященного Вениамина Св. Синоду 15 ноября 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 468.

603

Донесение Миллера Сенату 27 октября 1773 г. и 14 октября 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 466 и 504. Ср. со статьей Д. Мордовцева «Русские государственные деятели» и проч. (Отечественные записки, 1868, № 8), где автор совершенно произвольно обращается с цифрами и историческими фактами, смотря по тому, какой подбор ему нужен.

604

Архимандрит Спасо-Казанский в письме к Н.Н. Бантыш-Каменскому от 24 октября 1773 г. // Гос. архив, IV, д. № 527.

605

Рапорт Брандта Военной коллегии 3 октября 1773 г. // Архив Главного штаба, кн. № 1.

606

В письме князю М.Н. Волконскому от 3 октября 1773 г. // Архив Главного штаба, кн. № 1.

607

В то время ни Пугачев, ни ближайшие его советники не находили так далеко и не помышляли о движении на Казань; они ограничивались желанием взять Оренбург.

608

Генерал Брандт не помнил точно показаний Пугачева и реку Дон смешал с рекою Кубанью. Вообще предположения его, куда двинется Пугачев, лишены всякого значения и не имеют за собой ни малейшей вероятности.

609

Большего числа войск князь Волконский отправить не мог, так как за конвоированием партий, отправляемых в Сибирь на поселение, и командированных для приема рекрут у него оставалось столько, что едва можно было занять заставы от чумы и содержать караулы в Москве.

610

Письмо князя Волконского графу Чернышеву 9 октября 1773 г. Архив Главного штаба, кн. № 1.

611

Г.Р. Державин в своих «Записках» написал, будто известие о появлении Пугачева получено было в С.-Петербурге в день свадьбы Павла Петровича 29 сентября. В 1869 г. Д. Анучин (Военный сборник, 1869, № 5) указал то число, когда узнали в Петербурге о появлении самозванца, но и до сих пор исследователи повторяют слова Державина. См., напр.: Кобеко. Цесаревич Павел Петрович, с. 111; Век, 1882, № 3, с. 343 и др.

612

К партии Орловых принадлежали граф З.Г. Чернышев, князь А.А. Вяземский, генерал-полицеймейстер, обер-прокурор Зиновьев, граф Брюс, барон Черкасов, князь Белосельский, Бецкий, Нарышкины, сенатор Елагин и большая часть сенаторов. На стороне Панина были вице-канцлер князь Голицын, фельдмаршал князь Голицын, адмирал Мордвинов, генерал Пассек и камер-юнкер Васильчиков. Граф К.Г. Разумовский и А.П. Шувалов были нейтральны.

613

См. Сочинения и письма фон Визина, изд. 1866, с. 403.

614

Сборник Императорского русского исторического общества, т. XIX, с. 376.

615

В письме от 18 августа 1773 г. // Гос. архив, VI, д. № 587.

616

Указ Сенату 22 сентября 1773 г. // Архив Сената, высочайшие повеления, кн. 135, л. 424.

617

Указ Сенату 22 сентября 1773 г. // Там же, л. 425; Соч. фон Визина, изд. 1866 г., с. 270.

618

Купленных у статского советника Швебса (4512 душ) в Смоленской губернии, Вяземского уезда, села Левшино и Дугино с деревнями, и в Псковской губернии, Полоцкой провинции, войтовства Нищанское, Лиснянское и Клещинское (там же, л. 426).

619

В Рогачевской провинции, Могилевской губернии, староство Печерское, с принадлежащими к нему угодьями (там же, л. 427 и 428).

620

Письмо Чернышева князю Волконскому и указ Военной коллегии полковнику Миллеру от 14 октября 1773 г. // Архив Главного штаба, кн. № 1.

621

Указы Военной коллегии полковнику Циплетеву, генерал-майору Потапову и князю Долгорукову от 15 октября за № 505–507 // Архив Главного штаба, кн. № 1.

622

По показанию самого Кара // Архив Сената, высочайшие повеления, кн. № 201.

623

От 17 августа 1766 г. // Архив канцелярии Военного министерства, высочайшие повеления, кн. № 56.

624

Всеподданнейший доклад Военной коллегии от 9 декабря 1771 г. // Архив Сената, высочайшие повеления, кн. № 201.

625

Указы по этому поводу генералам Брандту и Рейнсдорпу напечатаны у А.С. Пушкина (см. Пушкин А.С. Полное собрание сочинений изд. 1881 г., т. VI, ч. II, с. 178).

626

В указе генерал-майору Кару, от 14 октября 1773 г. // Архив Главного штаба, кн. № 1.

627

Предложение князя Вяземского Сенату от 15 октября 1773 г. // Архив Сената. Именные указы, кн. CXIV, л. 139.

628

В статье г. Д. Анучина «Первые успехи Пугачева» и проч. (Военный сборник, 1869, № 5, с. 148) ошибочно сказано, что получены были донесения Рейнсдорпа от 7 и 13 октября (см. Архив Главного штаба, кн. № 1, л. 82; Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. 53).

629

В рескрипте от 22 октября 1773 г.

630

Православие. Собеседник, 1859, т. II, с. 203.

631

Указ Военной коллегии князю Волконскому от 23 октября 1773 г., № 410. // Архив Главного штаба, оп. 47, кн. 53.

632

То же, полковнику Циплетеву за № 408 и кн. Долгорукову за № 409.

633

То же, Кречетникову и Каховскому за № 411, 412, 413 и 414.

634

То же, князю Орлову от 25 октября 1773 г. за № 423 и 4 ноября за № 430.

635

В Польше, в отряде генерал-поручика Бибикова, находилось 2 тысячи башкирцев, и так как в них большой надобности там не было, то еще в августе 1772 г. приказано было оставить в Польше тысячу человек, а остальных возвратить в свои дома, отправляя их партиями по триста человек со старшинами (указ Бибикову от 25 августа 1772 г. // Архив Главного штаба, оп. 47, кн. 52, л. 318).

636

Письмо князя Вяземского к Кречетникову от 22 октября 1773 г. //Архив кабинета е. и. в., особое дело о Пугачеве.

637

Указ Военной коллегии генералу Рейнсдорпу от 23 октября 1773 г., № 406.

638

Указ Военной коллегии Деколонгу 4 ноября 1773 г., № 431.

639

Выписные казаки, сказано в дневной записке Чичерина, «еще с 1746 г. из государственных крестьян учреждены были на нужный случай, а впрочем, они все в равенстве с крестьянами».

640

Дневная запись о распоряжении сибирского губернатора // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. III.

641

От 18 октября 1773 г. // Архив Главного штаба, кн. № 1.

642

В рапорте Военной коллегии от 17 октября // Архив Главного штаба, кн. № 1.

643

Рапорт Фейервара Деколонгу 13 октября 1773 г. // Там же.

644

Письмо Деколонга кн. Щербатову от 17 июня 1774 г., № 1,124. Моек. Архив Главного штаба. Оп. 47, кн. X.

645

В отряде Станиславского находились: 14-я легкая полевая команда, одна губернская и две батальонные роты и несколько казаков.

646

У Зейферта были: 10-я легкая полевая команда, одна рота тобольского батальона и несколько казаков.

647

Рапорт Деколонга Военной коллегии 9 ноября 1773 г., № 351 // Архив Главного штаба, кн. № 1.

648

Силы эти распределялись так: яицких казаков – 500, илецких – 300, из Рассыпной крепости – 40, из Нижнеозерной – 100, легкой команды, которая сдалась под Татищево, – 100, оренбургских казаков и калмыков под начальством Падурова – 600, из Татищевой сдавшихся солдат – 300, каргалинских татар – 500 и сакмарских человек – 20 (Показание Пугачева 4 ноября 1774 г.).

649

Показание Пугачева 16 сентября 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 506.

650

А не «в тех местах», как напечатано в Чтениях 1858 г.

651

Дневная записка священника Ивана Осипова // Гос. архив, VI, д. № 430.

652

Архив Главного штаба, кн. № 1. Секретные бумаги и манифесты Пугачева.

653

Рапорт Рейнсдорпа Военной коллегии от 9 октября 1773 г. // Архив Главного штаба, кн. № 1.

654

Летопись Рычкова в приложении к «Истории Пугачевского бунта» Пушкина.

655

В ордере от 8 октября 1773 г. // Архив Главного штаба, кн. № 1.

656

Рапорт Рейнсдорпа Военной коллегии от 9 октября 1773 г. // Архив Главного штаба, кн. № 1.

657

Письмо Федора Сукина петербургскому губернатору от 25 ноября 1773 г. // Рукописная книга № 559 из собрания графа Уварова.

658

В частном письме от 9 октября 1773 г. // Архив Главного штаба, кн. I,

659

По словам г. Сукина, губернатор весьма часто обходил укрепления, ободрял гарнизон и всегда являлся в самых опасных местах.

660

Рапорт Рейнсдорпа Военной коллегии 16 октября 1773 г. // Архив Главного штаба, кн. № 2.

661

Гос. архив, VI, д. № 415.

662

Предложение подполковника Росса в состоящие вверх по рекам Яику и Ую крепости от 15 октября 1773 г. // Гос. архив, VI, д. № 504.

663

Показание Пугачева 4 ноября 1774 г. // Там же.

664

Показание Зарубина (Чики) // Там же, д. № 422.

665

Коменданту Верхнеяицкой дистанции Е.А. Ступишину 7 октября 1773 г. // Там же, д. № 504.

666

Г. Анучин говорит, что казаки требовали, «чтобы привезенный ими на ружье указ Пугачева был прочитан всенародно» (Военный сборник, 1869, № 5, с. 38). В подлиннике же сказано: «везя тот запечатанный указ в показание народу наруже», то есть открыто.

667

Рапорт Корфа Рейнсдорпу 14 октября 1773 г. // Архив Главного штаба, кн. № 1.

668

Отношение Корфа дистанционным и крепостным комендантам по линии от Орской до Троицкой крепости 14 октября 1773 г. // Там же, кн. № 2.

669

Гос. архив, VI, д. № 504.

670

Показание священника села Ляховки, Петра Степанова // Там же, д. № 433.

671

Показание Сидора Колесникова 18 декабря 1773 г. // Гос. архив, VI, д. № 433.

672

Рапорт симбирского коменданта Чернышева казанскому губернатору 31 октября 1773 г.; Показание Петра Бабаева 17 декабря 1773 г. // Гос. архив, д. № 462; Показание священника Кириллы Васильева 9 декабря 1773 г. // Там же, VI, д. № 433.

673

Авзяно-Петровский железный завод назван по реке Авзяне и построен в 1753 г. Он находился от Оренбурга в 330, от города Уфы в 250 и от Табынска в 100 верстах. Сначала завод принадлежал графу А.П. Шувалову, а потом дворянину Евдокиму Демидову. К заводу было приписано: крестьян из Казанского уезда 3708 душ, из черносошных крестьян – 1002 души да собственных Демидова, переведенных из его вотчин, 274 души; всего на заводе было до 4784 душ.

674

В заголовке указа было написано: «Всем армиям государь, Российскою землею владетель, государь и великая светлость, император Российский, царь Петр Федорович, ото всех государей и государыни отменный», и проч., и проч.

675

Это тот самый Копеечкин, который во время возмущения казаков и убийства генерала Траубенберга был на стороне старшин, а потом посылаем был из Яицкого городка для поимки Пугачева пред его появлением.

676

Преображенский (Зелаирский) медеплавильный завод находился на почтовой Челябинской дороге. Завод этот построен в 1750 г. коллежским асессором Твердышевым и Мясниковым на речке Урман-Тжелаир. От этой реки он получил искаженное название Зелаирского, а по церкви, построенной во имя Преображения Господня, назван Преображенским. В заводе было 214 домов с населением в 587 душ мужского пола. Завод не имел укреплений, но укреплен был самою природой: отовсюду окружали его высокие каменные утесы (Путешествия академиков Лепехина и Фалька).

677

Рапорт коменданта Зелаирской крепости полковнику Ступишину 21 октября 1773 г. // Архив Главного штаба, кн. № 1.

678

Показание Пугачева 4 ноября 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 512.

679

Отправленные в Уфимский уезд, Верхне-Яицкую дистанцию и Илецкую защиту, лошади эти впоследствии были захвачены мятежниками.

680

Гос. архив, VI, д. № 416.

681

Показание Пугачева 4 ноября 1774 г. // Там же, д. № 512.

682

Приметы, ходившие в народе о покойном Петре III.

683

Показание Падурова 10 мая 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 506.

684

В письме Могутову от 4 ноября 1773 г.

685

В письме Бородину от 4 ноября 1773 г.

686

Архив Главного штаба, кн. II, л. 172.

687

Постановление это подписали 26 представителей от приписанных к заводу деревень // Гос. архив, VI, д. № 416.

688

Показание Хлопуши 10 мая 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 467 (13).

689

Всеподданнейшее донесение Кара 18 октября 1773 г. Грот Я.К. Материалы для истории Пугачевского бунта. Записки Академии наук, т. I, приложение.

690

Рапорт Кара Военной коллегии 21 октября из Москвы. Письмо князя Волконского графу Чернышеву от 24 октября // Архив Главного штаба, кн. I; Рапорт новгородского губернатора Сиверса Сенату 23 октября // Гос. архив, VI, д. № 504.

691

Рапорт князя Волконского Военной коллегии 28 октября 1773 г., № 19.

692

Так, 22-я легкая полевая команда, под начальством подполковника Гринева, выступила 4 ноября из Могилева; 23-я команда, под начальством подполковника Аршеневского, – 4 ноября из Полоцка; 24-я команда, под начальством Муфеля, – 3 ноября из Бобра; 25-я легкая полевая команда, под начальством премьер-майора Повало-Швейковского, – 4 ноября из Витебска, и, наконец, 6 ноября собрались в Луганской станице для следования в Царицын два эскадрона бахмутских гусар под начальством капитана Собова.

693

Постановления Ставропольской канцелярии от 2 и 19 октября 1773 г. // Гос. архив, VI, д. № 504.

694

Начинаясь у Самары, линия эта проходила чрез слободу Мочинскую, крепости Борскую, Бузулукскую, Тоцкую, Сорочинскую, Переволоцкую, Татищеву и далее к Оренбургу.

695

Дорога эта проходила чрез Кичуевский фельдшанец, Бугульму, деревню Сарманаеву и Сакмарский городок в Оренбург.

696

Сто оставшихся от гарнизонного батальона и триста армейских, пришедших из Петербурга для приема рекрут.

697

Отряд этот был под начальством поручика Красильникова и состоял из 86 человек (30 пехотных солдат, 24 конных поселян и 32 вооруженных казанских татар). Рапорт Брандта Сенату, 21 октября 1773 г.; Всеподданнейший рапорт Брандта от 27 октября 1773 г. // Гос. архив, VI, д. № 504; Военноученый архив, д. № 104 (а).

698

Рапорт Брандта Военной коллегии 6 ноября 1773 г. // Архив Главного штаба, кн. № 1, л. 206.

699

Сенату от 21 октября 1773 г. // Гос. архив, VI, д. № 504.

700

Из них 84 человека гарнизонных, 652 вооруженных поселян и 58 вооруженных татар, экономических дворцовых крестьян и дворянских людей.

701

В том числе 606 человек армейских, 901 гарнизонных и 318 вооруженных поселян, татар, крестьян и дворянских людей.

702

В том числе 646 человек гарнизонных и 203 казака // Рапорт Кара Военной коллегии 31 октября 1773 г. // Архив Главного штаба, кн. I.

703

Рапорт Кречетникова Сенату 16 ноября 1773 г. // Гос. архив, VI, д. № 504.

704

Рапорт Кара Военной коллегии 31 октября 1773 г. // Архив Главного штаба, кн. I.

705

От 31 октября // Грот Я.К. Записки Академии наук, т. I, приложение 22.

706

Рапорт Симонова генералу Брандту 10 ноября 1773 г.; Рапорт его же Сенату 21 ноября 1773 г. // Гос. архив, VI, д. № 504.

707

В письмах графу З.Г. Чернышеву и князю А.А. Вяземскому от 31 октября 1773 г. Письма эти дословно одного и того же содержания.

708

В рапорте Военной коллегии от 2 ноября 1773 г. // Архив Главного штаба, кн. I.

709

Всеподданнейший рапорт Кара от 31 октября 1773 г. // Грот Я.К. Записки Академии наук, т. I, приложение 22.

710

В 1862 г. были напечатаны Я.К. Гротом «Материалы для истории Пугачевского бунта» (Записки Академии наук, т. I), из которых видно, какими силами располагал Кар. Тем не менее в 1866 г. Д. Мордовцев писал (Вестник Европы, 1866, т. I, с. 330), что у Кара была уже не одна негодница, не одни срамцы и скареды, но правильно организованное войско. Д. Мордовцев привел также предание о встрече Кара с Пугачевым, тогда как Пугачев никогда с Каром не встречался и был в то время под Оренбургом.

711

В письме от 6 ноября 1773 г. // Архив Главного штаба, кн. I, с. 212; Военный сборник, 1869, № 5, с. 179.

712

В рапорте Военной коллегии от 6 ноября 1773 г. // Грот Я.К. Записки Академии наук, т. I, приложение 24.

713

Рапорт Кара Военной коллегии 11 ноября 1773 г. // Грот Я.К. Записки Академии наук, т. I, приложение 27; Письмо генерал-майора Фреймана Кречетникову 22 ноября 1773 г. // Гос. архив, VI, д. № 504.

714

В том числе больных и ознобленных было 23 человека. Рунич в своих «Записках» (Русская старина, 1870, т. II, с. 213) ошибается, говоря, что на помощь Кару пришел весь 2-й гренадерский полк. Затем весь рассказ автора «Записок» о действиях Кара не имеет никакой достоверности. То же самое можно сказать и о «Записках» майора Пекарского, помещенных в «Москвитянине» (1841 г., ч. III, с. 448).

715

Гос. архив, VI, д. № 427.

716

Показание Пугачева 4 ноября 1774 г. // Там же, д. № 512.

717

Показание Пугачева 4 ноября 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 512. Показание Швановича 17 мая 1774 г. // Там же, д. № 506.

718

См. рапорт генерала Брандта Военной коллегии 16 ноября 1773 г. // Архив Главного штаба, кн. I, л. 297.

719

Впоследствии получено было сведение, что курьер этот был захвачен мятежниками. См. рапорт Кара Военной коллегии от 15 ноября 1773 г. // Там же, л. 311.

720

Федор Сукин в письме петербургскому губернатору от 25 ноября 1773 г. // Рукописная книга из собрания графа А. Уварова, № 559.

721

В допросах Пугачева (Чтения, 1858, кн. II, с. 26) ошибочно напечатано «у Маниной горы».

722

Показания Пугачева 4 ноября 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 512.

723

Показания Пугачева 4 ноября 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 512.

724

Показание подпрапорщика Ставропольского батальона Григория Аверкиева 5 февраля 1774 г. Показание оренбургского войска хорунжего Родиона Чеботарева, показание симбирского батальона солдата Савина Степанова 14 ноября 1773 г. // Гос. архив, VI, д. № 432, 436, 504; Архив Главного штаба, кн. I, с. 472. В «Истории Пугачевского бунта» А.С. Пушкина многие эпизоды написаны по рассказам и преданиям, а потому неверно. Падуров не являлся к Чернышеву и не вел отряда. Капитан Калмыков был действительно повешен (см. соч. Пушкина, т. VI, с. 118, примеч. 45) и никто не делал, как говорит автор «Истории Пугачевского бунта», из калмыцкого старшины капитана Калмыкова.

725

В письме от 1 декабря 1773 года. «Восемнадцатый век» П. Бартенева, кн. I, с. 102. Письмо это напечатано в «Москвитянине» (1845, № 9), но с пропусками и неверно помечено 2 декабря. О роде Чернышевых см.: Исторические замечания // Русский архив, 1865, с. 334.

726

Показания Пугачева 16 сентября 1774 г. Чтения, 1858, кн. II, с. 27.

727

Рапорт капитана Ружевского Рейнсдорпу от 16 ноября 1773 г. // Гос. архив, VI, д. № 504.

728

Письмо Рейнсдорпа генерал-майору Кару 13 ноября 1773 г. // Там же.

729

В том числе 1418 солдат и 1077 казаков.

730

Письмо Рейнсдорпа генералу Кару от 13 ноября 1773 г.

731

Письмо Федора Сукина петербургскому губернатору 25 ноября 1773 г. // Рукописная книга из собрания графа А. Уварова, № 559.

732

Показания хорунжего Р. Чеботарева // Гос. архив, VI, д. № 432.

733

Архив Главного штаба, кн. II, л. 175.

734

В Оренбургской крепости находилось годных для действия в поле: регулярного войска 2819 человек и иррегулярного 450 человек. Сверх того, инвалидов, больных, бесконных казаков и татар состояло 1422 человека. Назначая этих последних собственно для защиты крепости, оренбургский губернатор находил необходимым прибавить к ним, по числу семи дистанций обороны, 910 человек и для внутренних караулов в крепости оставить 461 человека. За выделом этих 1371 человека у него оставалось для действий в поле 1448 человек регулярных и 450 иррегулярных, всего 1898 человек. С этим отрядом генерал-поручик Рейнсдорп не признавал возможным перейти в наступление и разогнать толпу Пугачева, более потому, что, не имея обоза, был прикован к крепости.

735

Письмо Рейнсдорпа генералу Кару от 17 ноября 1773 г. // Гос. архив, VI, д. № 504.

736

Рапорт Симонова Сенату 23 ноября 1773 г. // Архив Главного штаба, кн. I, с. 470.

737

Показание Хлопуши 10 мая 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 467 (13).

738

Там же, д. № 505 (2).

739

Показание Пугачева 4 ноября 1774 г.; Показание Хлопуши 10 мая 1774 г.; Показание Зарубина (Чики) // Гос. архив, VI, д. № 422, 467 и 512. Впоследствии Антипов оказал большие услуги самозванцу. 25 декабря 1773 г. он доставил в Берду секретную гаубицу и приступил к отливке нескольких новых. 27 января 1774 г. Антипов прислал мортиру и единорог. В марте 1774 г. ему приказано было, «для необходимой общественной надобности», отлить 1500 ядер обыкновенных и 500 «с ушками чиненых» (Гос. архив, VI, д. Ко 508).

740

Казаки Овчинников, Лысов, Шигаев, Витошнов, татарин Идорка и другие.

741

Показание сотника Белоносова // Архив Главного штаба, кн. II, л. 380.

742

Рапорт Демарина графу П.И. Панину 8 декабря 1774 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 27, кн. 502, л. 58 (см. также: Оренбургские ведомости, 1869, № 26–28).

743

Показание сотника Ивана Белоносова // Архив Главного штаба, кн. II, л. 380.

744

Рапорт Демарина графу П.И. Панину 8 декабря 1774 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 27, кн. 502, л. 58. Рапорт его же генералу Деколонгу 23 ноября 1773 г. // Архив Главного штаба, кн. II, л. 133; Летопись Рычкова в приложении к «Истории Пугачевского бунта» А.С. Пушкина, изд. 1881 г., т. VI, с. 312.

745

Показание Пугачева и Хлопуши // Гос. архив, VI, д. № 467 и 512.

746

При выступлении из Тобольска в каждой из гарнизонных рот было по 122 человека строевых и по 5 нестроевых, а в губернской – 127 строевых и 5 нестроевых. Рапорт сибирского губернатора Чичерина Военной коллегии 27 октября 1773 г. // Архив Главного штаба, кн. I, л. 459.

747

Показание капрала Ивана Кайгородова // Архив Главного штаба, кн. II, л. 377.

748

Показание гренадера Ивана Ахлестина (у г. Анучина неверно «Ахлестышева») 2 декабря 1773 г. // Там же, л. 387.

749

Показание фурьера Степана Панова // Архив Главного штаба, кн. II, л. 375.

750

«С побитых людей, – показывал сотник Яков Сутормин, – как со своих, так и с наших, он, злодей Пугачев, одежду всю приказывает снимать и на оных ничего не оставлять, и все мертвые тела валяются в крепости и за оной безо всякого прибору…» // Архив Главного штаба, кн. II, л. 383.

751

Там же, л. 383.

752

Там же, л. 384.

753

Рапорт Станиславского Рейнсдорпу от 4 декабря // Летопись Рычкова, в приложении к «Истории Пугачевского бунта» А.С. Пушкина, изд. 1881 г., т. VI, с. 318.

754

Третья легкая полевая команда находилась еще в походе. См. рапорт Деколонга от 14 декабря // Военно-ученый архив, д. № 104 (А), л. 101.

755

Письмо Деколонга Чичерину 12 декабря 1773 г. Московский архив Главного штаба, оп. 47, дело о Пугачеве, кн. III // Рапорт Деколонга Военной коллегии 14 декабря 1773 года // Архив Главного штаба, кн. II, л. 358.

756

В письме, от 14 декабря 1773 г., кн. II, л. 359.

757

Журнал о происшествиях в городе Уфе // Архив Главного штаба, оп. 47, дело о Пугачеве, кн. IV.

758

Архив Главного штаба, кн. II, л. 347.

759

Тот самый Пекарский, записка которого напечатана в «Москвитянине» (1841, ч. III).

760

Журнал о происшествиях в городе Уфе.

761

Гос. архив, VI, д. № 410.

762

Показание Зарубина (Чики) // Гос. архив, VI, д. № 422.

763

В подчинении бузулукского коменданта находились крепости: Сорочинская, Тоцкая, Елшанская, Борская и Красно-Самарская, в коих регулярных войск вовсе не было, а были одни казаки под начальством атаманов.

764

Рапорт подполковника Вульфа Брандту 6 ноября 1773 г. // Гос. архив, VI, д. № 433.

765

Зверев заведовал всем письмоводством, а Куклин – провиантом, денежною казной, питейным и соляным сбором.

766

Показание Зверева 31 октября 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 437; Показание подполковника Вульфа 29 января 1775 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 94, св. 17, д. № 23. По определению Военной коллегии 31 марта 1775 г., подполковник Вульф «за презрительную робость», как происходящий из курляндских мещан, был исключен из службы и вместе с женой выслан за границу.

767

Показание сержанта Ивана Зверева 31 октября 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 437.

768

Рычков П.И. Осада Оренбурга. См. Сочинения Пушкина, т. VI, изд. 1881 г., приложение, с. 297.

769

От 25 ноября 1773 г. Пекарский. Жизнь Рычкова, с. 136.

770

Рычков П.И. Осада Оренбурга. Соч. Пушкина, т. VI, приложение, с. 308.

771

Рапорт Рейнсдорпа Военной коллегии 25 ноября 1773 г. // Архив Главного штаба, кн. II, л. 169.

772

См. т. I, гл. 8.

773

Показание Афанасия Перфильева 12 сентября 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 425.

774

Паспорты эти были следующего содержания: «Объявитель сего черкес (Афанасий Перфильев или Петр Герасимов) отправлен из С.-Петербурга в Казань, к генералу-ашнефу и казанскому губернатору фон Брандту, того ради по тракту сему, на заставах и в городах имеющимся начальникам везде пропущать без задержания, а что по прошествии положенного времени явиться ему у меня (князя Вяземского), в том обязан подпискою. В верность сего дан ему сей паспорт за подписанием руки моей и с приложением обыкновенной печати».

775

Билеты были такого содержания: «По высочайшему ее императорского величества соизволению, Правительствующего сената из Тайной экспедиции дан сей билет войска яицкого сотнику Ивану Герасимову (в другом казаку Савелью Плотникову) для того, чтоб жить ему до указу здесь в С.-Петербурге, у кого и где пожелает. Буде же по какому-либо делу, в какое судебное место потребен будет, но однако ж его, когда он сей билет покажет, никуда не брать, а что он потребен в какое присутственное место, о том тотчас объявить генерал-прокурору, откуда и резолюция дана быть имеет. До будущего же о нем определения являться ему в Тайной экспедиции каждую неделю один раз, а потому, где он жительство будет иметь, объявить и без указу из Петербурга никуда не отлучаться и без объявления квартиры своей не переменять».

776

То есть в Военную коллегию, которой подчинены были казаки во всех отношениях.

777

Гос. архив, VI, д. № 414 и 415.

778

В письме князю Вяземскому от 30 ноября 1773 г. // Гос. архив, VI, д. № 414 и 415.

779

Письмо генерал-поручика Брандта князю А.А. Вяземскому от 29 декабря 1773 г. // Там же, д. № 414.

780

Впоследствии пропал без вести в сражении под Черным Яром.

781

В состав этого полка входили оренбургские, самарские, красногорские, дубовские и бердинские казаки, всего до 800 человек (Показание Падурова 10 мая 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 506).

782

Показание Наума Калмыкова. Там же, д. № 437.

783

Показание Максима Шигаева 8 мая 1774 г. // Там же, д. № 506. А.С. Пушкин ошибается, говоря, что полки имели одинаковый состав в 500 человек каждый и что жалованье получали одни яицкие казаки. Жалованье выдавалось всем, но не аккуратно, а когда были деньги.

784

Сам Пугачев показывал, чтоб это время у него было до 12 тысяч человек. В допросах Пугачева (Чтения, 1858 г., кн. 2, с. 25) все цифры неверны и самый текст напечатан с искаженной рукописи.

785

Показание ссыльного Семена Демидова // Гос. архив, VI, д. № 467 (13).

786

Показание подпрапорщика Ставропольского батальона Григория Аверкиева 5 февраля 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 436.

787

Показание Астафия Долгополова // Там же, д. № 435.

788

Всеподданнейший рапорт Оренбургской секретной комиссии 21 мая 1774 г. // Там же, д. № 508 (2).

789

Показание Пугачева 4 ноября 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 512.

790

Всеподданнейший рапорт Оренбургской секретной комиссии 21 мая 1774 г. // Там же, д. № 508 (2).

791

Ни Белобородов, ни Падуров, как говорит Пушкин, не находились в составе Военной коллегии.

792

Показание Горшкова 8 мая 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 506.

793

В показании от 27 октября 1774 г. // Там же, д. № 505.

794

Показание ясашного крестьянина Богорусланской слободы Гаврилы Давыдова 17 апреля 1774 г. // Там же, д. № 431.

795

Показание Творогова 27 октября 1774 г. // Там же, д. № 505.

796

Показание Горшкова 8 мая 1774 г. // Там же, д. № 506.

797

Показание Максима Шигаева 8 мая 1774 г. // Там же. Этот Давилин впоследствии пропал без вести в сражении под Черным Яром.

798

Там же, д. № 512.

799

Показание прапорщика 2-го гренадерского полка Михаила Швановича 17 мая 1774 г. // Там же, д. № 506. Ср.: Русская старина, 1870 г., т. II, с. 418. Память изменила рассказчику, и он передал факт неверно.

800

Показание солдата ставропольского батальона Наума Калмыкова // Гос. архив, VI, д. № 437.

801

29 августа 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 506.

802

Показание Горшкова 8 мая 1774 г. // Там же.

803

Реестр, коликое число послано кусу к его императорскому величеству, а именно: сахару три головы, винограду бочонков два, рыбы свежей: осетр один, севрюга одна, белорыбица одна, севрюг провесных две, ягод изюмных небольшое число, завернутое в бумажке, Сорочинского пшена небольшое число, водки сладкой, сургуча в завернутой бумажке два пучка, бумаги писчей одна стопа, сотов три гнезда, гусей четыре гнезда, уток четыре гнезда, масла коровьего одна кадка, рюмок хрустальных одна пара, стопа хрустальная одна с покрышкой, маку фунтов с десять // Гос. архив, VI, д. № 512.

804

Показание Козьмы Фофанова 7 декабря 1774 г. // Там же.

805

Показание Зарубина (Чики), Почиталина и других.

806

Показание Хлопуши 10 мая 1774 года; Показание Зарубина (Чики); Показание Максима Горшкова 8 мая 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 422, 407 (13) и 506.

807

Показание подпрапорщика Аверкиева 5 февраля 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 436.

808

Показание Ивана Почиталина 8 мая 1774 г. // Там же, № 506.

809

Гос. архив, VI, д. № 512 (1).

810

Показание Перфильева от 12 сентября 1774 г.; Показание Пугачева от 4 ноября 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 425 и 512.

811

Летопись Рычкова. См. Сочинения Пушкина, т. VI, изд. 1881 г., приложение, с. 317.

812

В отношении Деколонгу от 10 декабря 1773 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 47, ч. VI.

813

Генерал-поручику Брандту от 22 декабря 1773 г. // Там же.

814

В письме от 11 ноября 1773 г. // Записки Академии наук, т. I, приложение, с. 31.

815

В письме от 11 ноября 1773 г. // Записки Академии наук, т. I, приложение, с. 31.

816

Рапорт генерал-майора Кара Военной коллегии от 15 ноября 1773 г. // Архив Главного штаба, кн. I, л. 312.

817

В письме от 11 ноября 1773 г. // Записки Академии наук, т. I, приложение, с. 31.

818

В письме Кару от 25 ноября 1773 г. // Грот Я.К. Записки Академии наук, т. I, приложение, с. 32.

819

Рапорт Кара Военной коллегии от 18 ноября 1773 г. // Архив Главного штаба, кн. I, с. 309.

820

Архимандрит Спасо-Казанский, в письме от 14 ноября 1773 г. // Гос. архив, VI, д. № 527.

821

Увещание начинается словами: «Долг пастырского нашего звания» и проч. Оно напечатано сначала в «Казанских губернских ведомостях» (1844, № 37), потом в Чтениях Московского общества истории и древностей (1860, кн. II, с. 83) и, наконец, в «Вятских епархиальных ведомостях» (1863, № 22). В «Казанских ведомостях» и Чтениях неверно обозначено октябрь 1773 г., а в «Вятских ведомостях» ни месяц, ни год не обозначены.

822

В звании архиепископа С.-Петербургского. Подробности об этом см. в статье «Преосвященный Вениамин, митрополит Казанский и Свияжский», свящ. Архангельского (Странник, 1866, № 1).

823

Бантыш-Каменскому в письме от 14 ноября 1773 г. // Гос. архив, VI, д. № 527.

824

Рапорт Брандта Военной коллегии от 16 ноября // Архив Главного штаба, кн. I, л. 297.

825

В рапорте Военной коллегии от 21 ноября 1773 г. // Архив Главного штаба, кн. I, л. 299.

826

Письмо Кречетникова князю Вяземскому от 10 декабря 1773 г. // Архив Кабинета е. и. в. Особое дело о Пугачеве.

827

В это время в отряде Фреймана находилось: штаб– и обер-офицеров – 34; унтер-офицеров – 36, капралов – 58, цирюльников —9, музыкантов – 29, рядовых – 1418 и мастеровых 13, всего 1597 человек. Казаков поселенных и экономических крестьян – 130, башкирцев и мещеряков – 1236 человек. При отряде находилось 8 орудий и 22 зарядных ящика.

828

Письмо Кара графу З.Г. Чернышеву 21 ноября 1773 г. // Записки Академии наук, т. I, приложение 34.

829

Рапорт Кара Военной коллегии 21 ноября // Архив Главного штаба, кн. I, с. 310.

830

Письмо графа Чернышева князю Волконскому 25 ноября 1773 г. // Там же, с. 228.

831

От 30 ноября // Записки Академии наук, т. I, приложение 36. Подпись под этим письмом следует читать не «Бибиков», а «Волконский».

832

От 19 ноября 1770 г. // Архив Сената. Высочайшие повеления, кн. № 130.

833

В письме от 30 августа 1773 г. // Гос. архив, VI, д. № 587.

834

От 25 сентября 1773 г. // Восемнадцатый век, изд. П. Бартенева, кн. I, с. 96.

835

В письме от 9 сентября // Восемнадцатый век, изд. П. Бартенева, кн. I.

836

В письме от 2 декабря 1773 года // Восемнадцатый век, изд. П. Бартенева, кн. I, с. 103.

837

В письме князю Волконскому от 7 декабря // Там же. Письмо это напечатано с пропусками в «Москвитянине» (1845, № 9), и притом неверно означено от 3 декабря.

838

От 1 декабря 1773 года // Там же, с. 102.

839

В указе от 30 декабря 1773 г. // Московский архив Главного штаба. Секретная оп. 47, кн. 53, л. 252.

840

Графу Чернышеву в собственноручной приписке к письму от 20 ноября 1773 г. // Архив Главного штаба, кн. I, л. 227.

841

Письмо князя Волконского графу Чернышеву 21 ноября 1773 г. // Архив Главного штаба, кн. I, л. 229.

842

В письме от 23 ноября 1773 г. // Восемнадцатый век, изд. П. Бартенева, кн. I, с. 100.

843

В понедельник, 25 ноября 1773 г. // Сборник Императорского русского исторического общества, т. XIII, с. 367.

844

Графу Суффольку, от 29 ноября 1773 г. // Сборник Императорского русского исторического общества, т. XIX, с. 319. В этом письме вместо фамилии Бауэра следует читать: Кар.

845

В письме от 1 декабря 1773 г. // Восемнадцатый век, кн. I, с. 102.

846

Указ Военной коллегии генерал-фельдмаршалу графу Разумовскому 27 ноября 1773 г. // Архив Главного штаба, кн. I, л. 231.

847

Указ Военной коллегии князю Г.Г. Орлову 27 ноября 1773 г. // Там же, л. 233.

848

Тоже генералу Романиусу 27 ноября // Там же, л. 238.

849

Напечатан в Чтениях Московского общества истории и древностей (1860 г., кн. II, с. 72). У Пушкина (т. VI, с. 186, изд. 1881 г.) и в Приложении к Запискам о жизни и службе Бибикова. В последних двух изданиях манифест ошибочно отнесен к 23 декабря. Он подписан и напечатан 29 ноября 1773 г.

850

При этом генерал-прокурор князь А.А. Вяземский писал главнокомандующему в Москве князю М.Н. Волконскому: «Ее императорское величество Высочайше указать соизволила, чтобы ваше сиятельство приказали, с приложенного при сем печатного манифеста, церковными литерами напечатать в московской синодальной типографии 1205 экземпляров, наблюдая, чтоб оное было секретно, и по напечатании прислать сюда пять экземпляров, а остальные, никуда не употребляя, хранить за печатью до особого об оных повеления» (Письмо князя Вяземского Волконскому от 5 декабря 1773 г. // Архив кабинета его величества).

851

В собственноручном письме от 20 ноября 1773 г., из Саратова.

852

Гос. архив, VI, д. № 485.

853

Собственноручная записка императрицы от 10 декабря // Архив Канцелярии военного министерства, высочайшие повеления, кн. № 51.

854

См.: Славянин, 1828, т. V.

855

Архив Гос. совета, т. I, с. 252.

856

Указ, данный Военной коллегии 17 июля 1773 г. // Архив Канцелярии военного министерства, высочайшие повеления, кн. № 33/49; Указы коллегии графу Румянцеву, Бибикову и Романиусу от 18 июля, за № 246, 247 и 253. Московский Архив Главного штаба, оп. 47, кн. 53, л. 118. Протоколу Гос. совета 15 июля дана настолько неточная редакция, что из него можно заключить, будто в Польше только и оставалось войск, что один легион и две легкие полевые команды. Такою редакцией протокола введен в заблуждение и Д. Анучин, автор монографии «Действия Бибикова в пугачевщину» (см. Русский вестник, 1872, т. XCIX., с. 461).

857

См. Записки о жизни и службе А.И. Бибикова, изд. 1865, с. 79 приложение.

858

Указ Военной коллегии Бибикову 20 августа 1773 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. 53, л. 147. Эпизод этот у Рунича рассказан неверно (см. Русская старина, 1870, т. II, с. 131).

859

Подробности о назначении А.И. Бибикова, рассказанные Г.Р. Державиным (см. его Сочинения, т. VI, с. 462) и другими авторами (см. Анучин Д. Русский вестник, 1872, № 6, с. 462; Записки о жизни и службе А.И. Бибикова, с. 108 и пр.) надо отнести к числу вымыслов.

В среду 13 ноября 1773 г. императрица уехала в Царское Село на охоту, для стреляния тетеревов, и оставалась там до 25 ноября. 17 ноября, в воскресенье, и 24 ноября, в день тезоименитства Екатерины II, А.И. Бибиков был приглашен к высочайшему столу. В этот день, надо полагать, и было ему объявлено новое назначение, потому что на следующий день императрица, в приведенном нами выше письме, сообщала об этом С.М. Козьмину. 30 ноября был действительно бал при дворе, по случаю кавалерского праздника Св. Андрея Первозванного, но из камер-фурьерского журнала видно, что А.И. Бибиков на этом бале не был.

860

Бибикову в рескрипте от 29 ноября 1773 г. // Сборник Императорского исторического общества, т. XIII, с. 367. См. также Приложение к «Запискам академии», т. I, 38.

861

Открытый указ 29 ноября, об оказании Бибикову всеми начальниками и подданными повиновения и содействия // Сборник Императорского исторического общества, т. 13, с. 371.

862

Указы Военной коллегии полковым командирам от 30 ноября 1773 г.

863

Указ Военной коллегии от 7 декабря 1773 г., № 544.

864

Предписания полковым командирам // Архив Главного штаба, кн. I, л. 295.

865

Архив Сената, высочайшие повеления, кн. 135, л. 573. В т. XIII Сборника Императорского русского исторического общества записка императрицы к князю Вяземскому ошибочно отнесена к январю 1774 г.

866

В указе Военной коллегии от 30 ноября 1773 г. // Московский Архив Главного штаба, рекрутская экспедиция, оп. 28, св. 484, № 9575.

867

Постановление Военной коллегии 27 февраля 1774 г. // Там же, св. 484.

868

Высочайший указ казанскому губернатору 30 ноября 1773 г.

869

В указе от 29 ноября 1773 г. // Архив Главного штаба, кн. I, л. 250.

870

Указ Военной коллегии фельдмаршалу графу Разумовскому 4 декабря 1773 г. // Там же, л. 422.

871

Протокол Гос. совета 28 ноября 1773 г. // Архив Гос. совета, кн. I, с. 444.

872

Вторым гренадерским (1552 строевых) и Владимирским пехотным (955 строевых) полками, Изюмским гусарским (703 строевых) и Архангелогородским карабинерным (859 строевых). В статье Д. Анучина «Действия Бибикова в Пугачевщину» приведены иные цифры численности полков. Разница происходит от того, что он приводит весь списочный состав полков, а здесь приведены только те чины, которые могли выйти в строй.

873

К половине ноября состояло: в 22-й легкой полевой команде 368 человек строевых и 60 драгун; в 23-й – 371 человек строевых и 60 драгун; в 24-й – 366 строевых и 62 драгуна; в 25-й команде – 371 человек строевых и 60 драгун // Архив Главного штаба, кн. I, л. 314, 391, 436 и 513.

874

К 26 ноября в отряде Фреймана было: пехоты 1288 человек строевых, 234 казака и 631 башкирец, а за побегом башкирцев к 10 декабря состояло: пехоты 1293 строевых, 270 казаков и 191 башкирец – всего 1754 человека // Там же, л. 104 и 325.

875

В отряде Деколонга состояли: две легкие полевые команды, одна губернская и три гарнизонные роты тобольских батальонов и 150 казаков. Указы Военной коллегии генералам Фрейману и Деколонгу 30 ноября 1773 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. 53.

876

В письме от 29 ноября 1773 г. // Архив Главного штаба, кн. I, л. 295.

877

В своем показании.

878

От 9 декабря 1773 г. // Гос. архив, VI, д. № 504.

879

Во всеподданнейшем рапорте от 27 мая 1774 г.

880

В письме Н.Н. Бантыш-Каменскому от 28 ноября 1773 г. // Гос. архив, VI, д. № 527.

881

Письмо П. Любарского Н.И. Бантыш-Каменскому от 5 декабря 1773 г. // Там же.

882

От 30 ноября 1773 г. // Рукописная книга из собрания графа Уварова, № 559.

883

Рапорт полковника Симонова Сенату 3 декабря 1773 г. // Гос. архив, VI, д. № 504; Рапорт князю Вяземскому от главного смотрителя Ахтубенских шелковых заводов Рычкова от 23 декабря 1773 г. // Архив кабинета его императорского величества.

884

Рапорты Симонова Сенату 20 и 24 ноября 1773 г. // Гос. архив, VI, д. № 504.

885

Письмо Симонова Нуралы-хану 24 ноября 1773 года // Там же.

886

Рапорт Циплетева Военной коллегии 14 января 1774 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. III.

887

В собственноручном письме князю А.А. Вяземскому от 18 января 1774 г.

888

Показание Ивана Почиталина 8 мая 1774 г.; Показание Максима Горшкова 8 мая 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 506. Манифест этот был признан сообщниками самозванца написанным столь удачно, что впоследствии, когда нужно было издать манифест, то его переписывали, проставляли месяц, число и рассылали. Так под этим манифестом были подписаны числа: 2, 7, 13, 17 и 18 декабря 1773 г., 14 апреля и 23 июня 1774 г.

889

Это единственный манифест, под которым нам пришлось видеть иноязычную подпись (см. Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. III). Манифест этот напечатан в «Русской старине» (1875, т. XIII, с. 273), но с изменениями.

890

Рапорты Фегезака Военной коллегии от 15 декабря 1773 г. и 13 января 1774 г. // Архив Главного штаба, кн. II, л. 254; Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. VI.

891

Показание сержанта Ивана Зверева 31 октября 1774 г.; Показание священника Андрея Иванова 13 января 1774 г.; Рапорт Арапова пугачевской коллегии от 27 декабря // Гос. архив, VI, д. № 437, 438 и 512. В статье «Действия Бибикова в Пугачевщину» о капитане Балахонцеве встречается противоречивое изложение (ср. Русский вестник, 1872, № 6, с. 494; № 7, с. 20).

892

В указе от 21 декабря 1773 г. // Гос. архив, VI, д. № 420.

893

Ныне пригород Мензелинского уезда, Уфимской губернии.

894

Показания подпрапорщика Буткевича, капитана Мертвецова и священника Прокофия Андреева // Гос. архив, VI, д. № 434. Московский Архив Главного штаба, оп. 94, св. 17, д. № 15. За эти преступления, по приговору Военной коллегии, майор Лопатин и капитан Мертвецов, по лишении чинов и прав состояния, были сосланы в каторжную работу в Азов, а капитан Савинич умер ранее приговора.

895

В рапорте Военной коллегии от 7 декабря 1773 г. // Архив Главного штаба, кн. II, л. 16.

896

Объявление Исетской провинциальной канцелярии 3 декабря 1773 г.

897

Пермские Губернские ведомости, 1864, № 22.

898

Построенный на реке Юге, в 57 верстах от города Кунгура.

899

Аннинский или Бабкинский завод построен на реке Бабке, впадающей в Сылву.

900

Гос. архив, VI, д. № 416.

901

Подписка, данная Ситниковым Батыркаю Иткину 30 декабря 1773 г. // Гос. архив, VI, д. № 416.

902

Показание Зарубина (Чики); Показание священника Андрея Иванова 22 июня 1775 г.; Показание Ильи Ульянова в августе 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 416, 465 и 506.

903

Прошение Саткинского завода от б декабря 1773 г., подписанное священниками и крестьянами // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. III.

904

В указе Чернышеву (Зарубину) от 20 декабря 1773 г. // Гос. архив, VI, д. № 420 и 512.

905

Повеление Зарубина села Ильинского казаку Андрею Носкову 10 января 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 422.

906

Там же.

907

Повеление графа Ивана Никифоровича Чернышева, села Ильинского казаку Андрею Носкову 10 января 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 422.

908

Показание священника Данилы Иванова 19 февраля 1774 г. // Там же, д. № 426.

909

Показание поручика Пироговского; Показание священника Данилы Иванова // Там же, д. № 426 и 440.

910

Наставление Зарубина Сарапульского заказа села Березовки священнику Даниле Иванову от 3 января 1774 г. // Гос. архив. VI, д. № 426.

911

В Государственном архиве сохранилась расписка Зарубина в получении этих денег от надзирателя Ижевского завода Губанова и его помощника Киселева.

912

Рапорт главного командира Гороблогодатских и Камских заводов Венцеля от 16 января // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. VI.

913

Показание казака Дупленкова, представленное Пермскою канцелярией Бибикову 19 февраля 1774 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. VI.

914

Исетскую провинцию составляли Зауральская Башкирия и дистрикты (уезды): Исетский (Челябинский тож), Шадринский, Окуневский и Курта-мышский.

915

В Пермском сборнике (1860, кн. II, с. 13) Батыркай наименован Ишкиневым, а в допросах он именуется Ишкиным.

916

Иван Наумов Белобородов происходил из крестьян села Медянки, приписанного к медеплавильному заводу Осокина, находившемуся в Кунгурском уезде. В 1759 г. Белобородов был сдан в солдаты, служил сначала в Выборгском артиллерийском гарнизоне, а потом на Охтенском пороховом заводе близ Петербурга. Не желая служить, «начал притворно хромать правою ногой», отправился в лазарет и лежал в нем полгода. Уволенный в 1766 г. в отставку по болезни на собственное пропитание, Белобородов женился и поселился в селе Богородском Кунгурского уезда, где торговал медом и другими товарами.

917

Рапорт кунгурского магистрата Бибикову 14 марта 1774 г., № 208 // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. VII.

918

Пермский сборник, 1860 г., кн. II, отд. I, с. 10.

919

Рапорт кунгурского магистрата казанскому губернатору // Там же, с. 13.

920

В заголовке его было написано: «Великим Богом моим на сем свете я, великий государь император Петр Феодорович, из потерянных объявился, своими ногами всю землю исходил. Божиею милостию, мы, великий государь Петр Феодорович, самодержец верноподданным рабам всякого звания и чину. Я подлинный император Петр Феодорович государь, своим языком именной указ на всю Россию публикую, кто моего указу не слушает и проч., и проч., и проч.».

921

Рапорт капитана Бутримовича Пермской провинциальной канцелярии 4 января 1774 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. VII. В Пермском сборнике (1860, кн. II) сказано, что Батыркай отправил в Кунгур священников Федора Иванова и Ивана Лукина, но откуда взято это сведение – неизвестно.

922

Рапорт Пермской провинциальной канцелярии Брандту от 6 января 1774 г. // Там же, кн. VI.

923

Письмо Попова воеводе Миллеру от 29 декабря 1773 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. III.

924

В сообщении от 30 декабря 1773 г. «Сборник материалов, относящихся к Пугачевскому бунту в пределах Пермской губернии» Василия Шишонко // Рукой. Императорского русского исторического общества.

925

Письмо Попова Миллеру от 31 декабря 1773 г. // Рукопись В. Шишонко.

926

От 6 января 1774 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. III.

927

Рапорт секунд-майора Попова Военной коллегии от 10 января 1774 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. III; Рапорт Пермской провинциальной канцелярии Брандту от 10 января // Там же, кн. VI.

928

Рапорт майора Попова Военной коллегии, от 12 января 1774 г. // Там же, кн. III. Журнал прокурора Филиппа Попова: «Каким образом сего 1774 года злодейская башкирская и прочих народов толпа делала на город Кунгур нападение» (Архив кабинета е. и. в.).

929

Рапорт секунд-майора Попова казанскому обер-коменданту Лецкому 18 января 1774 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. VI.

930

Некоторые сведения о деятельности Салавата Юлаева, впрочем не вполне достоверные, можно найти в «Оренбургских ведомостях» (1874, № 4).

931

Увещание от 19 января 1774 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. VI.

932

Рапорт Пермской провинциальной канцелярии А.И. Бибикову от 19 января 1774 г. // Там же.

933

Увещание Кузнецова от 20 января 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 512.

934

Журнал Пермской провинциальной канцелярии, представленный А.И. Бибикову 26 января 1774 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. VI.

935

Пермский сборник, 1859, кн. I, с. 48.

936

От 28 декабря 1773 г., из Челябинска.

937

Такой же участи подверглись регистратор Колесников и жившая у Веревкина сестра бывшего челябинского прокурора, Анна Алексеевна Благово. Вдова прокурора Гуляева была избита, но оставлена в доме Веревкина.

938

Рапорт Веревкина Чичерину 5 января; Рапорт Чичерина Военной коллегии 9 января; Показание посадского Петра Чебыкина 6 января // Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. III и VI.

939

Чтения в Обществе истории, 1859, кн. I, смесь, с. 22.

940

Сибирскому губернатору Чичерину от 7 января // Там же, ч. VI.

941

Ср.: Пермский сборник, 1859, кн. I, с. 50.

942

Московский архив Главного штаба, оп. 47, кн. III.

943

Гос. архив, VI, д. № 485; Русская старина, 1875, т. XIII, с. 276.

944

Экстракт происшествий в Челябинске, представленный Веревкиным Бибикову и Сенату // Гос. архив, VI, д. № 485 и 504. Невзоров был тотчас же подвергнут допросу с пристрастием и чрез 15 часов от плетей и полученных ран умер. В статье «Действия Бибикова в Пугачевщину» (Русский вестник, 1872, № 7, с. 43) рассказ о Невзорове неточен.

945

Показание крестьян Семена Никушкина и Матвея Чулкова 13 января 1774 г. // Архив Синода, д. № 30.

946

В рапорте от 18 января 1774 г. // Гос. архив, VI, д. № 504.

Content

Николай Дубровин
Пугачев и его сообщники. Эпизод из истории царствования императрицы Екатерины II. Tом 1. 1773 год

Предисловие

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Примечания