Дашковская Ариша

Восьмая жена Синей Бороды (СИ)

Глава 1

Осень в окрестностях Ольстена чудо как хороша! Разумеется, речь идет только о начале осени, когда небо еще не решило, что пора укутаться в серые плотные тучи, а дороги не развезло так, что в грязи намертво вязнут колеса редких телег. Это потом в дом проникнет сырость, и старушка Ханна будет заставлять надевать на ночь длинные колючие чулки и повязывать голову пуховым платком. Энни будет каждый раз сопротивляться и ворчать, зная, что спорить с Ханной бесполезно и в конечном итоге ей придется смириться. Ханна боится сквозняков. А Энни боится обидеть Ханну.

Но это все будет после. А сейчас можно наслаждаться теплом и чудесным видом на деревенские домишки, рассыпанные как горох среди золотистых полей и садов. Отсюда, с горы, все казалось крошечным и похожим на искусные игрушки, виданные Энни в городе на ярмарке в прошлом году.

Несмотря на запрет отца, Энни часто бродила здесь. А сегодня притащила с собой Катарину, двоюродную сестру, которую тетушка Маргарет привезла в гости неделю назад. У старушки Ханны удар бы случился, узнай она, где гуляют девочки. Ханна пугала Энни, что в лесу рыскает огромный зверь, который пожирает глупых, молоденьких девиц. Но Энни была уверена, что это очередные сказки кухарки.

Да, иногда кто-то и правда пропадал. Тогда отец мрачнел, запирал ее в комнате, рявкнув, чтоб сидела и не высовывалась, а сам, прихватив старенькое ружье, отправлялся вместе с деревенскими прочесывать местность. Каждый раз, жадно припав к оконному стеклу, девочка всматривалась в темень, разбавленную светом факелов. Толпа мужчин, вооруженных топорами и вилами, медленно удалялась в сторону леса.

Служанка Грета, припадающая на одну ногу, за что в поместье ее прозвали Хромоножкой, утверждала, что никакого зверя нет. Иначе где-то да нашли бы останки пропавших. Она считала, что девушки просто сбегают в город в поисках лучшей жизни. Она и сама бы сбежала, да кому она рябая и колченогая нужна!

Энни больше доверяла мнению Греты. Было странно, что зверь нападал только на женщин, причем исключительно на молодых. Она ни разу не слышала, чтоб пропала какая-нибудь старуха, рискнувшая отправиться в лес за ягодами или травами. Но, если поразмыслить, зверя можно было понять. Мало кто захочет давиться жесткой старушатиной.

Энни в лес тянули не малина и ежевика. Ее целью был замок, расположенный в низине, будто на блюде в оправе густого леса. В любую погоду серый старинный замок казался неприветливым и мрачным. С излюбленного места Энни замок был виден как на ладони, зато ее саму от посторонних глаз скрывали кусты орешника. А крутой каменистый спуск, практически обрыв, давал чувство защищенности. Поговаривали, что у хозяина замка с десяток злобных псов. Снизу им ее не достать. Впрочем, сколько раз Энни не была здесь, ни собак, ни хозяина замка она не видела. Энни казалось, что замок и вовсе нежилой. Но смелости проверить свою догадку ей недоставало. Единственное, что она позволяла себе с завидной периодичностью приходить на свое место и любоваться замком. Или рисовать его. Как сейчас.

Ее благодушного настроения не разделяла Катарина, всеми средствами выражая разочарование. Она ожидала увидеть мраморный дворец с колоннами, башнями, фонтанами, окруженный модным геометрическим парком, а не каменное здание с темными окнами-бойницами, стоящее как пугало посреди скошенного луга.

Катарина жаловалась на то, что растерла ноги в кровь, что сбила носы хорошеньких туфель, что порвала о ветку новое дорогое платье. И вообще зачем она поверила провинциалке, которая настоящих замков никогда не видела? Зачем тащилась в такую даль? Лучше бы сидела на кухне, уплетая выпечку кухарки и слушая ее сказки.

Казалось, ничто не может прекратить поток ее стенаний, но хрустнувшая позади ветка оборвала ее на полуслове.

Обе девочки невольно вздрогнули, но оглянувшись, они вздохнули с облегчением. Это были мальчишки — Жан и Франц. Жан — поздний и единственный ребенок Ханны, которого та годовалым отняла от груди, чтобы выкормить хозяйскую дочку. Франц, долговязый сын кузнеца, неизменный товарищ в проделках Энни и Жана.

— А вот вы где! Мы вас обыскались. Думали, что вас сожрал зверь! — радостно закричал Жан.

— Не. Зверь сожрал бы только Катарину, — девчонка мгновенно насупилась, раздумывая, какой бы колкостью ответить, но продолжение фразы вызвало у нее улыбку, — потому что она красивая. А от одного вида Лягухи у него бы случилось несварение.

Ноздри Энни раздулись от праведного гнева, она подскочила с места, сняла с ноги тяжелый башмак и размахнулась, метя Францу в голову, но потом передумала и снова нацепила его на тощую ступню, изъеденную цыпками.

— Да какое несварение? — подхватил Жан. — Он бы сдох на месте в страшных корчах.

Накривлявшись, ребята присели рядом с девочками, но на почтительном расстоянии от Энни. Мало ли, вдруг ей придет в голову зарядить затрещину в ответ на такую удачную шутку. Впрочем Жан решил предусмотрительно задобрить подругу, протянув ей горсть фундука.

— Держи, Лягуха.

Энни ссыпала орехи в карман. Дома расколет камнем. Нечего зубы портить. Местный зубодер Стефан Крейц показывал ей свою коллекцию зубов, которую бережно хранил в деревянной шкатулке. Все они были завораживающе отвратительны — желтые, коричневые, с черными пятнами, а то и с дырами, с длинными, корявыми корнями. Крейц даже милостиво разрешил поиграть ими пятилетней малышке, пока ее отец в соседней комнате истошно орал, удерживаемый дюжими помощниками зубодера. Прошло семь лет, а картина все еще была свежа в памяти Энни. Так что нет, Жан. Грызи свои орешки сам.

Тем временем Францразгрыз орех и протянул обслюнявленное ядрышко Катарине. Она колебалась недолго. Вспомнив, как Франц назвал ее красивой, она приняла подношение с достоинством знатной дамы. Энни поморщилась от отвращения.

Приободренный Франц придвинулся поближе к Катарине и, указав рукой на замок, спросил:

— Знаешь, кто там живет? — и когда девочка мотнула головой, зловеще понизил голос: — Синяя Борода!

— Неужели его так зовут?

— Нет, конечно. Но местные только так его и называют. За глаза, конечно. Потому что на глаза ему предпочитают не попадаться.

— На это есть причины?

— О да! За замком есть сад. В саду шесть прекрасных яблонь. И под каждой зарыты кости его жен. Говорят, садовник недавно посадил седьмую яблоньку. Как только она подрастет Синяя Борода женится в седьмой раз.

— Как в страшной сказке, — с восхищением прошептала Катарина и захлопала ресницами, придвинувшись к Францу.

Энни вставила два пальца в рот и сымитировала рвотный позыв. Жан заржал, и тут же был награжден предостерегающим взглядом Франца.

— Да-да, он собственноручно закапывал каждую жену. Возможно, даже живьем.

— Враки все! — не выдержал Жан. — Маманя была в церкви на поминальной службе и в гроб заглядывала, на жену его смотрела. На кладбище его жены похоронены, а не под яблонями.

Но Франц не унимался:

— А еще говорят, что он ловит девушек в лесу, того-этого их, а после уволакивает в свое подземелье и подвешивает на железные цепи.

— Что-такое «того-этого»? — поинтересовалась Энни, а щеки Катарины вспыхнули румянцем.

— Тебе, Лягуха, пока это знать не обязательно. Нос не дорос, — он больно щелкнул ее по носу.

В отместку Энни ухватила его за нос и дернула вниз.

— Ты всего на три года меня старше. Это не повод задирать свой шнобель!

— А вообще это его лес. Говорят, он карает всех, кого поймает тут, — вяло заметил Жан.

— Точно! — подхватил Франц. — Как же я мог забыть?! Он отсекает им головы, тела скидывает в колодец, а головы складывает в кучу прямо у стены замка.

— Где? — выдохнула Катарина.

Франц вытянул шею, озираясь:

— А, вот, смотри. Серой рогожей завешана.

— Чушь все это! Никаких голов там нет! Врать ты горазд! — вспылила Энни.

— Пока никто не докажет, что я не прав, я прав! — ухмыльнулся Франц.

И с этим отвратительным самодовольством, Энни никак не могла смириться. Она не особо бережно засунула рисунок в карман передника, завернула уголек в лист лопуха и отправила туда же и вскочила, подбоченясь:

— А я и докажу! Принесу тебе «голову».

— Дерзай!

— А вот и…

Энни не договорила. В подтверждение своих намерений она сделала шаг вперед и топнула ногой, и с ужасом поняла, что почва под ее ступней поехала вниз. Слишком близко она подошла к краю, но кто ж знал, что он может осыпаться. Теперь она неслась в потоке мелких острых камней, лежа на спине и судорожно хватаясь руками за мощные корни в попытке остановиться или хотя бы замедлиться. Сзади доносился визг Катарины, смешивавшийся с ее собственным воплем. Один башмак слетел и дожидался ее внизу. Другой еле-еле держался на кончиках пальцев. В завершении своего эпичного спуска Энни приложилась задницей о валун.

Поднявшись, она как ни в чем не бывало отыскала башмак и нацепила его на ногу, поправила одежду, отряхнулась. Руки и лодыжки саднили от царапин, задница болела, но она улыбнулась и победоносно взглянула на ребят:

— Ловко я спустилась, да?

Они все стояли у края и с тревогой смотрели вниз. Это не могло не порадовать ее. Но вся радость сошла на нет, когда она увидела, как Катарина жмется к Францу. Он обнимал ее и успокаивал. Фу, Катарина! Как так можно? Это же Франц! Он же придурок! Энни чуть не плюнула с досады.

— Поднимайся, — замахал руками Жан. — Мы тебе поможем.

Энни скептически посмотрела на склон. Сланец будет крошиться и осыпаться под ногами. Подняться она не сможет.

— Вот еще! Не для того я спускалась. Ждите! Скоро принесу вам «голову»!

— Дура! Вернись! У него собаки! — крикнул Франц.

Беспокоится. И все-таки это приятно.

— Размечтались! — нагло улыбнулась она. — Признайся, что соврал, может, и вернусь.

Где-то в глубине души Энни затаилась надежда, что сейчас Франц скажет, что пошутил, и она поищет пологое место и вернется к ним. И не нужно будет никому ничего доказывать. На самом деле ей не хотелось никуда идти. Франц вынудил ее своим бахвальством. То, что она вступила в спор, подразумевало, что она докажет Францу, что он лжет. Обязательно докажет. Когда-нибудь. Но не сегодня.

Франц молчал. Не хочет упасть в грязь лицом перед Катариной? Даже ценой того, что его подругу детства сейчас растерзают собаки хозяина замка? Ну и пусть ее разорвут! Прямо здесь, на его глазах! И будет он до конца жизни просыпаться по ночам в холодном поту, мучаясь от чувства вины. Да! Пусть так и будет.

Энни решительно повернулась в сторону замка. Оглянувшись в последний раз, она надеялась увидеть на лице Франца раскаяние или сожаление. Но он о чем-то говорил с Катариной. Жан попытался спуститься, но камни угрожающе посыпались из-под его ног, и он попятился.

Энни медленно брела к замку, надеясь, что ее окликнут, что найдут безопасный спуск и догонят ее, вернут. До замка было еще далеко. Это сверху казалось, что вот он, как спелое яблоко на протянутой ладони — подойди да возьми. Между тем сгущались сумерки. Скоро совсем стемнеет, и тогда Франц не увидит, как ее порвут на клочки сторожевые псы, как она махнет ему на прощание рукой с намеком: это ты, злодей, во всем виноват. Я тебя благородно прощаю. А ты страдай!

Но он этого не увидит.

А значит, ее смерть будет бесславной и бессмысленной.

Слеза потекла по ее щеке, и Энни размазала ее грязной ладонью.

Ну его к демонам!

Она возьмет то, что спрятано под рогожей, вернется и швырнет это к ногам Франца.

Главное, не нарваться на прислугу или охрану. Хуже всего, что поляна была голой, ни единого чахлого кустика, чтоб спрятаться. Ее фигурку, маячившую посреди луга, могли заметить издалека из окон. Белый передник виден даже в сумерках. Натравят собак, и поминай как звали.

Чем ближе подбиралась Энни, тем сильнее она убеждалась в том, что замок пуст. В поместье ее отца кипела жизнь: с восхода солнца и до глубокой ночи туда-сюда сновали работники, с заднего двора, где располагалась ферма, доносились мычание коров, блеянье овец и петушиный крик. Здесь же все застыло в гнетущем безмолвии.

С каждым новым шагом ее ноги почему-то становились слабее. Вся она сгорбилась, съежилась, инстинктивно стараясь стать незаметнее. Оказавшись у стены, Энни прислонилась к ней и наконец отдышалась. Удары собственного сердца отдавали в ушах. Жилки на висках пульсировали, а ладони вспотели. Ее никто не окликнул. Ей не пришлось объясняться и оправдываться. Но вместо облегчения она испытывала смутную тревогу. Ей понадобилось несколько минут, чтобы успокоиться и двинуться дальше.

Теперь она кралась вдоль стены как заправский воришка. Вот и та куча, на которую ткнул пальцем Франц. Под серой рогожей вырисовывались округлые очертания. А если Франц прав? Нет. Тогда бы на всю округу несло тухлятиной. Энни раздула ноздри и втянула прохладный воздух. Пахло прелью.

Энни присела на корточки перед кучей и, осторожно протянув руку, коснулась грубой ткани. Нащупав что-то круглое и твердое, покрытое противной слизью, Энни взвизгнула и одернула пальцы. Может, там черепа? Целая гора черепов. Энни нервно сглотнула. Хотя чего она боится? Не укусят же они ее. Она досчитала до трех и рывком подняла край рогожи. Увидев, что там, она расхохоталась. Капуста! Как она могла подумать, что Франц сказал правду!

Энни выбрала самый маленький, не тронутый гнилью кочанчик и пустилась в обратный путь. Уже было совсем темно. На небе зажглись первые звезды. Сейчас отец хватится ее, и ей ой как достанется. А во всем виноват этот придурок Франц. Она костерила его на все лады, всеми ругательствами, что слышала от дворни. Увидит его — и все ему выскажет в лицо. А еще лучше — просто кинет капусту к его ногам, гордо улыбнется и скажет: «Я же говорила! Вот, Франц, твоя голова!»

Картина будущего унижения Франца так увлекла ее, что она не сразу услышала шорох сзади. Оглянувшись, она вскрикнула и выронила капусту. Оскалив зубастую пасть, на нее смотрела огромная черная собака. Прыжок — и Энни в один миг оказалась на лопатках, прижатая мощными лапами к земле.

Прямо над ее лицом нависла широкая черная морда. С огромных клыков стекала слюна и капала на щеки и шею Энни.

Энни дернула головой. Страшные челюсти тут же клацнули, и раздалось предупреждающее рычание. Девочка застыла, боясь лишний раз пошевелиться. Собака подняла морду вверх и несколько раз громко залаяла. Энни зажмурилась, ожидая момента, когда острые зубы вопьются в ее шею.

— Хок, кто у нас тут сегодня?

Голос принадлежал мужчине.

Пес отрывисто гавкнул.

— Воришка, говоришь?

Энни услышала чьи-то торопливые шаги.

— Брось гадость, Хок!

Пес с явной неохотой переместился на землю, и Энни смогла вдохнуть полной грудью. Она заставила себя открыть глаза и увидела над собой уже не собаку, а человека.

— Странное дело, обычно Хок перегрызает нарушителям границ горло в два счета, а ты до сих пор жива, — задумчиво произнес он. — Давай тогда знакомиться, — он протянул ей ладонь и когда она, секунду поколебавшись, приняла ее, рывком поднял девочку с земли.

Энни поправила платье и передник, отыскала в траве башмаки и капусту.

— Меня зовут герцог Дезмонд Уэйн, — с интересом наблюдая за действиями девочки, представился мужчина. — Я хозяин этого замка.

Энни исподлобья посмотрела него. Одет не роскошно — кожаная охотничья куртка, штаны из мягкой кожи и высокие грубые сапоги. Каков замок, таков и хозяин. Так сказала бы Катарина.

— Грета. Из Ольстена, — шмыгнув носом, она изобразила неуклюжий реверанс.

— И что же Грета из Ольстена здесь забыла?

— Я пришла за капустой, — она покосилась на кочан.

— В Ольстене так плохо обстоят дела с капустой и мне пора готовиться к нашествию голодных и озлобленных селян?

— О, нет! Вы можете быть спокойны! Я шла совсем не за капустой, а за головой.

Он удивленно хмыкнул:

— За какой головой?

— Обычной. Человеческой. Какая попалась бы, ту и взяла бы. Но головы не было, пришлось брать капусту.

— И зачем тебе понадобилась голова?

— Мне она не нужна. Это для друга.

— Ему своей не хватает? — расхохотался герцог.

— Временами, — проворчала Энни. — Он утверждал, что вы храните головы под стенами замка. А я решила доказать всем, что он врет.

— То есть тебе не понравилось, что он порочит мое доброе имя?

— Нет. Мне не понравилось, что он придумывает бредни. Нужно иметь птичьи мозги, чтобы хранить головы прямо на улице. Их растащат собаки. Налетят жирные зеленые мухи. И запах будет стоять похуже, чем от вашей тухлой капусты.

— Ты абсолютно права, дитя.

Он помолчал, внимательно рассматривая ее.

— Грета из Ольстена, коль ты оказалась моей гостьей, я просто не могу отпустить тебя в таком виде. Добро пожаловать в мой замок!

Энни попятилась.

— Мне очень жаль, но меня ждут друзья.

— Где же они? — герцог оглянулся по сторонам.

— Там, в лесу, — Энни неопределенно махнула рукой.

— Грета, я настаиваю, — его голос стал тверже.

За спиной девочки негромко зарычал пес. Энни обреченно вздохнула — не убежать.

Сейчас они окажутся внутри, и он своими лапищами свернет ее тонкую шейку.

Но вместо того, чтобы кинуться убивать Энни, как только за ними захлопнулась тяжелая кованая входная дверь, Дезмонд крикнул во весь голос:

— Вилма!

И тут же на лестнице подобно призраку возникла женщина в черном платье под горло и в белом накрахмаленном чепце.

— Вилма, проводи мою гостью на кухню, покажи, где умыться и дай ей кусок ягодного пирога с молоком. Девчонка явно голодна.

Вилма почтительно кивнула, медленно спустилась и, оказавшись рядом с Энни, жестом велела следовать за ней.

Позади Энни слышала цоканье когтей страшного пса.

В кухне Вилма поставила на стол медный таз, плеснула туда воды, рядом положила полотенце и отошла в сторону, наблюдая, как Энни старательно оттирает грязь с ладошек.

Энни вытерла лицо и руки пахнущим луговыми травами полотенцем. Убрав его от лица, она увидела, что Вилма исчезла. Но она вскоре появилась с щеткой в руках и принялась чистить платье гостьи.

Энни вспомнилась Ханна. Как бы ни ругала она девочку, выдергивая репей из ее волос, как бы ни былинарочито грубы ее движения, от нее веяло добротой и теплом. От этой женщины, несмотря на ее аккуратность и осторожность, сквозило холодом, а во взгляде ее застыла пустота.

Энни попыталась разговорить ее, но она молчала.

Закончив с платьем и фартуком девочки, Вилма достала из ледника пирог и отрезала девочке щедрый кусок. Затем налила ей кружку молока с вечерней дойки.

Сама от себя не ожидая, Энни накинулась на еду. Все-таки за весь день во рту не успело побывать ни крошки.

Энни вздрогнула, когда в ее ногу что-то ткнулось. Это был Хок. Глаза чудовища смотрели на нее жалобно, и Энни отломала кусок пирога и положила на ладонь, зажмурившись, чтобы не видеть, как Хок отгрызет ее руку. Но Хок бережно взял кусочек с ее ладони, проглотил, а потом благодарно облизал ее пальцы.

После того, как пирог исчез с тарелки, а молоко было выпито до последней капли, Вилма забрала пустую посуду и поманила Энни за собой в приемную залу. Энни озиралась по сторонам, разглядывая роскошные гобелены со сценами охоты, искусные пейзажи в богатых резных рамах, тяжелые бархатные занавеси с золотистыми кистями, скрывающие ниши. Такого богатства в их поместье не было. Ее отец создавал окружение добротными, но простыми вещами.

Хозяин замка сидел в глубоком кресле у камина. Второе кресло было свободно. На него он и указал:

— Присаживайся, Грета.

Энни несмело села на самый краешек сидения, боясь запачкать своим платьем бархатную обивку. Возле ног девочки тут же плюхнулся Хок.

— Эх ты, предатель, — шутя пожурил его Дезмонд. — Раньше с ним такого не случалось.

Энни молчала, комкая край передника. В отблесках пламени герцог казался ей по-птичьи хищным, пугал ее.

— Твое лицо кого мне напоминает, — отхлебнув из бокала, украшенного драгоценными камнями, задумчиво произнес он. — Чья ты дочь?

— Кухарки Ханны, — пролепетала Энни. — Батюшку своего никогда не видела.

Уши ее тут же загорелись от стыда. Она не любила врать. Но не потому, что считала, что это плохо, а потому что ее лицо сразу выдавало ее. Но она понадеялась, что в полутьме ее собеседник ничего не заметит.

Дезмонд тем временем с любопытством разглядывал девочку. Его взгляд задержался на ногах и руках, покрытых свежими ссадинами и синяками.

— Что с тобой случилось?

— Я сорвалась с обрыва, когда шла к вам, — нехотя призналась Энни.

— Так сильно торопилась?

Энни поджала губу и вздернула подбородок. Быстрее бы он закончил расспросы. Ей еще тащиться обратно в такую даль.

Не дождавшись ответа, Дезмонд поднялся с места и покинул залу. На секунду Энни подумала, что это прекрасная возможность улизнуть, но тут же вспомнила о псе, караулящем ее.

Дезмонд вернулся с бутылочкой и глиняной чашкой. Вытащив пробку, он отлил в чашку немного мутной настойки. Запахло травами.

— Немного пощиплет, — предупредил он и, намочив тряпицу в жидкости, коснулся длинной воспаленной царапины на руке.

Энни зашипела и дернулась.

— Потерпи, назавтра от твоих ранок не останется и следа.

Когда он закончил с предплечьями, то опустился на колени и хотел заняться ногами, но Энни резко подтянула ноги к себе и натянула платье до кончиков пальцев, зыркая на герцога как испуганный зверек.

— Хорошо. Значит, отдашь эту бутылочку матери, и пусть она обработает ссадины. Да ты вся дрожишь. Замерзла? Подожди, я сейчас вернусь.

Как будто она действительно могла не дождаться его.

Он опять скрылся в арке, а Энни посмотрела на окно. Темно, хоть глаз выколи. Интересно, как там Жан, Франц и Катарина. В лесу ночью опасно. Хищники выходят на охоту. Возможно, выйдет и тот, кого называют зверем. Энни всхлипнула.

Дезмонд тем временем принес фарфоровую кружку и подал ее Энни. Питье на вид напоминало травяной чай. Пахло приятно.

Энни обхватила кружку руками, но пить не решалась.

— Не бойся. Пей. Я сам собираю травы и хорошо знаю их действие. Природа щедро делится со мной своими секретами.

— Бывают такие секреты, которые лучше не знать, — почему-то Энни вспомнила фразу, которую часто произносила Ханна.

— Тоже верно, — улыбнулся Дезмонд.

Энни сделала небольшой глоток. Вкус был нейтральный, но запах обволакивал ее и успокаивал. С каждым глотком становилось теплее и уютнее. Страх куда-то отступал.

— Спасибо, очень вкусно, — Энни протянула герцогу пустую кружку. — Мне пора домой. Да и ребята меня заждались.

— Где они тебя ждут?

— В лесу, на горе.

— Грета, девочка, если они умные, они уже давно ушли домой, проводить время в лесу ночью не лучшая затея.

— Они не уйдут! Я бы не ушла!

— Это я понял. Давай я довезу тебя до дома, и если твоих друзей не окажется, ты все расскажешь взрослым и вы пойдете их искать.

— До дороги в Ольстен. Я не хочу, чтобы поползли слухи.

— Так и быть.

Дезмонд взял газовый фонарь, и вывел ее на улицу, придерживая за локоть, чтоб она не споткнулась. Энни было хорошо и спокойно, несмотря на страшные тени, отбрасываемыедеревьями на освещенную луной поляну. Даже тревога о друзьях улеглась. Герцог Уэйн прав — они, скорее всего, уже давно дома.

Дезмонд вел ее к заднему двору, где располагались хозпостройки. У конюшни он попросил ее подождать, а через несколько минут вывел оседланного и взнузданного жеребца.

— Каталась на лошади?

— Чуть-чуть. В телеге, — зачем то добавила Энни.

— Тебе понравится, — он подхватил ее и усадил на холку жеребца.

Энни инстинктивно вцепилась пальцами в гриву. Дезмонд усмехнулся и ловко запрыгнул в седло, успев поймать потерявшую равновесие девочку.

— Ну-ну, спокойно. Мы еще с места не тронулись, а ты уже падаешь.

Энни вертела головой, осматривая постройки и пытаясь увидеть, где же те шесть яблонь, о которых говорил Франц.

К удивлению Энни, они вскоре выехали на дорогу.

— Здесь есть дорога? — в голос высказала свои мысли она. — Я думала, что замок со всех сторон окружен непроходимым лесом. Так говорят.

— А как ты думаешь сюда доставляется провизия? Конечно, дорогой можно воспользоваться не всегда. В сезон дождей здесь большая грязевая каша, в которой вязнет транспорт.

Дезмонд не гнал лошадь, заботясь об удобстве маленькой наездницы.

Когда показались огни Ольстена, Энни закричала:

— Все, стойте, стойте! Дальше я сама.

— Ты точно дойдешь?

Он натянул поводья, и жеребец остановился, недовольно всхрапнув.

Дезмонд спрыгнул с седла и, подхватив Энни за талию, снял ее с лошади.

— И скажи матери, чтобы больше тебя не отпускала в лес ни одну, ни с ребятами. В лесу не безопасно. Мало ли что может случиться.

Энни кивнула и вдруг заголосила:

— Нет! Нет! Там же моя капуста! Я оставила ее на кухне!

— Грета, не стоит так печалиться из-за какой то капусты.

— Нет! Вы не понимаете. Они мне теперь не поверят. Скажут, что я испугалась.

Дезмонд расхохотался и снял с пальца перстень.

— Это фамильный перстень. На нем мои инициалы. Если вдруг кто-то из этих шалопаев посмеет сказать, что ты врушка, просто покажи им этот перстень и скажи, что ни каких голов герцог Уэйн не хранит.

Энни ошарашено смотрела на массивное кольцо, лежавшее у нее на ладони.

— Я не могу его взять. Оно очень дорогое.

— Если ты делаешь дорогой подарок от души, тебе воздастся сторицей. К тому же когда отпадет надобность кому-то что-то доказывать, ты сможешь мне его вернуть, если захочешь.

Он сжал ее ладонь в кулак, заставляя принять дар.

Энни нашарила в кармане свернутый рисунок и протянула герцогу.

— Я же говорил, что воздастся сторицей, — усмехнулся он, и уже через пару минут до Энни донесся цокот копыт.

Путь до Ольстена лежал среди полей, ощетившихся стерней, и был не так близок, как того хотелось Энни. Со стороны леса и с реки тянулся густой туман, стелился по полям, подбираясь к дороге. От холода в голове Энни начало проясняться. Вернулись страхи. Вдруг с ее друзьями что-то случилось, а она так легко поверила человеку, которого видела впервые в жизни. Кольцо в кулаке запекло, обжигая, будто говоря, что она поступила неправильно. Она представила, как будет рыдать Ханна, потеряв единственного сына, как тетушка Маргарет упадет в обморок от горя, а отец Франца будет смотреть на нее презрительным взглядом, в котором будет ясно читаться: ты предала их всех.

Спотыкаясь и размазывая слезы по щекам, Энни припустила по дороге, надеясь, что ее друзей еще можно спасти.

Добежав до границы селения, она остановилась. Ноги не желали ее слушаться, будто на каждую повесили по огромной железной гире. В боку кололо, дыхание сбивалось, а сердце рвалось наружу, бешено колотясь о ребра.

Почти добредя до поместья, она остановилась. За оградой мелькали огни. Доносились крики. Что там за суматоха? Что произошло? Сейчас она войдет и увидит то, что оставил зверь от ее друзей. Слезы не останавливаемым потоком полились из ее глаз.

Она заставила себя сделать несколько шагов и сдавленно вскрикнула — кто-то схватил ее за руку и потащил в заросли ивняка.

— Ты где была? — напали на нее сразу с трех сторон.

— За головой ходила. Вы куда делись? Вы бросили меня одну!

— Энни, ночью в лесу оставаться опасно, — зашипел Франц. — Мы тебе ничем не смогли бы помочь. А так мы могли бы позвать на подмогу взрослых.

— Могли бы, да не стали, — злобно прищурилась Энни.

— Мы надеялись, что ты вернешься, — Жан виновато улыбнулся. — Но мы уже собирались выходить, а тут ты как раз.

— Как я вовремя!

— Я им давно говорила рассказать дяде, что тебя нужно искать, — затараторила Катарина, — но Франц сказал, что если ты умерла, то тебе уже все равно раньше или позже тебя найдут. А если не умерла, то ты и сама придешь.

— Ну спасибо.

— Сама-то хороша. Не особенно ты и торопилась. Тащилась как кляча, да по сторонам башкой вертела, — буркнул Франц.

Слова Франца резанули Энни по сердцу. Кляча, ага.

— А вдруг меня пытали, пока вы тут в кустах отсиживались?

— По тебе прямо видно, какая ты вся пытанная-презапытанная. Меня вруном называла, а сама отсиделась в укромном закутке и домой неспешно пошла. А мы тут места себе не находим.

— Франц прекрати, — даже Жан заметил, что Франц перегибает палку.

— А вот и не угадал. Та гора, где померещились головы, лишь куча прелой капусты. Я даже взяла один кочан, но забыла его на кухне, пока меня кормили ужином.

— Ну конечно! Еще и ужином ее кормили. Лягуха-брехуха, — не унимался Франц.

— Не веришь? Смотри! — Энни нащупала в кармане кольцо и сунула под нос Францу. — Это перстень герцога Уэйна. Он дал мне его, чтобы дуракам показывала, тем, что сказки про него сочиняют.

— Все конечно очень интересно, но давайте обсудим это потом. Дядя волнуется.

Правоту Катарины признали все, и, не сговариваясь, вылезли из своего укрытия и направились к воротам.

Не доходя до ворот, Франц развернулся в обратную сторону.

— Ну, мне домой пора. Расскажете завтра, как обошлось.

— Месье, вот они! — крикнул кто-то, и тут же с крыльца слетела Ханна, держа в руках полотенце.

— Где вы были? — ее взгляд метался от одного детского лица к другому.

— Мы загулялись в окрестностях, — промямлил Жан.

Ханна скрутила на конце полотенца тугой узел и. размахнувшись как следует, огрела Жана.

— Гуляли они! Ах ты собака приблудная, свинья шелудивая, гуляли они! Месье Шарль с ума сходит, а они гуляли. Я тебе покажу сейчас, как гулять! — она замахнулась снова, но Жан проворно отскочил в сторону и бросился наутек.

Ханна помчалась за ним, стегая его полотенцем по спине.

Мужики одобрительно качали головами, полностью поддерживая методы воспитания Ханны, даже советы давали.

— Дрыном ему ввали.

— Не, хворостиной получше будет.

Переживая за Жана, девочки не заметили, как к ним подошел месье Шарль де Рени.

Его голос звучал холодно и негромко, но на его фоне померкли крики толпы:

— Ничего не могу сказать Катарине, зато могу сказать тебе. Ты разочаровала меня. Неделю будешь сидеть дома. Никаких прогулок, никаких друзей.

Глава 2

Ханна внесла два ведра с нагретой водой в комнату и исчезла за тканевой ширмой, скрывающей деревянную лохань. В камине пылали дрова, но в комнате чувствовались зябкость и сырость. Послышался плеск наливаемой воды, и Энни слезла с подоконника и поплелась к Ханне. Иначе она раскричится.

— Ты что ползешь как гусеница? — Ханна уже включила режим ворчливой старухи.

— Да иду я, иду.

Оказавшись перед строгой кухаркой, Энни, уставившись в пол, принялась спешно развязывать передник. Пальцы не слушались.

— Божечки, передник уделала, платье уделала, — всплеснула руками Ханна, а потом помогла Энни с никак не поддававшимся девочке узлом.

Продолжая ругаться, Ханна сняла передник, ослабила шнурки на вороте платья и, велев Энни поднять руки, сама стащила его.

— Где же вас черти носили, позвольте полюбопытствовать? Этот молчит, та губы дует, хоть от тебя добьюсь ответа?

— Мы гуляли.

— Оно и ежу понятно. Где?

Энни вцепилась тонкими пальцами в борта лохани и залезла внутрь. Села, прижала ноги к подбородку.

— Гуляли где, говорю? — прогромыхал прямо над ухом голос Ханны.

— То там, то сям.

Ханна хмыкнула и стала расплетать жидкую, светлую косу нарочито небрежно.

— Ай, больно же! — вскрикнула Энни.

— А батюшке твоему не больно? За сердце хватался, потом за ружье, потом снова за сердце.

Энни виновато вздохнула.

— Когда сеньора Маргарет приедет, она твоему отцу всю кровь выпьет, если Катарина расскажет ей, чем вы тут занимались. Меня не жалеешь, хоть батюшку пожалей.

Ханна зачерпнула воду и вылила на макушку своей маленькой госпожи. Волосы облепили неприятными сосульками лицо Энни, вода попадала в глаза и нос. А когда Ханна взялась за мыло, Энни не сдержалась и захныкала:

— Щиплет! Ай! Ой!

Энни жмурилась изо всех сил, но от пены не было никакого спасения. Ханна же к ее невыносимым мучениям относилась равнодушно и продолжала яростно намыливать волосы и растирать покрасневшую кожу. Энни молилась про себя, чтобы экзекуция закончилась как можно быстрее. И только когда Ханна стала поливать ее чистой водой, Энни поняла, что пытка завершена.

Энни вылезла из лохани, оставляя на полу лужицы. С ее слипшихся волос ручейками стекала вода. От холода на коже появились пупырышки. Энни обхватила себя за плечи, пытаясь согреться. Вид ее был настолько жалок, что Ханна сменила гнев на милость.

Она накинула на дрожащие плечи Энни и бережно промокнула воду, стараясь не касаться синяков.

— Подралась с кем-то?

— Упала, — и, увидев недоверие в глазах Ханны, Энни поспешно добавила: — Несколько раз.

Ханна покачала головой:

— Я постираю вещи.

Она нагнулась за небрежно брошенными на полу вещами, и только когда она дошла до двери, Энни осенило, и она, чуть не свалив ширму. Бросилась за кухаркой:

— Ханна, Ханночка, верни мой передник?

— Зачем это? — Ханна подозрительно прищурилась.

— Там кое-что мое в кармане…Орешки.

Ханна отдала передник, наблюдая за ней. Энни тем временем нащупала кольцо и схватила его в кулак вместе с орехами.

— Орешки, говоришь? Уж не в лесу ли вы их набрали?

Энни потупилась, а Ханна затолкала ее в комнату и зашипела:

— Мать твою задрал Зверь. И на смертном одре она взяла с меня обещание, что ты никогда не пойдешь в лес. Зверь учует тебя, он будет искать тебя, Эниана, и не успокоится, пока не найдет.

— Мама так и сказала? — Энни испуганно пятилась назад от грозно наступающей на нее Ханны.

— Именно так. Господь свидетель.

— Ты нарочно пугаешь меня.

— Думай, что хочешь! Но в лес путь тебе заказан. Костьми лягу, богу душу отдам, а в лес тебя не пущу.

Все, что Энни знала о матери укладывалось в одно слово: красивая. Энни подолгу смотрела на портрет сеньоры Эмилии де Рени, висящий над камином в гостиной. Она гордилась, что эта прекрасная дама, держащая в руках цветок бессмертника, ее мать. Иногда ей казалось, что мать улыбалась ей, когда она пересказывала ей вечером события дня, не замечая сочувствующих взглядов прислуги. Повзрослев, Энни перестала это делать, но все равно, каждый раз, проходя мимо, смотрела на картину.

Энни совершенно не помнила мать. Она умерла, когда девочке минул годик. О причинах смерти в поместье при Энни не говорили. Когда Энни начала задавать вопросы, где ее мама, взрослые либо отмалчивались, либо говорили, что она отправила на небеса. Потом Ханна обмолвилась, что ее загрызли дикие звери в лесу. А теперь оказалось вдруг, что зверь был один. Тот самый зверь. И матери удалось каким-то чудом добраться домой.

— Как это случилось? Ханна я уже выросла. Я смогу понять.

Ханна пожевала губу и воровато оглянулась по сторонам, будто боялась, что ее могут подслушать.

— Ее привез кузнец, отец Франца. Он ехал с ярмарки. Ему практически ничего не удалось продать, да и вырученные деньги у него украли. Он подсчитывал убытки и думал, что сегодня самый худший день в его жизни. Он задумался, и не сразу заметил, что из лесу на дорогу бросилась женщина, прям перед его повозкой. Якоб чудом успел увести телегу в сторону и остановился. Женщина упала в грязь. Больше она не поднялась. Якоб бросился к ней и когда перевернул ее, то к своему ужасу узнал госпожу Эмилию. Все ее лицо, одежда и тело были измазаны грязью и кровью. И он не мог понять ее это кровь или чужая. Когда лекарь осмотрел ее, оказалось, что кровь не ее. На ее теле не было ран. Но было много синяков, и несколько ребер было сломано. Ее тело горело. Она металась в бреду и только и говорила о чудовище, звере. Но ничего такого, что помогло бы его найти.

— Я не пойму, ты говоришь о звере, как о человеке. Кто это?

— Да кто бы ни был! Сущность у него звериная. С тех самых пор и стали пропадать в лесу девушки. Зверь ищет тебя, Эниана.

Ханна посчитала свою миссию по запугиванию исполненной и направилась к двери.

— И не ложись в постель с мокрой головой. Высуши волосы у камина. И не вздумай меня обмануть, — она погрозила узловатым пальцем. — Приду, проверю.

Как только за Ханной затворилась дверь, Энни поспешила к своему тайнику. Она обнаружила его случайно три года назад. Украшением комнаты был камин. Он был облицован керамическими плитками. На каждой красовался определенный узор: огненно-красный тюльпан, диковинная птица, либо грозный лев, окруженные замысловатым орнаментом. Больше всего Энни впечатляли сказочные птицы с головами юных девушек вместо птичьих и огромными похожими на раскрытые веера красочными хвостами. Как-то она заметила, что на одной из плиток у дивной птицы в хвосте не шесть перьев, как у остальных, а семь. Энни пересчитала перья еще раз и внимательно осмотрела со всех сторон камин в поисках похожих плиток. То, что такая плитка единственная, навело Энни на мысль, что здесь скрывается какая-то тайна. Она рассмотрела узор в поисках подсказок, но лишнее перо было единственным отличием. Сдаваться Энни не собиралась. Она ощупала плитку, водила по ней пальцами и так и эдак, но к разгадке тайны необычной плитки ее это не приблизило. Тогда Энни постучала по ней, уже особо ни на что не надеясь. И тут плитка немного выдвинулась вперед. Сдержав победный крик, Энни осторожно потянула плитку на себя. Не каждый день везет отыскать самый настоящий тайник. Этот был похож на небольшой выдвижной ящик. К тому же он оказался не пустой. Внутри Энни нащупала какой-то предмет. Это была шкатулка, искусно выточенная из белой кости. Подняв резную крышку, Энни увидела белый завиток детских волос, перевязанный тонкой ленточкой, и простую тонкую цепочку. Сначала Энни хотела показать находку отцу и похвастаться своей сообразительностью, но потом она смекнула, что если бы ему полагалось знать о тайнике, он бы знал. А раз он жил в неведении столько лет, то спокойно может обойтись без этого знания и дальше.

Энни привычно трижды постучала по тайной плитке и достала шкатулку. К цепочке и локону успели прибавиться плоский круглый камень с дыркой, найденный Жаном у реки в прошлом году, почти черный зуб с единственным длинным извилистым корнем, позаимствованный из коллекции зубодера, и голубое перышко лазурной сойки. Энни положила в шкатулку подарок герцога Уэйна, но потом, подумав, достала цепочку и, пропустив ее через кольцо, надела на шею. Вдруг получится встретить герцога, тогда она ему и вернет подарок.

После Энни достала из сундука свежее белье, стянула с себя мокрое полотенце и надела сорочку. Желая успеть до прихода Ханны, Энни вычерпала из лохани мутную воду с хлопьями серой пены. Наполнив ведра, Энни вынесла их по очереди в коридор и поставила их у двери. Затем протерла пол и, как и просила Ханна, села у камина, наклонив голову и расправив волосы завесой, и задумчиво наблюдала, как огонь жадно пожирает поленья.

Так ее и застала Катарина, как мышь пробравшаяся в ее комнату.

— Почему ты не спишь? — услышав скрип половиц, повернулась к гостье Энни.

— Разве я могу уснуть, не узнав подробности?

— Да нечего рассказывать. Я взяла капусту из той кучи, на которую указал Франц, а потом на меня напала огромная собака.

— Тебе не следовало туда ходить. Все и так знали, что Франц сочиняет на голубом глазу. Только тебе могло прийти в голову доказывать то, что всем и так понятно.

Энни хмыкнула.

— Я просила их пойти за тобой и остановить тебя. Самой бы мне не хватило на это духу. Но они сказали, что ты не дура и вернешься. А потом начало темнеть, а ты все не возвращалась. Единственным верным решением было позвать взрослых.

— Они не пошли за мной, потому что испугались.

— Они проявили благоразумие.

— А если бы меня разорвала собака?

— То вряд ли кто-нибудь из них смог бы тебе помочь.

— Хорошо хоть герцог оказался не таким чудовищем, как его описывают.

— А каким он оказался? — Катарина уселась поудобнее, настроившись слушать.

— Ну, он оказался человеком, — пожала плечами Энни. — У него было ровно две руки, две ноги и никаких рогов и хвоста.

— А подробнее? Он красив? Какого цвета у него глаза?

— Он не урод, — Энни задумалась. — Моложе Зубодера и даже моложе отца Франца. Руки у него изящные такие и пальцы длинные, и под ногтями грязи нет.

— Рассказчица ты конечно та еще, — разочарованно протянула Катарина. — Уж про его ногти я хотела бы узнать в последнюю очередь. Расскажи хоть, что вы с ним делали.

— Он напоил меня чаем и отвез домой.

— Он не рассердился на тебя за капусту?

— Думаю, нет. Во-первых, у него ее предостаточно, а во-вторых, я ее забыла у него на кухне.

Неизвестно, что еще спросила бы Катарина, если бы не внезапно появившаяся Ханна. Увидев на полу лужицы воды, она заворчала:

— Ведра вынесла, а полы вытирать старушка Ханна должна.

— Я вытирала их.

— Чем так вытирать, лучше не вытирать вообще.

Катарина хоть и жила в гостях у дядюшки неделю, но так и не привыкла к такому поведению прислуги. В их городском доме и кухарки, и горничные были безупречно вышколены. Мать без сожалений порола их за малейшую провинность и расставалась с ними, как только видела, что их ресурс исчерпан.

Продолжая брюзжать под нос, Ханна вытерла пол, но не ушла, как того ожидала Катарина, а распахнула дверь и встала возле нее, как часовой.

— Маленькой госпоже пора спать, — это адресовалось Катарине, но она сделала вид, что не услышала служанку.

Но настойчивости Ханне было не занимать.

— Завтра приедет ваша матушка, и она не обрадуется, узнав, что вы не соблюдаете ваш режим.

Катарина нехотя вышла из комнаты — ей еще нужно было столько всего узнать. Ханна убедилась, что Катарина скрылась за дверями своей спальни, и только потом отправилась в крошечную каморку у кухни, которую она делила с Жаном.

Если Катарина любила понежиться в кровати, то Энни, напротив, вскакивала, как только солнце касалось лучами ее щек и ресниц. Закутавшись в одеяло и переступая босыми ногами по холодному полу, Энни подошла к окну и чуть не задохнулась от возмущения. По дорожке к воротам, закатав штанины и закинув удочку на плечо, спешил Жан. За забором его поджидал Франц. Мальчишки перекинулись парой фраз и, зубоскаля, поспешили к реке. А ведь они еще позавчера договаривались, что пойдут на рыбалку вместе. Ух, она им этого не простит!

Позабыв о холоде, Энни скинула с плеч одеяло, на ходу сунула ноги в башмаки, натянула мятое платье и — поскакала вниз по лестнице.

Да они о ней даже не вспомнили! И никакого сожаления и бесконечной грусти на их рожах замечено не было.

И когда ей до свободы оставалась считанная пара шагов, путь ей преградила будто из-под земли выросшая фигура Ханны.

Спустись Энни минутой раньше или минутой позже, ей бы удалось улизнуть. Ханна поставила ведро с молоком на пол и встала в дверях, сложив руки на груди.

— Ханночка, милая, пропусти, пожалуйста, они же сейчас уйдут, — пропищала Энни.

— Помнится мне, вчера вечером батюшка запретил тебе покидать дом.

— Он погорячился. И уже забыл об этом.

— Нет.

Ханна была непреклонна и стояла как монолитная, бездушная глыба.

— Но Жан же ушел. А он тоже наказан.

— Жан вчера получил свое.

— Так накажи и меня. Отхлестай полотенцем. Только быстренько.

— Я бы с радостью, но господин такое не одобрит.

— Так нечестно.

Энни поняла, что спорить с Ханной бесполезно, топнула ногой и шмыгнула на кухню. Между тем Ханна, пройдя за ней, перелила молоко в кувшин, излишки вылила в кружку и с ломтем еще горячего хлеба протянула ее Энни.

— Ханна, — Энни отхлебнула молоко и слизала белые «усы» над губой, — скажи, а правда у герцога было шесть жен? И почему они умерли?

— А тебе пошто?

— Да так, интересно.

— Болели они. Так говорят.

Энни вспомнила дорогу к замку, которую нещадно размывает дождями в сезон дождей. Наверное, болели они как раз тогда, когда лекарь к ним не мог добраться. Но что-то герцог был не особо острого ума, раз шесть смертей не навели его на мысль обосноваться в другом месте. Хотя чего пререживать, если всегда можно взять новую жену.

— Значит, он их не убивал… И не хоронил под яблонями, — разочарованно протянула Энни.

— Да конечно нет! Я сама вот этими глазами видела жен его в гробах в церкви. Не всех, но последние четыре точно. И так они были прекрасны! Будто спали сладким сном. И вообще хватит болтать! Скоро тетушка твоя приедет, а мне нечего и к обеду подать. Гастон принес уток, — Энни покосилась на три окровавленные тушки в углу. — Хочешь послушать про герцога Уэйна, ощипай их, тогда и поговорим.

Энни еще раз покосилась в угол, собрала крошки со стола, отправила в рот, схватила самое спелое из корзины и смылась из кухни.

— То-то же, — хихикнула кухарка, — Ханна на всех управу найдет.

Энни слонялась из комнаты в комнату, изнывая от скуки. Отец таким образом наказывал ее впервые. И если бы на нее не давило бремя наказания, она бы заперлась в библиотеке и читала бы книги о дальних странах, дивных зверях и птицах и смелых воинах.

Но, чувствуя себя несчастной узницей, Энни страдала и мешала слугам, сбившимся с ног, чтобы успеть привести в порядок дом к приезду тетушки Маргарет.

Энни выглянула во двор. Подъездную дорожку мели метлами. Гастон собирал лошадиные лепешки и откидывал их подальше, чтобы запах не смутил гостей.

В доме две девушки, нанятые в помощь Хромоножке, сметали паутину по углам, выбивали гобелены и протирали пыль.

Сама Хромоножка, задрав тощий зад выше головы, с усердием терла ступени.

— Грета, а почему жены герцога Уэйна так часто умирали? — застыв у подножья лесьтницы и наблюдая за работой Греты, поинтересовалась Энни.

— Затрахивал он их до смерти, — выпалила Грета, не подумав. Одновременно думать и работать у нее не получалось.

— Что? — переспросила Энни.

— Упахивал он их работой, — поняв, что сморозила лишнее, выкрутилась служанка.

— А разве у него нет прислуги? — не поверила Энни.

— И прислугу упахивал.

Энни собиралась уточнить, как именно он это делал и зачем, но Грета, уже вываливающая язык от усталости, не была склонна к беседам.

— Вам бы, госпожа, — лучше подняться к себе в комнату и не путаться тут под ногами.

— Не хочу топтаться по чистому, — буркнула Энни и направилась к входной двери.

Грета то ли не знала о наказании Энни, то ли ей было наплевать, куда ушла девчонка — лишь бы отстала, но она не стала ее задерживать.

Энни же оббежала дом вокруг и припустила к конюшням. Никто ее не остановил. Никому не было до нее дела.

Оказавшись в загоне, она тихонечко позвала:

— Грачик! Грачик!

Ответом ей было негромкое ржание. Из денника выглянула черная лошадиная морда.

— Грачик, а я тебе яблочко принесла.

Энни достала из кармана наливное яблоко и поднесла жеребцу на открытой ладони. Конь осторожно, одними губами коснулся ее кожи, принимая подношение.

— Ну вот, молодец.

Грачик ответил сочным хрустом.

— А меня заперли дома, — пожаловалась она, — представляешь? Просто за то, что я гуляла по лесу. Это несправедливо, Грачик. Лучше б высекли. Тебя тоже сегодня не выводили гулять? Небось ноги уже затекли. А до тебя никому дела нет. Все ждут тетушку, будто она сама королева. Но мы с тобой сможем прогуляться.

Энни открыла дверь в денник.

— Ты же хочешь прогуляться?

Грачик хотел. Он стоял смирно и позволил себя взнуздать, но когда Энни собралась оседлывать его, забил нетерпеливо копытом, зафыркал.

— Ну ладно, Грачик. Не хочешь, не надо.

Энни повесила седло на место, отыскала взглядом небольшую грубо сколоченную из бревен скамейку и притащила ее в денник.

Грачик терпеливо ждал, пока маленькая хозяйка вскарабкается на его спину. Про Грачика говорили, что он злой и норовистый. Безбожно врали. Ну подумаешь, кого-то грызанул пару раз, кого-то лягнул в живот. И что? Ходят теперь к нему с опаской, ждут подвоха. Впрочем, Грачик всегда давал им новый повод посудачить о своем дурном нраве. Чтоб не расслаблялись. Но с хозяйкой он вел себя как самое чистокровное и благородное животное. Она доверяла ему, а он не мог не оправдать доверие. Ну а еще она часто забегала к нему и рассказывала что-то, попутно угощая яблоками, а яблоки Грачик очень любил.

Вырвавшись из конюшни, Грачик и Энни не стали утруждать себя открыванием ворот, а перемахнули через изгородь, которой был огорожен задний двор. Энни направила Грачика к окраине селения. Там простирались луга, сочные и зеленые летом, и блеклые и пожухшие теперь.

За лугом звенела под шатром из сплетенных ветвями крон деревьев мелкая речушка. Вода была в ней прозрачной и ледяной в любое время года.

Грачик часто останавливался здесь на водопой. Если Грачик был под седлом, то Энни спешивалась, опускалась на колени, черпала воду пригоршнями и глотала ее так же жадно, как и разгоряченный быстрой ездой жеребец.

Ниже по течению была заводь, как раз там деревенские часто ловили рыбу.

По пути Энни попались возвращавшиеся с рыбалки Жан и Франц. Жан оглянулся, не веря, что Энни хватило наглости нарушить запрет отца.

— Тебя, Жан, дома ждут утиные тушки. Так что поторапливайся! — радостно крикнула ему Энни.

Жан почесал затылок и резко сбавил скорость.

Поносившись по лугу, Энни направила довольного Грачика домой. Как бы она ни бахвалилась, на душе все равно скребли кошки. Что если отец узнает, что вместо того, чтобы смиренно сидеть в комнате и думать о своем поведении, она разъезжает по окрестностям на Грачике?

Большой ошибкой Энни, было то, что вместо того, чтобы вернуться домой тем же путем, она поехала по главной дороге. Слишком поздно она увидела экипаж, въезжающий в ворота. Ее точно заметили и поворачивать назад не было смысла. Кучер проворно спрыгнул с козел и открыл двери. Из крытой повозки вышла чета Дамери — тетушка Маргарет и ее муж Леонард. Все-таки они были не столь богаты, чтоб иметь еще и лакея.

На крыльце гостей встречали месье Шарль и Катарина. Причем отец, завидев Энни на Грачике, побагровел. Энни повезло, что он не захотел устраивать представление для посторонних.

Энни перекинула ногу и скатилась по боку Грачика на землю.

— Доброго дня, тетушка Маргарет и дядюшка Леонард, — проворковала Энни и сделала книксен. — Я отведу Грачика и вернусь к вам.

Маргарет поджала губы. К столь эффектному появлению племянницы она не была готова. Она не сказала ни слова о своем впечатлении. Для этого еще будет время.

Энни заметила, что на тетушке черное дорожное платье и черная шляпка с вуалью, но не придала этому особого значения.

— Гвидо, отведи Грачика в конюшню и позаботься о лошадях гостей, — приказал месье Шарль болтающемуся неподалеку конюху. — А ты быстро домой и приведи себя в порядок, — процедил он сквозь зубы, смотря тяжелым взглядом на свою дочь.

Энни казалось, что под его взглядом на ее одежде образовались прожженные дыры.

Привести себя в порядок означало надеть праздничное голубое платье из тонкой шерсти и заплести волосы, с чем Энни справилась без посторонней помощи и довольно быстро.

После обеда гости с хозяином заняли сиреневую гостиную. Начало разговора Энни не слышала. То, что за ней послали специально, наводило на мысли о том, что ничего хорошего ждать не приходится.

Графиня де Дамери сидела откинувшись на спинку кресла и нервно обмахивалась веером. Ее супруг Леонард занял софу. А месье Шарль расположился в кресле в дальнем углу и сидел будто на иголках. Щеки отца были багровы, а тетки, напротив, бледны как алебастр.

— Дитя мое, — приветливо улыбнулась графиня, — как ты живешь здесь, в этой глуши? Не обессудь, но ты похожа на простолюдинку. И немудрено. Ведь ты живешь на ферме. Расскажи-ка мне, чему ты научилась.

Чутье подсказало Энни, что графиня вряд ли хочет услышать, что она научилась лазать на самые высокие деревья за птичьими яйцами, скакать стоя на спине Грачика и давать кулаком в нос зарвавшимся мальчишкам, а еще на празднике урожая она могла переплясать выпивоху Гастона.

— Святой отец учит меня арифметике, истории и философии, а еще я умею читать и писать, — кротко ответила она.

— Положим, знать счет, чтение и письмо — полезные навыки и могут пригодиться при ведении домашнего хозяйства. Но история и философия? Зачем женщине забивать голову тем, что ей никогда не пригодится? Скажи, Эниана, учили ли тебя шитью и игре на музыкальных инструментах.

Энни просияла:

— О да! Я умею играть, — она достала из кармана маленькую дудку и наиграла простенький мотивчик.

Тетушка поморщилась.

— Эниана, ты должна понимать, что тебе пора подумать о замужестве. Каждый благородный господин желает иметь в женах благонравную особу, способную усладить его слух игрой на музыкальных инструментах, радующую кротостью и безупречным воспитанием. Я вижу, что воспитанием твоим здесь совершенно не занимались. Я не виню твоего отца. Он делает все, что в его силах, но многое ускользает от него. Если бы была жива твоя матушка, разве такой она хотела бы тебя видеть? У меня остановилось сердце, когда ты скакала без дамского седла на лошади. Для женщины это неприемлемо. Как такое вообще могло прийти тебе в голову? Твой отец полностью разделяет мое мнение. Ради твоего же блага ты поживешь у нас с Леонардо, пока мы не подыщем тебе подходящего мужа. Еще не поздно сделать из тебя приличную даму.

— А меня вы спрашивать не собираетесь? — она переводила взгляд с одного лица на другое, ожидая поддержки отца. Но отец молчал.

— Дитя, ты не в полной мере осознаешь, что лучше для тебя. Я делаю это ради Эмилии. Мне больно видеть, в кого превращается ее дочь.

Последние слова летели уже в спину Энни, бегущей из гостиной. Она споткнулась на лестнице. Забежав в комнату, она, кряхтя и охая, подтащила тяжелый платяной сундук к двери, забаррикадировав ее.

Через какое-то время пришел отец, стучал в дверь, говорил, что не сможет обеспечить ей достойное будущее, что Маргарет права.

Энни сидела на сундуке и плакала.

Глава 3

Утром стучала в дверь Ханна, грозилась, что выломает ее. Потом приходил отец, уговаривал открыть дверь. Потом опять приходила Ханна, выманивая Энни ароматным гусиным пирогом.

Энни плохо выспалась. Она так и уснула на сундуке, и теперь ее спина болела.

Размяв затекшую шею, Энни, проковыляла к окну. Несколько секунд подумала, с трудом открыла заржавевшую щеколду и распахнула створки окна. Затем взобралась на подоконник и посмотрела вниз.

Слева, рядом с бочкой для сбора дождевой воды стоял возок с соломой. Если пройти чуть по крыше, то можно обеспечить себе мягкую посадку.

Энни осторожно спустилась с подоконника и начала осторожно переступать по черепице. Скупые солнечные лучи, еле пробивающиеся сквозь тучи, не успели осушить следы от ночного дождя. Энни так и не поняла, что было виной тому, что она оступилась. То ли она отвлеклась, то ли черепица в этом месте оказалась расколотой. Да и не так это было важно теперь, когда она стремительно катилась на животе вниз по скату крыши, судорожно пытаясь зацепиться хоть за что-то. Последней промелькнувшей мыслью ее было — добралась ли она до спасительного воза. Через мгновение она взвыла от резкой боли в ноге. Хотя ей несказанно повезло, и грохнулась она в солому, но щиколоткой она задела борт телеги. Место ушиба сразу же распухло и покраснело. Энни пошевелила пальцами, подвигала стопой — вроде все работает. Немного порыдала, рассматривая странный глянцевый оттенок ушибленной щиколотки, а потом решила, что пора бы продвигаться в сторону крыльца. Голод пересилил боль, и Энни, охая, сползла с телеги и поковыляла в дом, подволакивая больную ногу.

На ее счастье, на кухне никого не было. Стащив со стола большой кусокпирога и вдоволь напившись воды прямо из ведра, Энни прошмыгнула в пустой коридор, осмотрелась по сторонам и поднялась по лестнице. Уже в холле второго этажа ее настигли мужские голоса. Как Энни поняла из обрывков фраз, донесшихся до нее, мужики собирались выламывать дверь. Энни, боясь быть застигнутой, юркнула в ближайшую гостевую спальню. Захлопнув за собой дверь, она поняла, что именно в этой комнате разместились Маргарет и Леонард. Приникнув ухом к двери, она услышала, как рядом прогромыхали размашистые тяжелые шаги. Потом все стихло. Только Энни собралась выглянуть наружу, как послышался тихий перестук каблуков и чьи-то легкие быстрые шаги.

Выругавшись любимым выражением Франца, за которое Ханна надрала бы ей уши, она бросилась под кровать.

— Эта девчонка просто отвратительна, — вымученно произнесла тетушка Маргарет.

— Ты уверена, что справишься? — Энни слышала, как Леонард принялся мерить шагами комнату.

— Отдам ее в пансион или монастырь, да и дело с концом. Старуха настаивала на опеке, а как именно я должна позаботиться о ее внучке она не уточняла, — хохотнула Маргарет.

— Она настолько ненавидела Шарля?

— Не то слово. Она считала его виновным в смерти Эмилии.

— А если Шарль откажется отдать тебе дочь, то все денежки старушки Генриетты перейдут девчонке сразу после замужества?

— Именно. Слишком жирный кусок, не находишь? Эта деревенщина не сможет ими с умом распорядиться. Деньги работают только в правильных руках.

Энни услышала, как кто-то из них плюхнулся на кровать. Затем к нему присоединился второй. Послышалась какая-то возня. Тетушка Маргарет задышала часто и прерывисто, будто ей не хватает воздуха.

Энни тоже его не хватало, потому что она зажала рот и нос, боясь чихнуть. Грета, оказывается, плохо справлялась со своими обязанностями, не утруждая себя мытьем полов под кроватями. Здесь был толстый слой пыли и паутины, напоминающий ковер.

— А что если что-то пойдет не так? — в голосе Леонарда появились странные мурлыкающие нотки.

— Завещание у меня… Ах, м-м-м… Заедем к стряпчему, покажем согласие от Шарля… Ах, не кусайся, негодник! Девчонку по пути завезем в монастырь. Там ее наставят на путь истинный.

— Будет невестой Христовой. Не такая уж плохая участь.

Возню прервал настойчивый стук. Буркнув проклятье, Маргарет поднялась с кровати и, спешно приведя себя в порядок, открыла дверь.

— Эниана пропала! — говорила Ханна. Судя по дрожащему голосу, она была не шутку встревожена. — В комнате ее нет. Окно растворено. Вы не видали ее?

— Нет, — не менее взволнованно ответила Маргарет. — Мы поможем ее искать.

— Грачик в конюшне. Но Шарль боится, что она может уйти пешком в лес.

— Какой ужас! Надо скорее найти девочку!

Она вышла за дверь. За ней с неудовольствием, ощущавшемся в каждом шаге, последовал Леонард.

Немного подождав, Энни выползла из-под кровати, отряхнулась от пыли и паутины и наконец позволила себе чихнуть, предусмотрительно, зажав рот рукой.

Нужно было, не теряя времени, найти эту бумагу. Но куда тетушка Маргарет могла ее положить? Энни осмотрелась. В углу стоял дорожный сундук. Энни потянула за его ручку. Заперто. Чем бы его открыть? Энни бросилась к туалетному столику и перетрусила содержимое всех шкатулок и коробочек. Обнаруженные пилочку для ногтей, ножницы, заколку и кисточки Энни сгребла в подол передника и побежала к сундуку. Энни терпеливо пробовала предмет за предметом. Первыми были отложены ножницы, они оказались слишком большими для замка. Потом к ним присоединилась пилочка, увы, слишком маленькая. Усердно орудуя ею в замке, Энни погнула ее кончик. Кисточки и вовсе были бесполезны. Последним предметом, на который Энни возлагала надежды была прекрасная заколка, длинная и острая как спица, увенчанная изящным цветком с лепестками из темно-синих камушков.

Энни вставила острие в скважину, провернула заколку вокруг своей оси и услышала еле различимый щелчок. Тогда Энни взмолилась:

— Господи, тетушка Маргарет хочет, чтобы я стала твоей невестой. Но зачем тебе такая невеста. Я глупая и характер у меня как у ослицы. Так говорит Ханна. А Ханна, сам знаешь, ерунды не скажет. Ты точно заслуживаешь лучшего. Тебе будет очень обидно иметь такую невесту. Я неряха, и манеры у меня очень-очень дурные, и играть могу я только на дудочке. И еще я иногда вру. А если бы я умела врать хорошо, то врала бы часто. Подумай, пожалуйста, нужно ли тебе такое наказание.

Энни провернула заколку еще раз. Вновь раздался щелчок, теперь погромче. Крышка сундука откинулась.

Вновь раздался щелчок, теперь погромче. Крышка сундука откинулась, явив ворох одежды в траурных тонах. Энни перебирала нижние юбки и платья, сюртуки и сорочки, но ничего похожего на завещание не находила. Единственное, что она нашла путного — бархатный мешочек, набитый монетами.

Энни уже успела отчаяться, но не могла позволить себе сдаться. Она снова перещупала одежду, теперь уже тщательнее, и вдруг, ей попался небольшой твердый предмет. Путаясь в складках ткани, она извлекла из сундука черный тубус. Дрожащими пальцами она раскрыла его и вытащила плотно скрученный свиток из пергамента. Энни прочла название документа — завещание, как и называла его тетушка Маргарет.

Подписан документ был витиеватой подписью герцогини Генриетты Сент-Виларской. Под этим царственным росчеркомзначились более скромные подписи пяти свидетелей и духовного отца. Энни понятия не имела, как зовут ее бабушку. Более того, она не знала, что у нее есть бабушка. Отец никогда о ней ничего не рассказывал. Но в разговоре четы де Дамери звучало имя «Генриетта». Значит, это именно то, что нужно Энни.

Энни быстро засунула завещание за корсаж платья, справедливо рассудив, что оказавшись по соседству с куском гусиного пирога в кармане передника, завещание измажется жиром.

В тубус Энни запихнула свою свирельку, предварительно протерев ее от жира о подол платья. По крайней мере, так он не будет пустым, и тетушка не догадается, что завещания там уже нет, если, конечно, не надумает его открыть.

Далее тубус отправился в сундук, предварительно старательно замотанный в нижнюю юбку. Энни как могла расправила вещи в надежде, что тетушка сама не помнила, как и что у нее лежало. Затем захлопнула крышку сундука. Хитрый механизм замка сработал, и сундук снова оказался заперт, как ни в чем не бывало.

К досаде, Энни заметила на замочной скважине царапины. Она точно не могла сказать, были ли они результатом взлома или существовали до того, как над замком потрудилась Энни.

А вот заколка была основательно погнута. Такое не заметить просто невозможно. Выровнять спицу никак не получалось, становилось только хуже. Потому Энни засунула ее в карман, а остальные орудия взлома разложила по шкатулкам на туалетном столике.

Покончив с заметанием следов, Энни приоткрыла дверь и осторожно выглянула. В коридоре было пусто и тихо — видно, все бросились на ее поиски. Энни с сожалением посмотрела в сторону выбитой двери, которая теперь сиротливо опиралась на стену, и, не теряя ни минуты, поскакала на кухню. Там она выбросила заколку в ведро для отходов и прикрыла листьями капусты. Избавившись от улики, Энни вернулась в спальню, уселась на кровать и принялась за пирог. За этим занятием и застала ее Катарина.

— Дядюшка, дядюшка, — закричала она. — Энни здесь, она дома! Не нужно никуда идти! — и добавила, уже тихо, обращаясь к Энни: — Тебе не стыдно? Мы прочесывали окрестности, с ног сбились, а ты…

— А я ем! — перебила ее Энни, дожевав последний кусок и облизав пальцы.

— Где ты была все это время?

— Здесь и была.

— Неправда! Когда выломали дверь, комната оказалась пустой! Тебя здесь не было.

— Может, вы просто плохо искали?

Вскоре в комнату влетел сам граф Шарль. Багровые щеки и нахмуренные кустистые брови не сулили ничего хорошего.

— Это уже переходит все границы. Маргарет права. Я не справляюсь с твоим воспитанием. Лучше будет, если о тебе станет заботиться женщина.

— Обо мне заботится Ханна.

— Она кухарка и вырастит из тебя кухарку.

— Отец, тетушку волнует только наследство. Получив его, она избавится от меня.

— Не неси вздор! Да, Маргарет сказала мне сама, что бабушка Генриетта оставила ей некую сумму на твое содержание. Ты даже представить не можешь, сколько стоят эти платья, чулки, ленты, кружева! Кроме того, она наймет тебе хороших учителей. А это баснословные деньги!

— Вот она и сдаст меня в монастырь, а деньги заберет себе!

От негодования у графа Шарля на висках набухли и запульсировали жилки. Но он сдержался, только покачал головой и вышел, бросив напоследок:

— Теперь ты будешь сидеть в комнате до самого отъезда. Ханна, — обратился он к кухарке, жмущейся к дверному косяку, — позови Оливера, пусть заколотит окно и дверной проем.

Энни свернулась в комочек на кровати и зарыдала, но даже ее громкие рыдания не могли заглушить звука забиваемых гвоздей в ее свободу.

Вечером того же дня особняк сеньора Шарля де Рени всполошил вопль тетушки Маргарет.

Она собиралась надеть к ужину сапфировую заколку, придававшую ее траурно-печальному виду особую изысканность и элегантность, но не нашла ее.

Она по нескольку раз пересмотрела содержимое своих многочисленных шкатулок, обшарила ящички туалетного столика, осмотрела половицы на предмет щелей, в которые могла бы провалиться ее заколка, заставила Леонарда ворочать туда-сюда матрас и даже залезть под кровать. Так и не обнаружив заколку, она решила, что ее украл кто-то из слуг.

Естественно, она не преминула сообщить об этом Шарлю, причем голосила при этом так, что сеньор де Рени чуть было не заткнул уши. Если бы не его воспитание, он бы непременно так и сделал. Но вместо этого он успокаивал свояченицу как мог, собственноручно накапал в кубок с вином лавандовые капли и преподнес ей, попутно убеждая поискать пропажу получше, так как за все годы работы никто из слуг в воровстве замечен не был.

Однако часом позже утомленная истерикой Маргарет усмотрела в волосах Хромоножки странное поблескивание. Она вцепилась дикой кошкой ей волосы и вырвала с клоком волос свою заколку.

Хромоножка рыдала и божилась, что ничего не крала.

— Очистки свиньям я выносила… вот… вытряхнула я все из ведра… вот… гляжу, блестит что-то на солнце. Ну, я кинулась смотреть, что это. А то вдруг подавятся поросята. Мало ли. Разгребла листья капустные, скорлупки яичные, а там красотища такая…вот. Поломанная, правда, вся, гнутая. Вам, господам, носить такое не подобает. Потому и выкинули ее. А мне в самый раз. Так я рассудила. А о том, что у вас что-то потерялось, и не знала я. Я ж на дворе скотину кормила. Только пришла. А вы накинулись на меня. Разве б стала я эту штуку в волосы себе цеплять, если б знала, что вы ее ищете? Я ж не глупая. Я бы на заднем дворе ее припрятала. Ни в жизнь бы не отыскали, — простодушно призналась она.

— Так может ты и сломала ее лишь для того, чтоб потом можно было оправдаться? — Маргарет сложила руки на груди и велела Леонарду пригласить Шарля.

— Нет, что вы! — отчаянно замотала головой Грета.

Когда в гостиную вошел Шарль, губы Маргарет изогнулись в довольной ухмылке.

— Месье Шарль, вы говорили, что у вас в доме нет воришек. Вот полюбуйтесь, кто украл мою вещь, очень дорогую, между прочим, — она показала графу де Рени заколку. Между лепестками цветка запутался пучок русых волос Греты. — Она во всем мне призналась. Она убирала в гостевой спальне и позарилась на чужое украшение. А потом придумала историю, что нашла ее в помойном ведре! В помойном ведре! Вы только подумайте! Кто выбросил бы вещь, за которую даже в таком состоянии, заплатят больше, чем стоит все ваше имение?!

В справедливости последнего утверждения граф де Рени очень сомневался, но возражать не стал.

— Да, я не брала я вашу заколку, вот! То есть брала, но не из комнаты. Я даже не… — Грета хотела сказать, что она не заходила сегодня в гостевую спальню, но побоялась, что хозяин поругает ее за то, что она отлынивает от своих обязанностей.

— Что «не»? — строго спросил граф.

— Ничего, — виновато потупилась Грета, — Но пусть Господь покарает меня, если я сказала в чем-то неправду.

— Покарает, не сомневайся. Уж я об этом позабочусь, — заверила ее Маргарет. — Месье Шарль, я требую, чтобы вы немедленно отрубили воровке руку. Можно и обе.

Грета побледнела.

— Хозяин, как же так? Я и так несчастная, хромаю на одну ногу. А если я еще и без руки останусь, как же я с работой справляться буду?

Шарлю не хотелось лишаться дармовой служанки, работающей за кров и еду, но и гостью он обидеть не мог.

— Месье Леонард, вас не затруднит сопроводить Грету в кладовку и запереть дверь на задвижку? — А я распоряжусь, чтобы Ханна накрыла на стол. После ужина я накажу Грету.

— Правильное решение, — улыбнулась Маргарет. — От вида крови у меня всегда портится аппетит.

До Греты наконец дошло, что с ней собираются делать и она заревела, как корова, почуявшая, что ее ведут на убой.

Шарль поспешно вышел из гостиной, предоставив Леонарду право самому разобраться с причитающей Гретой. Все-таки Шарль был человеком с добрым и мягким сердцем.

Обо всем происходящем Энни рассказал Жан.

— Не верю я, что Хромоножка стащила эту заколку. Она, конечно, всегда была странной, — Жан покрутил пальцем у виска, — но она не воровка.

Энни призналась ему, что это она брала заколку, чтобы открыть сундук, и вкратце передала ему разговор четы де Дамери.

— Жан, я должна все рассказать отцу. Иначе из-за меня пострадает Хромоножка.

— Тогда тебя точно упекут в монастырь. Месье Шарль никогда не простит тебе того, что ты взламывала чужой сундук.

— Что же тогда делать?

Жан пожал плечами.

— Отец никогда не отрубит человеку руку! Он просто попугает Грету. И все обойдется.

— Оливер уже установил чурбан.

— Жан, — Энни вцепилась пальцами в доски, которыми была заколочена дверь, будто была в силах оторвать их вместе с гвоздями, — скажи отцу, что это я! Пусть рубит руку мне!

— Ты в своем уме?

— Но я же виновата. Меня и должны наказать.

Энни выглянула в окно. Доски мешали обзору, и пришлось прильнуть к щелям, чтобы увидеть, как привели Грету. Она вырывалась и плакала. Ее толкнули к чурбану, и она упала на землю, подобралась и поползла на коленях к Маргарет, заламывая руки в мольбе.

Маргарет отступила от нее на шаг, будто от чего-то мерзкого.

Тогда она поползла к отцу Энни, хватала его за ноги и долго целовала его башмаки. Граф де Рени отвернулся.

— Жан, умоляю тебя, беги туда быстрее. Расскажи все отцу, пока не поздно! — закричала Энни. — Скорее, Жан!

— Только не опоздай, — шептала она, слушая, как разносится по коридору стук его железных подметок.

Жан прибежал вовремя. Оливер, с трудом поднявший отчаянно упиравшуюся Хромоножку, уже тащил ее в сторону чурбана. Но в тот момент, когда Жан открыл рот и стал говорить, активно жестикулируя, застыл на месте. И Хромоножка застыла. Все остальные тоже демонстрировали явное замешательство. Катарина отошла к поленице. Присев на одно из валявшихся на земле бревен, она спрятала лицо в ладонях.

Сердце Энни сжалось от страха. Сейчас отец пошлет за ней, потом ее руку положат на чурбанчик, на котором обычно рубили кур и гусей. И все… Больше Энни никогда не сможет скакать на Грачике и лазать по деревьям. На ее ресницах проступили слезы. Зато может в монастырь ее не возьмут. Энни слышала, что послушницы проводят время в молитве и усердном труде. Хотя может ее отправят бродить по улицам с коробкой для сбора пожертвований, надеясь на то, что калеке больше дадут. И Энни стало так жалко себя, что она разрыдалась в голос.

Но почему-то никто даже не взглянул в сторону ее окошка. Вместо того тетушка Маргарет схватила Жана и стала трясти так, что его голова болталась, как набитый соломой тряпичный куль.

Ханна увела Грету подальше от чурбана, и теперь та стояла за ее спиной и пугливо жалась к ней. Сама Ханна широко расставила ноги и сложила мощные руки на груди, наблюдала, как Маргарет треплет ее сына.

Энни видела, как шевелятся губы отца, как тетка отпускает Жана и начинает что-то доказывать, размахивая руками, как Оливер повел Жана к плахе.

Энни запоздало поняла, что сейчас произойдет.

— Нет! Нет! — закричала она, хватаясь за доски, которыми было заколочено окно, с такой силой, что в ее кожу мгновенно впились занозы. — Это я! Я виновата!

Но ее никто не слышал.

Жан стоял, заложив руки за спину, и спокойно рассматривал всех, будто ему было совершенно все равно, что с ним сейчас произойдет.

Оливер понуро, еле передвигая ноги, побрел за топором, надеясь, что хозяин передумает и окликнет его.

И когда он возвращался назад, ему наперерез бросилась Ханна. Грета попыталась ее удержать, но схватила лишь воздух. Ханна мощью своего налитого соком тела снесла с ног дюжего Оливера и встала, закрывая собой сына. По ее лицу и позе было ясно, что она уложит любого, кто попытается к ней приблизиться. Ханна заговорила, гневно, яростно. Маргарет что-то выкрикивала, но Ханна не смотрела в ее сторону. Ее лицо было обращено исключительно к хозяину.

В конце концов отец Энни поднял руку, оборвав Ханну, и зарядил длинную, монотонную речь.

Маргарет на глазах обмякала и съеживалась. Зато на лице Ханны отобразилось облегчение.

Оливер, потирая ушибленную голову, снова исчез из поля зрения Энни, а когда возник вновь, в руках у него была плеть. Жан сам, без понуждения, улегся на чурбан, и тут же по его спине пришелся удар.

— Раз, — считала Энни. — Два. Три. Четыре. Пять.

Отец ее оказался милостив. Слишком милостив.

Ночью Энни не могла уснуть. Жан пострадал из-за нее. Его кожу вечером жег кнут, а ее сердце обжигал стыд. Она ворочалась, не находя себе места на кровати, и тихонько всхлипывала. На улице начался дождь. Энни слышала, как тяжелые капли бьют по черепице, как журчит в водостоке вода, наполняя бочку. В порывах ветра ей чудился тихий голос, спрашивающий: ты спишь? Спишь?

Энни не сразу поняла, что слышит не ветер, а вполне реальный шепот.

Подскочив на кровати, она уставилась в темноту. Когда глаза к ней привыкли, Энни различила, что в дверном проеме чью-то фигуру.

— Жан! — вскрикнула она от радости.

— Тсс! — зашипел он.

Энни бросилась к двери. Жан протянул ей сквозь доски руку, и она вцепилась в нее, изо всех сил сдерживая слезы.

— Жан, почему ты не сказал, что это я? Это было бы честно. А если бы они отрубили тебе руку?

— Мать сказала, пусть тогда рубят ей, раз она воспитала вора. Но в таком случае ни каплунов, ни запеченной дичи, ни ее пирогов отцу твоему по понятным причинам больше не едать. Конечно, тетка твоя орала, как ворона. Но жареные каплуны оказались для твоего батюшки дороже праведного возмездия.

— Но тебя же отстегали!

— Ой, Оливер бил вполсилы. Знал, что иначе мамка из него назавтра весь дух вышибет.

— Ты все равно настоящий герой! — она ласково погладила его руку.

— Тетка твоя сказала, что больше ни дня здесь не останется. Тебя увезут, да?

— Да.

— В монастырь?

— Скорее всего. Я ей не нужна. Ее интересуют только деньги.

— С чего ты решила?

— Я же все слышала.

— Сбеги.

— Как? Окна и двери заколочены. А я не смогу оторвать доски.

— Что-нибудь придумаю, Лягуха. Жди завтра моего знака.

Вместо ответа Жан поднял с пола миску с куском заветренного капустного пирога, к которому Энни так и не притронулась:

— Можно я заберу? А то я так и не поужинал.

Энни кивнула.

На следующее утро Энни проснулась от шума. Тит орудовал ломом, срывая доски с дверного проема. Это могло означать лишь одно — ее заточение закончилось.

Вскоре в комнату вошла Маргарет. Она была уже в дорожном наряде.

— Дитя мое, мы сегодня уезжаем. Примерь-ка старое платье Катарины. Если оно не подойдет тебе, то Грета прямо сейчас подгонит его по твоей фигуре, — Маргарет протянула ей блекло-голубой сверток.

— Но мне нужно собрать вещи.

— Не нужно, — тетушка улыбнулась. — У тебя будет все новое.

— Я могу попрощаться с друзьями?

— С кем? С этим ворьем? Ну уж нет. Тебе пора становиться настоящей леди. А они, если ты им по-настоящему дорога, поймут, что так для тебя лучше.

— А с Грачиком можно попрощаться?

Тетушка устало покачала головой. Ей надоело объяснять очевидные вещи.

— Эниана, не стоит терять время. Надевай платье.

— А позавтракать хотя бы можно?

— Нет. Иначе тебя укачает в дороге.

Маргарет взглядом указала на платье, которое девочка все еще мяла в руках, и Энни пришлось напялить его.

— Ну вот! Какая же ты красавица! Полюбуйся! — Маргарет подвела Энни к зеркалу во весь рост и встала за ее спиной, улыбаясь.

Ничего красивого Энни в отражении не увидела. Платье еще больше подчеркнуло ее худобу. Ткань на рукавах растянулась и топорщилась на локтях. Теперь Энни была похожа на несчастную сиротку.

— Нравится? — поинтересовалась Маргарет. — Тебе очень идет. Даже подшивать ничего не надо.

Маргарет подхватила Энни под локоть, будто хотела полностью контролировать каждое ее движение. А надежда Энни на спасение таяла как воск.

Тит и Оливер уже спускали сундук четы де Дамери по лестнице.

Маргарет отпустила локоть Энни, но лишь для того, чтобы вцепиться в ее ладонь ледяными пальцами.

Ханна, отец, Катарина, Леонард и Хромоножка стояли на крыльце. Энни искала глазами Жана, но его нигде не было.

Энни рванула к отцу. Цепкие пальцы Маргарет разжались. Отец сгреб ее в объятья.

— Я буду скучать по тебе, доченька. Это ради тебя. Ты сама все поймешь, когда станешь старше.

Не успел отец отпустить ее, как Ханна смяла ее своими ручищами, прижимая к грязному, пропахшему жиром и луком фартуку.

— Девочка моя, не позволяй никому сломать себя, — горячо зашептала она на ухо.

— Хватит уже, — рявкнула Маргарет. — Дождь начинается. Я не хочу, чтобы мы увязли на дороге.

И снова длинные, как паучьи лапки, пальцы вцепились в плечо Энни, притягивая девочку.

Энни осмотрела весь двор в поисках обещанного знака от Жана. Может, он его подавал, да она не заметила.

— Шевелись. Ты еле волочешь ноги, — прошипела Маргарет, и ее острые пальцы буквально впились в кожу девочки.

Вот уже кучер распахнул дверь кареты, а Леонард и Катарина забрались внутрь. Еще миг и Маргарет затолкает Энни в повозку.

Но тут о дверцу что-то стукнулось. По стеклу медленно оплывала грязевая лепешка. Не успела тетушка удивиться, как следующая щедрая порция грязи попала ей прямо в лицо. Маргарет вскрикнула и принялась протирать глаза.

Как только Энни почувствовала, что ее никто не держит, тут же припустила прочь со двора. Оглянувшись, она увидела, что ошеломленные провожающие озираются по сторонам, пытаясь вычислить таинственного стрелка.

Опомнившись, Маргарет завопила:

— Эниана! Держите ее!

Энни задрала платье, чтоб не мешало бежать, и улепетывала со всех ног. За ней гнались Леонард, Тит и Оливер. Леонард грозил тростью и что-то кричал Энни. Ветер свистел в ее ушах, потому до нее доносились только отдельные звуки.

Оторвавшись на значительное расстояние, Энни укоротила платье, безжалостно оторвав большую часть подола. Ткань была настолько поношенной и хлипкой, что с треском рвалась от малейшего усилия.

Воспользовавшись передышкой, Энни посмотрела на преследователей и с долей злорадства отметила, что Леонард уже сошел с дистанции. Он стоял согнувшись и опершись руками на полусогнутые колени. Оливер и Тит все еще бежали за ней, но без былого усердия.

Дорога нырнула в небольшую рощицу. Дальше она протянется между чередой пологих холмов до деревушки Руан. В Руане Энни никого не знала, поэтому она решила сойти с дороги и неприметными тропками добежать до ольстенских полей. Хлеба уже давно сжали, солому стащили в высокие стога, да так и не развезли по подворьям.

Скрывшись за деревьями, Энни осторожно выглянула, чтобы проверить, гонятся ли за ней. Оливер и Тит шли прогулочным шагом, переговариваясь и смеясь. Потеряв где-то Леонарда, они совсем забыли об Энни.

Добравшись до поля, Энни выбрала стог подальше от опушки рощи и, вырыв в нем нору, свернулась в ней клубком как маленький зверек. Она дала себе обещание не засыпать, чтобы ее не застигли врасплох. Если отец поднимет на поиски деревенских, то они ее рано или поздно здесь обнаружат. Поэтому нужно быть начеку, и при малейшем подозрительном шуме менять укрытие или бежать. Мелкий накрапывающий дождик и умиротворяющее мычание коров, доносящееся с пастбищ, сделали свое дело. Веки Энни стали тяжелыми. Она погружалась в сон и с трудом из него выныривала. Обводила мутным взглядом пространство и опять засыпала.

Каким-то шестым чувством она почувствовала, что кто-то здесь есть. Вот только заставить себя открыть глаза она так и не смогла, до тех пор, пока к ее руке кто-то не прикоснулся. Она вздрогнула, сквозь сон ей показалось, что ее тело несется куда-то в пропасть. И когда она, распахнув глаза, в сумерках увидела лицо своего отца, то слабо улыбнулась.

— Нашел?

— Я почувствовал, где ты.

— Ты отведешь меня к ним?

— Нет. Они уехали. Чтобы оформить опеку им достаточно моего согласия и завещания. В ближайшее время они заедут к стряпчему, а за тобой пошлют, когда закончится сезон дождей.

— Ты точно уверен, что мне с тетушкой Маргарет будет лучше? Она хотела отрубить руку! Ребенку! Вряд ли она сможет научить меня чему-то хорошему.

— В монастыре бы тебя научили.

— Ты знал, что она на самом деле так хочет поступить?

— Да, мы обсуждали и этот вариант. Немного смирения тебе не помешает. Иначе не получится устроить твою судьбу. Я же не вечен.

— Не надо ничего устраивать. Я не хочу покидать Ольстен. Мне хорошо здесь.

— Ты просто не видела другой жизни, и тебе не с чем сравнивать.

— И не хочу. У меня есть ты, наше поместье, старушка Ханна, Жан, Грачик. Этого вполне хватает, чтобы чувствовать себя счастливой.

Граф де Рени ничего не ответил, просто прижал дочку к груди и погладил по растрепанным волосам.

Глава 4

Энни не стала показывать завещание отцу. Во-первых, тогда ей пришлось бы рассказать, каким образом оно к ней попало. А во-вторых, что если отец, желая обеспечить ей безбедную жизнь, начнет подыскивать ей жениха. С такими денжищами она становилась завидной невестой. И даже ее дурное, по словам тетушки Маргарет, воспитание не убережет Энни от замужества.

Энни мечтала, когда вырастет, выйти замуж за Франца. Ну и что, что он сын кузнеца. Отец, когда она сдуру сказала ему об этом, объяснил, что так не принято. Если у тебя есть титул, то муж тоже должен быть титулован. Иначе произойдет мезальянс. Он произнес это слово как ругательство.

Ну и пусть, мезальянс. Подумаешь! Зато Франц красивый, веселый, сильный. А если увидеть его за работой, то просто залюбуешься! Его мускулы на руках красиво бугрятся, а лицо становится серьезным и сосредоточенным, когда он бьет молотом по заготовке, поднимая в воздух сноп золотистых искр.

Наследства бабушки хватит на большую кузню и красивый просторный дом, и даже на ферму. Можно тихо и мирно прожить свою жизнь с любимым мужем и детишками и ни в чем себе не отказывать. Этих денег хватит и ее детям, и внукам, и даже правнукам.

Как бы там ни было, Энни понимала, что с завещанием нужно что-то делать, но что именно она не знала. Единственным человеком в Ольстене, который мог разбираться в подобных документах, был отец Дарион. Энни посещала его трижды в неделю. Граф де Рени договорился с ним, что тот обучит Энни грамоте. Выписывать преподавателя из ближайшего города старому графу было не по карману. Дарион же согласился обучить девочку за приемлемое пожертвование приходу.

Быстро освоив чтение, арифметику и письмо, Энни упросила отца Дариона учить ее и другим наукам. Боясь, что отец не одобрит ее рвения, она умоляла Дариона не рассказывать графу де Рени, что уже научилась тому, что требовалось. Свои просьбы она подкрепляла дарами — то притащит на порог дома священника ведро свежевыловленной мелкой рыбешки, то наберет для него корзину самых спелых и красивых яблок, то упросит Ханну напечь ягодных пирогов. Все же отец Дарион был человеком из плоти и крови и не мог долго противостоять ее напору.

Нужно сказать, что он сумел дать понять отцу, что Энни требуется продолжать занятия, не прибегая к обману.

Он говорил графу де Рени, что Энни очень старается и делает определенные успехи, с таким постным лицом, что граф де Рени приходил к совершенно противоположному выводу.

Обучение растянулось на три года. Но так как отец Дарион платы с графа де Рени больше не просил, тот не задавал вопросов, почему процесс обучения настолько затянулся.

Даже когда Энни проговорилась отцу, что они с отцом Дарионом читают книги по истории, географии, философии, граф де Рени махнул рукой. Читают и читают. Все равно женские мозги не приспособлены к запоминанию такой сложной информации. До замужества все успеет выветриться.

Энни же тянулась к знаниям, как росток к солнцу, и Дариону это нравилось. Он давал ей книги о далеких странах, о заморских животных, о путешествиях по океанам и воздуху, об исчезнувших цивилизациях.

Иногда он говорил странные вещи, например, что их мир один среди сотен тысяч других миров, отличающихся друг от друга, но подчиняющихся единым законам развития. В такие моменты Энни втягивала носом воздух, чтобы уловить запах спиртного. Не может же трезвый человек, тем более священнослужитель, говорить такую крамолу. Миры представлялись ему замкнутыми сферами, точь в точь, как бусины на четках, нанизанными на одну нить. По его теории, сферы тесно соприкасаются друг с другом, но разумные существа, находящиеся внутри каждой даже не подозревают об этом, потому что их сознание сковывает крепкая скорлупа предрассудков и догм. А кто-то неведомый перебирает эти четки в пальцах, может, для развлечения, а может у него есть другая цель — например, посмотреть справятся ли жители мира с поставленной перед ними задачей, о существовании которой они и не догадываются. Возможно, что и четки не одни.

Такие речи завораживали Энни. Если бы такое несли Франц или Жан, она бы хохотала до упаду и крутила пальцем у виска. Но это же был отец Дарион.

В его домишке, примыкающем к задней стене храма, большую комнату занимала библиотека, где и проходили занятия. Вторая комната, совсем крохотная, служила ему и кухней, и столовой, и спальней. Энни видела мельком часть ее обстановки, когда туда открывалась дверь. Отец Дарион позволял Энни читать книги в свое отсутствие. Так в ее руки попал томик «Диалога» Галилео Галилея в кожаном тисненом переплете. Страницы были не отпечатаны, а исписаны каллиграфическим почерком.

— Здесь говорится, что Земля не неподвижна и что она вращается вокруг Солнца. Вы читали это? — спросила она едва вошедшего в помещение отца Дариона.

— Я это переводил, — спокойно ответил он.

— И как вас еще не сожгли на костре? — возмутилась Энни.

— Дитя мое, — в его глазах блеснули хитрые искорки, — если меня сожгут на костре, в наш прекрасный Ольстен, находящийся на самой окраине страны, пришлют священника очень нескоро. А когда пришлют, им, скорее всего, окажется немощный старик, довольно консервативных взглядов, считающий, что юным дамам, да и вообще дамам, не следует утруждать себя чтением. Вы поняли мою мысль? — он забрал у нее книгу и унес в другую комнату.

Об этом разговоре она не рассказала ни Жану, ни Францу. Она им, конечно, доверяла, но не тогда, когда дело касалось вопроса жизни и смерти других людей. Разболтают вдруг кому-нибудь, что их священник самый настоящий еретик. Отец Дарион молодой, очень приятный внешне, интересно читает проповеди и рассказывает ей на занятиях так складно, что заслушаешься, и люди его любят и уважают. Ну кому будет лучше, если его отправят на костер?

Через два дня после отъезда тетушки Маргарет, Энни пришла к отцу Дариону. Он сидел на бревенчатой скамейке у входа в свое жилище и был занят тем, что строгал заготовку под миску для церковной кухни. По вечерам здесь раздавали еду нуждающимся. Дарион говорил, что в больших городах нищих гораздо больше. Здесь, в Ольстене, за едой приходили несколько местных забулдыг, да несколько пришлых из соседних деревень.

— Что-то случилось, дитя? — он понял, что Энни чем-то озабочена, едва взглянув на нее.

— Да, — Энни вытащила из кармана свиток и протянула святому отцу. — Я хочу, чтоб вы взглянули на это и сказали, что мне делать.

Дарион отложил болванку и, взяв из рук Энни пергамент, принялся читать.

— Откуда это у тебя?

— От тетушки Маргарет.

— Она сама дала его тебе?

Энни виновато покачала головой.

— Нет. Я сама взяла его. Тетушка Маргарет хотела отправить меня в монастырь. А мне этого очень не хотелось. Поэтому я сбежала, а тетушка уехала, — сбивчиво рассказала она.

— Бесспорно, так лучше для монастыря.

Энни промолчала, немного уязвленная его замечанием.

— И почему ты не показала завещание графу де Рени?

— Потому что я не хочу, чтобы он из благих намерений как можно скорее выдал меня замуж.

— Понятно. Я отвезу это завещание указанному в нем распорядителю, и он в кратчайшие сроки сделает все, что нужно. Ведь если наследники так и не предъявят права на наследство, то все имущество отойдет Господу нашему в лице Святой Церкви. К очень большому неудовольствию тетушки, которая тебе совсем и не тетушка.

— Я запуталась. Почему моя тетушка мне не тетушка?

— Ты читала завещание?

— Ну, так. Я много чего не разобрала, — призналась Энни. — Почерк у моей тетушки еще хуже, чем у вас в той книге, что вы переводили.

Уголки губ святого отца чуть заметно дрогнули.

— С той, кого ты называешь тетушкой Маргарет, у тебя нет кровного родства. Она невестка твоей бабушки, — посмотрев на сведенные на переносице брови девочки, отец Дарион терпеливо объяснил: — Она жена старшего брата твоей мамы. У тебя был родной дядя, но он умер задолго до твоего рождения.

— А это завещание… Вы его отдадите тому человеку? Рас… распорядителю?

— Нет. Ты можешь оставить его у меня или же забрать сразу после того, как я найду указанного в нем человека.

— Благодарю вас, отец Дарион. А вы можете еще кое-что сделать для меня? — она покраснела, понимая абсурдность своего вопроса. — Правда ли, что герцог Дезмонд Уэйн хоронил своих жен в саду своего замка?

— Кто тебе такое сказал?

— Да так… Люди болтают.

— А почему тебя это интересует?

— Вы же сами говорили что-то про скорлупу, про предназначение, вдруг мое предназначение в том и состоит, чтобы узнать, что скрывает герцог Уэйн? Разве вам совсем неинтересно, почему о нем ходят такие слухи?

— Мне нет.

— Вот потому что всем неинтересно, и остаются неразгаданными многие загадки.

— Подожди немного, — отец Дарион поднялся со скамьи, занес завещание в дом и вышел через время уже без него. — Пойдем, — он направился по тропинке, ведущей к церковному кладбищу. Он не оглядывался. Он знал, что Энни идет за ним.

Кладбище располагалось за невысокой каменной оградой. Дорожки кладбища были засыпаны палой листвой. Летом здесь цвели жасмин и шиповник, а теперь кусты и деревья стояли почти голые. За кладбищем хоронили тех, кто сам наложил на себя руки, и нераскаявшихся преступников. Говорили, что только чертополох да другие сорные травы должны былиукрывать их могильные холмы, но Энни видела, что и за их могилами вопреки традициям кто-то ухаживал.

Наконец отец Дарион остановился, и Энни увидела шесть мраморных изваяний — шесть прекрасных печальных девушек, застывших в разных позах. На невысоких постаментах под фигурами на позолоченных табличках были выбиты их имена и годы жизни. Скульптуры образовывали полукруг. У ног каждой девушки стояла мраморная ваза с цветами.

— По велению герцога Уэйна вазы не должны пустовать никогда. В них всегда должны быть свежие цветы. Этим занимается смотритель кладбища.

— А зимой?

— А зимой здесь стоят ветви снежной ягоды.

— А если смотритель не найдет их?

— Однажды бывший смотритель поленился идти за ветками в лес. Тогда разыгралась жуткая метель. Но герцог как-то узнал, что его наказ не был исполнен и приказал наказать смотрителя — высечь на площади. И когда смотрителя выволокли на лобное место и раздели донага, в самый последний момент явился слуга от герцога и показал решение о помиловании. В тот же вечер смотритель наложил на себя руки. А на его могиле, — отец Дарион показал куда-то в сторону за ограду, — вырос куст снежной ягоды. Теперь его могила служит напоминанием другим смотрителям о том, как важно исполнять свои обязанности.

— А вы уверены, что жены герцога похоронены именно здесь, а не под яблонями в саду?

— Да. Я провожал души последних трех в небесное царство, читая над их телами молитву.

— И вы уверены, что герцог не убивал их?

— Энни, обвинение в убийстве — серьезное дело, в котором уж точно нельзя полагаться на слухи. Тем более я не видел ни следов удушения, ни синяков, ни пятен от яда. Они были прекрасны, будто прилегли вздремнуть.

— Но вы же не видели их без одежды? Или все-таки видели?

Отец Дарион закашлялся.

— Я имею в виду, что все эти следы могли скрываться под тканью.

— Это исключено. Всех умерших уже много лет осматривает доктор Норрис и дает заключение о смерти, чтобы исключить глубокий сон. И если бы на телах были бы обнаружены повреждения, он бы непременно сообщил бы об этом стражам порядка.

— А куда потом деваются эти заключения?

— Доктор отдает их мне, чтобы я мог передать их души в руки Господа, а затем я отдаю их смотрителю кладбища для того, чтоб он мог захоронить тела.

— А мы можем на них взглянуть? Хоть одним глазком?

— Нет, Энни, это уже слишком. Кажется, я уже достаточно удовлетворил твое любопытство.

Дни тянулись своим чередом. До тех пор, пока дорога не превратилась в грязевую кашу, Энни бегала в лес на свое место.

Однажды в кустах что-то мелькнуло. Энни испугалась, что это волк, замерла на месте, не в силах пошевелиться, и вспомнила, как дышать, только тогда, когда увидела, что это собака.

— Хок! Хок! — радостно закричала она, обнимая огромную косматую голову.

— Где же твой хозяин? — она огляделась, но никого не увидела. — Или ты гуляешь один? Хороший мальчик! — Энни потрепала его за шерсть. — Будешь? — она достала из кармана половину кружка колбасы, завернутую в капустный лист, и отломала добрый кусок. — Угощайся.

Хок проглотил кусок в один прием и с жалобным видом наблюдал, как Энни поедает свою долю.

— Шама голодная, не дам, — пробубнила она с набитым ртом, и, проглотив, то, что было, спешно запихнула в рот остатки колбасы, чтоб не дразнить собаку.

Дожевав колбасу, она протянула собаке капустный лист, но та, принюхавшись, брезгливо отвернулась.

— Как хочешь, а съем, — пожала Энни плечами и сгрызла листочек, измазанный жирным колбасным соком.

— Все! — она вытерла руки о фартук, и Хок понял, что у нее больше ничего нет. Он все же посидел с ней немного для приличия, а потом ушел по своим собачьим делам.

С того дня она встречала Хока в лесу почти каждый раз, как туда приходила. Она приносила ему лакомства, а он с благодарностью их съедал, а потом они играли, гонялись друг за другом между деревьями или просто сидели у края обрыва.

С Хоком ей было не страшно. Она верила, что он справится с любым зверем. Еще бы! Ведь у него такие лапищи, зубы как ножи и когти как огромные рыболовные крючки. Причем Хок взял в привычку провожать Энни, доводя ее до кромки леса, считай до дороги.

Но ни разу Энни не встретилась с его хозяином. Уж она бы узнала у герцога, как ему стало известно, что смотритель не заменил засохшие ветви снежной ягоды и почему решил пощадить его в последний момент. Кроме того, нужно же было вернуть Дезмонду Уэйну его кольцо. Хотя, если честно признаться, с каждым днем она все больше привыкала к нему и не хотела с ним расставаться.

Однако, несмотря на то, что с самим герцогом она так и не встретилась, Энни знала, что он где-то рядом. Каждый раз на ветке орешника, что рос над обрывом, с которого она тогда скатилась, ееждали то нитка незатейливых бус, то шелковая лента, то зеркальце. И хотя подарки были пустяковые, Энни нравилось находить сюрпризы.

Так продолжалось до тех пор, пока осень окончательно не вступила в свои права, заливая Ольстен бесконечным дождем. А потом пришла зима. Зимой Энни в лес не ходила. У нее хватало дел неподалеку от дома — кататься по скованной льдом поверхности реки, лепить снеговиков, играть в снежки с ребятами. Энни ждала весну.

А весной случилось страшное — исчезла Гвенья, дочь водовоза.

Гвенью нашли.

Слух об этом распространился быстрее, чем телега с ее телом подъехала к дому доктора Норриса. Поэтому у забора его добротного дома уже толпились ротозеи, в числе которых была и Энни. Она протолкалась в первый ряд, орудуя локтями, чтобы ничего не пропустить. Первым, что увидела Энни, когда повозка завернула к воротам, были синие ноги, торчащие из-под мешковины. Вся мешковина местами была пропитана чем-то вишнево-красным.

Отец Гвеньи обвел хмурым взглядом толпу, спрыгнул с телеги.

— Любопытно, да? — с презрением выплюнул он. — Тогда смотрите! — и сдернул мешковину.

Энни оглушил бабий визг, раздавшийся сразу с нескольких сторон.

Больше Энни в лес не ходила.

Глава 5

Сезон дождей закончился, отшумели бураны, отзвенела капелью весна. Начиналось лето. Но от тетушки Маргарет не

было никаких вестей. Граф де Рени каждую субботу ходил на площадь встречать почтовый дилижанс, но уходил ни с чем. Наконец, он сам написал графине де Дамери, дескать, не пора ли забирать на воспитание Эниану. Через месяц пришел ответ.

Оказавшись дома, граф де Рени вскрыл ножом конверт, уселся в кресло, нацепив на нос очки, и приготовился читать. Шарль перечитал письмо два раза, но так ничего и не понял. Текст казался несуразным, а тон письма обвинительным.

Тогда он предположил, что могло произойти что-то, что осталось ему неизвестным.

Он позвал Энни и показал ей письмо. Энни залезла в кресло, подобрав ноги, и приняла самое невинное выражение. Пахло жареным — разбирательством и возможным наказанием. В то же время ей было интересно узнать, напишет ли тетушка Маргарет про найденную свирельку.

Граф де Рени поправил на носу очки, прокашлялся и начал читать, даже с некоторым подобием выражения:

— Дорогой, месье Шарль! Я расцениваю ваше письмо не иначе как издевательство над моей несчастной персоной. Пребывание в вашем доме обернулось настоящим кошмаром для меня. Мало того, что нашей семье не было оказано должное внимание, так еще меня обворовали, причем дважды. Я догадываюсь, что вы прекрасно знаете о совершенном в отношении меня злодеянии.

Если вы хотите сохранить добрые отношения между нашими семьями, вам надлежит вернуть то, что с вашего попустительства или с вашей подачи было у меня украдено. И только тогда я смогу взять на себя все заботы о вашей дурно воспитанной дочери.

В противном случае я предупрежу всех своих знакомых о том, что с вашим семейством дел иметь не стоит.

Надеюсь на ваше благоразумие.

— Не знаешь, что бы это могло значить? — граф де Рени испытующе посмотрел на дочь поверх очков.

Энни пожала плечами.

— Мне кажется, она считает, что ты у нее что-то украл. Но я-то тебя знаю. Ты очень благородный человек. Тетушка ошибается, — она подошла к отцу и обняла его. Граф де Рени обнял ее в ответ и добродушно улыбнулся.

Спустя пять лет

Говорят, лет пятьсот назад ярмарка в Сент-Клере была самой крупной в стране, на нее съезжались не только местные ремесленники, но и заморские купцы. Так было до тех пор, пока жив был дворянский род, положивший начало ей. Как только род зачах и последние его представители перестали топтать землю, зачахла и ярмарка. Несмотря на то, что ярмарка потеряла свое былое значение и размах, она оставалась самым значимым событием в году для всех близлежащих городов и селений.

Эниана была как-то на такой ярмарке в детстве. Это был единственный раз, когда отец согласился взять ее с собой. Граф де Рени боялся отпускать Эниану в такой дальний путь даже под присмотром хороших знакомых. Теперь же он решил, что его дочь достаточно повзрослела для таких путешествий. Кроме того он лелеял тайную надежду, что Эниана соблазнится большим городом и перестанет твердить о том, что хотела бы всю жизнь провести в тихом Ольстене на их ферме.

Дочь не разгадала его скрытого умысла и обрадовалась предложению отправиться в Сент-Клер в компании кузнеца, Франца и Жана. Естественно, граф де Рени взял с Якоба клятвенное обещание беречь Эниану как зеницу ока.

Ханна снабдила Эниану провизией на всю компанию, а граф дал ей кошель, набитый монетами. Пусть девочка ни в чем себе не отказывает, купит модных нарядов, шелковых лент и кружев, а то наденет простенькое платье и ходит по окрестностям как крестьянка. Говорит, что красоваться ей здесь не перед кем. Местные уже принимают ее за свою. А по соседним городам поползли слухи, что граф де Рени держит собственную дочь за прислугу. Шарль догадывался, кто стоит за этими сплетнями. Но на каждый роток не накинешь платок. С такой репутацией останется его девочка старой девой. Не такой судьбы он бы хотел для своей единственной дочери. Так что пусть посмотрит, что Ольстеном земля не ограничивается, что существуют не только грубоватые селяне, но и симпатичные, благородные молодые люди.

В путь выдвинулись на трех повозках. Первой была карета графа де Рени с Титом за кучера, две остальные — телеги Якоба, загруженные готовой продукцией, инструментами, заготовками, каркасом и тканью для торгового шатра. Телегами правили Жан и Франц, время от времени кого-нибудь сменял Якоб. Эниана вместо того, чтоб ехать с комфортом в карете, сидела рядом то с Францем, то с Жаном. Тит злился, что ему не с кем и словом перекинуться, и радовался, когда ему удавалось заманить Якоба к себе.

До Сент-Клера было три дня пути. Ночевали под открытым небом, съехав подальше от дороги. Благо, август выдался теплым и не дождливым. Якоб чурался постоялых дворов. На то было две причины — ему не хотелось расставаться с деньгами, и он не доверял хозяевам, полагая, что они, что-нибудь утянут из его товаров, пока он будет отдыхать в комнатах.

Когда наконец вдали показались разноцветные палатки торговцев, разбросанные словно горошины вдоль крепостной стены башни Сент-Клер, Эниана не смогла сдержать восторженного вздоха. Столько людей, кажущихся с высоты холма муравьями, она не видела на площади Ольстена даже в большие праздники. Она вытягивала шею, стараясь оценить масштабы мероприятия. По дороге им попадались такие же ремесленники, спешащие занять более выгодное место. Эниана махала им рукой и улыбалась, ощущая с ними единство.

4.2

Когда повозка выехала на площадь, Эниана зажмурилась. Ей показалось, что лошади резво вклинившись в толпу, непременно кого-то задавят. Ее оглушил разноголосый шум, а от буйства красок зарябило в глазах. С крепостной стены, с деревьевсвешивались разноцветные длинные флаги, которые радостно трепал теплый ветер. В узких проходах между торговыми рядами толпились нарядно одетые люди. И Эниана подумала, как хорошо, что она в телеге, иначе ее бы здесь просто затоптали.

Жан и Франц бывали здесь каждый год, поэтому на их лицах не было ни следа восторженности.

Якоб был недоволен. Обычно он приезжал за несколько дней до открытия ярмарки, занимал лучшее место и никуда не торопясь обустраивал его. Эта ярмарка длилась уже вторую неделю, и теперь мало того, что ему придется ставить палатку на отшибе, да еще не было уверенности, что горожане не успели скупить нужное у конкурентов.

В этот раз ему пришлось выгрызать место чуть ли не с боем. Выбор стоял между плохим и самым худшим, в низине, куда, если б начался дождь, стекала бы вся вода. Гончару, заприметившему то же место, что и Якоб пришлось умерить свой пыл. Гончар был с женой, а за спиной Якоба стояли весьма крепкие Франц, Жан и Тит. Поэтому все закончилось словесной перепалкой и безоговорочной победой Якоба.

Однако, то, что Якоб занял место в конце ряда, давало и некоторые преимущества. Можно было оставить телеги неподалеку и не переживать, что кто-нибудь стащит добро или сведет коней. Этим себя Якоб и успокаивал.

Кроме того, свободное пространство позволяло разместить походную кузницу и подзаработать не только на продаже готовых изделий, но и на мелком ремонте.

Эниана стояла в стороне, пока Якоб, Франц и Жан сгружали на землю материалы для устройства палатки. На нее не обращали никакого внимания и тогда, когда стали вбивать в землю колья, натягивать на них ткань и закреплять ее бечевкой. На этом этапе к ним присоединился Тит.

— Может, где-то что-то подвязать? Может, поддержать? — то и дело спрашивала Эниана.

Якоба ее реплики выводили из себя.

— Пойди прогуляйся лучше, — но увидев, с какой радостью она рванула в гущу толпы, поспешно крикнул: — С Жаном иди!

Жана возможность слинять только обрадовала. Уж если Якоб припашет, то припашет, а заплатит гроши. Ведь Жан помогает по дружбе. А Эниана расстроилась. Ей бы хотелось, чтоб рядом с ней был Франц. Тогда можно было бы представлять, что у них свидание. Детская влюбленность никуда не делась. Ей нравилось в нем все — и темные курчавые волосы, и пронзительно синие, как ясное зимнее небо глаза, и его бесшабашность, и даже едкие замечания в ее адрес, на которые она всегда отвечала не менее язвительно.

Чтобы не потеряться в людском потоке Эниана и Жан взялись за руки. Им пришлось протискиваться сквозь толпу, их толкали локтями, им наступали на ноги. Но Энни счастливо смеялась. А глядя на нее, начинал улыбаться и Жан. Энни таскала его от лавки к лавке. Она ничего не покупала, но зато нахваливала и примеряла все подряд. При этом Жан не стоял с видом великого мученика, а включался в ее игру. У прилавка тут же образовывалась очередь. Торгаши, очарованные непосредственностью юной девушки, предлагали ей хорошие скидки, а когда она отказывалась, дарили небольшие подарки. Энни рассыпалась в благодарностях и, смеясь, принимала брошки, искусственные букетики для волос, заколки, ленты, даже сладкие булки. Последним Жан был искренне рад. Гуляя с Энни, он порядком проголодался.

Эниана же не чувствовала ни голода, ни усталости. Нагулявшись по торговым рядам, она потянула Жана в ту сторону ярмарки, откуда доносились звуки музыки. Петляя по рядам, они вскоре вышли на площадку, окруженную деревьями. Там, в их тени, стояли длинные столы и лавки. Те, кому не хватило места за столом, сидели прямо на траве, попивали вино и ели запеченное мясо. Далеко за едой им ходить не было нужды. Здесь же на вертелах жарили свиные туши. Варили в больших котлах похлебку. В палатках продавали вино, коньяк и сидр. Повсюду сновали дети, держа в руках, яблоки в меде, насаженные на заостренные палочки.

Жан сглотнул голодную слюну, посматривая в сторону столов, но Эниана увлекла его в круг зевак, наблюдающих за танцами. Музыканты играли простенький веселый мотивчик, как раз под такой ноги сами срываются в пляс. Энни отдала Жану корзинку с надаренными мелочами и влилась в группу танцующих. Не зря в Ольстене считали, что перетанцевать Энни невозможно. Вскоре Жан услышал одобрительные хлопки, свист и выкрики: «во дает девка!». После такого Жан не мог стоять спокойно на месте. Он сунул корзину в руки стоявшего рядом бородача и присоединился к Энни. Пусть видят, что он тоже не пальцем деланый.

Они кружились, прыгали, скакали, хлопали в ладоши. Они не замечали никого вокруг и смотрят только друг на друга, ловя каждое движение. Это был необъявленный поединок. И зрители это почувствовали — и парень, и девушка настроены серьезно и сдаваться не собираются. Лучшим может стать только один. То и дело раздавались выкрики в поддержку то одного, то другого. Те, кто плясал на пятачке в тот момент, когда пришла Энни, давно присоединились к зрителям, освободив место для маневров неугомонной парочки. В какой-то момент Жан подхватил ее как пушинку и приподнял за талию. Когда он опускал ее на землю, то невольно засмотрелся на ее разгоряченное лицо, на сверкающие от азарта глаза, на приоткрытые губы, которые сейчас так близко, что можно запросто…

— Да целуй ты ее уже! — выкрикнул кто-то из толпы.

Это отрезвило Жана. Он улыбнулся, чтобы скрыть неловкость. Убрал ладони с ее талии, взял Энни за руку и потянул ее с танцевальной площадки.

— Пойдем отсюда. Натанцевались, — хриплым голосом буркнул он ей.

Эниана не поняла, отчего с Жаном произошла такая перемена. Только сейчас ему было весело, как и ей, а теперь идет с каменным лицом, глядя прямо перед собой.

Она потянула его за рукав:

— Жан, не стоит переживать. Ты из-за того, что кричали эти дурачки?

— Мы забыли твою корзину.

— И бог с ней. Мне ничего не нужно из того, что там было. Я брала только для того, чтобы не расстраивать торговцев отказом. Но ты ведь не из-за этого расстроился?

— Я просто устал.

— Так давай посидим. Купим чего-нибудь вкусного.

Эниана остановилась у лотка с колбасками и взяла две порции с тушеной капустой. После того, как Жан расправился с тем, что было на его тарелке, и съел половину колбаски подруги, его настроение улучшилось. Эниана вернула пустую посуду усатому, добродушному торгашу и получила назад ее стоимость. Потом потащила Жана туда, где собралась большая толпа. Оттуда периодически доносились взрывы хохота. Может, так Жан взбодрится.

— Там весело, — тянула она его за рукав. — Что это?

— Какое-то представление.

Протиснувшись сквозь толпу, Эниана увидела большой деревянный посмост. На помосте стояли ящики с гнилыми яблоками. Человек в алом костюме, пошитом на старинный манер, раздавал яблоки за монеты.

— Пять яблок за один денье, налетай, разбирай! — выкрикивал он. Но и без того торговля шла бойко. К нему со всех сторон тянулись руки с медяками, и он едва успевал отоваривать желающих. Только когда ящики опустели, галдеж и давка прекратились. Однако покупатели не собирались уходить. Они застыли у помоста и чего-то ждали, держа яблоки кто в руках, кто в подоле рубахи, кто в шапке.

— Достопочтенные сеньоры! — крикнул человек в алом костюме. — А теперь пришла пора посоревноваться в меткости.

Из-за серой замусоленной ширмы вышел человечек в зеленом блестящем трико и узкой зеленой рубахе. Эниане он чем-то напомнил маленькую пугливую ящерку — он так же вертел головой и озирался по сторонам. При этом человечек глупо улыбался.

Когда в него полетело первое яблоко, он увернулся и при этом улыбнулся виновато. Когда увернулся от второго, то показал язык. И в тот же миг яблоко прилетело прямо в его голову. Он вскрикнул, схватился за ушибленное место и запрыгал на месте. Толпа разразилась хохотом. Теперь в человечка полетел град яблок. Человечек вертелся, отскакивал, бегал по помосту. Каких-то попаданий ему удавалось избежать, а когда яблоко достигало цели, он корчил грустные рожи и причитал на все лады. В конце концов он споткнулся на яблоке и растянулся на сцене. От его безрезультатных попыток подняться, люди хватались за животы и вытирали выступившие слезы.

Энни встревоженно взглянула на Жана. Почему-то она боялась, что увидит на его лице улыбку. Но его лицо было непроницаемо.

— Ему же больно, — прошептала Эниана.

— Это его заработок, Энни.

— Почему они все смеются? — Эниана окинула негодующим взглядом толпу.

— Они заплатили за развлечение. Имеют право.

Когда человек-ящерка уполз за ширму, перед зрителями снова предстал человек в алом.

— А теперь, драгоценные дамы и господа, вашему вниманию случай из жизни, — объявил он. — Отбор у короля.

На сцену вышел разряженный толстяк в деревянной короне и в залатанной накидке, изображающей мантию. Он шел величественно и надменно, что совершенно не вязалось с его образом. Массовка, изображающая придворных, в числе которых была и ящерка из прошлого номера, при приближении короля жмурилась и прикрывала глаза руками.

— Солнце! Солнце! — восторженно перешептывались они.

Король остановился, и сразу перед ним в ряд выстроились девушки.

— Кто? — грозно рыкнул король.

— Мы претендентки в фаворитки, — пискнули они.

Спустя мгновение раздался топот ног, такой, что казалось — доски помоста треснут. В конец строя с лету вписался высокий толстый мужчина с густой косматой бородой. Тем не менее, он был облачен в дамское платье, треснувшее под мышками.

— А ты кто? — король изобразил удивление.

— А, я это… Фаворитка я.

— Кто ж тебя пустил сюда такую?

— Меня никто и не задерживал. Кстати, вам предстоит ремонт ограды и стены дворца. Теперь у вас там дыры с мой рост.

— И чем же ты лучше остальных? — задумчиво произнес король.

— О, вы посмотрите на моих соседок, они плоски как сельди, а я рельефна, — актер провел рукой по накладным грудям.

— Да, вижу две горы и холм огромный.

— Огромный, да еще какой, подушка, что всегда с тобой, — перешел на рифму бородач.

— Но борода твоя…

— От дедушки досталась. Я вся в него.

Внезапно обстановка на сцене перестала быть фривольной. Девушки-фаворитки изменились в лице и бросились в рассыпную. На помост поднялись несколько человек в мундирах. Первым повязали короля, ему заломили руки и потащили вниз. Бородач не давался, он убегал от представителей закона, активно лягался, задирая юбку и сверкая голыми волосатыми ногами. Но и его тоже скрутили, хотя он продолжал сопротивляться. Даже оказавшись полностью скрученным, он выражал свой протест, смачно харкаясь.

Эниана с ужасом смотрела по сторонам. Люди продолжали смеяться. Для них это было продолжением представления, этакой импровизацией.

Среди скалящихся лиц она заметила одно, не похожее на остальные. Мрачное, хищное. Птичий профиль показался ей смутно знакомым. Да нет, не может быть. Ему здесь просто нечего делать.

Между тем началась сумятица. «Мундиры» прочесывали толпу, не церемонясь с теми, кто попадал под руку. То тут, то там раздавались крики и ругань. Жан схватил хлопающую глазами Эниану за руку и потащил прочь.

— Что это было? — спросила она, когда они удалились на безопасное расстояние.

— Не знаю, может эти ребята в трико когда-то успели набедокурить или выступление не понравилось.

— На месте короля я бы тоже обиделась.

— Актерам такая обида дорого обойдется.

— Пойдем к нашим, а то скоро стемнеет.

— Тебе не терпится начать работать? Думаю, они втроем в лавке и без нас управятся. Давай еще прогуляемся. В Ольстене такого не увидишь.

Они медленно побрели по площади, переговариваясь.

— Знаешь, мне показалось, что я заметила здесь герцога Уэйна.

— И что?

— Что он здесь забыл?

— Думаешь, он сидит как сыч в своем замке? Приехал человек развеяться. Может жену с собой взял. А может, наоборот сбежал от нее.

Несмотря на то, что день клонился к закату, людей на ярмарке меньше не становилось. Наоборот, народ стекался потоками по всем тропинкам и дорогам, словно реки в бурлящий океан. Скорее всего, горожане и селяне успели справиться со своими делами и решили провести остаток дня на гуляниях.

Вскоре Энни заметила небольшой балаганчик, возле входа в который собралась приличная очередь. В основном это были богато одетые женщины средних лет и совсем юные особы. Все ожидающие дамы заметно нервничали, теребили в руках платочки, закусывали нижнюю губу, обмахивались веером. Мужчины, заложив руки за спину, мерили шагами пространство перед балаганом. Выходили же из шатра либо с мечтательным видом, либо с воодушевленным выражением лица. Энни, прищурившись, прочитала надпись над входом: мадам де Руж, потомственная гадалка.

— Жан, пойдем!

— Вот еще!

— Смотри сколько людей. Там точно что-то интересное происходит.

— Ага, обман за ваши же денюжки.

— Я никогда не была у гадалок, пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста!

Жан сдался. Втайне он надеялся, что непоседливая Эниана не выдержит стояния в очереди, и они скоро уйдут отсюда. Сначала Эниана особо не скучала, разглядывая господ. Но когда она, закрыв глаза, могла сказать, какого цвета башмаки у сеньора в сером парике, и сколько жемчужин в ожерелье полной дамы, стоять ей стало невмоготу. Она последовала примеру мужчин и стала бродить кругами и зигзагами, смущая своим поведением благовоспитанных дам.

Но на предложения Жана бросить все, она упрямо качала головой. Одно хорошо, очередь перед ней таяла, а за ней росла, и она тешила себя мыслью, что тем, кто занял за ней, стоять еще долго.

Наконец вышел мужчина, за которым занимала Эниана. Он улыбался глупо и широко. Но как только Энни оттянула полог, в щель протиснулся неизвестно откуда взявшийся Жан.

— Ты куда? — зашипела Энни.

— Туда! Думаешь, я тебя пущу, не зная, что там происходит? Посмотри, эти люди явно не в себе. А ты и так у меня дурочка!

Энни плюнула с досады на землю. Дамы поморщились и осуждающе покачали головой. Энни демонстративно развернулась к ним спиной, чтобы не видеть их постных рож. Жаль, что она не могла заткнуть уши, потому что до нее сразу же долетели нелестные комментарии, произнесенные нарочито громким шепотом.

Жан вышел быстро:

— Она шарлатанка, — хмуро заключил он. — Может, не стоит тратить целый су?

Энни дернула плечом, не позволяя Жану прикоснуться к себе, и скрылась внутри.

Первое что увидела Энни, был стол, на котором хаотично располагались черепа животных и птиц вперемежку с павлиньими перьями и амулетами из разноцветных камней. Над всем эти великолепием возвышалась женщина в ярком тюрбане и восточном халате из золотой парчи.

Повинуясь жесту хозяйки шатра, Эниана села на краешек стула. Стул был гораздо меньшего размера, чем тот, на котором царственно восседала мадам де Руж. К тому же, одна из его ножек была короче остальных, и сидящему стоило больших усилий сохранять равновесие.

«Как все продумано», — похвалила про себя сообразительность гадалки Эниана.

— Что привело тебя, дитя? — раздался скрипящий, прокуренный голос.

— Хочу узнать, что меня ждет, — ответила Эниана и удивилась тому, как слабо и робко прозвучал ее ответ.

Мадам де Руж положила обе ладони на лошадиный череп и прикрыла глаза.

— Вижу, любит тебя человек один. Из твоего окружения.

Эниана заметила, что гадалка слегка откидывает голову назад, чтобы наблюдать за ее реакцией из-под опущенных ресниц.

— Любит? — переспросила Эниана.

— Любит, любит. Правда, признаться не может тебе, мается, боится, что ты отвергнешь его. Не признавался же еще?

— Нет.

— Значит, жди. Признается. Свадьба будет у вас. Вижу. Деток много. Один, два, три четыре. Два мальчика и две девочки. Красивые такие, прямо, как ты. Хорошо будете жить, в ладу. Ругаться будете, конечно, но как без этого. Так же быстро и мириться будете.

— Благодарю, — улыбнулась Эниана.

— С тебя один су, деточка. Не мне платишь, судьбу задабриваешь, чтоб все так, как я сказала, получилось.

Эниана достала из кошелька один су и вложила в протянутую ладонь гадалки. Как только пальцы Энианы коснулись горячей и сухой кожи провидицы, между их ладонями словно проскочил разряд молнии. Эниана отдернула руку, но мадам де Руж вцепилась в нее мертвой хваткой, сжимая до боли. Лицо провидицы исказила страшная гримаса, ярко накрашенный рот искривился, голова затряслась так, что тюрбан слетел на пол, а по плечам женщины рассыпались седые, плохо прочесанные волосы. Глаза мадам де Руж закатились, и на Эниану уставились пугающие белки.

— Зверь идет за тобой. Он знает каждый твой шаг. Он тебя не отпустит. Погубишь ты всех, кто тебя любит. Сама не спасешься. А может и спасешься. От тебя зависит.

Эниана изо всех сил пыталась вырвать свою руку из костлявой лапы старухи. Старуха тянула ее на себя. Тело провидицы затрясло крупной дрожью, а изо рта потекла слюна. Пальцы ее разжались, и она рухнула на пол со страшным грохотом. Падая, она зацепила несколько черепов, которые весело поскакали по полу.

Энни выбежала из шатра ни жива ни мертва. В руке она сжимала свой су.

— На сегодня сеанс окончен. Можно расходиться, — срывающимся голосом объявила она и, махнув рукой Жану, поспешила убраться подальше от балагана мадам де Руж.

Глава 6

Жан с удивлением смотрел на побледневшую Энни. Она шла в быстром темпе, будто боялась погони. Крылья ее носа часто раздувались, она с шумом втягивала воздух, тщетно пытаясь успокоиться.

— Что она тебе наговорила?

— Ерунду какую-то. А потом ее затрясло, и она упала.

— Ты доконала бабку, — вздохнул Жан и потер переносицу.

— Да нет же! Я и рта не раскрыла! Она сама… доконалась.

— Твои навыки совершенствуются. Ты уже научилась доводить людей до могилы, не раскрывая рта, — рассмеялся Жан.

— Ну почему сразу до могилы? — буркнула Энни. — Она просто упала. А я не стала ей помогать, потому что очень испугалась ее. Этот загробный голос, глаза… Вот, полюбуйся, — она показала Жану свежий синяк на запястье.

— Может, и хорошо, что ты ей не помогла. Так вероятность больше, что с ней все будет в порядке.

— Дурак.

— Лягушка.

— Лучше скажи, что же сказала тебе гадалка, что ты назвал ее шарлатанкой.

— Как и тебе. Ерунду какую-то.

— Ну скажи, а.

— Ладно, — нехотя согласился Жан. — Сказала она, что мне нравится девушка. Что мы поженимся и будем жить долго и счастливо.

— И что? Хорошее же предсказание. Почему сразу шарлотанка? Все женятся рано или поздно. Так что это предсказание точно сбудется.

— Не сбудется, — угрюмо ответил он.

— Почему?

— Потому что эта девушка никогда на меня не посмотрит.

— Это почему же? — возмутилась Энни. — Знал бы ты, какой ты красивый, видный, веселый, сильный, ты бы такое не говорил! И что это за цаца от тебя нос воротит? Дочка пекаря Анхелика? А может, Мирта? Или Вивьен? — Эниана перебрала всех, кого считала красавицами, потом миловидных и уже дошла до дурнушек, но Жан качал головой и улыбался.

— Не старайся, я тебе все равно не скажу.

— Хоть намекни. А она красивая?

— Очень.

— Значит, точно Анхелика. Или Вивьен. Почему же они тебе не отвечают взаимностью? Радоваться должны, что нравятся тебе. Или? — Эниану осенила догадка. — Или эта девушка просто не знает, что нравится тебе?

— Да.

— Ну вот! Я же говорила, что знаю толк в этих делах, — Эниана широко улыбнулась.

— Ты? — Жан скептически поднял бровь. — Откуда?

— Да я столько книг о любви прочла! Так что можешь смело консультироваться у меня. Послушаешь моих советов, и уже к следующему лету обзаведешься женой.

— И что ты мне посоветуешь?

Эниана так увлеклась идеей позаботиться о счастье Жана, что не заметила в его глазах смешливых искорок.

— Ну, для начала нужно как можно больше времени проводить на глазах у объекта любви. Иначе когда же твоя избранница сможет хорошенько тебя рассмотреть, если ты все свободное время торчишь рядом со мной?

— Ты права.

— Запоминай. Когда ты будешь неподалеку от нее, нужно смотреть на нее так, чтоб она мучилась догадками, смотришь ты на нее или нет.

Жан потянул ее за рукав и заглянул в лицо:

— Так, что ли? — его левый глаз скосился к переносице, а правый закатился вниз.

— Ого! Как это у тебя получается? — восхитилась Энни.

— Так ты одобряешь?

— Если ты будешь так смотреть на возлюбленную, то до смерти останешься холостяком.

— Хорошо. Какие еще будут советы?

Энни задумалась.

— Тебе нужно быть или томным страдальцем, вздыхать и смотреть долгим взглядом в Ее сторону или, наоборот, дерзким, самоуверенным, немного надменным.

— А обычным быть нельзя?

— Обычным будешь тогда, когда начнется «они жили долго и счастливо». Какая романтика может быть с обычным?

За болтовней Энни не заметила, что они добрались до палатки Якоба. Покупателей уже не было и довольно давно, судя по тому, что мужчины и их недавний враг-гончар расслабленно делили трапезу, расположившись в стороне у телеги. Видимо, как только наступили сумерки, люди из торговых рядов переместились на площадки с танцами, представлениями, едой и питьем. Даже сюда доносились звуки музыки и редкие выкрики.

— Нагулялись? — поинтересовался Якоб. — Садитесь есть.

Энни скользнула взглядом по Францу. Устал, бедненький.

— Я не голодна. Я бы уже легла спать.

— А я поем, — Жан присел к костерку, рядом с которым на камнях стоял котелок с жидкой кашей.

Якоб неохотно поднялся и проводил Эниану в палатку.

— Тит принес тебе досок, чтоб не просквозило с земли. Вот одеяло. Отдыхай. Отцу скажи, что ночевала в «Хромой собаке». Поняла?

Эниана кивнула, и, пожелав доброй ночи, устроилась на жесткой лежанке.

Глава

Утро разбудило Эниану громкими, знакомыми звуками — стучал молоток по заготовке. Она приподнялась на локтях и осмотрелась. Якоб стоял у прилавка и показывал покупателю кухонные ножи. Судя по образовавшейся очереди, его товар пользовался спросом. Немудрено, руки у Якоба были золотые. Жители соседних деревенек приезжали в Ольстен только ради искусного кузнеца. Даже несколько знатных господ из города были постоянными клиентами Якоба. К гордости Энианы, про Франца говорили, что совсем скоро по уровню мастерства он сровняется с отцом.

Энни сладко потянулась и зевнула, потом спешно пригладила волосы и выбралась наружу. Сразу же на нее нахлынули звуки проснувшейся ярмарки — гомон прохожих, цокот копыт, скрип колес. Франц, сосредоточенный и прекрасный как греческий бог, на потеху собравшимся зрителям ковал подкову. Жан был на подхвате, раздувал меха, держал заготовку, пока Франц орудовал молотом. Франц умел работать красиво. Каждое его движение было выверенным, ни единого лишнего шага или взмаха руки. Энни завороженно, как и десяток других обступивших его людей, смотрела, как раскаленный в пламени походного горна до бело-золотистого цвета металлический прут под ударами молота, остывая, краснеет, как осыпается пепельными чешуйками окалина. Франц раз за разом помещал заготовку в пылающий горн, вытаскивал ее и наносил точные удары, придавая форму полукруга. Затем нанес зубилом бороздки, проделал пробойником отверстия для гвоздей и опустил подкову в воду. Вода в бадье зашипела, зафыркала, поднялась с поверхности густым, молочным паром. Завершив представление, он улыбнулся и предложил приобрести подковы в лавке отца:

— Такая покупка всегда будет впрок, даже если у вас нет лошади. Все же знают, что подковы приносят удачу.

— А вы сможете для меня выковать подкову на удачу, — выкрикнула юная дама из толпы.

— И для меня выкуйте, — вторила ей другая.

Это разозлило Эниану. Видно же, что девушки из зажиточных семей. Что они вообще забыли в ремесленных рядах? И дались им эти подковы!

— Жан, составишь мне компанию? Я хочу позавтракать, — эти наглые дамочки, заглядывающиеся на ее Франца, испортили ей настроение, и теперь Энни хотелось поскорее уйти отсюда, чтобы не видеть ни Франца, ни их.

— Я помогаю Францу, — пожал плечами парень.

— Тит! Подмени Жана, пока нас не будет.

Тит с недовольным видом оторвался от игры в кости с гончаром — вчерашним врагом, сегодняшним другом. Гончару тоже это не очень понравилось. Теперь придется встать за прилавок вместе с женой, а она и сама неплохо справлялась.

— Ага, пока не будет, в ночь опять заявитесь, а мне горбатиться, — ворчал Тит.

— Все, проблема решена, — обратилась она к Жану, игнорируя возмущения Тита.

Жан снял тяжелый кожаный фартук, всучил его Титу и махнул рукой Якобу, мол, мы ушли.

— Куда пойдем? — спросил он у Энни.

— Сначала купим чего-нибудь вкусненького — я жутко хочу есть, когда злюсь. Потом можно будет прогуляться.

Перекусив, Эниана заметно подобрела. Ну скует Франц для этих девушек подковы, ну поулыбается им, дело пятнадцати минут, а завтра вернется он в Ольстен и даже не вспомнит о них. А она будет рядом с ним. От нее так просто не отделаешься.

Когда они с Жаном бродили по площади, Эниана обратила внимание, что на балагане мадам де Руж сменилась вывеска. Она перехватила взгляд Жана.

— Она ведь просто перехала? — с надеждой в голосе спросила у него.

— Да, конечно, — без особой уверенности ответил Жан.

— Диковинки доктора Бруно, — прочитала она. — Давай зайдем. Звучит интересно.

В балагане изменилось многое — пропал массивный стол с магической атрибутикой, пол теперь не устилал цветастый ковер. Зато появились стеллажи, уставленные колбами. Пахло не удушающими благовониями. Теперь здесь пахло пылью и смертью.

Энни подошла к самому ближнему стеллажу. В плотно закупоренных стеклянных банках в мутноватой жидкости плавали органы. Энни узнала мозг, печень, сердце. В некоторых банках органы были не целиком, а фрагментарно, повернуты срезом к зрителю.

— Это внутренние органы, — пояснил Жан. — Животных каких-то, наверное.

— Да знаю я, — огрызнулась Энни, — будто я Ханне никогда с готовкой не помогала. Только я думаю, что они принадлежали человеку, — она достала длинную пыльную банку и сунула под нос Жану. В банке была рука — кисть и часть предплечья. Жан невольно отшатнулся.

Энни повертела банку, рассмотрела со всех сторон и собралась поставить на место, но тут над ее ухом раздался негромкий мужской голос. От неожиданности Энни чуть не выронила банку на пол.

— Полегче, пожалуйста. А лучше отдайте экспонат мне, я сам его поставлю на место.

Эниана посмотрела в сторону говорящего. Это был мужчина приятной наружности, уже начинающий стареть, но старение в его случае носило благородный оттенок. Серебристая седина и морщины были ему к лицу. Черный бархатный костюм с тонким серебряным галуном придавал мужчине вид строгий и значительный.

— Это человеческая рука, — сказала она, протягивая банку.

— Вы необыкновенно проницательны, мадемуазель, — мужчина почти любовно принял ее и поставил на место. — Причем эта рука довольно свежая. Пару месяцев назад ее отрубили какому-то вору.

— Вы доктор Бруно?

— Опять в точку, мадемуазель.

Эниана улыбнулась.

— А эти органы мужские или женские? — поинтересовался Жан.

Доктор Бруно внимательно посмотрел на банки.

— Эти женские.

— Вчера тут была мадам де Руж, а сегодня вы, — задумчиво произнес Жан.

— О, нет. При всем желании, нет. Процесс бальзамирования занимает очень долгое время. Это кропотливая работа.

— А вы знаете, что с ней стало?

— С ней случился удар. Бедная женщина. Мне бы так хотелось взглянуть на ее мозг. Вероятно, там обширное кровоизлияние. У нее была очень напряженная работа. Общение с большим количеством людей очень изнашивает организм. Говорят, что именно поэтому мадам де Руж курила восточные смеси и пила все, что горит. Ее легкие и печень заняли бы достойное место в моей коллекции. А вы ее знали? — спохватился доктор, опасаясь, что наговорил лишнего.

— Очень недолго, — уклончиво ответила Эниана. — А у вас тут не так много посетителей.

— Что есть то есть. Мужчины заходят в анатомические театры позубоскалить вместо того, чтобы сделать выводы о своем образе жизни. Дамы слишком впечатлительны, если они появляются у меня, то обычно падают в обморок. Ближе к входу я выставляю самые безобидные экспонаты. Но даже вид бальзамированного сердца вызывает у них головокружение и тошноту. Поэтому будьте внимательны к своей спутнице, — назидательно произнес доктор, обращаясь к Жану.

Дальше экспонаты и правда стали более жуткими. Нога больного оспой, рука прокаженного показались Эниане не такими ужасающими по сравнению с коллекцией младенцев. Им отводился целый стеллаж. Эниана хотела отвернуться и не могла отвести взгляд. Прямо на уровне ее глаз стояла банка с двухголовым младенцем. С третьей полки на нее единственным глазом смотрел ребенок-циклоп. Внизу разместился ребенок с раздутой головой и крошечным тельцем.

О каждом экземпляре доктор мог рассказывать долго — о том, как родился ребенок, живым или мертвым, и если живым, то сколько прожил.

Эниана едва заметно дернула Жана за рукав и мотнула головой в сторону выхода. По ее бледному лицу Жан догадался, что еще немного, и Энни пополнит статистику падающих в обморок.

Жан громко прокашлялся.

— Извините, что перебиваю, доктор Бруно, вы очень хороший рассказчик, и экспонаты у вас, что надо, но у нас дела, — он достал из кошелька монеты и протянул доктору.

— Какая жалость, что вы спешите. Столько всего интересного осталось. У меня богатый костный материал. Может, глянете одним глазком?

— Спасибо, но мы действительно очень спешим, — поддерживая Эниану, Жан двинулся к выходу.

— Но вы ведь еще зайдете, правда? — с надеждой в голосе поинтересовался доктор Бруно.

— Всенепременно, — заверил его Жан, а Энни слабо качнула головой и улыбнулась.

Оказавшись на улице, Жан поволок Энни к ближайшей скамейке. И как только он усадил ее, она тут же уронила голову на его плечо.

— Может перекусим? — спросил он ее.

Она тряхнула головой и промычала что-то невнятное, но и без слов было ясно, что ответ отрицательный.

— А я бы перекусил.

На свежем воздухе Эниане стало лучше, дурнота отступила. Возможно, этому способствовал травяной отвар, который Жан успел раздобыть, пока Энни сидела, уткнувшись головой в колени.

Приняв глиняную, еще теплую чашку от Жана, Энни скривилась.

— Ты чего? Торговка сказала, что это проверенное средство от дурноты.

— Считай, что мне оно уже помогло, — Энни вернула чашку.

— Но ты даже не пригубила.

— Если бы я пригубила, я бы рассталась не только с тошнотой, но и с тем, что съела на завтрак. Неужели ты не чувствуешь, чем несет от этого варева?

Жан поднес чашку к носу и принюхался.

— Травками пахнет, — пожал плечами он.

— Нет, Жан, пахнет тиной болотной, плесенью и тухлыми яйцами.

— Ничего подобного! — Жан заметно расстроился, ему столько сил стоило отыскать лавку с целебными снадобьями, а Энни нос воротит, причем в прямом смысле.

— Ну и пей его тогда!

— Мне он без надобности, — Жан выплеснул отвар в траву и уставился на Энни, надеясь увидеть на ее лице хоть каплю сожаления.

Она же удивленно хмыкнула:

— Странно, что трава от этой дряни не пожухла. Но, возможно, должно пройти какое-то время.

Ее реплика разозлила Жана. Глиняная чашка с размаха полетела в дерево и раскололась.

— А посуду жаль, — вздохнула Энни, — можно было вернуть ее в лавку и получить назад деньги. Но наш богач Жан привык швыряться деньгами.

— Я смотрю, тебе уже намного лучше стало, раз язвить начинаешь?

— Да! Ты полностью исцелил меня, мой друг. Пойдем гулять! — она протянула Жану руку, и только он ухватил ее, как она подскочила со скамейки.

Обида отпустила Жана быстро. Он уже не дулся, его внимание переключилось на состояние Энианы. За ее показной веселостью он видел то, что она старалась скрыть. Впечатления от посещения анатомического театра все еще не отпускали ее. Одно дело рассматривать требуху в банках, и совсем другое маленьких уродливых младенцев. Бабы они такие. Чувствительные. Все на себя примеряют. Сейчас, небось, думает, как это девять месяцев носить под сердцем, ждать, а потом родить вот такое. Или вообще не разродиться. Жан не был девственником и знал не понаслышке, что там да как у женщин устроено. И по размерам некоторых экземпляров доктора нетрудно было догадаться, что и для матери все закончилось весьма плачевно.

Потому Жан сам потащил ее в гущу людей, собравшихся под раскидистым дубом. На сей раз Энни не проявляла привычного энтузиазма и довольно вяло следовала за Жаном. Виновницей сборища была ворона. Большая, черная, с умно блестящими глазками-бусинками. Она важно расхаживала по небольшому, застеленному мешковиной столику и поглядывала на людей, склонив голову набок.

— Работаем, Карга, работаем, — поговаривал немолодой мужчина в поношенной шляпе и забрызганной чем-то бурым рубахе.

Тогда Карга брала протянутую кем-нибудь монету в три денье, отдавала ее хозяину, доставала из плетеной корзинки свернутое трубочкой предсказание и относила заплатившему. Если человек не умел читать, то подключался хозяин и озвучивал написанное. Никто не мог сказать, чем руководствовалась ворона в выборе предсказания. Часто она брала первую попавшуюся бумажку, а бывало и такое, что перерывала клювом всю корзинку, будто выискивала что-то определенное. Но в том, что ворона эта не простая ни у кого не оставалось сомнений. Если ее пытались надурить и давали монетку в один денье, то Карга клала денье на стол и стучала по нему клювом два раза. Только после того, как человек оплачивал всю сумму, Карга приступала к выполнению своих обязанностей.

Иногда ворона отказывалась работать, тогда хозяин с отборной бранью замахивался на нее, но она успевала отскочить в сторону и даже клюнуть его.

Энни тоже протянула вороне монетку. Карга долго копала в корзине, пока наконец не выбрала предсказание. Энни развернула бумажку и прочитала: «Сегодня вас ждет неожиданная встреча». Энни вежливо поблагодарила ворону, и та каркнула в ответ.

Но когда вороне протянул деньги Жан, ворона вместо того, чтобы вытащить предсказание для Жана принялась расхаживать туда-сюда, хлопая крыльями и надрывно каркая. На крики хозяина Карга не обращала никакого внимания, и он, устав ее запугивать, долбанул ее кулаком. Ворона вскрикнула. Столько боли и отчаяния было в том крике, что Эниана решила, что нельзя оставаться в стороне.

Тем временем мужик в шляпе грубо сунул трепыхающуюся ворону в клетку и убрал ее под стол, буркнув:

— Отработала на сегодня, — и добавил другим тоном, обращаясь к зрителям:

— Мадам и месье, у нас тут заминочка произошла. Но не спешите расходиться, — он нагнулся и достал откуда-то снизу большую корзину, прикрытую откидной крышкой, — здесь два крольчонка — черный и белый. Вытаскиваете не глядя белого — вас ждет удача, черного — быть беде. Всего один день.

— Погодите, месье, вам не кажется, что вы плохо обходитесь со своей птицей?

— Послушайте, мадамочка, тяните кролика или идите своей дорогой и не мешайте мне работать.

— Я выкуплю у вас Каргу, — заявила Эниана.

Мужик заметил, что его перепалка с девушкой вызывает больший интерес, чем кролики в корзине, обвел толпу хитрым взглядом и громко расхохотался:

— И сколько же вы мне можете предложить?

Он красноречиво осмотрел ее скромное платье безнадежно устаревшего фасона.

Эниана достала из поясного кошелька деньги и пересчитала их:

— Пятьдесят су.

— Да ты смеешься над стариком. За пятьдесят су я и пера моей драгоценной Карги тебе не продам.

Эниана вздохнула и полезла за корсаж платья.

— Думаешь, если покажешь мне титьки, я отдам тебе ворону? — мужик захохотал, и толпа ответила ему веселым гоготом.

Не обращая внимания на сальные реплики, полетевшие откуда-то сзади, Эниана достала из-за корсажа кошелек.

— Здесь шестьдесят ливров. За эти деньги лошадь можно купить. Отдашь мне свою ворону?

Она пересыпала серебряные монеты из руки в руку, следя за жадно загоревшимися глазами мужика. Он разрывался между желанием так легко разжиться деньгами и желанием унизить эту нахалку, посмевшую его учить жизни.

— Знаешь, что, мадамочка, — он почти вплотную приблизился к ней, дыша ей в лицо перегаром и сырым луком, — никто и никогда не учил старого Хельмика, как ему жить. Так что забирай свои деньжонки и чеши отсюда подобру поздорову. А я сам разберусь, что мне делать со своей вороной. Если захочу, сверну ей шею, и никто мне даже «мяу» не скажет.

Энни не понимала одного, почему Жан молча наблюдает за этим, почему не скажет ни слова в ее защиту. Она повертела головой по сторонам, но Жана нигде не было. На Энни нахлынула паника: куда мог подеваться Жан и почему он исчез, не предупредив?

— Испугалась, мадамочка? — раззявил рот, полный гнилых пеньков, Хельмик.

И тут раздался свист, особый свист, знакомый Энни с детства.

— Да, — пролепетала Энни и бросилась прочь под счастливое улюлюканье. Кто-то даже успел хлопнуть ее по заднице. Но Энни на это даже не обратила внимание. Ей нужно было как можно скорее добраться до Жана, которого она уже видела вдалеке.

Вскоре до нее донесся истошный вопль Хельмика:

— Ворона! Куда делась моя ворона?!

Глава 7

Когда Энни добежала до Франца, он ни слова ни говоря схватил ее за руку и увлек ее за собой. Они неслись, петляя между торговыми рядами, то и дело налетали на людей и частенько получали в след отборные ругательства. Каргу болтало в клетке как матроса в сильный шторм.

Наконец они покинули душные многолюдные ряды и теперь бежали по зеленому лугу. Когда они совсем выдохлись, то повалились на траву.

— Жан, зачем ты это сделал? — дыхание Энни после бега было частым и прерывистым.

— Ты ж хотела ворону, настолько сильно, что готова была отдать за нее пятьдесят су.

— Обижаешь! Я чуть не выложила за нее шестьдесят ливров!

— Шестьдесят ливров! — Жан округлил глаза. — Сумасшедшая!

— Я и не думала, что у тебя такие задатки, — Энни приподнялась на локте, сорвала колосок и пощекотала Жану кончик носа. — Воришка!

Жан перехватил ее руку и погладил пальцы.

— Ты так умело отвлекла внимание, что грех было этим не воспользоваться.

— И что теперь? Наверное, этот Хельмик ищет ворону по всей ярмарке. Не можем же мы как ни в чем не бывало прогуливаться там с клеткой.

— Ты права. Нам нужно в город. Купим там ящик или коробку для вороны.

Энни с готовностью поднялась с земли. Ну пойдем тогда в город, пока не стемнело. Ты знаешь город.

Жан неопределенно махнул рукой:

— Бывал там как-то. Думаю, сегодня там будет тихо. Народ гуляет на ярмарке.

— Не боишься, что у городских ворот нас будет поджидать Хельмик? — Эниана поежилась от такой перспективы.

— Вряд ли он догадается нас там искать.

До городских ворот Эниана шла с опаской, внимательно вглядываясь в фигуры прохожих. Внутренне она была готова дать деру в любую секунду. Жан, видя ее напряжение, почти открыто насмехался над ней.

Энни вздохнула спокойно только тогда, когда они миновали ворота, так и не нарвавшись на Хельмика, жаждущего расправы.

Теперь она вертела головой по сторонам не для того, чтобы высмотреть Хельмика. Ее поразил город, и она смотрела во все глаза на мощеные брусчаткой улицы, на возвышающиеся в несколько этажей дома, на яркие витрины, в которых были выставлены такие сласти, каких она отродясь не видывала.

Сладости манили Энни. Она напрочь забыла о Хельмике и о том, что им как можно скорее нужно раздобыть коробку для Карги. Жан посмеивался, наблюдая, как она загоняла торговцев, тыкая пальчиком то на один, то на другой, то на третий десерт. Она отошла от прилавка счастливая, с полными руками бумажных пакетиков, перетянутых яркими ленточками.

— Нам надо бы поторопиться, Энни.

Но он не договорил, потому что Эниана сунула ему в рот анисовую пастилку.

— Вкусно, да?

Энни сгрузила Жану половину пакетов, так чтобы ей было удобно пробовать накупленное. Она откусывала каннеле, тут же заедала его макароном, следом отламывала кусочек хрустящей вафли и отправляла в рот. Жану перепало несколько засахаренных каштанов в тот момент, когда он собирался вновь поторопить Энни.

— Этот мильфей просто божественен, — простонала она, облизывая крем с пальцев. — Как думаешь, если я объясню его вкус Ханне, она сможет испечь такой? Надо купить и… — она не договорила фразу и понизила голос практически до шепота: — Жан, оглянись незаметно назад. Мне кажется, эти люди наблюдают за нами.

Жан резко оглянулся, игнорируя недовольное шипение Энианы. Возле лавки зеленщика стояли трое мужчин и расслабленно переговаривались.

— Тебе кажется, — заключил Жан.

Но чувство, что за ними следят, не отпускало Энни. Она даже перестала щелкать миндальные орешки и старалась незаметно поглядывать назад. Когда они повернули в один из кварталов, Энни краем глаза увидела, что мужчины спешно идут по улице.

— Жан, — пискнула она. — Они идут за нами.

— Они просто идут. Расслабься.

— Если они свернут следом за нами, ты поверишь мне?

Пройдя немного, Энни посмотрела назад, уже не таясь. Мужчины шли за ними.

— Жан, прибавь шаг.

Мужчины тоже ускорились.

— Бежим! — вскрикнула Энни.

Жан побежал, подчинившись ее приказу механически, и только потом по приближающемуся топоту понял, что Энни права. Они мчались по незнакомым улочкам, тщетно стараясь найти выход к городским воротам. Энни растеряла все свои сладости, у Жана тоже в руках осталась только клетка с вороной. Преследователи загоняли их как зверей, выматывая и направляя в ловушку.

Когда беглецы свернули в очередной проулок, то поняли, что совершили ошибку. Проулок оказался тупиком. Путь вперед преграждала высокая каменная стена, у которой кучей нагромождался хлам — бочки с лопнувшими ободами, сломанные стулья, доски, черепки и булыжники. Путь назад отрезали преследователи. Теперь Энни рассмотрела их хорошо. Они были гораздо моложе Хельмика, но старше Жана. Двое крепких, кряжистых, и один щуплый, похожий на хорька. По выражению их лиц было ясно, что намерения у них отнюдь не благие. Звать на помощь было бессмысленно. Дома, между которыми они оказались, были нежилыми. Об этом нетрудно было догадаться по заколоченным досками окнам.

— Чего вы хотите? — крикнул им Жан, поглядывая на дюссак, болтающийся на поясе у одного из троицы. — Вам нужна ворона? Забирайте! — он поднял над головой клетку.

— Далась нам твоя ворона! — прогоготал один из крепких мужиков, как раз тот, у которого был дюссак. — Нам нужно то, что у твоей девки в корсаже!

— Деньги? — спросил Жан.

— И деньги тоже.

Мужики заржали. А крепыш с дюссаком продолжил:

— Слышь, вижу парень ты хороший, иди погуляй пока. У нас город большой, красивый, а вы как никак не местные. Здесь есть на что поглазеть. Пойди, прикупи чего-нибудь, а мы с мадамкой твоей потолкуем немножко.

Жан сделал вывод, что этот тип — главарь шайки. Говорил только он, а остальные переглядывались и подгавкивали. Их трое, они вооружены. А Жана только голые руки. Он перевел взгляд на перепуганную Энни. Она лихорадочно изучала кучу мусора в поисках того, чем можно защититься.

— Прости, — сдавленно произнес он и медленно пошел вперед.

Сердце Энианы ухнуло вниз. Он бросает ее. Бросает! Как тогда в детстве!

— Жан! Пожалуйста, Жан, — взмолилась она, но он даже не обернулся. Она смотрела в его удаляющуюся спину, и на глаза наворачивались слезы.

— Верное решение, дружище. От девки твоей не убудет, — сально усмехнулся главарь.

Жан поровнялся с ним и улыбнулся:

— Конечно, верное.

То, что произошло дальше, было столь стремительным, что Эниана не сразу поняла, что случилось.

Жан прошел мимо главаря и как только заступил ему за спину, резко развернулся и размахнулся клеткой с Каргой. Клетка угодила главарю в голову. Он тяжело рухнул на мостовую. Жан кинулся на второго крепыша. Тот сумел увернуться от клетки, но получив ногой в пах, согнулся пополам, корчась от боли. Жан повернулся туда, где стоял третий, но Хорек к тому времени успел незаметно переместиться и огрел Жана булыжником по затылку. Клетка с голосящей Каргой, звеня, покатилась по мостовой. Жан пошатнулся и упал как подкошенный.

Крепыш подскочил к нему и пару раз пнул бесчувственное тело ногой в живот, вымещая злобу.

Хорек подбежал к лежащему на земле товарищу, присел на корточки и потормошил его, затем достал из-за пояса фляжку и плеснул в лицо. Главарь дернулся, приподнялся и осоловело огляделся, схватившись за ушибленное место. Хорек помог ему подняться на ноги и дотащил до стены. Главарь опустился на землю, привалившись спиной к стене, и жестом указал на фляжку. Хорек с готовностью протянул ее, и главарь сделал несколько больших глотков.

— Этого не трогать, сам с ним разберусь. Развлеките даму, а я пока чутка оклемаюсь.

Тем временем крепыш, скалясь во весь рот, направился к Энни. Она успела вооружиться. И дожидалась его, держа доску наперевес. Крепыш остановился напротив нее на безопасном расстоянии, широко расставил руки и сделал вид, что собирается забежать со стороны.

— Бу! — рявкнул он и залился хохотом, когда Эниана отскочила, размахивая доской.

— Куколка, ты такая грозная! Иди к папочке, папочка любит таких козочек как ты.

Он снова метнулся к ней, и когда Эниана, зажмурившись, размахнулась доской, он с легкостью выхватил ее и откинул в сторону:

— Эта палка тебе больше не понадобится. У нас есть другая, такая же большая и твердая.

Крепыш схватил Энни и поволок к стене. Энни отчаянно сопротивлялась, дергалась и визжала, норовя выцарапать глаза на этой красной испитой морде.

— Козочка, — прохрипел он, вжимая Энни в стену, — люблю, когда так трепыхаются. Кричи, козочка, кричи. Тебя не услышат. В этом районе живут одни шлюхи и негодяи.

Хорек уже стоял неподалеку. Засунув руку в штаны и подкатив глаза, тихонько постанывал.

Главарь же, сидя у стены, опустошал фляжку, следя за Жаном. Увидев, что тот начал приходить в себя, откинул фляжку и направился к нему.

— Сейчас тебе немножко помогу очухаться, — он ударил Жана ногой. — Бодрит? Ну так получай еще! — он продолжал колотить его, нанося удары куда придется. — Это тебе за то, что посмел ударить меня, — заметив, что Жан вот-вот снова провалится в беспамятство, главарь присел перед ним и шлепнул по щекам, приводя в чувство. — Э-э-э, нет, так дело не пойдет. Мы еще не поквитались за то, что ты обманул меня. Я бы мог перерезать тебе глотку, но это будет слишком легкая смерть. Дорога тебе так твоя девка, да? Знаешь, что я придумал. Сначала ты полюбуешься, как мы доставляем удовольствие твоей бабе, а потом уже… — он провел большим пальцем по горлу.

— Смотри, как она кричит. А Этьен еще до дела не дошел. Что будет после, боюсь себе представить, — он схватил Жана за окровавленные волосы и подтянул его вверх, укладывая на себя. — Смотри, гаденыш, смотри. Под тобой поди так не извивалась.

Этьен тем временем зарылся в горловину платья носом, вызвав тем самым новый визг Энни.

— Козочка, ты так вкусно пахнешь, я бы съел тебя всю, — словно в подтверждение своих слов, он укусил ее через ткань.

Энни истошно завопила.

Внезапно что-то звякнуло. Какой-то прохожий задел клетку с вороной.

— Простите, господа, я такой неловкий, — он нагнулся и поставил клетку в сторону. — Ваша ворона немного потрепалась. Но, могу вас заверить, что причиной тому не моя неосторожность.

— Ты еще кто такой? — взревел главарь.

— Герцог Уэйн. А вы кто будете?

— Не твое собачье дело. И ты бы это… титулами не прикрывался. Мы и с титулованными, и с простыми одинаково общаемся. Перед смертью все равны.

— Согласен. А вы тут отдыхаете, господа?

— А что незаметно, — усмехнулся Этьен. — Можешь рядом с Полем постоять. И заняться тем же. Хочешь, можем и тебе козочку оставить?

— Нет, не стоит.

— Проваливай тогда отсюда! — главарь отшвырнул Жана и поднялся.

— Нет.

Рука Уэйна легла на гарду рапиры.

— Вот значит как, — криво усмехнулся главарь, хватаясь за дюссак. Но он даже не успел размахнуться, только заметил, как блеснул клинок, и в ту же секунду на груди его расплылось красное пятно. Он упал рядом с Жаном, уставившись на него неподвижными глазами.

— Знакомство было коротким, — подытожил герцог Уэйн.

Следующим расстался с жизнью Поль, так и не успев, вытащить руку из штанов.

— Я безоружный, — лепетал он.

— Не повезло тебе, — покачал головой Уэйн.

Пока Уэйн расправлялся с его дружками, Этьен достал нож и приставил к горлу Энианы, прикрываясь ей как щитом.

— Бросьте оружие, герцог. Иначе этой сладкой девочке конец.

— А мне-то что с того? — хмыкнул герцог. — Я ее впервые вижу. Убьешь ее, а потом я убью тебя. Очень не люблю тех, кто мне грубит.

Гримаса злобы исказила и без того некрасивое лицо Этьена. Он зарычал, толкнул Энни на герцога и бросился прочь.

Герцог подхватил чуть было не упавшую Эниану.

Этьен далеко не убежал. Метательный нож уложил его на мостовую.

— Не люблю, когда уходят, не попрощавшись. Как вы себя чувствуете, Грета?

— Вы узнали меня?

— Почти сразу. С нашей последней встречи вы стали немного выше.

— Жан! — опомнилась Энни, вырываясь из рук герцога. — Жан! — она подбежала к нему и упала перед ним на колени. — Господи, что они с тобой сделали? — Энни осматривала окровавленную голову друга, его разбитое в сплошной синяк лицо, и боялась прикоснуться к нему, чтобы не причинить еще большую боль. — Он живой? Он будет жить? — она с надеждой заглядывала в глаза герцога.

— Да. С ним все будет хорошо.

Глава 8

Энни совсем растерялась. Она не могла придумать, что ей сейчас делать и как доставить бессознательного Жана в палатку Якоба. Вернуться самой и попросить Якоба, Тита или Франца перевезти Жана поначалу было первой идеей, пришедшей ей на ум. Но она быстро поняла, что совершенно не знает города и если сумеет хотя бы покинуть этот неблагополучный район без происшествий это будет большой удачей. Во-вторых, она не могла оставить Жана одного.

По задумчивому виду Уэйна она догадалась, что тот тоже думает, как поступить. Краем сознания Энни отметила, что герцог совсем не изменился. Прошло шесть с тех пор, как она его видела, но выглядел все так же свежо и молодо. А для человека, который обзавелся седьмой женой, так подавно.

Ее размышления прервал спокойный размеренный голос герцога.

— Сейчас вы пойдете со мной в безопасное место, а я решу вопрос, как переместить туда вашего… — он вопросительно посмотрел на нее.

— Друга. Моего друга.

— Давайте не будем терять время. Ему нужна помощь лекаря. И чем скорее он ее получит, тем лучше.

— Вы предлагаете оставить его здесь одного?

— Вряд ли теперь ваши знакомцы смогут ему навредить.

— Эти не смогут. Но смогут другие. Мало ли кто здесь бродит. Так что я останусь здесь. С Жаном. И если вернетесь за мной быстро, то со мной не успеет ничего случиться.

— С вашей особенностью влипать в неприятности я в этом не уверен.

— Я его не оставлю одного, — упрямо повторила Эниана.

Герцог на минуту задумался.

— Давайте спрячем его от посторонних глаз. Хотя бы в том доме.

Эниана кивнула.

Герцог оторвал доски с одного из окон, запрыгнул внутрь. Через некоторое время он вышел уже из дверей.

— Эниана, мне понадобится ваша помощь. Вы сможете поддерживать вашего друга за ноги? Справитесь?

— Да, — с готовностью отозвалась Энни.

Герцог подпер дверь булыжником, чтоб не закрывалась, и осторожно приподнял Жана под плечи. Энни подхватила его за ноги, и они медленно двинулись в сторону входа. В доме было пыльно. Пыль лежала на полу серым ковром, покрывала немногочисленную мебель. Кровати в этой комнате не было, и Жана положили прямо на пол.

Выходя последним, герцог плотно закрыл дверь.

Энни подобрала клетку с несчастной Каргой и засеменила за Уэйном.

— Как вы оказались здесь, в этом проулке? — Энни задала давно мучивший ее вопрос.

— У вас хороший, громкий голос, а у меня довольно чуткий слух. Такой ответ вас устроит?

— А что вы делали в этом районе?

— Вы совсем не изменились. Такая же любопытная и непосредственная. Я здесь по делам.

Эниане хватило такта не спросить по каким, но этот вопрос так и рвался с ее языка.

Этот район города выглядел намного хуже, чем Ольстен. Жители Ольстена отличались хозяйственностью и поддерживали свое жилье в опрятном виде. Здесь же за жильем никто не следил. Дома рушились и ветшали, крыши, двери и оконные рамы покрывались черным грибком и гнили. Окна завешивались рваным тряпьем. Из домов несло луком и тухлой рыбой.

В дверь одного из таких неприглядных домишек и постучал герцог Уэйн. Ему долго не открывали, потом, в конце концов, за дверью заскрежетал надтреснутый голос:

— Кого там черти принесли?

— Это я. Дезмонд Уэйн.

Дверь открылась, показалась старушачья голова в засаленном чепце:

— Тебя, говоришь, черти принесли. Ну проходи, коли заявился, хотя хорошего от тебя ждать не приходится.

Зайдя за порог, Эниана еле сдержалась, чтобы не заткнуть нос. Пахло плесенью и застоявшейся мочой.

Сюда бы Ханну. Тогда бы она перестала выговаривать Энни за беспорядок в комнате. По сравнению с тем, как выглядело это жилище, комната Энни могла бы считаться образцом чистоплотности.

У окна, завешенного цветным линялым лоскутом, стоял стол, на котором громоздилась гора грязной посуды. Над тарелкой с заплесневелым сыром дружным хороводом вились жирные мухи.

Башмаки Энни липли к полу, который, очевидно, мыли в последний раз до Великого потопа. В углу комнаты располагался топчан, застеленный почерневшим от грязи бельем. На топчане валялась гора какого-то тряпья.

Сама хозяйка выглядела не лучше. Одета она была не в платье, а в какое-то подобие сорочки. Когда старуха приподнимала дряблые руки, под мышками виднелись прорехи. Несмотря на худобу женщины, ее живот был непомерно большой.

Женщина махнула рукой на пару колченогих стульев. Энни осторожно присела, стараясь ничего не касаться.

— Чем обязана визиту? — негостеприимно сложив руки на груди, старуха спросила у герцога.

— Можешь помочь, Жервеза?

— Могу помочь, а могу и не помочь, — старуха прищурила мутно-желтые глаза.

Уэйн кинул на стол золотой. Монета встала на ребро и покатилась. Жервеза хлопнула по ней ладонью.

— Вот это другое дело, — улыбнулась она беззубым ртом, вертя монетку в пальцах. — Но если случай сложный, то дашь мне еще одну монетку.

Герцог молча кивнул.

— Я скоро вернусь, а ты присмотри за ней, — он мотнул головой в сторону Энни. — Сделай ей чего-нибудь успокоительного.

Энни сама от себя не ожидая, схватила герцога за рукав:

— Вы точно уверены, что это безопасное место?

— Абсолютно. Это самое безопасное место в этом районе.

Когда дверь за герцогом захлопнулась, Энни поймала себя на мысли, что боится эту полоумную старуху так же, как Этьена, если не сильнее.

Пока Жервеза суетилась, разводя в печи огонь, Энни перебирала в голове известные ей молитвы, но слова путались, и от этого ей становилось еще страшнее. Между тем старуха поставила на огонь закопченный котелок и плеснула туда воды.

«Совсем как ведьма», — пронеслось в голове у Энианы.

Жервеза, еще больше укрепляя ее в этом мнении, проковыляла к полкам, на которыхлежали пучки сушеных трав, и принялась обнюхивать их. Отобрав нужные травы, старуха покидала их в котел и вскоре сняла его с огня.

— Пусть пока настоится.

Покончив с приготовлением варева, Жервеза обратила внимание на свою гостью. Она пристально уставилась на Энни, буквально сверля ее взглядом. Этого хозяйке показалось мало, и она подошла к Энни вплотную, не сводя с нее глаз.

Энни сжалась в комочек, когда Жервеза обхватила ее щеки костлявыми пальцами, пропахшими мочой.

— Красавица, — одобрительно протянула она. — Хор-р-роша! — и тут же изменившимся голосом добавила: — Хочешь жить — держись от него подальше, девчонка!

— От кого? — прошептала Энни.

— Что от кого? — гаркнула на нее старуха.

— Держаться подальше от кого? Вы мне только что сказали.

— Ты в своем уме? Ничего тебе я не говорила!

Жервеза взмахнула руками. Хорошо, что Эниана успела отстраниться, иначе старуха попала бы ей по лицу.

— Есть хочешь? — старуха сдвинула грязную посуду в сторону и поставила перед Энни тарелку с сыром. По куску, покрытому серо-зеленым пушком плесени, преспокойно ползла муха с откормленным ядовито-синим брюшком.

— Спасибо. Я не голодна.

— Тогда отвар пей, — Жервеза набрала в глиняную кружку мутную жижу из котелка и вручила питье Энни. Та развернула кружку сколом от себя и пригубила отвар.

Заметив у стены какое-то движение, Энни машинально взглянула туда. По полу бежала крыса с длинным толстым хвостом. Энни вскрикнула и чуть не расплескала на себя содержимое кружки. А старуха сняла с ноги деревянный башмак и запустила им в крысу:

— Чертово отродье!

Крыса взвизгнула и метнулась в нору в углу.

Одной вороне не было никакого дела до поднятого шума. Спрятав голову под крыло, она спала.

Жервеза не была любительницей вести беседы. Справившись с поручением герцога относительно Энни, она забыла о ней. Совершенно не стесняясь присутствия чужого человека, Жервеза расхаживала по комнате, почесывая то живот, то задницу, напевала бессвязные песни, перебирала свои корешки, травки, баночки и пузырьки, хлопотала у очага, разогревая воду.

Через какое-то время в дверь постучали. Энни встрепенулась и отодвинула край лоскута, прикрывавший окно, в надежде увидеть, кто пришел.

Старуха, бормоча что-то явно не очень доброе, после допроса, кто пришел, отворила дверь.

Первым вошел герцог и встал в сторону, чтобы не мешать мужчинам заносить носилки с Жаном. Энни поборола порыв броситься к ним и проверить, как Жан. Старуха весьма шустро достала из кованого сундука простыню по виду гораздо более чистую, чем та, которой был застелен ее топчан.

Мужчины осторожно переместили Жана на постель и теперь мялись в дверях. Старуха плеснула воды в таз и вымыла руки с мылом. Затем вытерла насухо тряпицей из того же сундука. Подойдя к больному, она поцокала языком.

— Помогите мне раздеть его, — велела она мужчинам. — Руки! Руки помыть не забудьте.

Энни отметила про себя, что были они немолоды и выглядели сурово и мало чем отличались от сегодняшних бандитов, но Жервезе они повиновались беспрекословно.

Одного из них звали Паэн, другого, угрюмого и сутулого, звали Гийом.

Когда с Жана сняли рубашку и штаны, Жервеза покачала головой и нахмурилась. Эниане не понравился жест лекарки:

— Он будет жить? — не сдержалась она.

— Будет. Будет, — заверила ее старуха, — если не умрет.

— Рана на затылке, два ребра сломано, ушибы, — подвела итог Жервеза и недовольно прикрикнула на помогавших ей мужчин: — Не стойте как остолопы, пойдите купите мне холстины, буду ребра перетягивать, и одежды пареньку возьмите.

Гийом вопросительно посмотрел на герцога, тот кивнул и дал ему кошель.

Выгнав мужчин, Жервеза промыла рану Жана, а после обработала ее жидкостью из одного из своих пузырьков.

Энни удивилась ловким действиям старухи. Вроде ведет себя как разумом тронутая, но руки свою работу знают хорошо. Жервеза омыла тело Жана и нанесла на пугающие лиловые синяки дурно пахнущую мазь.

Между тем Жан стал подавать признаки жизни.

Теперь Энни ничего не могло удержать на месте, она подбежала к нему и присела на пол рядом с постелью.

Жан тихо застонал и медленно приоткрыл тяжелые веки. Первым, что он увидел, было расплывчатое лицо Энни.

— Энни… — он попытался улыбнуться разбитыми распухшими губами.

— Я не Энни, — прошептала она. — Ты не помнишь, как меня зовут?

— Не помню.

— Я Грета.

— Они тебя не…?

Энни видела по его глазам, что он боится услышать положительный ответ.

— Нет. Герцог Уэйн вовремя подоспел.

Губы Жана тронула едва заметная улыбка, но он тут же поморщился от боли.

— Энни.

— Грета, — торопливо поправила она.

— Ты поверила, что я тебя бросил.

Энни промолчала.

— Раз уж ты пришел в себя, глотни-ка отварчику, — Жервеза поднесла к его губам кружку и заставила выпить до последнего глотка.

Опустошив кружку, Жан огляделся. Он все никак не мог понять, где находится. Голова Жана гудела, а мысли путались. Тело болело так, будто по нему хорошенько прошлись кузнечным молотом. Но все это не имело никакого значения — главное, что с его Энни все в порядке.

Запоздало он понял, что лежит совершенно обнаженный и попытался прикрыться рукой, но старуха перехватила кисть:

— Не переживай, дорогой. Мы давно уже все успели рассмотреть.

Жан прикрыл глаза и застонал.

Паэн и Гийом вернулись быстро. Гийом небрежно кинул на стол узелок с одеждой, а ткань вручил старухе. Жервеза тут же принялась разрывать ее на длинные широкие полоски. Бинтовать ей опять же помогали мужчины, поддерживая Жана за корпус.

Герцог Уэйн в этом не участвовал. Он наблюдал за происходящим со своего места. Энни чувствовала на себе его взгляд, а когда смотрела в его сторону, чтоб проверить, не кажется ли ей, убеждалась, что не ошиблась.

Жервеза долго возилась, а когда покончила со всеми процедурами, поманила Энни костлявым изогнутым пальцем. Энни подошла поближе, и старуха размеренно заскрежетала:

— Слушай внимательно, милочка. Твоему дружку покой сейчас нужен. Только покой его исцелит. Покой и сон. Голова болеть у него будет, слабость будет, кружиться будет перед глазами, еда ртом выходить будет. Ты не бойся, давай ему настойку эту, — она вручила Энни пузырек, — по три раза на дню. Как выпьет треть пузырька, иди к вашему лекарю с запиской от меня, там рецепт снадобья указан будет. Но коли кровь у твоего дружка низом пойдет, — Жервеза жестом велела Эниане нагнуться, а потом гаркнула ей в ухо: — то один путь тебе, к гробовщику!

Эниана вздрогнула. А Жервеза достала из сундука клочок бумаги, по виду такой же древний, как и она сама, и огрызок графита. Подойдя к столу, она на секунду задумалась, а затем стала что-то быстро черкать на листке. Дописав, она отложила графит и взглянула на руки. На них остались черные следы, и Жервеза плюнула на пальцы, и отерла ихо сорочку.

Бумажку она свернула и всучила Энни:

— Дашь лекарю вашему. Если он не дурак, разберется что к чему.

— Грета, — Эниане показалось, что герцог произнес ее имя с какой-то новой интонацией, ей почудилась скрытая насмешка, — отдадите листок доктору Норрису, скажете, что изготовить снадобье — моя личная просьба, я с ним потом рассчитаюсь. Чтобы не возникло вопросов, можете показать ему мой перстень. Вы его не потеряли?

— Нет, — Эниане стало стыдно, что она за все годы так и не попыталась вернуть герцогу его перстень. А он, оказывается, не забыл, куда разбазарил свое добро. — Я вам так благодарна за вашу помощь, — Энни сложила руки в молитвенном жесте. — Не знаю, что было бы с нами, если б не вы. Вы очень добры и благородны.

— Не благодарите, Грета. Любой человек, прекрасно владеющий холодным оружием, с удовольствием поступил бы так же. Позвольте вам дать один совет: вам лучше не медлить с отъездом. Вы здесь сами?

— Нет. Мы приехали с дядюшкой Якобом на ярмарку. Он лучший кузнец в Ольстене. Вы наверняка о нем слышали. Вряд ли он захочет уезжать, — Энни поникла головой, — у него еще столько товара не распродано! А он так ждал эту ярмарку.

— Думаю, Гийом сумеет убедить вашего дядюшку.

Энни с опаской покосилась на рослого мужчину — его циничное выражение лица, шрам, пересекающий щетинистую щеку еще раз натолкнули ее на мысль, что он из того же теста, что негодяи, с которыми она сегодня столкнулась.

Перед глазами Энни живо нарисовалась картина, как Гийом, приставив нож к шее Якоба, требует, чтобы тот убирался с ярмарки пока цел. Энни тут же одернула себя. Нет, там Франц и Тит. Уж они-то вместе как-то справятся с ним.

Картину живописной драки с Гийомом развеял голос герцога:

— Грета, отведите Гийома к вашей лавке, и он подгонит сюда ваш транспорт.

Энни кивнула. Перед тем, как уйти, Энни обняла Жана и пообещала, что скоро приедет за ним.

— Не боишься с ним идти? — еле слышно прошептал Жан.

— Ничуть. Он довольно милый и с ним мне точно ничего не угрожает.

Энни ответила довольно громко и была уверена, что Гийом все слышал. Она убедилась в этом, заметив легкую ухмылку на его лице.

— Спасибо вам, сеньора Жервеза, — Энни сердечно поблагодарила старуху.

— Ворону не забудь, — ответила та. — А не то пущу ее на суп.

Гийом оказался не самым приятным провожатым. Во-первых, он шел слишком быстро, и Энни приходилось чуть ли не бежать за ним. Во-вторых, он совершенно не собирался поддерживать светскую беседу.

Эниану угнетало его тягостное молчание, которое самому Гийому тягостным как раз-таки не виделось. Ей хотелось разбавить тиишину каким-нибудь пустячным разговором.

— Как вы думаете, Гийом, настойки Жервезы помогут Жану?

— Всем помогают, — буркнул он.

— Вы, наверное, часто обращаетесь к Жервезе за помощью?

— Бывает.

— Понимаю, у вас такой неспокойный район.

Гийом промолчал.

— Знаете, Этьен говорил, что в этом районе живут одни негодяи и шлюхи, а герцог Уэйн говорил, что у него здесь дела. А я вот в толк не возьму, что за дела могут быть с негодяями и шлюхами у такого приличного человека?

— Вам не нравится молчать? — Гийом зыркнул на Энни так, что у нее душа в пятки ушла. Но она не подала виду и продолжила беспечно болтать.

— О да! Вы верно подметили. За разговором время летит быстрее.

— А я люблю тишину.

— Я так и подумала. А откуда герцог Уэйн знает Жервезу?

— Уверен, — прорычал Гийом, смотря прямо перед собой, — те ребята просто хотели заткнуть вам рот. И я их прекрасно понимаю.

— Ну знаете ли, — Энни не нашлась, что сказать и замолкла.

Когда они подошли к лавке Якоба, у прилавка толпился народ. Торговал Франц, а Якоб, Тит и гончар играли на траве в кости.

Увидев Энни в компании угрюмого громилы, Якоб и Тит синхронно подорвались с места и закатали рукава.

— Что случилось? — спросил Якоб, не сводя тяжелого взгляда с незнакомца.

— На нас напали в городе. Жана сильно избили. Он сейчас у лекарки. Ему оказали помощь, но нужно его забрать оттуда. Этот господин покажет дорогу, — затараторила на одном дыхании Энни.

— Ты цела?

— Да, со мной все хорошо.

— Тебе нужно новое платье. Твое изорвано и запачкано.

— И еще… Лекарка сказала, что нужно срочно возвращаться домой, — Энни не хотела вплетать в историю герцога. Если он к тому моменту уйдет от Жервезы, то и рассказывать Якобу про него и вовсе не придется. — Жану нужна помощь доктора Норриса.

— А вот это вряд ли. Одних я вас не отпущу, даже с Титом. А вместе с вами поехать не смогу. У меня товар не распродан. Я не могу вернуться домой ни с чем.

— Этот вопрос решаем, — вступил в беседу Гийом и ловко кинул набитый кошель в руки Якоба.

Якоб поймал его и высыпал в ладонь золотые монеты.

— Этого хватает? — Гийом в упор уставился на кузнеца.

Якоб хмыкнул:

— Но вы даже товар не видели.

— Сейчас и посмотрю.

Гийом подошел к прилавку, взял в руки один из ножей, повертел его, провел пальцем по лезвию.

— Хорош нож.

— Хорош, — подтвердил Якоб.

— Нам такой товар пригодится.

За Жаном отправились только Якоб и Гийом. Энни надеялась, что раз они оба цедят по полслова в год, то не разболтают друг другу ничего лишнего. Ее, как назло, с собой не взяли. Якоб оставил Тита приглядывать за лавкой, а ей велел не мешкая отправляться за новым платьем, прихватив в компанию Франца.

Как только Энни и Франц отдалились от лавки на почтительное расстояние, Франц устроил допрос:

— И что вы натворили?

— Натворили? Я все сказала твоему отцу. На нас напали какие-то головорезы.

— Просто так посреди улицы ясным днем?

— Если считаешь, что они выползают из подворотен с наступлением ночи, то ты наивней ягненка.

Франц не обратил внимания на ее выпад.

— Что за мордоворот был с тобой? И что за мерзкая птица?

— Это ворона, — обиделась Энни.

— Я когда увидел этого громилу, подумал, что вас с Жаном похитили, а тебя решили вернуть. Еще и денег приплатили, чтобы тебя приняли обратно.

— Очень остроумно!

— Так кто он, Энни?

— Приятель герцога Уэйна.

— А этот тут при чем?

— При том, что оказался в нужном месте в нужное время. Это он спас нас с Жаном.

— Энни, ты хоть представляешь от кого приняла помощь?

— От колдуна? От женоубийцы? Да я бы даже от ругару помощь приняла, чтобы спасти Жана! [прим. автора: ругару — оборотень, при этом превращение в волка происходит не через трансформацию тела человека в привычном смысле, а через выворачивание наизнанку].

— Это страшный человек, и тебе это еще аукнется. Люди просто так болтать не станут.

— Ты в своем уме? Я, что, по-твоему, должна была сказать: Нет, нет, герцог Уэйн, идите куда шли. Я буду ждать спасителя с безупречной репутацией!

— Ладно, ладно, был не прав, — примирительно поднял ладони Франц. — Просто прошу, будь осторожнее.

Гнев Энни не смягчила даже промелькнувшая в голосе Франца забота.

— Ты такой заботливый, — пропела с притворной лаской она. — Вот только ты даже не поинтересовался самочувствием Жана. Зато успел спросить обо всем! Даже про ворону спросил! Тебе ворона интереснее здоровья лучшего друга?

— А что с ним станется? — неподдельно удивился Франц. — Ведь на нем заживает все как на собаке.

Энни покачала головой. Она была настолько зла на Франца, что даже не подумала о том, что ей представилась возможность побыть наедине с любимым. Напротив, ей смотреть на него не хотелось, а разговаривать так тем более.

Франц не понимал, почему Энни на него злится. Он пытался разговорить ее, показывал ей прилавки с тканями и шитьем, но Энни шла, смотря прямо перед собой, и казалось, забыла, что ей нужно выбрать платье.

Через какое-то время она все же опомнилась и завернула в первую попавшуюся лавку. Единственным желанием ее было быстрее купить платье и вернуться назад.

Торговец сначала раздумывал, стоит ли уделять покупательнице должное внимание. Выглядела она так будто гроша за душой не имеет — платье старое, пыльное, бесстыже разорванное у горловины, волосы растрепанные, собранные в небрежную косу. Такие все пересмотрят, перелапают грязными пальцами, а купить, не купят. Единственное, что заставило его оторвать зад от скамейки и скривить улыбку маячившая за спиной девки внушительная мужская фигура. Может, парень привел ее приодеться, потому что к такой замарашке и притронуться тошно.

— На какую сумму рассчитываем и что желаем? — торговец смотрел поверх головы Энни, обращаясь к ее, как он думал, благодетелю. Навскидку он оценил уровень его достатка как средний и приготовился показать грубые, но добротные вещи.

— Платье для сеньоры.

— Платье для меня, — ледяным тоном произнесла Эниана. Ей не понравилось такое явное пренебрежение ее персоной. Такое она терпеть не собиралась. — Не сомневайтесь, денег у меня достаточно, чтобы скупить половину вашего товара.

Торговца поразило несоответствие между ее внешним видом и манерой поведения. Она держалась с достоинством и теперь он уверился, что она не из простых. Не было в ее словах ни вызова, ни бахвальства, только спокойная констатация факта.

Мало ли что в жизни бывает, подумал торговец, у богатых свои причуды. Может, развлекаются так, переодеваясь в голытьбу.

Теперь улыбка торговца приобрела совершенно иной оттенок — услужливый. Сам он кружился по лавке волчком, выбирая изысканные платья из шелка, парчи, бархата, расшитые жемчугом, золотом, с искусно вышитыми цветами в сложном переплетении стеблей.

Эниана выбрала шелковое платье, струящееся и воздушное, цвета весеннего неба. Торговец хотел было отговорить ее, что платье слишком простое, но когда она подобрала в пару к нему жемчужный пояс, он согласился, что девушка выглядит в этом наряде превосходно. Раньше Энни никогда не видела такого разнообразия. В Ольстене продавались простые, удобные вещи. Была и швея, но она не обладала и третью мастерства, с каким были пошиты предложенные торговцем наряды. Глаза Энни загорелись. Она примерила еще одно платье — темно-синее, тяжелое, бархатное с кокетливым вырезом горловины, расшитым серебряной нитью.

Когда она вышла из-за ширмы и подняла на Франца глаза с застывшим в нихвопросом, он не сразу нашелся, что сказать. Стоял, разинув рот и жадно пожирая ее взглядом. Когда наваждение прошло, он только и смог выдохнуть:

— Энни, ты восхитительна!

Глава 9

Обратный путь показался Энни более утомительным. Ее уже не окрыляло предвкушение чего-то нового, неизведанного. Напротив, ее ждали объяснения с Ханной. Кроме того, ее одолевало чувство вины. Если бы не она, с Жаном бы ничего не случилось. Не стоило ей так неосторожно светить деньгами у хозяина животных-оракулов.

Сейчас она тряслась в телеге, сидя над Жаном и наблюдая за ним. Паэн и Гийом раздобыли где-то тюфяк, набитый соломой, грязный и рваный, но особо выбирать не приходилось. Хорошо, что отправляясь на ярмарку, Якоб и Тит прихватили одеяла для ночевки. Два из них сейчас были под Жаном. Над ложем Жана соорудили что-то вроде навеса. На грубо сколоченный деревянный каркас натянули кусок полотна, отданный Жервезой. Жервеза сказала, что солнце для Жана сейчас вредно. Да и глаза его пока будут чувствительны к свету.

Карга дремала в клетке. Изредка она просыпалась, исключительно чтобы поесть. Энни отрезала ей тонкие полоски вяленого мяса.

Жан в отличие от Карги ничего не ел. Его то и дело рвало. Энни едва успевала подставлять походный котелок, да утирать ему рот. Больше всего Энни боялась, что он начнет рвать кровью. Слова Жервезы про гробовщика засели ей в голову. Поэтому она каждый раз выдыхала с облегчением.

Почти все время Жан спал. А когда открывал глаза, смотрел на Энни затуманенным взглядом и глупо улыбался. Видно Жан крепко приложился затылком о мостовую. Энни нежно гладила его по голове, улыбалась в ответ, а сама думала — хоть бы дурачком не остался.

Францу было скучно одному. Он не понимал, почему Энни сидит над Жаном как квочка. Ну куда он денется с телеги? Все равно ведь спит. Ну дала ему снадобье — и свободна. Нет, сидит над ним, мух отгоняет. А Жан небось и рад. Внимания столько! Подумаешь, морду начистили. Обычное дело. Зато теперь будет предлог от работы отлынивать.

— Энни! — Франц в очередной раз позвал подругу.

— Тише! Не шуми, — зашипела она кошкой. — Он спит!

— Он уже три часа спит, — пробурчал Франц. — И что молчать теперь?

— Да.

— Посиди со мной.

— Не могу. Я нужна ему.

— Ты мне тоже нужна. Мне скучно.

Раньше Энни отбросила бы все лишнее, оставив только «Ты мне нужна». Бережно хранила бы эти слова в памяти, вспоминая их несколько раз за день и непременно перед сном. Теперь почему-то они прозвучали без должного очарования.

— Можешь посчитать деревья. Я правда не знаю, чем тебе развлечься.

— Энни, ты стала какой-то другой. Отец говорил, что у женщин бывают такие дни, когда их лучше не трогать.

— Жану плохо. Я стараюсь помочь, чем могу. И было бы лучше, если бы и ты проявлял чуть больше участия.

Наверняка они бы поругались, если б не Якоб. Он обернулся и указал рукой на съезд с дороги. Уже смеркалось. Нужно было устраиваться на ночлег.

Мужчины развели костер и уселись вокруг, разогревая цыплят. Якоб был доволен — впервые он и возвращался с ярмарки с пустыми телегами, но с туго набитым золотыми кошельком. Теперь оставалось малое — не нарваться на лиходеев. Потому спать решили по очереди. Первому дежурить выпало Францу. Якоб и Тит вскоре увалились на солому в телеге и дружно захрапели.

Энни даже к костру не подошла. Все сидела над Жаном. Ее несколько раз звали, но она отмахивалась. Франц смотрел на огонь, разбрасывающий вокруг золотые искры, а потом поднялся и отнес Энни оставшегося цыпленка.

— На, хоть поешь, — сказал он примирительно.

Энни поблагодарила его. За день она сильно проголодалась. Это она поняла только тогда, когда откусила кусочек холодного мяса, а через пару минут от цыпленка остались только хрупкие косточки.

— Спать иди в карету. Там не так прохладно и комаров нет, — Франц все не уходил.

Она покачала головой:

— Я останусь с Жаном.

— Я могу приглядеть за ним.

— Нет. Вдруг у него жар. Или еще что-нибудь, — она закуталась в новую шерстяную накидку и зевнула.

Ближе к закату во двор графа де Рени въехала карета, а следом за ней телега. Свою повозку Якоб оставил у ограды, а сам зашел поприветствовать графа. Граф вышел на крыльцо, заслышав заливистый лай дворовых собак. Он кутался в широкий бархатный халат и хлюпал распухшим носом, предвкушая, что сейчас карета остановится на подъездной дорожке прямо у крыльца, Тит спрыгнет с козел и откроет дверцу, выпуская Эниану. Даже не так. Эниана не станет дожидаться Тита и выпрыгнет сама в объятья отца. Но, к удивлению графа, карета проехала мимо. Он рассеянным взглядом проследил, как она катится на задний двор.

На телегу он не обращал никакого внимания, поэтому не видел, как оттуда с помощью Франца выбралась Эниана.

Он заметил ее только тогда, когда растерянно повернулся к подъездной дорожке и столкнулся с Энни лицом к лицу.

Энни бросилась обнимать его. Шарль сначала прижал ее к себе, а потом торопливо отстранился.

— Простыл, — пояснил он, чихая. — Лучше не подходи близко. Дай хоть погляжу на тебя. Платье новое купила. Красивое, — он вытащил из косы дочери соломинку. — Совсем взрослая стала.

Налюбовавшись на дочь, он переключил внимание на Якоба. Тот поздоровался и подошел ближе.

— Как торговля? Удачно? Проходите. Ханна ждала вас, пирог спекла вишневый, — граф опять чихнул. — А Жан где? — он окинул двор взглядом.

Энни тяжело вздохнула.

— Нездоровится Жану, — хмуро сообщил Якоб.

— Простыл, да? — участливо поинтересовался граф де Рени.

— Подрался. Сильно подрался, — Якоб мотнул головой в сторону телеги со странным пологом.

— Как же так? Как же так? — пробормотал Шарль и поспешил в указанном направлении, путаясь в полах халата.

Франц молча откинул полог, и граф де Рени сокрушенно покачал головой:

— Бедный мальчик! Бедный мальчик!

Жан сдавленно поздоровался и сделал попытку приподняться.

— Лежи, — остановил его Якоб. — Не велено вставать.

— Завтра придет доктор Норрис, принесет мне свою чудодейственную настойку. Попрошу его осмотреть Жана.

— Спасибо, отец, — Энни благодарно улыбнулась.

Франц и Якоб не остались на ужин. Они помогли перенести Жана в его комнату, а потом поспешили уйти, пока Ханна не замучила их расспросами.

Зато досталось Титу. Ужин получился невеселый. Ханна сидела, уронив голову в ладони. Граф де Рени пил травяной чай, укутавшись в шерстяное одеяло, и время от времени прерывал бессвязный рассказ Тита громкими чихами.

— Да не знаю я ничего. Вроде как с госпожой они гуляли, а потом одна она пришла. Вернее, с господином она пришла. Вернее, не с господином, а из простых он был. Но хоть из простых, а деловой, хваткий. Сказал, забирайте своего парня, а я у вас все поскупляю. И скупил все. Ножики, говорит, хорошие у вас. Ну, так у Якоба не только ножики хорошие. У него все хорошее: и чугунки, и подковы, и бороны.

— Вот что ты мелешь? — не выдержала Ханна. — Забирай пирог и уходи с глаз моих долой! Небось глаза залил. Вот и в голове твоей мешанина какая-то.

— Да я же не пью никогда, — возмутился Тит, сгребая большой кусок с блюда. — Вот гончар пьет, много пьет. А чего ему не пить, когда жена его со всем управляется? А я не пью. Жены у меня нет. Я сам за себя отвечаю.

— Да кто ж за тебя, дурака, пойдет? — проворчала Ханна и швырнула в него полотенцем. — Сгинь!

Тит подскочил со стула и ретировался в сторону двери, едва не зацепив клетку с Каргой, временно размещенную прямо на столе.

— А вот теперь что ты расскажешь? — Ханна перевела взгляд на Энни.

— На нас напали в городе. Жан заступился за мою честь.

Доктор Норрис осмотрел Жана на следующий день. Он сказал, что Жану очень повезло. Все могло бы закончиться гораздо хуже, начнись у него внутреннее кровотечение. Восстановление займет долгий период, но организм, молодой и сильный, справится. Энни передала ему список Жервезы. Ей даже не пришлось упоминать имя герцога Уэйна. Доктор и так согласился приготовить снадобье, да и плата оказалась умеренной.

Энни удалось обойти стороной историю с герцогом. Если бы о ней узнал отец, то он непременно бы решил отблагодарить Уэйна, направив ему письмо и какой-нибудь подарок. И тогда обман Энни раскрылся бы. Герцог понял бы, что имел знакомство не с простолюдинкой, а графиней де Рени.

С доктором Норрисом тоже все получилось как нельзя лучше. Она была так счастлива, что чуть не расцеловала его блестящую, окруженную седыми волосами лысину.

Единственное, о чем она жалела, что рассказала обо всем Францу. Конечно, она ему доверяла. Но он мог сболтнуть, не подумав.

Ханна не допытывалась до правды, но было ясно, что старуха догадывается, что Энни многое не договаривает.

Заботы о Жане Энни взяла на себя. У Ханны и так слишком много обязанностей по дому. А Энни точно знает, сколько раз в день давать снадобье и как мазать синяки. Ей нравилось видеть, что ее труды дают плоды — постепенносиняки теряли чудовищную лиловую окраску, становились зеленовато-желтыми, Жан уже дольше бодрствовал и даже вставал с постели. Энни перечитала ему все книги из домашней библиотеки и теперь бегала к отцу Дариону за новыми томами. Раньше она и подумать не могла, что Жану настолько нравятся книги. Казалось, он мог их слушать часами. Иногда Энни ловила на себе его задумчивый взгляд и странную улыбку. Все-таки травмы головы не проходят бесследно.

Вечерами после работы в кузне Жана навещал Франц. Они вместе болтали как в старые добрые времена, а после обычно Франц звал Энни на прогулку. При этом Энни иногда замечала, как темнеет взгляд Жана. На следующий день Жан обязательно спрашивал, куда Энни ходила с Францем, чем занимались. Энни думала, что это от того, что Жану грустно оставаться одному. Или, возможно, он жалеет, что не может прогуляться со своей девушкой.

Энни даже предлагала Жану пригласить девушку к нему.

— Зря ты не хочешь. Если рядом с тобой любимый, ты и вылечишься быстрее. Знаешь, как девушки любят заботиться? Если она тебя увидит, в ее сердце точно проснется любовь. А я еще расскажу, как ты храбро дрался с тремя головорезами. Только скажи, кому рассказывать, а то мне придется говорить это всем подряд, пока сведения не дойдут до нужных ушей.

Но Жан только смеялся, чем задевал Энни. Она из лучших побуждений старается, а он ржет как мерин.

В середине сентября Ольстен потрясла ужасная новость. Седьмая жена герцога Уэйна скончалась. Не было ни одного дома, в котором бы не обсуждали это событие. Куда бы Эниана ни отправилась, везде она слышала приглушенные разговоры о том, отчего могла умереть бедняжка и как мало она прожила в браке.

Энни подумала, что невзначай сможет узнать у доктора Норриса, что случилось с герцогиней. Ей как раз нужно было забрать у доктора очередную порцию снадобья для Жана. К доктору она отправилась пешком. Дороги пока еще были сухими, и погода располагала к прогулке.

Возле ограды домика доктора стояла черная карета. В Ольстене таких не было, и Энни разобрало любопытство, кто это мог приехать в гости к доктору. Она обошла карету вокруг, надеясь выведать все у возницы. Но никого не увидела.

Тогда она решила, что если зайдет к доктору сейчас, то непременно застанет таинственного гостя у него. Однако разгадку Энни узнала, едва вошла в калитку. Дверь докторского дома отворилась, и на пороге появился мужчина, который был ейзнаком.

Мужчина осторожно спустился по крутым ступенькам, стараясь не уронить черный сундучок.

— Доктор Бруно! Какая неожиданность! — радостно вскрикнула Энни.

Доктор Бруно подскочил на месте и чуть не упустил сундук.

— Вы ошибаетесь, мадемуазель, — пробормотал он, стараясь обойти Энни. — Мы с вами не знакомы.

— Как это ошибаюсь? Вы доктор Бруно из шатра с диковинками. Вы показывали всякие ужасы в банках. У меня прекрасная память. А такое и захочешь забыть, да и не забудешь.

Энни резко развернулась и пошла следом за ним.

— Я… я… вас не помню, — мужчина стал заикаться и озираться по сторонам, будто желая найти того, кто поможет избавиться от назойливой девушки.

— Да вам и не нужно меня помнить! У вас, наверное, столько посетителей было. Я бы никогда не подумала, что мы с вами вот так встретимся.

Бруно выскочил на улицу и захлопнул калитку перед носом Энни. Ему пришлось удерживать ее, потому что Энни изо всех сил пыталась ее открыть. Невысокая калитка еле достигала девушке до плеч, и потому Энни и доктор оказались лицом к лицу.

— Я очень сильно спешу, поймите меня правильно, — твердил доктор. — Вы и сами шли по делам. Наверняка у вас очень важные дела.

— О, нет! Не настолько важные, чтобы я вам не уделила несколько минут, — заверила его Энни, напирая на калитку с удвоенной силой. — Кто бы мог подумать, что вы знаете доктора Норриса! Расскажите, как вы познакомились!

— Да идите уже куда шли, — кряхтел из последних сил доктор Бруно.

Энни чувствовала, что калитка вот-вот поддастся ее напору, но все испортил доктор Норрис, внезапно появившийся на пороге и окликнувший Энни. Нескольких секунд, на которые она отвлеклась, было достаточно для того, чтобы доктор Бруно отлип от калитки и бросился бежать к карете. Энни с сожалением посмотрела ему вслед и пошла к дому доктора.

— Доктор Норрис, вы знакомы с доктором Бруно?

— С кем-кем? — Норрис наморщил лоб, изобразив непонимание.

— С этим человеком, который только сбежал от вас!

— Сдается мне, дорогая, что он сбежал именно от вас, — добродушно рассмеялся доктор. — Я знаю его под другим именем. А вы говорите, он тоже доктор? Как любопытно.

— Да. Представляете, у него целый балаган на ярмарке.

— Балаган? Удивительно! Давайте пройдем ко мне, я только что заварил мяту. Составите мне компанию, а заодно все расскажете.

Энни расположилась на софе в уютной гостиной доктора Норриса, пока хозяин хлопотал у столика, расставляя на подносе кружки, заварник и вазочку спеченьем. Пациентов доктор Норрис принимал здесь же за ширмой. В шкафах у него хранились настойки и мази, травяные сборы.

Поставив перед Энни поднос, доктор Норрис достал из шкафчика небольшой пузырек и ложечку.

Осторожно набрав кремовые кристаллы в ложку, доктор Норрис высыпал их в свою кружку, а затем добавил их и Эниане.

— Попробуйте.

Энни глотнула и пожала плечами.

— Надо сначала размешать, — Норрис вручил ей ложку.

Энни размешала напиток и осторожно отпила.

— Сладко, совсем как с медом.

— Это сахар. Чудеснейшее средство. Прекрасно помогает и от болей в желудке, и от сердечной боли, придает силы и помогает бороться с болезнями. Думаю, Жану оно сейчас очень пригодится. Будете давать вместе с питьем по одной ложке три раза в день. Это поможет ему быстрее встать на ноги.

— Спасибо, вы так добры!

— Так что там с вашим знакомым? Вы говорили, он принимает пациентов в балагане. Ни один серьезный лекарь не станет превращать свое ремесло в шутовство, — доктор Норрис расположился удобнее на стуле и отхлебнул напиток.

— Нет, он никого не принимает. Он показывает всякие сердца, руки и младенцев в банках.

— О как интересно. Даже так. И много у него посетителей?

— Я бы не сказала. Это все довольно жутко выглядит. Пока мы были у него с Жаном, очереди к доктору Бруно не было.

— Как Жан?

— Ему уже надоело лежать.

— Передайте ему, чтобы он не рвался работать. Успеет еще. Покой и сон — вот его лучшие лекари.

— А доктор Бруно зачем к вам приезжал?

Доктор улыбнулся.

— У нас в Ольстене самые благодатные земли и самый щедрый лес. Посмотрите на эти шкафы вдоль стены. Они все забиты травами. Некоторые травы растут только у нас.

— И вы не боитесь ходить в лес? Там же Зверь! — Энни округлила глаза.

— Я хожу в лес уже больше сорока лет. И ни разу я не встретил Зверя. Я понял, что я ему совершенно не интересен, — добродушно усмехнулся доктор.

— Доктор Норрис, а вы случайно не знаете, отчего умерла жена герцога Уэйна? — спросила Энни. Ей было неловко, что она лезет не в свое дело, но раскрытие тайны стоило пяти минут неудобства.

Доктор Норрис потянулся к ней через стол, будто собирался доверить большой секрет, и понизил голос до шепота:

— Случайно знаю. Она болела.

— А чем? — так же шепотом спросила Энни.

— Болезнью, — прошелестел он.

Энни почувствовала себя одураченной, и это незамедлительно отразилось на ее лице.

— Милая Эниана, я не вправе обсуждать с кем-то болезни моих пациентов.

— Получается, что все жены герцога Уэйна умерли от болезней?

— Именно так. А вы, должно быть, наслушались сплетен?

— Но люди же не станут говорить без повода, — без особой уверенности возразила она.

— Вы еще такое чистое дитя. Запомните, Эниана, нельзя верить всему, что вы слышите.

— Может быть, дело в самом замке?

— Вы думаете, что на нем лежит проклятье? Интересно! — оживился доктор.

— Нет! Ханна часто осматривает стены нашего дома. Она говорит, что от сырости по стенам может пойти черная язва. Она тихо и незаметно может убить всех, кто живет в доме. Люди сначала чувствуют легкое недомогание, любой сквозняк может уложить их надолго в постель, а потом они и вовсе умирают, — последние слова она произнесла зловещим тоном. — Так может стены его замка поразила черная язва? Вы скажите ему, пусть перед тем, как выбрать себе следующую жену хорошенько осмотрит стены.

— Обязательно сделаю это при нашей встрече. Скажу, что это вы меня об этом попросили.

— Нет. Не надо. Я сама скажу ему. Как-нибудь. Если вдруг встретимся. Где-нибудь.

— Ну хорошо, — улыбнулся доктор, — а теперь прошу простить, но ко мне скоро придут за микстурой. Мне нужно заняться ее приготовлением.

Энни забрала бутылочку с настойкой и пузырек с сахаром, поблагодарила доктора за чай и распрощалась с ним. Когда она шла по выложенной камнем дорожке к калитке, ей показалось, что кто-то смотрит ей вслед. Она оглянулась, но никого не увидела. Лишь в окне слегка качнулась занавеска.

Глава 10

Дома Эниану ждало потрясение. Отец сообщил, что в субботу будет проходить прощание с телом герцогини Уэйн и Эниане нужно подготовить траурное платье для участия в церемонии. Вопрос о том, что Энни может остаться, обсуждению не подлежал: ее отсутствие может быть расценено как неуважение, а герцог — слишком значимый сосед, чтобы портить с ним отношения.

Получалось все как нельзя хуже. Отец обязательно подойдет к герцогу Уэйну выразить соболезнования. Герцог Уэйн несомненно будет подавлен, но не настолько, чтобы не заметить, что под руку со старым графом стоит дочь якобы кухарки.

И к сожалению, он не настолько глуп, чтобы не понять, что она его обманывала. Простолюдинка Грета могла и солгать. Но для графини Энианы де Рени ложь — непозволительное дело. Конечно, церковь — не самое подходящее место для выяснения мотивов поступков Энианы. Но кто мешает отцу устроить ей разнос по приезде домой. И кто сказал, что отношение герцога Уэйна к графу де Ренистанет теплее после того, как станет ясно, что дочь графа невоспитанная лгунья.

Делать было нечего — нужно было решать возникшую проблему. Единственным человеком, который мог подсказать Энни, как поступить, был Жан. Уж у него голова варит.

Энни влетела к нему как вихрь и уселась на кровать. Жан дремал, но от хлопка дверисразу проснулся, и теперь, потирая глаза, устраивался поудобнее на подушках:

— Что-то случилось?

— Случилось. В субботу мы с папой едем на похороны жены герцога Уэйна.

— И что?

— Неужели ты не понимаешь? Герцог узнает меня! Поймет, что я никакая не Грета!

— И что?

— Да что ты заладил «и что? и что?» Он будет думать, что я лгунья!

— Но ведь это правда, ты лгунья, — пожал плечами Жан. — И вообще почему тебя так заботит, что о тебе подумает какой-то герцог? Ты вон тоже о нем думаешь, что он жен своих в саду прикапывает. И что, герцогу от этого хуже живется?

— Не хуже. Просто у герцога нет папы, который будет неделю читать ему нотации, о том, что он позорит семью.

— Так вот в чем дело. Ты просто боишься, что граф де Рени тебя отругает. Трусиха!

— Я не трусиха. Я просто не хочу его расстраивать.

— Энни, всегда можно объяснить, почему ты поступила так, а не иначе. Если ты скажешь, что представилась герцогу чужим именем потому, что не хотела портить репутацию семьи, граф де Рени поймет.

— И спросит, что это за такие обстоятельства знакомства были, за которые мне стыдно? И мне придется рассказать о том, как я пробралась в чужой замок, и о том, что со мной хотели сделать те бандиты. Плохо получается, Жан, плохо.

— А ты можешь просто не пойти? Сказаться больной к примеру.

— Не получится. Отец сказал, что мое присутствие там необходимо.

— Ну хочешь я тебе ногу сломаю. Не потащит же он тебя на себе.

— Ну спасибо, Жан.

— Я хотя бы хоть что-то смог предложить. Ты и до этого не додумалась.

— Пойду совещаться с Каргой, — надув губы, Энни поднялась с кровати. — От нее и то проку больше, чем от тебя.

— Удачи, — Жан помахал ей рукой и отвернулся к стене в надежде, что получится уснуть.

Карга, конечно же, Эниане ничего не сказала. Она преспокойно сидела в клетке, чистила перья, изредка поглядывая, как хозяйка мерит широкими шагами спальню. Эниана ходила из угла в угол, вздыхала, возводила глаза к потолку. Выход всегда есть, из любой ситуации, нужно только суметь его увидеть. Но пока Энни видела только паутину в углах, которую Хромоножка ленилась сметать.

— Итак, Карга, что мы имеем? Герцог думает, что я простолюдинка. Так? Так. Если бы я была там одна, то герцог просто подумал бы, что деревенщина пришла поглазеть на церемонию. Но я буду с отцом, и он обязательно представит меня герцогу. Так? Так. Чем я буду отличаться от Греты, которую он видел? Красивым платьем. Но герцог не дурак.

Ворона решила все же принять участие в обсуждении и громко каркнула.

— Вот, не дурак. Ты тоже так думаешь! Платьем его не проведешь. А что если сходить к доктору Норрису и попросить посадить несколько пчел на лицо? Даже если он не согласится, я знаю, где стоят его ульи. Карга, с распухшим лицом он меня точно не узнает! — Энни захлопала в ладоши, но тут же сникла. — Но это очень больно, Карга! Стоит ли оно того?

Энни бессильно рухнула на кровать, ожидая, что на нее снизойдет озарение и ей не придется жертвовать лицом. Но озарение никуда снисходить, по-видимому, не собиралось. А время шло. Нужно было что-то делать. Хотя бы заказать платье у швеи. Иначе отец будет недоволен.

У мадам Ламбер Энни ждало разочарование — черной ткани у нее осталось совсем немного. Ольстенские модницы все у нее расхватали, как только стало известно о смерти жены герцога Уэйна. Да и сшить платье за два дня она не успеет.

Обратно Энни отправилась мимо просеки, чтобы посмотреть стоят ли там ульи доктора Норриса. Сколько лет Энни себя помнила ульи стояли там всегда. Как-то с Жаном они наведались туда, чтобы раздобыть мед. Разворошили улей и еле унесли ноги. Потом получили нагоняй от графа, потому что подозрения доктора Норриса почему-то сразу пали на Энни и Жана. Они тогда долго не признавались, но улики были налицо, а точнее на лицах. Доктор Норрис вместо того, чтобы потребовать возмещения убытков, принес графу горшок с медом и мазь, чтобы снять воспаление от укусов.

Всю дорогу до просеки Энни убеждала себя, что это необходимая мера, и уже настроилась на длительное страдание. Но ульев не было. Энни прошла до самого конца просеки и вернулась к дороге ни с чем.

Пришлось сделать крюк к дому доктора Норриса, чтобы спросить, куда он подевал своих пчел. Но дверь его дома была заперта.

Оставалось надеяться, что отец оставит ее дома только потому, что ей не в чем ехать. Однако граф де Рени быстро нашел выход из положения, отправив Энни на чердак, где в сундуке хранились вещи ее матери.

— У нее точно было что-то черное. Я помню. У нее было много вещей. Она любила принарядиться. Чудесные платья у нее были. Тебе они уже должны быть впору. Можешь забрать их себе.

Энни улыбнулась и кивнула отцу, думая, что носить платья, мода на которые прошла почти двадцать лет назад, даже по ольстенским меркам весьма странно.

Энни ознаменовала свое прибытие на чердак громким чиханием. При каждом новом чихе масляная лампа дрожала в ее руках и отбрасывала по стенам пугающие тени. Пыль стелилась по полу густым серым ковром, покрывала старую, поломанную мебель и большие сундуки, до содержимого которых столько лет никому не было никакого дела. Очевидно Хромоножка с метлой и тряпкой здесь никогда не бывала. Где-то за софой с разодранной обивкой тихонько шуршали мыши. Энни обрадовалась, что сундуки стоят в другой стороне. Она не боялась мышей, но если бы ей под ноги неожиданно выскочила мышь, ей было бы не по себе.

Энни присела возле одного из сундуков, поставила на пол лампу и откинула тяжелую крышку. Пыль оставила на руках темные следы. Ей повезло. В первом же попавшемся сундуке были платья. Хотя и остальные вполне могли быть набиты ими же. Одежда была аккуратно сложена и пересыпана травами, чтобы отпугнуть моль.

Черное платье здесь тоже было. Энни пришла в голову мысль запрятать его в какой-нибудь темный угол, и его никто никогда не найдет. Отцу она скажет, что в сундуках ничего не было. Мало ли куда оно могло деться. Она поднялась и огляделась, раздумывая, куда его можно положить. Но так и осталась стоять на месте, потому что за спиной послышались тяжелые шаги.

— Нашла?

Энни развернулась к отцу.

— О, это то самое платье, в котором мы ездили на похороны к дядюшке Симону. В мгновение, когда все смотрели на лежащего в гробу дядюшку, я глаз от нее оторвать не мог и думал, какая она у меня красивая.

Граф де Рени склонился над сундуком и стал перебирать платья:

— Когда мы с ней познакомились, она была в этом платье. Ей очень шел голубой, как тебе. А это она брала в Париж. А эти с оборочками она носила, когда мы ждали тебя.

В неверном свете лампы Энни заметила, что по сморщенной щеке отца бежит слеза, но он быстро смахнул ее рукавом сюртука.

Платье оказалось Эниане немного велико в груди и несколько длиннее, чем требовалось. Потому с утра она снова отправилась к мадам Ламбер. Швея долго крутила его в руках, чем-то явно недовольная. В конце концов она смущенно пробормотала:

— Вы меня простите великодушно, сеньора Эниана, но такой фасон я во времена своей молодости носила. Оно-то, конечно, добротное, носить его не переносить, но если бы чуть подправить здесь, — она показала на рукава, — вырез чуть изменить, то будет очень красиво. У меня и ткань есть прозрачная такая, черная, по юбке можно пустить.

Эниана не противилась. Хочется швее — пусть делает. Если была б возможность обойтись без примерки, она бы отказалась от переделки, а так все равно придется напяливать платье и ждать, пока мадам Ламбер подколет подол и вырез булавками. Швея прикинула, что вся работа займет не более трех часов и предложила Энни подождать у нее дома. Однако Энни решила, что лучше еще раз зайдет к ней вечером.

Мадам Ламбер встретила Энни в приподнятом настроении. Женщину выдавала несвойственная ей суетливость и разговорчивость. Энни даже не пришлось долго гадать о причинах перемен, случившихся с мадам Ламбер.

— Тереза моя приехала. Думала, она останется в Париже, но нет. Моя девочка решила быть поближе ко мне. Переберется в Сент-Клер, откроет шляпную мастерскую. Здесь-то вряд ли ее мастерство востребовано будет. Люди хотят что подешевле да попроще. А там все же город. Там народ приодеться любит. Да и я когда-никогда к ней смогу приехать повидаться, а заодно и тканей выгодно прикупить.

Энни не сразу узнала Терезу. Из розовощекой пухлой смешливой девушки она превратилась в сухую строгую даму.

Тереза сидела посреди комнаты, еще не сняв дорожного костюма, и разбирала многочисленные круглые коробки. Энни поразила ее мертвенная бледность, будто столица за шесть лет сумела высосать из цветущей девушки жизнь.

— Простите, у нас тут небольшой беспорядок, — бормотала мадам Ламбер, заглядывая в глаза Энни. — Тереза разбирает вещи.

Некоторые из коробок были раскрыты, и Энни увидела яркие причудливые шляпки, украшенные перьями и самоцветами.

— Какая красота! Они восхитительны! — не сдержала она возглас удивления.

— Правда? — Тереза изогнула бровь. Такое внимание к ее работам ей польстило, но она разыграла недоверие.

— Да! — выдохнула Энни. — А черные такие есть? Мне под платье и чтоб вуаль погуще.

— Примерьте платье, а я подберу то, что вам лучше подойдет.

Мадам Ламбер осталась довольна своей работой, Тереза тактично промолчала и улыбнулась поджав тонкие губы. Шляпку она подобрала быстро. Если говорить начистоту, то выбор был невелик. С собой Тереза захватила всего две черные шляпки. Эниане вуаль больше понравилась на той шляпке, что Тереза отвергла. Нужно отдать должное Терезе, с клиентами она работать умела. Без лишних слов она отколола короткую кокетливую короткую вуаль и на ее место в несколько слоев прикрепила длинную и густую.

— Вы так изменились. Я помню вас совсем другой, — Энни не сдержалась от замечания.

— Вы тоже. Вы были ребенком, а теперь стали девушкой.

— Вы не больны?

— Почему вы так решили? — доброжелательное выражение как ветром сдуло с лица Терезы.

— Вы очень бледны.

Неожиданно Тереза рассмеялась:

— Это белила. Так модно в столице. Если нанести чуть больше, то можно изображать призрака.

— Потрясающе! А вы не могли продать мне немного белил. В субботу мы идем на похороны герцогини Уэйн, и…

— И вы хотите на кого-то произвести впечатление? — заговорщически улыбнулась Тереза.

— Именно.

Тереза долго копалась в своих вещах, пока не нашла большую деревянную шкатулку. Энни восхитилась для приличия содержимым шкатулки, а Тереза, казалось, испытывала неподдельное удовольствие хвастаясь своей коллекцией разномастных баночек и пузырьков. Энни выпросила у Терезы помимо белил ужасающе красную помаду и несколько мушек. По тому, как широко расплылись в улыбке губы Терезы, когда та получала деньги, Энни догадалась, что она хорошо переплатила. Но в любом случае это того стоило.

— Он будет сражен наповал, — заверила ее Тереза.

— Надеюсь.

Накануне субботы Энни узнала у отца, к какому времени нужно быть готовой, чтобы успеть привести себя в порядок. Приготовления она начала заблаговременно, за два часа до выхода. Расставив возле зеркала приобретенное у Терезы добро и стащенную с кухни муку, она оценила фронт работы критическим взглядом. Траурное платье Энни предусмотрительно надела заранее, а волосы собрала в косу, чтобы не мешались.

Набрав пальцем белила из баночки, Энни поморщилась — консистенция была неприятная, липкая, не густая, не жидкая, как грязь на Ольстенских дорогах, только белая. С большим удовольствием Энни потрогала бы жабу.

Осторожно Энни нанесла массу на щеки, нос, лоб. Кашица быстро впитывалась, и кожа тут же теряла живой цвет, будто выцветала. Исчезли веснушки на носу, пропал и загар, и румянец. Но Энни решила, что до совершенства далеко, и добавила еще пару-тройку слоев.

— Жу-у-уть! — удовлетворенно протянула она. — В гроб и то краше кладут.

Остаток белил она потратила на шею и то, что открывал вырез горловины платья. Повезло, что он был довольно скромным, иначе средства не хватило бы.

— Как-то очень бледненько, нужны яркие акценты, на похоронах один труп уже есть, — она достала помаду и аккуратно зачерпнула ее из пузырька.

Помада на губы не хотела ложиться ровно. Энни пожалела, что не спросила у Терезы, как правильно ее наносить. То ли подушки ее пальцев не были приспособлены к этому, то ли пользоваться надлежало чем-то другим. Как ни старалась Энни, контур получался неровным, будто она только что выпила бокал крови, а губы утереть забыла. В конце концов ей надоело возиться с губами, и она перешла к мушкам.

Задумавшись на пару секунд, Энни налепила все мушки так, что они слились в огромную отожравшуюся муху. Со стороны они казались уродливым, неровным родимым пятном, так неуместно расположившимся у ноздри.

Теперь оставались последние штрихи. Энни распустила ленту, коса распалась, золотыми волнами обрамив лицо.

— Никуда не годится, — посетовала Энни. — Но это поправимо.

Достав гребень, Энни безжалостно принялась начесывать волосы от концов к корням. Вскоре у нее получилось соорудить прическу в стиле «воронье гнездо». Пряди ото лба и висков все же пришлось загладить вверх, чтобы прическа хоть немного напоминала рукотворную. Иначе казалось бы, что Энни просто несколько лет не притрагивалась к расческе. Накинув на плечи старенькую шаль, чтобы не испачкать ненароком платье, Энни обильно присыпала волосы мукой. Неаккуратный пучок скрыла шляпка, и получилось очень даже сносно для первого раза. Эдакая восставшая из могилы кровопийца.

Энни натянула на руки атласные перчатки и спустилась к Жану, чтобы проверить, так ли хорош ее образ.

— Господь, господь, — пробормотал Жан, как только Энни возникла на пороге его комнаты. — Неужто смерть за мной пришла? А, это всего лишь ты.

— Нравится?

— Ты так омерзительна, что даже прекрасна. Но все-таки лучше б я тебе ногу сломал.

— Почему?

— Ты подумала о том, что о тебе подумают люди.

— Не будь таким занудой, как Франц. В Ольстене меня все знают. И всё, что хотели подумать, уже давным-давно подумали.

— Ты же не знаешь, кто будет приглашен. Может, будет приезжая знать.

— А тем, кто меня не знает, вряд ли вообще до меня есть дело.

— Ты так плохо знаешь людей. Им есть дело до всего.

— Много ты разбираешься в людях, — буркнула Энни.

Она бы добавила еще что-нибудь обидное, но в комнату вплыла Ханна, неся обед для Жана. Радушная улыбка исчезла с ее лица, а поднос с похлебкой и молоком чутьне выпал из рук, когда она увидела сидящую на кровати ужасающего вида женщину. Ханна пожалела, что она не держит святое распятие, иначе бы с ходу осенила им по голове эту нежить.

— Матушка пресвятая, — пробормотала она, решившись воспользоваться не по назначению подносом и пожертвовать похлебкой ради спасения сына.

— Ханна, это я, Энни, — разгадав ее намерения, торопливо произнесла нежить голосом Энни.

— Негодница, ишь чего удумала, людей на тот свет своим видом отправлять? — Ханна поставила поднос на стол и уперла руки в бока, нависая громадой над Энни. — А ты ржешь чего? Смешно ему! Сейчас живо отправлю на кухню овощи чистить. Болезный, а с луком поди справишься! — это она уже напустилась на Жана, а потом снова перевела метающий молнии взгляд на Энни: — Иди смой это немедленно и не позорься!

— Это для красоты. Так все знатные дамы делают.

— Как? Ныряют головой в мешок с мукой?

— Это белила и они очень дорогие, — Энни вздернула нос вверх.

— Мне богатых не понять. Вся дурь от безделья у вас, — проворчала Ханна и ушла.

Глава 11

Энни оставалась в комнате Жана до тех пор, пока отец не стал звать ее на выход. Она благоразумно предположила, что если покажется на ему на глаза раньше, то граф де Рени отреагирует на нее так же, как и Ханна, и заставит умыться. К ее счастью, Ханна была занята на кухне и не стала жаловаться на выходку Энни хозяину.

Конечно, появление из бокового коридора было не таким эффектным, как если бы Энни медленно и печально спустилась в холл по лестнице к ожидающему ее внизу отцу. Но граф все же вздрогнул, потом взял себя в руки и удивленно вскинул бровь:

— Что с тобой, Энни? — он с трудом подбирал слова: — Ты выглядишь весьма необычно. Бледная… очень бледная… И губы… И пятно у носа. Это грязь?

— А, это мушка, — Энни махнула рукой. — Так модно.

— Ты уверена?

— Конечно. Вчера вернулась Тереза Ламбер. Она подсказала мне, как выглядят знатные девушки в столице. И даже поделилась своими белилами.

— Тереза? — граф де Рени, поднял глаза к потолку, пытаясь вспомнить, о ком речь. — Ах, да, Тереза, хорошая девушка, — пробормотал он.

— Ведь ты же сам мне всегда говорил, что пора начать уделять внимание своей внешности, что я графиня, а не конюх. Вот теперь я выгляжу как истинная графиня.

— Как изменилась мода, давненько я никуда не выезжал из Ольстена, — растерянно произнес граф.

Энни опустила вуаль, и граф кивнул головой:

— Да. Так гораздо лучше.

Тит, подогнавший экипаж к крыльцу, и теперь суетившийся у кареты, помогая графу забраться в нее, никак не прокомментировал вид Энианы. Только то и делокосился на нее.

На подъезде к церкви Энни никогда не видела столько экипажей. Проводить герцогиню Уэйн в последний путь пожелали многие. Жан был тысячу раз прав, когда предположил, что это мероприятие предназначено отнюдь не для селян. Одно радовало Энни — возможность затеряться от герцога в толпе богато наряженных господ.

Она смотрела по сторонам, выискивая его глазами, чтобы успеть увести отца в другую сторону.

— Куда ты меня тянешь? — возмутился граф, когда Энни заметила в отдалении человека, похожего на герцога Уэйна и рванула отца туда, где под раскидистым деревом расположилась группа женщин, напоминающих черных тощих ворон.

— Там, кажется, тетушка Маргарет, а мы так давно не виделись, — радостно сообщила она.

Но граф вместо того, чтобы покорно последовать за ней, встал как вкопанный, вертя головой:

— Где она? Где? — встречаться с ней ему явно не хотелось. — А разве позади не герцог Уэйн?

— Я не знаю его. Пойдем поздороваемся с тетушкой, — Энни упрямо тянула его за руку.

— Да постой ты, он машет нам.

— Может, я сама сбегаю к тетушке, пока ты поговоришь с герцогом?

— Успеешь еще. Это невежливо, Энни, — приглушенно сказал отец. — Тем более герцог направляется к нам.

Энни смирилась с неизбежным, заступив за спину отца и стараясь стать как можно меньше и незаметнее.

— Граф де Рени, рад, что вы почтили меня своим присутствием.

Как ни странно, траур шел герцогу. Черный бархатный жюстокор подчеркивал точеность черт его лица, придавал им строгость и торжественность.

— Безмерно сочувствую вашей утрате. Моя дочь, Эниана.

Графу пришлось подтолкнуть Энни вперед.

— Скажи что-нибудь, — еле слышно шикнул он ей.

— И я, — пискнула Энни, боясь, что герцог узнает ее голос, и изобразила довольно деревянный реверанс.

Лицо Энни горело, и ей казалось, что румянец проступит даже сквозь белила. Она старалась не смотреть на герцога и потому не сводила глаз с носков его бархатных туфель. К ее счастью, герцог вскоре увидел кого-то из знакомых и, обменявшись парой дежурных фраз с ее отцом, удалился.

Но граф де Рени был явно недоволен поведением дочери.

— Что это было, Эниана? Иногда мне кажется, что Маргарет была права в отношении тебя. Ты не приучена к жизни в обществе. Ты живешь в мире конюхов, кузнецов и кухарок, — с горечью произнес он.

— Я растерялась. Прости.

В церкви Эниана и граф де Рени скромно заняли последнюю скамью. Энни сначала внимательно слушала речь отца Дариона об усопшей и молитвы за ее душу, потом ей это наскучило, и она развлекала себя разглядыванием гостей.

В основном это были люди средних лет и уже достигшие почтенного возраста, некоторые холеные и изнеженные, некоторые обрюзгшие, с нездоровым желтоватым цветом лица. Поэтому когда взгляд Энианы выхватил профиль молодого человека, она оживилась.

Мужчина, также как и Энни, скользил взглядом по присутствующим, даже не пытаясь скрыть одолевающую его скуку.

Теперь уже Энни не могла смотреть ни на кого другого. Энни решила, что это потому, что его лицо самое привлекательное из всех. Энни не знала, можно ли было его назвать красивым, в мужчинах она не разбиралась совершенно, но притягательным оно было однозначно. Все в облике мужчины выглядело гармоничным: даже нос с горбинкой и небрежно взлохмаченные каштановые волосы.

Почувствовав, что его бессовестно рассматривают, он обернулся. Энни не стала стыдливо отводить взгляд и даже улыбнулась ему. Вопреки ее ожиданиям, мужчина не ответил ей улыбкой. Его глаза расширились, а лицо вытянулось. Губы презрительно изогнулись.

Энни показалось в этот миг, что на нее вылили ушат помоев. Теперь он нравился Энни гораздо меньше, но она продолжала смотреть на него не отрываясь, чтобы позлить. Время от времени он незаметно косился на нее и каждый раз напарывался на ее пристальный взгляд. Вероятно, потом он решил делать вид, что ее не существует. Но Энни так сверлила его профиль, что надолго его не хватило. Он что-то шепнул своему соседу, и тот, откинувшись назад на спинку скамьи, обернулся на Энни, а потом негромко рассмеялся. Энни чуть не топнула ногой с досады: они еще смеют насмехаться над ней!

Когда затихли последние слова молитвы, к пышно украшенному гробу, установленному на амвоне, медленно потянулись гости, чтобы попрощаться с телом герцогини Уэйн. Энни успела перехватить презрительный взгляд этого самодовольного взъерошенного воробья, брошенный на нее через плечо. Нет. В этом человеке не было ничего хорошего. Это сначала он ей показался привлекательным, но за час траурной мессы она успела рассмотреть его в мельчайших деталях. Подумаешь, синие глаза, окаймленные длинными густыми ресницами. Ничего особенного. Брови, темные, с красивым изгибом. Ну и что в них такого? Их и нарисовать можно, какие хочешь. Вот, например, сеньор, только прошедший мимо, так и сделал. И лицо припудрил, и нарумянился. Видно, что человек ответственно к своей внешности относится. А этот воробей даже не удосужился расчесаться.

Эниана дождалась, пока людской поток станет менее плотным и только тогда поднялась со своего места и направилась к гробу. Он стоял на мраморном постаменте с гербом рода Уэйн. Края гроба были окаймлены пышными живыми розами. Среди благоухающих цветов покоилась герцогиня Уэйн, облаченная в темно-вишневое шелковое платье. В руках, сложенных на груди, она сжимала золотое распятье. Роскошные черные волосы были распущены по плечам, а голову украшал венок из розовых бутонов. Казалось, что вот-вот задрожат ее длинные ресницы, отбрасывающие тень на алебастровые щеки, и она распахнет глаза. Она не выглядела мертвой, она выглядела спящей.

Проход к гробу был перекрыт широкой черной лентой, растянутой между балясинами балюстрады, ограждающей амвон. Лента сигнализировала, что прощаться с герцогиней надлежит на почтительном расстоянии. И только Энни проигнорировала и этот всем понятный знак, и недовольное шипение, донесшееся ей в спину. Она согнулась в три погибели и поднырнула под ленту. Энни сама себе не отдавала отчета, откуда взялся такой порыв посмотреть поближе на герцогиню. Вблизи герцогиня была еще прекраснее. Ее кожа была идеальной, без единого изъяна, как у мраморной статуи, и Энни потянулась к ней рукой, чтобы убедиться, что герцогиня состоит из плоти.

— Не стоит этого делать, Эниана, — раздалось у нее прямо над ухом, и Энни, вздрогнув, одернула руку.

Она медленно обернулась, зная, кого увидит за спиной.

— Или вам привычнее Грета? — негромко, так, чтобы слышала только она, произнес герцог.

— Как вы догадались?

— По реверансу. Вы его делаете точно так же нелепо, как и шесть лет тому назад.

Энни вытаращила глаза, ругая себя за то, что могла проколоться на такой ерунде.

Дезмонд усмехнулся:

— Я пошутил. Я чувствую вас даже на расстоянии.

— Опять шутите? — по спине Энни пробежал неприятный холодок.

Темные глаза герцога оставались непроницаемые, и Энни не увидела в них ни намека на юмор.

— Вы необычная, Эниана. Еще ни одна женщина ради меня не делала с собой такое, — он красноречиво окинул ее взглядом.

— Но… я не ради вас, — прошептала она, мелкими шажками, обходя герцога. Она пятилась, не сводя с герцога глаз, до тех пор пока не наткнулась спиной на балюстраду. Нырнув под ленту, она бросилась к выходу, сгорая от стыда.

Мысль, что отец мог видеть ее странное поведение, билась оглушающими молотками в висках. Энни не помнила, был ли он в толпе у гроба. Даже если он не слышал, что ей говорил герцог, она натворила достаточно, чтобы получить выговор. Ее щеки пылали, а воздуха не хватало. Ей срочно нужно оказаться на улице подальше от осуждающих взглядов. Там, на свежем воздухе, ей станет легче.

На выходе она налетела на кого-то, больно ударившись плечом. При этом она споткнулась, и если б ее не подхватили, точно бы полетела на землю. Потирая руку, Энни промямлила извинения. И только потом увидела презрительную усмешку воробья. Надо же было столкнуться именно с ним!

— Я вас не заметила, — пробормотала она.

— Немудрено, вы стерли о меня глаза на мессе. Теперь ничего не видите, мадам.

— Мадемуазель, — машинально поправила Энни.

— Простите. Должен был догадаться по вашему виду. Вряд ли у вас есть муж. И судя по всему, такой безумец найдется нескоро. Если вообще когда-нибудь найдется.

Энни гневно сверкнула глазами, но не успела ничего ответить, потому что товарищ воробья осадил его:

— Кристиан, это прозвучало грубо. Мадемуазель, простите моего друга. На нем плохо сказывается долгая дорога.

— На мне плохо сказывается эта дыра. Как здесь можно жить? Унылый отстойник цивилизации. Никто в своем уме здесь не поселится.

Энни покоробили пренебрежительные слова о местах, в которых она родилась и выросла. Проглотить такую обиду она не могла:

— Думается мне, на аркане вас сюда никто не тянул. Вероятно, вы приехали, чтобы выслужиться перед герцогом Уэйном. Странно, что вы забыли, что его замок тоже находится в этом унылом отстойнике цивилизации. Я передам герцогу, что вы сомневаетесь в его умственном здоровье. Вы, наверное, заметили, что мы с ним прекрасно общаемся, — Энни широко улыбнулась, надеясь, что воробей или его друг видели сцену у гроба. Со стороны общение герцога с Энни могло показаться близким и даже дружеским.

— Ведьма, — еле слышно буркнул Кристиан. Его друг предостерегающе похлопал его по руке.

Эниана с детства знала — чтобы последнее слово осталось за ней, нужно вовремя удалиться. Так она проступила и сейчас, оставив Кристиана и его друга осмысливать сказанное ею.

Расположившись в отдалении на скамейке, она изредка поглядывала в их сторону, наслаждаясь реакцией воробья. Это хоть немного отвлекало ее от смутного беспокойства — она нигде не видела отца. Одна мысль о том, что он сейчас бродит среди гостей, разыскивая ее, приводила Энни в уныние. К тому же она совершенно не знала, что ей делать дальше. Она впервые была на похоронах. Вдруг от нее что-то потребуется, а она опять сделает все не так.

Наконец она заметила какое-то оживление. Гости, рассредоточенные по церковному двору, стали собираться у входа в церковь. Послышалась нежная тихая мелодия, и из дверного проема показались скрипачи, облаченные в черное. За ними следовали отроки, держа в руках зажженные свечи. Далее выплыл гроб, покачиваясь на плечах восьмерых высоких, дюжих мужчин. Увидев отца Дариона, шедшего сразу за гробом, Энни подскочила со скамьи и хотела подбежать к нему, но вовремя заметила рядом с ним герцога Уэйна. Поэтому она спокойно подождала пока процессия, в которую постепенно вливались все новые и новые участники, пройдет мимо нее и пристроилась в конце.

На кладбище она стояла позади толпы и не видела ни того, как в яму опускают гроб, ни того, как гости по одному торжественно подходили к могиле и бросали в нее цветы. Энни задумчиво ворошила носком туфли сухую листву и ждала, чтобы все как можно скорее закончилось.

— Это место вам как нельзя лучше подходит, — услышала она за плечом.

Энни обернулась на говорившего.

— Ответьте мне на вопрос: как давно вас откопали?

Кристиан был без друга и одернуть его было некому.

— Вы считаете это смешным? — спросила она.

— Да. На мое чувство юмора еще никто не жаловался. На самом деле я хотел извиниться.

Энни изумленно вскинула бровь.

— Мне сказали, кто вы. Вы графиня Эниана де Рени. Это многое объясняет. О вас говорят в Лилле, а может и в Париже.

— Говорят?

— Да. Что вы образец дурновкусия и отвратительного воспитания. Ссылаются на человека, знающего вас с детства, вашу тетушку. Я думал — злые языки. Люди любят приукрашивать. Но увидев вас, я понял, что все, что о вас говорят, блекнет в сравнении с реальностью. Скажите, многие просили вашей руки? Вы ведь давно вступили в брачный возраст?

— Вам не говорили, что у вас выдающийся нос? — задумчиво произнесла Энни.

— Нет. А к чему вы это?

— Мне кажется, что вы очень часто совали его в то, что вас не касается. И каждый раз вас хорошенько за него одергивали. Вот и вытянули такой длиннющий.

— С моим носом все нормально, — усмехнулся Кристиан.

— Это вы так считаете, потому что сильно себя любите и не замечаете своих недостатков. А правды вам никто не скажет, потому что воспитаны слишком хорошо. Ну, хоть от меня ее узнаете. А я все смотрела на вас и думала, как вы живете, бедный, с таким носищей. Может, сердце у вас большое и доброе, и потому ваша особенность становится не такой заметной? Но нет. Сердца у вас и вовсе нет, — печально заключила она.

— Вот ты где, Энни, — к ним, пыхтя, пробирался граф де Рени. — Наконец-то я тебя нашел. Куда ты подевалась? — он вопросительно посмотрел на Кристиана, ожидая, что тот представится.

Но Кристиан только слегка кивнул головой и, буркнув:

— Мне нужно идти, — затерялся в толпе.

Глава 12

После похорон герцогини Уэйн прошла неделя. За это время на кладбище успела появиться еще одна статуя. Теперь их было семь — семь фигур девушек, стоящих полукругом, в ногах которых в мраморных вазах благоухали живые свежесрезанные осенние цветы.

Всю неделю Ханна без устали попрекала Эниану. Энни не обижалась. Старушка потратила весь день, чтобы распутать колтуны, которые Энни так старательно начесывала. А ночью Ханна вымывала муку из волос, меняя несколько раз воду. Муки-то Энни не пожалела.

Энни терпела мучения стойко, не издав ни единого звука. Иначе от Ханны ей бы досталось еще и за нытье.

На расспросы любопытного Жана о том, как все прошло, Энни отвечала сухо, в общих чертах, и, конечно же, она ни словом не обмолвилась о наглом приезжем. Хотя от возмущения у нее до сих пор в груди все кипело, а на языке вертелись нелицеприятные эпитеты, которыми она наградила бы этого пижона.

Весь поток ругательств в адрес Кристиана обрушивался на Каргу. Птица была во всем согласна со своей хозяйкой, хлопала крыльями и громко каркала, иногда даже уместно.

Энни давно заметила, что Карга была на редкость умна. Когда Энни выпускала ее из клетки, птица вела себя благоразумно и не делала попыток улететь.

Бывало по ночам сквозь сон Энни слышала над собой хлопанье крыльев, но, просыпаясь, обнаруживала Каргу сидящей в клетке. Если бы не «улики», в которые Энни по утрам вступала, она думала бы, что ночные полеты Карги ей снятся.

Как-то Энни удалось поймать Каргу на горячем. В то время как Энни вернулась в комнату, Карга прикрывала лапкой дверцу клетки. Поняв, что ее застукали, ворона не смутилась, клацнула клювом по задвижке и принялась чистить перья.

— Ты давно могла бы улететь, если бы я тебе не нравилась, да?

Карга склонила голову и искоса посмотрела на хозяйку.

Энни отворила дверцу.

— Если хочешь еще полетать, я не против.

Но птица тут же, немного высунувшись из клетки, вцепилась лапкой в прут решетки и захлопнула дверцу. Напоследок защелкнула клювом задвижку.

— Какая же ты у меня умница!

Ворона была падка на лесть и принимала похвалу с явным удовольствием. Все в ее виде в такие моменты говорило: да, я именно такая!

Убедившись, что птица не собирается от нее никуда улетать, Энни брала ее с собой на кухню или к Жану. При этом Карга обычно гордо восседала на плече девушки. Энни это не совсем нравилось — на коже оставались красные следы от птичьих когтей, но Каргу это совсем не заботило. На претензии Энни она не обращала ни малейшего внимания.

Чтобы развлечь Жана, который большую часть времени проводил в постели, Энни придумала игру. Они писали друг другу записки и передавали через Каргу. Вороне эта игра нравилась — она быстро смекнула, что, выполнив нехитрое действие, можно получить кусочек вяленого мяса, к которому она за последние дни очень пристрастилась. Сначала пространство ограничивалось комнатой Жана, но уже скоро ворона курсировала между комнатами Жана и Энни.

Кто б знал, что это умение Карги скоро понадобится. С самого утра отец огорошил дочь новостью, что ее приехал сватать барон Сусон. Обычно граф де Рени никаких разговоров на такие щекотливые темы не заводил. Но сегодня он попросил Эниану привести себя в порядок, но без излишеств и не спускаться вниз до тех пор, пока он за ней не пришлет. Сначала граф де Рени должен был убедиться сам, что кандидат достойный. Но судя по тому, что барон прибыл без предупреждения, вероятность понравиться графу де Рени сильно уменьшалась.

Как только отец удалился, Энни тут же послала Каргу с запиской Жану.

«Оцени жениха».

Карга вернулась минут через пятнадцать.

«Ты уже видела его на похоронах», — прочла Энни ответ.

В груди у Энни екнуло. Сердце забилось чаще. Ей почему-то подумалось, что это Кристиан. Сейчас она скажет ему свое гордое «нет». А еще лучше припомнит ту фразу, что на ней может жениться только выживший из ума.

Энни достала бумагу и быстро нацарапала: «Послушай, о чем они говорят».

Скрутив записку трубочкой, она привязала ее к лапке Карги.

Ответа долго не было, и Энни исходила комнату, изнывая от нетерпения. Наконец Карга постучала клювом в дверь.

Энни распахнула ее и схватила птицу, спешно отвязывая от лапки послание.

«Они удалились в кабинет. И дверь захлопнули, — Энни пробежалась глазами по корявым строчкам. — Я услышал только, что ты запала ему в сердце своей красотой. Потом пришла мать и прогнала меня. Спросишь у нее. Она осталась подслушивать».

Энни прочитала записку еще раз. Запала в сердце! Она прижала бумажку к груди. Но нет, Кристиан, ты все равно столько всего наговорил, что теперь будешь мучиться до тех пор, пока не докажешь, насколько сильны твои чувства.

Энни надела новое голубое платье, купленное на ярмарке, заплела косу, украсив ее шелковой лентой, посмотрела в зеркало и довольно улыбнулась. Ну, Кристиан, держись!

Сев на кровать, она нервно постукивала пальцами по коленям, ожидая, когда же за ней придет отец. Больше всего она боялась, что отец сочтет Кристиана недостойным кандидатом. Тогда она не сможет поиздеваться над этим павлином.

Когда в дверь постучали, сердце в ее груди радостно подпрыгнуло.

— Входите! — голос Энни почему-то сорвался.

На пороге появилась Хромоножка.

— Сеньор Шарль просит вас спуститься в сиреневую гостиную. Вот.

— Грета, скажи, как я выгляжу? — Энни вскочила с кровати и покружилась.

— Вы красивая. Очень красивая.

— А как тебе гость?

— Э-э-э, — глаза Греты забегали, пальцы теребили передник. — Э-э-э, кто я, чтобы судить? Я всего лишь служанка. Вот. Сами сейчас все увидите.

Эниана гордо вскинула голову, расправила плечи и походкой королевы спустилась вниз. На губах застыла снисходительная улыбка.

Когда она распахнула двери и вплыла в гостиную, от ее улыбки не осталось и следа. Эниана растерянно переводила взгляд с отца на гостя и ничего не понимала. Вместо Кристиана на софе в вальяжной позе расположился старик, навскидку лет на двадцать старше ее отца. В руке он держал трость с фигурным набалдашником и постукивал ею по паркету. Старик разоделся как на великий праздник. Парчовый жюстикор переливался в солнечном свете, падающем из окна. Худые, крючковатые пальцы были унизаны перстнями, а бархатные башмаки украшены цветными каменьями.

Эниана действительно видела его раньше, на службе в день похорон герцогини Уэйн. Тогда она невольно обратила внимание на его выбеленное и нарумяненное лицо. Так оно выглядело и теперь — белое, как маска, с алыми щеками и нарисованными углем широкими бровями.

Увидев Эниану, старик улыбнулся, обнажив редкие, темные зубы.

Энни сделала неловкий реверанс, пытаясь скрыть охвативший ее ужас.

Отец сказал, что позовет ее, если сочтет кандидата достойным. Нет. Скорее всего, этот господин приехал договариваться насчет своего внука.

Граф де Рени выглядел вымотанным — на лице проступили багровые пятна, а редкие волосы были всклокочены. Он имел привычку ерошить волосы пятерней, когда сильно волновался.

Все это настораживало Энни. Она топталась на месте, не зная, куда деться от масляного взгляда гостя, до тех пор пока отец не указал ей на кресло.

Энни вжалась в него и съежилась. Была б ее воля, она бы забралась в него с ногами и спрятала бы голову в коленях, чтобы не видеть этого старика.

— Выслушай, господина Сусона.

— Мадемуазель, Эниана, я сражен вашей красотой. С того самого дня, когда я вас увидел, я беспрестанно думаю о вас. Должен сказать, что вы показались мне яркой как алая, душистая роза. Теперь вы похожи на скромную маргаритку, но так даже лучше.

По мере того, как он продолжал говорить, глаза Энни становились все шире и шире.

— Мое поместье не такое большое, как ваше, но смею вас заверить, что там вам будет уютно и спокойно. Правда, у меня не так много прислуги, но думаю, что ваши золотые ручки справятся с посильной работой. Я неприхотлив. Чистое белье, вкусный ужин, отсутствие паутины на стенах и чтение книг по ночам— вот все, что мне нужно. Граф де Рени сказал, что вы обучены грамоте, а значит, сможете вести учет доходом и расходам, закупать все необходимое для поместья. Потому экономку я уволю. Зачем платить жалованье, если вы прекрасно справитесь с ее обязанностями. Летом ко мне приезжают правнучки. Их у меня тридцать — или тридцать пять, все время забываю сколько. Вы с ними прекрасно поладите. Будете приглядывать за ними, развлекать их, водить на озеро, шить для них кукол.

Лицо Энни вытянулось.

— Вы ведь любите детей?

— Я не знаю.

— Детей нельзя не любить. Они прекрасны. У меня шесть дочек. Все красавицы, в меня пошли. А вот сына Господь мне не дал. И дочкам сыновей не дал. И внучкам не дал. Это проклятье рода Сусон. Но мой духовник сказал, что если я сделаю доброе дело, то Господь подарит мне долгожданного сына.

— Я надеюсь, что Господь вам его подарит. Я помолюсь за вас. Была очень рада побеседовать с вами. А теперь я пойду, — Энни решительно встала с кресла.

— Вы не поняли меня, мадемуазель Эниана. Вы мне подарите сына.

Эниана от неожиданности снова упала в кресло.

— Я сделаю доброе дело, женившись на вас. Вы пария. Перед вами не откроется ни одна дверь приличного дома. Вам откажут в приеме везде. Благо, я никуда не выезжаю из своего дома и никого из чужих не принимаю. Я живу замкнуто, и о моей женитьбе никто даже не узнает. Став моей супругой, вы выполните свое предназначение — станете женой и матерью. Иначе вы просто увянете как пустоцвет.

— Почему я пария?

— Ваша тетушка много чего рассказывала о вас. А пикантные слухи быстро расходятся. Вас зовут титулованной кухаркой. Что уж говорить, если даже я, старый отшельник, обо всем осведомлен.

Энни сжала кулаки.

— Так что, моя хорошая, я ваше спасение, ваш добродетель. Надеюсь, ваше дурное воспитание не повлекло распущенность, и вы сохранили свою невинность. Скажите мне здесь, в присутствии вашего отца, что вас не касалась рука мужчины. Поклянитесь именем Пречистой девы. Иначе, если я узнаю, что ваш цветок уже кто-то сорвал, буду вынужден вернуть вас домой с позором.

— Знаете, что? Я сама решу, кто сорвет мой цветок и когда. Но это точно будете не вы. Вам придется поискать другой луг, — Эниана встала с кресла. — А сейчас простите, мне срочно нужно покормить мою питомицу. Всего доброго.

— Вы и правда на редкость не воспитаны. Надеюсь, ваш отец сумеет вас убедить, — голос барона Сусона дребезжал как разболтанное колесо.

— К вашему глубокому сожалению, я пообещал дочери, что она выйдет замуж только по ее согласию. И данного слова не нарушу, — сухо произнес граф де Рени. — Я вас не гоню, но будет лучше, если вы уедете. Скоро стемнеет. А дороги у нас не очень хорошие.

Стойкости Энианы хватило, чтобы с достоинством покинуть гостиную. Но как только за ней захлопнулась дверь, она бросилась, размазывая по лицу слезы, в свою комнату. Там она рухнула на кровать и зарыдала в голос.

Какой-то мерзкий старикашка считает себя ее последней надеждой. Неужели он думает, что она сочтет за дар судьбы возможность жить у него, выполняя работу служанки, няньки и кухарки? Еще и наследника ему подавай! Да один взгляд на барона вызывал у нее приступ тошноты, не говоря о том, чтобы приблизиться к нему на расстояние двух шагов.

Получается, Кристиан не врал. Тетушка Маргарет очернила ее имя, как могла. Не выйдет Энни замуж, значит, и наследство не получит. Теперь еще и Кристиан, который раньше сомневался в правдивости сплетен, сможет подтвердить их. Скажет, что она дурна не только характером, но и лицом уродлива. А этот барон в отместку за уязвленное самолюбие расскажет всей своей многочисленной родне гадости о несостоявшейся невесте.

Горькие рыдания не заглушили звук щелчка. Через мгновение что-то плюхнулось рядом с ней, и по ее волосам нежно провели. Раз. Другой. Третий. Энни подняла зареванное лицо и увидела Каргу. Птица пыталась ее утешить, как могла. Энни улыбнулась сквозь слезы.

Она погладила Каргу по перышкам:

— Не нужны нам женихи, да? Особенно такие.

В дверь постучали, но Энни не отозвалась. Постоят и уйдут. Не хочет она сейчас ни с кем разговаривать. Но стучавший никуда уходить не собирался. Дверь медленно отворилась, и Энни увидела отца.

Она тут же села и попыталась вытереть слезы. Отец тяжело опустился рядом и приобнял ее за плечи.

— Ты не собирался выдавать меня за него замуж, — хлюпая носом, сказала Энни, — так зачем же ты позвал меня?

— Я хотел, чтобы ты услышала своими ушами все, что говорил мне барон Сусон. Не переживай, он не последний жених. Я все еще верю в человеческое благоразумие. И я все еще помню о том, что обещал, что ты покинешь этот дом только по своему согласию. Просто мне бы хотелось, чтобы ты относилась к другим кандидатам не слишком требовательно.

— А если я не захочу никуда уезжать? Если я хочу остаться с тобой?

Граф де Рени ничего не ответил. Снисходительно улыбнувшись, он щелкнул ее по кончику носа и прижал к себе.

Глава 13

Утром Энни по обыкновению зашла проведать Жана. В комнате его не оказалось, на кухне тоже.

Ханна сгорбилась над столом и, щуря подслеповатые глаза, перебирала просо.

— Куда делся Жан?

— На конюшне он, — Ханна сгребла со стола отобранную крупу в большую глиняную чашку, стоящую у нее на коленях.

— А что он там делает?

— Не знаю.

— И ты его отпустила просто так? Ему нужен покой!

— Что ты орешь, как оглашенная? — Ханна наконец отвлеклась от своего занятия и взглянула на Энни. — Жан, чай, не маленький, сам разберется. Сядь лучше, крупу помоги перебрать.

— Потом, — отмахнулась Энни и выскочила из кухни.

Жан действительно был в конюшне. Ловко орудуя вилами, он чистил стойло. Под взмокшей от пота рубахой бугрились мышцы. Увлеченный работой, он не заметил Энни, и повернулся к ней только после того, как она громко окликнула его.

— А ну быстро иди в кровать! — не давая ему опомниться, напустилась на него Энни. Она была вне себя от гнева и даже притопнула ногой. — Я, значит, за настойками и мазями для него бегаю, сахаром его отпаиваю, а он угробить себя удумал! Немедленно прекрати!

Жан действительно остановился, но вместо того, чтобы отложить вилы в сторону, оперся на них и уставился на Энни, посмеиваясь.

— Смешно? Вот станет тебе хуже, и не до смеха будет. А я больше за мазями для тебя не побегу!

— Побежишь.

— Высокого ты о себе мнения!

Жан покачал головой:

— Не о себе. О тебе.

Энни не нашлась, что ответить, и ограничилась испепеляющим взглядом.

— Я уже устал…

— Так иди отдыхай, — перебила его Энни.

— Ты не поняла, я от безделья устал. Целыми днями сидеть в комнате. Я ж не калека без рук и ног. Могу делать простую работу. Не в кузню же пошел.

— Ладно, — его доводы убедили Энни. — Давай помогу тебе.

— Можешь принести свежей соломы? Кстати, как тебе вчерашний жених? Ты так ускакала от него вчера, что я подумал, что наутро обнаружу дыры в половицах.

— Почему ты меня не предупредил?

— Тогда бы все впечатление от встречи было бы испорчено.

— Тебе совсем не жаль меня?

— Мне больше жаль твоих женихов. Странно, что барон укатил к себе домой, а не прямиком на кладбище. Ты же не думала, что сеньор Шарль отдаст тебя тому, кто ему самому в отцы годится?

— Нет, но он ясно дал понять, что если стану отказывать всем подряд, то именно такое будущее меня ждет. Любой — кривой, косой, хромой пойдет мне в женихи, ведь все равно им далеко до барона Сусона. Отец не сможет долго давать претендентам на мою руку от ворот поворот. Он боится, что я останусь совсем одна, без защиты, и в конце концов спровадит меня очередному Сусону, как хотел отдать тетушке.

— Почему ты так думаешь? Ты красивая, найдется и хороший кандидат.

— Сомневаюсь. После россказней тетушки Маргарет в мою сторону будут смотреть только те, кому нормальные невесты не светят. Я знаю, что нужно сделать, чтобы меня обходили десятой дорогой.

— Что же?

— Тебе об этом знать не следует. Узнаешь потом когда-нибудь.

— Энни, твои идеи никогда до добра не доводили.

Он отшвырнул вилы и подошел так близко, что она ощутила жар его разгоряченного тела и отступила назад.

— Что бы ты ни надумала, лучше выбрось это из головы. Ты не знаешь, будут ли к тебе свататься вообще. Или может на горизонте появится такой человек, что ты сама будешь не против стать его женой. Не пори горячку, успокойся, чтобы потом не жалеть.

— Тебе вообще ничего нельзя рассказывать! Ты никогда меня не понимаешь.

Она развернулась и направилась к выходу из конюшни.

— А солома? — крикнул ей в спину Жан.

— Сам принесешь!

Днем Энни старательно избегала Жана, а как только солнце стало клониться к закату, она закуталась в теплую шаль и покинула усадьбу.

Еще было довольно тепло, но уже чувствовалась свежесть ранней осени. Пахло спелыми яблоками и дымом костров — селяне жгли в садах листья.

Энни трясло, но не от холода. Она до сих пор не верила, что решилась на такое. Единственный вариант отвадить женихов, после которого ее вычеркнут изо всех списков потенциальных невест, теперь не казался ей таким уж безобидным. У отца больное сердце. Честь рода играет для него большую роль. Если сейчас Энни в его глазах — жертва злого языка тетушки Маргарет, то после того, что она сделает, захочет ли он звать ее своей дочерью.

Чем ближе она подходила к кузнице, тем тяжелее становилось у нее на сердце. Она замерла у красивой кованой ограды. Еще не поздно развернуться и уйти. Несколько раз ее рука тянулась к дверной ручке и безвольно опускалась. Ее сомнения разрешились, когда из кузни вышел Якоб.

— Эниана, — радушно улыбнулся он. — Решила нас проведать? Франц сейчас освободится. Заходи, подожди его здесь.

Энни отворила калитку и села на скамейку. Якоб набрал в колодце два ведра воды и отнес их в кузницу. Какое-то время она сидела в одиночестве, слушая перестук молотов, раздумывая, не стоит ли все же уйти. До появления Франца она так и не смогла убедить себя в том, что поступает правильно.

— Что-то случилось? На тебе лица нет. Что-то с сеньором Шарлем? С Жаном?

— Случилось, — опустив глаза, призналась она, — но не с ними. Мне нужно с тобой поговорить о чем-то важном. И не здесь, — она покосилась в сторону стоящего у распахнутой двери кузни Якоба.

— Подожди. Я ополоснусь.

Энни кивнула.

Франц набрал ведро воды и ушел за кузню. Энни представила, как ледяная вода попадает на его обнаженную разгоряченную кожу и остается на ней прозрачными каплями. Энни сглотнула.

Франц вернулся быстро. Он уже успел переодеться в чистое.

— Ты не заболеешь? — Энни с тревогой посмотрела на его влажные волосы. — Осень все-таки.

— Не переживай, я привычный.

— Куда пойдем? — он протянул ей руку, помогая подняться со скамьи.

— Просто прогуляемся.

Когда они вышли за ограду, Энни показала рукой в сторону поля.

— Пойдем туда.

Франц пожал плечами, показывая, что ему все равно, куда идти.

— Что все-таки случилось?

— Вчера приезжал барон Сусон. Он просил у отца мою руку.

— Это же хорошо. Все женщины только об этом и мечтают. У тебя будет своя семья, муж, дети.

— Без любви? Только потому, что об этом принято мечтать?

— Если мужчина достойный, то он сумеет разбудить в сердце женщины любовь.

— А если я не хочу, чтобы в моем сердце любовь будили? Если я уже люблю?

— Кого?

— А ты не догадываешься?

Она остановилась и отвернулась от него. Сейчас больше всего на свете она боялась увидеть его реакцию — осуждение, замешательство, насмешку.

Франц стоял сзади, не шевелясь. В вечерней тишине она слышала только его тяжелое дыхание и стук собственного сердца, которое едва не выпрыгивало из груди. Ей показалось, что они стоят так целую вечность, прежде чем он развернул ее к себе.

— Скажи, я красивая? — прошептала Энни.

— Очень, — выдохнул он.

— Поцелуй меня.

— Ты не будешь об этом жалеть?

— Ни за что.

Голова Энни шла кругом от предвкушения чего-то волшебного. Франц, ее Франц, которым она всегда любовалась и который никогда не обращал на нее внимания, сейчас стоит так близко, что она слышит учащенные удары его сердца, смотрит на нее с таким восхищением, что у нее земля уходит из-под ног.

Он склонился к ней и коснулся ее губ, пробуя их на вкус. Сначала мягко, а потом все требовательней, все настойчивей. Энни прижалась к нему всем телом, проводя ладонями по его литым мускулам. Шаль упала на землю, на скошенную траву. Его руки ласкали ее, вызывая волну новых для Энни ощущений, стирая все детские обиды от грубых слов и неприятных ей поступков. Может, она ему тоже всегда нравилась? Просто он умело скрывал это. Не может безразличный человек касаться так нежно, что в груди все переворачивается от восторга. Не может он целовать так, что все вдруг становится неважным. Теперь Энни не сомневалась ни в чем, она хотела чувствовать его тело, кожа к коже, смотреть в его глаза и целовать его, не останавливаясь ни на минуту.

Она не заметила, как оказалась на земле на своей шали. Франц целовал ее, не давая опомниться, в то время как его пальцы развязывали шнуровку корсажа.

Даже если это будет единственный раз в ее жизни, это стоит того. А вдруг теперь отец не будет против их брака. Энни получит наследство, и они с Францем построят новый дом и новую кузню. Мысли путались в ее голове. Она чувствовала, как ее переполняет счастье.

Вдруг какая-то сила отбросила Франца в сторону.

Энни не сразу поняла, что происходит. Она видела только две сцепившиеся фигуры, слышала ругательства и звуки ударов. Энни поправила корсаж и подскочила с земли.

В напавшем она с удивлением узнала Жана.

— Прекратите! — крикнула она, не зная, как их можно разнять.

— Как ты мог? — рычал Жан, бросаясь разъяренным зверем на Франца и заваливая его на землю.

— Она сама хотела! — Франц молотил Жана кулаком куда придется.

— Это же Энни, наша Энни! — хрипел Жан, не оставаясь в долгу.

Они катались по земле, нанося друг другу удары и плюясь грязными оскорблениями.

В какой-то момент Энни вцепилась в одежду того, кто был сверху, если не в попытке оттащить, то хотя бы обратить на себя внимание. Она не сразу поняла, что висит на Франце. С ужасом Энни заметила, что руки Франца сжимают шею Жана.

— Прекрати! Жан еще не поправился, — зашипела Энни, изо всех сил дергая за волосы, в которые она всего минут пять назад с наслаждением запускала пальцы. — Ты убьешь его! Я тебе этого не прощу, и ты себе не простишь.

Франц пытался ее скинуть, но Энни держалась на нем как присосавшийся клещ. Наконец до Франца дошел смысл сказанных ею слов, и он скатился с Жана, придавив Энни. Она пискнула от боли, и Франц тут же поменял позу.

Жан, прокашлявшись, сел и с ненавистью посмотрел на Франца.

— Он не виноват. Я сама пришла.

— Ты-то пришла, а он чем думал?

Франц молчал, разглядывая кровь на ладони, которой только что утер нос.

— Энни, что бы сказал твой отец, если б узнал?

— Он бы разрешил нам пожениться.

Франц посмотрел на нее как на круглую дуру, и сейчас в его взгляде не было ни обожания, ни восхищения.

— Это Франц тебе наплел?

— Нет, я сама так решила.

— Через две недели он женится на Анхелике.

— Это правда?

— Это что-то меняет? — спросил Франц.

— Это меняет все! Я видеть вас больше не желаю, — Энни вскочила с земли как ужаленная. — Тебя потому, что не удосужился даже сказать, что женишься. Развлечься решил напоследок? А тебя, — она перевела гневный взгляд на Жана, — потому, что ты следил за мной. Как долго ты наблюдал перед тем, как напасть? Понравилось то, что видел?

— Энни, я не следил. Я искал тебя, чтоб ты не натворила глупостей. И я почти ничего не видел.

— Да плевать, — она быстрым шагом пошла через поле в сторону домов.

— Энни, подожди! Энни! — Жан поднялся, чтобы ее догнать.

Но Франц его остановил.

— Сейчас с ней бесполезно говорить. Перебесится, потом все объяснишь.

Глава 14

До усадьбы Энни шла, дрожа как осиновый лист. Накидка осталась там, в поле, а луна не грела. Энни обхватила себя руками, но от этого теплее не становилось. Слезы лились по щекам, стекали неприятными холодными каплями по шее, но она не вытирала их. Энни не могла понять, почему Франц с ней так поступил. В последнее время они сблизились, Франц часто заходил за ней, и они гуляли по вечерам, болтая о том о сем. Но ни разу Франц ни словом не обмолвился о женитьбе на Анхелике. Они даже как-то встречали ее на рыночной площади. Она гуляла под руку с лучшей подругой Миртой, и с Францем она поздоровалась одними губами. А он лишь небрежно кивнул ей головой.

Да если бы знала Энни об их отношениях, разве пошла бы она к Францу, разве позволила бы целовать себя? Она бы придумала другой способ отделаться от женихов. Еще, дура, размечталась о свадьбе, о том, как Францу купит новую кузню. И в чувствах ему призналась. Угораздило же!

А Жан? Тоже хорош! Крался, небось, за ними, прятался за деревьями и кустами, наблюдал, ждал, когда же все зайдет слишком далеко. Сейчас еще расскажет Францу, что тот был слепым исполнителем ее коварного плана по избавлению от невинности. И непонятно, что хуже — будет Франц думать, что она наивная влюбленная дурочка, мечтавшая испытать счастье близости с ним перед свадьбой, или поверит, что она расчетливая, избалованная девчонка, решившая использовать его. Энни сама не знала, что ближе к действительности.

Она запуталась. Единственное, в чем она была уверена, что не хочет видеть ни Франца, ни Жана. Пока Энни добралась с окраины Ольстена до усадьбы, она чуть не околела. Зубы отбивали дробь, а оголенная кожа будто покрылась невидимой ледяной коркой.

Еще и дворовые собаки облаяли ее, не сразу признав. От оголтелого лая проснулась Ханна и, зевая, вышла с фонарем на крыльцо.

— Где тебя носило? — недовольно заворчала старушка.

— Гуляла.

— Жан пошел тебя искать. Разминулись?

— Видимо, да.

— Ты ж дрожишь вся. Давай молочка нагрею?

— Я устала, хочу спать.

— А с лицом чего? Распухло все.

Энни ненавидела способность Ханны все подмечать. Ее старческие глаза видели слишком многое. Чаще всего то, что Энни хотелось бы скрыть.

— Ветром глаза надуло. Слезы текли.

— А имя этого ветра ты мне, конечно же, не скажешь, — пробормотала Ханна.

Энни сделала вид, что не расслышала ее слов.

Как ни странно, Энни в эту ночь уснула быстро. Ханна помогла ей улечься и укрыла двумя шерстяными одеялами, потом не сразу ушла заниматься своими делами, а сидела над Энни, поглаживая ее голову, пока та не засопела.

Проснувшись утром, Энни обнаружила на стуле у кровати свою шаль, аккуратно свернутую и почищенную от сухой листвы и былинок. Видимо, Жан занес ее или рано утром или поздно ночью. Но Энни спала так крепко, что ничего не услышала.

Выпутавшись из плена одеял, Энни опустила ноги на холодный пол и застыла как статуя. Она вдруг поняла, что осталась наедине со своими мыслями, с той неразберихой, что творилась у нее в голове. Отцу она не могла рассказать о том, что произошло. Узнав, что она вчера натворила, он схватится за сердце, скажет, как сильно она его разочаровала. Он не поймет.

Ханна будет ругаться, обзывать ее распутной девкой, а то и отходит мокрым полотенцем.

Жан. Его она даже видеть не хотела.

И вроде бы вокруг нее столько близких людей, а она чувствует себя одинокой.

Внезапно ее осенило. Она может сходить к отцу Дариону. Он не осудит, подскажет, как быть дальше.

Внизу она наткнулась на Жана, но сделала вид, что не заметила его. Он ее тоже не окликнул и не поздоровался.

Захватив на кухне кусок хлеба, Энни поспешила в церковь. На проповедь она опоздала, поэтому попыталась тихонько прошмыгнуть на последний ряд.

Отец Дарион что-то говорил об умении прощать. Ей бы это умение сейчас очень сильно бы пригодилось.

После окончания проповеди люди тонкими ручейками потекли по проходам к выходу. Возле отца Дариона как всегда образовалась группа прихожан. Кто-то хотел уточнить, правильно ли понял слова святого отца, кто-то хотел спросить совета, кто-то просто поблагодарить. Энни подошла ближе к амвону, но все же держалась на расстоянии от селян, атаковавших вопросами отца Дариона. Ей нравилось наблюдать, как он участливо кивает головой, выслушивая просителя, как терпеливо дает ответы каждому, как он искренне улыбается или хмурит брови.

Как только от него отошел последний верующий, отец Дарион подозвал Энни. Он давно обратил внимание на то, что она его ждет.

— Понравилась проповедь?

— Да, очень. Она была такая же интересная, как и остальные.

— Ты говоришь о последних пяти минутах? — рассмеялся Дарион. — Я видел, когда ты зашла.

— Зато какие это были пять минут! — не растерялась Энни.

— Ты хотела поговорить или исповедаться?

— Я не знаю. Я недогрешила. Хотя и была серьезно настроена.

— Давай присядем, — он указал на скамью, и Энни, вздохнув, села.

— Ты намеренно собиралась совершить грех?

— Да. Я планировала его.

— Какой же грех ты планировала?

— Любодеяние, — Энни старательно разглядывала руки, сцепленные в замок на коленях, и ине могла заставить себя взглянуть на отца Дариона.

— Ты не смогла противостоять вожделению?

— Не было никакого вожделения. Сначала не было, — поправилась она, вспомнив, как горели ее губы от поцелуев, как жаждало ее тело прикосновений Франца. — Я не хочу выходить замуж, а отец рано или поздно решит устроить мой брак. Я бы хотела быть вместе с человеком, который был бы приятен моему глазу и сердцу, с кем мне было бы интересно и кто был бы мне близок по духу. Я хочу сначала найти в человеке эти качества, и уже потом стать его верной спутницей. А благодаря тетушке Маргаретсвататься ко мне будут те, кого в уважаемых домах и на порог не пустят. С такими не бывает «слюбится», с такими вся моя жизнь превратится в «стерпится». Так не честнее ли будет оставаться одной? Я подумала, что если лишусь невинности, отец перестанет принимать кандидатов на мою руку, боясь скандала. Я выбрала парня, который мне всегда нравился, и попросила помочь. Вернее, мне даже просить его не пришлось.

— Его плоть оказалась слаба перед искушением?

— Очень. Я думала, что его придется долго уговаривать. Да что говорить, я и сама не лучше.

— Энни, видимо, молодой человек испытывает к тебе определенные чувства, и если вы сочетаетесь браком, то и грех ваш искупится.

— Он уже помолвлен. У него скоро свадьба с другой. Я никогда не пришла к нему, знай я об этом. Я бы придумала что-нибудь другое, я бы…

— Планировала другой грех, только более серьезный?

Энни покосилась на отца Дариона. Он улыбался.

— Про завещание ты ему не говорила?

— Нет, конечно! Я бы хотела, чтобы меня любили за душу, в крайнем случае, за тело, но никак не за мои деньги.

— А ведь слух о завещании мог бы тебе помочь, — задумчиво произнес отец Дарион. — Поверь мне, Энни, те, кто сейчас презрительно морщат нос, когда речь заходит о тебе, мигом изменят отношение и закроют глаза на любые твои недостатки.

— Вот этого я и не хочу. Отец Дарион, скажите, я красивая?

— Да, Энни.

— Почему он тогда женится на другой?

— Энни ты как факел, яркий, освещающий все вокруг, обжигающий. Может, ему нужна свеча, которая мягким светом будет освещать пространство его жизни. Дело не в том, какая ты, дело в том, что нужно ему. Ты любишь его?

Энни пожала плечами.

— Иногда мне кажется, что я любила его всю свою жизнь, иногда — что ни единой минуты.

— Мне кажется, что у тебя еще все впереди.

— Отец Дарион, а что мне делать со своим грехом?

— Кто-то из вас смог остановиться, так ведь?

— Да. С божьей помощью, — Энни вспомнила, с какой силой Жан отшвырнул от нее Франца.

— Энни, в давние времена за блуд побивали камнями. Но я бы хотел, чтобы тебя от него отвращал не страх наказания, а понимание, что телесные отношения нужны, чтобы дарить наслаждение друг другу в браке, ибо муж и жена уже не двое, а одна плоть. И уж точно они не должны быть способом для достижения цели.

Глава 15

Почему-то после разговора с отцом Дарионом Энни стало легче, даже обида на Жана немного улеглась в душе. Ей было бы куда больнее, если бы близость с Францем все же случилась, а потом оказалось, что он вскоре женится. Франц в очередной раз доказал свою ненадежность. И как бы он ни привлекал ее внешностью и веселостью нрава, характер для Энни играл куда большую роль. Возможно, к Анхелике повезет больше, и Франц будет относиться к ней по-другому.

Вечером к Энни пришла Мирта, дескать ее отец передает горшок свежего меда для графа де Рени. Девушки не были подругами и даже раньше не общались, поэтому Энни удивилась, когда Хромоножка доложила, что Мирта хочет ее видеть. Энни смекнула, что мед это надуманный предлог для встречи. Иначе Мирта просто передала бы горшок Грете или Ханне.

Мирта ждала Эниану на крыльце, кутаясь в шерстяной клетчатый платок. К груди она крепко прижимала глиняный горшок, будто боялась выронить. Выглядела она неважно — болезненно и изможденно. Глубоко посаженные глаза из-за темных кругов под ними казались запавшими.

— Вот, отец передал, — Мирта протянула Эниане горшок, и Энни, коротко поблагодарив, отворила дверь в дом, собираясь скрыться внутри.

— Постойте.

Энни обернулась.

— Я пришла поговорить с вами.

Энни поставила горшок у порога, затворила дверь и оперлась на нее спиной, сложив руки на груди.

— Говорите.

— Вы ведь близки с Францем?

Энни нахмурилась.

— Мы дружим с ним с детства. Конечно, мы близки. Об этом весь Ольстен знает.

— Может, мне показалось, — неуверенно продолжила Мирта, и ее подбородок мелко задрожал, — но вы часто гуляли вдвоем в последнее время.

— Не показалось. Жан болеет. Если бы он не болел, мы бы гуляли втроем.

— Он так смотрел на вас. Друзья так не смотрят.

Энни закатила глаза:

— Мирта, он смотрит так абсолютно на всех девушек. Даже на Ханну он смотрит таким же взглядом.

Энни все ждала, что Мирта наконец признается, что же ей нужно от нее, но Мирта ходила вокруг да около.

— Я видела вас вчера с Францем, — выдала Мирта, уставившись на Энни черными, немигающими глазами.

— И что? Нас вчера много кто видел.

Энни пыталась вспомнить, где именно живет Мирта, чтобы понять, не лжет ли она. Кузница находилась на окраине Ольстена, в отдалении от жилья, как и было заведено повсеместно, чтобы огонь в случае чего не перекинулся на дома. Мирта никак не могла видеть, куда Энни и Франц ходили и что там делали.

Она могла видеть только Энни, идущую в кузню, а потом возвращающуюся домой в слезах.

— Франц женится, — и опять Мирта цепкими глазками внимательно изучала лицо Энни.

— Я знаю. На Анхелике. Зачем вы мне об этом говорите?

— Он… он не должен на ней жениться.

— Почему?

— Потому что она его обманывает. Она сказала, что под сердцем носит его ребенка. А на самом деле пустая она. Это отец ее научил. У них деньги водятся, и у семьи Франца их полно. Деньги должны на деньгах жениться. Только тогда они множиться будут.

— Мирта, разве Анхелика не ваша подруга?

— Подруга, — кивнула Мирта, и горячо продолжила: — Но я за справедливость. Почему одним достается все, а другим ничего?

— Дети ведь просто так не заводятся, — задумчиво произнесла Энни.

— Так нет же никакого ребенка, — выпучила глаза Мирта, удивившись, что Энни не понимает очевидного.

— Но Франц думает, что есть. Значит, имеются основания так думать.

— Так причем здесь основания? Может у него таких оснований на пол-Ольстена наберется! На всех не женишься. Я бы в церкви на церемонии сказала все, как есть, но мое слово не будет иметь такого значения как ваше! — теперь трясся не только ее подбородок, но и вся голова, и мелкие кудряшки, выбивающиеся из-под чепца, подпрыгивали.

— Да вы успокойтесь. Справедливость обязательно восторжествует.

— Правда? — выдохнула Мирта. — Вы обещаете.

— Обещаю.

Попрощавшись, Мирта побежала к выходу, путаясь в юбках и чуть не падая на ходу. Энни глядела ей вслед и думала, сколько же сердец успел разбить Франц.

Все-таки хорошо, что Жан ее остановил, иначе бы она пополнила ряды тех, кто мог пугать Франца нежданным отцовством. Если конечно Мирта не преувеличила число его любовных похождений. Энни нагнулась за горшочком и отнесла его на кухню.

Сначала она запнулась на пороге и чуть не развернулась обратно, но Жан, хлебавший суп, ее уже заметил. Бежать было поздно.

Энни поставила мед на стол.

— Мирта принесла, — зачем-то пояснила она.

Жан едва взглянул на нее и снова занялся супом.

Только сейчас Энни обратила внимание на багровые следы от пальцев Франца на его шее.

— Твоя шея.

— Францу хуже, — невесело усмехнулся Жан, — у него нос сломан, а через две недели свадьба.

Энни вздохнула и направилась к выходу. У самых дверей она обернулась.

Жан смотрел на нее.

— Я не следил за тобой. Если тебе от этого будет легче. Как только я понял, что ты ушла, я вспомнил все, о чем ты говорила в конюшне. И там в поле я не наблюдал за вами. Я вас нашел, когда вы уже… Я испугался, что опоздал.

— Плохо, что не наблюдал. Для тебя. Так хотя бы поучился, как целоваться надо. Хотя бы теорию освоил, а то вдруг до практики дойдет, а ты, бедняга, и знать не будешь, что да как.

Вместо ответа Жан нащупал луковицу в кадке у стола и запустил в Энни. Луковица пролетела над ее головой.

Энни рассмеялась:

— Мазила! — и выскочила за дверь.

Свадьбу играли во вторник — один из благоприятных дней для подобного события. А вот с месяцем вышла промашка. В сентябре, в самый разгар сбора урожая, жениться не было принято. Видимо, Мирта не солгала. Поэтому молодые решили, что до зимы лучше не тянуть.

Приглашения в дом де Рени доставил мальчишка, работавший на подхвате в лавке кузнеца. Граф де Рени был слишком великодушен, чтобы обидеться на такое непочтение. А Якоб был слишком занят организацией свадьбы, чтобы лично пригласить графа. Франц за две недели ни разу не зашел.

Повозку, в которой собрались ехать граф, Эниана, Жан и Ханна, накануне была украшена цветами и пышными лентами. Эниана сама принимала участие в украшении, не доверив это важное дело Титу и Грете. Энни удивилась, что Франц не позвал Жана ни на посиделки перед свадьбой, ни в дружки. Все же они были лучшими друзьями с детства, и Франц мог сделать красивый жест, свидетельствующий о примирении. Ханна, видимо, тоже была удивлена, но вслух ничего не говорила. Энни была уверена, что проницательная Ханна давно догадалась о том, что произошло что-то нехорошее. Один граф де Рени ничему не удивлялся и не замечал ничего странного.

Энни не хотела отправляться к дому невесты, и ждать в толпе гостей момента, когда Франц ее заберет. Все из-за того, что она боялась, что на нее внезапно нахлынут чувства, и она расплачется у всех на виду. В прошедшие дни Энни пыталась нащупать в себе отголоски переживаний из-за свадьбы Франца, даже замирала, прислушиваясь к своим глубинным ощущениям. Но каждый раз с изумлением отмечала, что ей все равно. И все же она не исключала, что увидев Франца с Анхеликой, кинется Францу на шею, а Анхелику оттаскает за волосы.

К ее облегчению, Граф де Рени решил, что будет удобнее влиться в свадебный поезд, когда тот будет двигаться по дороге мимо усадьбы. Не заслышать его приближение мог только глухой. Впереди шли музыканты с волынками, и музыка разносилась далеко по окрестностям.

Эниане показалось, что на свадьбу собрался весь Ольстен. Не было видно конца и края разнаряженной толпе, медленно плывущей по дороге. За музыкантами следовала богато украшенная повозка, в которой важно восседали жених и невеста и их родители. Следом двигалась повозка с дружками и подружками. А за ней многочисленные повозки родственников и друзей семей.

Тит сумел вклиниться куда-то между родственниками, создав небольшую сумятицу.

В гомоне, веселом шуме, с песнями свадебный поезд добрался до церкви. Энни подумала, что пешком она добралась бы вдвое быстрее.

Вскоре вся разноцветная, смеющаяся толпа запрудила площадку перед храмом. Энни нашла взглядом молодых. Франц выглядел просто потрясающе — в белых шерстяных кюлотах, синем пурпуане, богато украшенном пуговицами и золотым галуном. Надо признать, Анхелика тоже была хороша. Ее синяя бархатная юбка, расшитая по подолу причудливыми узорами, белая блузка, отделанная тончайшим кружевом, гармонировали с нарядом Франца. Энни обратила внимание на белый передник — символ непорочности, и усмехнулась про себя. Так же не скрылся от ее внимания широкий пояс, украшенный драгоценными камнями.

Жан тоже рассматривал жениха и невесту, рядом с которыми толпились дружки и дружки, одетые в той же цветовой гамме, но гораздо скромнее.

— Пойдем поздравим, — он махнул головой в их сторону.

Энни едва заметно кивнула.

Лицо Франца, когда он увидел Жана и Энни, просияло от радости.

— Вы все-таки пришли? — он первым потянулся к Жану, чтобы обнять. — Так рад тебя видеть, — негромко сказал он.

«А нос у него теперь кривоват», — не без злорадства подумала Энни, дожидаясь своей очереди, чтобы обнять Франца.

После она обняла и Анхелику, счастливую и, похоже, не верящую, что это происходит с ней на самом деле.

Когда они с Жаном отходили от пары, чтобы дать возможность остальным гостям поздравить молодых, Энни услышала неясный шепот, из-за общего шума она ничего не разобрала. Обернувшись, Энни увидела Мирту. Сегодня Мирта выглядела гораздо бодрее и спокойнее, чем в их последнюю встречу. Девушка пристально смотрела на Энни, будто чего-то от нее ждала. Энни кивнула ей и улыбнулась, и Мирта ответила коротким кивком.

Энни не успела обдумать, что бы это могло значить, как Жан схватил ее за руку и потащил ко входу в церковь, возле которого уже стоял граф де Рени и махал им, откровенно намекая, что надо бы поторопиться.

В зале граф де Рени разместился в первом ряду, на центральной скамье. По правую руку от него села Ханна, а по левую — Эниана. Жан сел рядом с Энни.

Гости спешно занимали места, оставив пустыми скамьи первого ряда для близких родственников, шаферов и подружек невесты.

Отец Дарион уже стоял на амвоне, сложив руки за спиной и ожидая появления молодых.

Наконец заиграла музыка, и Эниана обернулась. По проходу шли наряженные дети лет пяти-шести. На лицах присутствующих сразу отобразилось умиление. Следом за детьми шел Франц под руку со своей матерью, она то и дело поглядывала на сына и не могла сдержать горделивой улыбки, а глаза ее искрились от слез радости. За ними, стараясь сдерживать шаг, чтобы случайно не наступить на пятки впереди идущим, шел Якоб, неловко придерживая миниатюрную мать невесты. Процессию замыкала невеста со своим отцом, круглым и пышным как каравай пекарем Стефаном.

Родственники молодых поочередно занимали места на той же скамье, где сидела Энни. Последним, сопроводив к жениху свою дочь, на скамью сел отец невесты, и Энни показалось, будто она слышит, как застонала скамья под его весом.

На соседней скамье с краю, сверкая мелкими глазками, сидела Мирта. Всю церемонию она бросала в сторону Энни короткие взгляды и подбадривающе улыбалась.

Когда отец Дарион произнес слова: «Если кто-то против этого брака, пусть скажет сейчас или молчит вовеки», Энни почувствовала, как закаменел, внутренне напрягся Жан. Сам отец Дарион в этот момент тоже смотрел на Энни. Энни отвела глаза в сторону и столкнулась с горящим взглядом Мирты. «Ну же, скажи!» — шептала она одними губами.

На секунду Энни нахмурила брови, покачала головой, а потом широко улыбнулась и отвернулась от нее. Жан в это время украдкой коснулся ее руки, лежащей на коленях.

Церемония продолжилась без каких-либо неожиданностей, и переросла в буйное гуляние. Прямо на поле, том самом, где Энни целовалась с Францем, установили длинные столы со скамьями. Пространство украсили, установив деревянные арки, по которым пустили живые цветы и яркие ленты. Казалось, что накрывать столы помогал весь Ольстен. Такого разнообразия Энни еще не видела. Жану не терпелось усесться за стол и наконец поесть. Но для начала нужно было поучаствовать в традиционных свадебных развлечениях.

Впрочем графу де Рени, Якобу и Стефану традиции никоим образом не помешали усесться и начать поглощать запеченного гуся, запивая его хорошим вином, и сдабривая трапезу приятной беседой. Они искренне полагали, что свадебное веселье — удел молодых, а гусь сам себя не съест.

Иногда Жан поглядывал на них с нескрываемой завистью, и, наверное, настроение его совсем бы испортилось, если б он не умыкнул с одного из столов булочку, испеченную в пекарне Стефана.

Съев булку, он смирился с тем, что его втянули в разбивание глиняного поросенка. Он даже в этом преуспел, расколов ему палкой голову, из которой на радость детворы посыпались в траву цукаты.

Энни тоже времени даром не теряла и поймала деревянный башмак невесты. Причем башмак сам ее нашел, коварно прилетев в затылок, пока она помогала Ханне разносить бутылки с вином. От боли и неожиданности, Энни пошатнулась и чуть не выронила бутылку. В недоумении она подняла валяющийся у ее ног башмак под разочарованные крики незамужних девушек и улюлюканье гостей. Если бы она не знала, что невеста, бросает башмак не глядя, то подумала бы, что Анхелика решила ее под шумок прибить в отместку за то, что она гуляла по улицам с ее женихом.

Девушки и парни подбегали и поздравляли Энни со скорым замужеством, а она стояла, прижимая к груди одной рукой башмак и бутылку, а другой потирая ушибленный затылок. Кто-то сказал ей, что нужно теперь запустить этот башмак в группу холостых ребят. Кто башмак поймает, тот и станет ее мужем. Энни отошла подальше, повернулась к парням спиной и с размаху швырнула башмак назад. Сколько его потом искали, так найти и не смогли. Потому порешили, что нет среди местных ее суженого, сосватают Эниану за приезжего.

Как только стало темнеть, зажгли костры, у которых можно было погреться и выпить горячего пряного глинтвейна, который варили прямо здесь же в больших котлах.

Энни сидела у костра с чашкой в руках и задумчиво смотрела, как языки пламени лижут закопченный котел. Где-то рядом играла музыка, временами раздавались взрывы смеха парней и девушек. Поначалу Энни не заметила, что рядом с ней кто-то встал.

— Почему вы не сдержали обещание?

Мирта нависала над Энни и сверлила ее злобными глазками.

— Сдержала, — отозвалась Энни, поднимаясь во весь рост. Что-то подсказывало ей, что Мирта готова кинуться на нее.

— Вспомните, что я обещала. Я обещала вам, что поступлю по справедливости. Разве не справедливо позволить двум взрослым людям самим разбираться со своей жизнью?

— Они не должны были жениться! Не должны!

— Если вы были против этого брака, почему вы сами не раскрыли глаза Францу? Это было бы веселое, запоминающееся представление, разыгранное в церкви. Все бы очень долго вспоминали о нем. Вы хотели скандала? О, да! Но только желали быть зрительницей, а не участницей.

— Я сейчас могу его устроить. И запомнят его надолго.

Мирта по-кошачьи замахнулась на Энни, и та едва ли успела бы отскочить. Но ударить не получилось, ее руку перехватили в полете.

— Мирта, Мирта, я тебя везде ищу, — Энни увидела Жана, держащего руку разъяренной Мирты и улыбающегося ей доброй улыбкой. — Пойдем потанцуем, там такая чудесная музыка, — другой рукой он обхватил ее за талию, мягко прижимая девушку к себе и поглаживая пальцами ее живот.

Мирта скрипнула зубами, а потом повернулась к Жану, придирчиво оглядела его лицо, пьяно улыбнулась и махнула рукой:

— А, пошли.

Глава 16

Миновала осень, а затем и зима. Зима выдалась холодная, снежная. Может, поэтому женихи Энни не досаждали. Боялись осенней распутицы на ольстенских дорогах, а с наступлением зимы — невыносимого холода и пронизывающего ветра. Энни надеялась, что барон Сусон язык за зубами не держал и рассказал своей многочисленной родне, как ужасна Эниана. Тогда и с приходом тепла женихи будут объезжать Ольстен стороной.

Из-за морозной погоды Эниана просидела всю зиму дома, проводя свободное время с Жаном. Иногда они ходили в гости к Францу и Анхелике. К марту у нее уже наметился заметный животик, да и сама она стала круглее и все больше походила на сдобную сладкую булочку. Судя по тому, как трепетно к ней относился Франц, все у них было хорошо.

Бывало, Энни настолько не хотелось выходить из дома, что она посылала Каргу, чтобы оповестить Жана, что обед ждет его на столе. Ворона каким-то непостижимым образом всегда безошибочно находила его.

Когда несмело начало пригревать солнце, а сосульки на крыше принялись плакать, провожая зиму, граф де Рени умудрился заболеть. Его мучил надрывный кашель. Он ходил по дому, укутавшись в изъеденный молью плед и не снимая шерстяной ночной колпак. От еды отказывался, выпивая после долгих уговоров только чашку горячего бульона. Несмотря на то, что он послушно выполнял приказы Ханны — парил ноги перед сном, растирал грудь медом и капал в нос луковый сок, лучше ему не становилось.

К нездоровью прибавлялись душевные переживания. Хороший друг графа маркиз Шарде предложил ему поучаствовать в одном выгодном предприятии — засеять поля новым сортом зерна, не боящимся ни вредителей, ни морозов, ни засухи. Один колос, по заверениям маркиза, родил как десять, и зерна были все одно к одному. У Шарде была большая часть денег на семена, но не было таких обширных полей с жирной плодородной землей, как у графа де Рени. Но несмотря на то, что предполагалось, что засеиваться будут поля графа и работать на них будут его крестьяне, графу пришлось вложиться в дело еще и финансами. Для этого он занял деньги у своих хороших друзей под векселя. И теперь он переживал, доставят ли оплаченный груз, не потонет ли корабль, не попадет ли он в лапы пиратов. Если с семенами что-то случится, то граф де Рени прогорит, даже толком не начав дела.

Граф замучил себя этими мыслями настолько, что сам поверил, что груз уже пошел ко дну, а если еще не пошел, то пойдет обязательно, и все кредиторы тут же предъявят ему векселя. Потому он начал экономить буквально на всем, считал, сколько дров идет на растопку, сколько свечей освещают комнаты, сколько Ханна подает хлеба к завтраку. Стоило Энни заговорить о том, что надо бы вызвать доктора Норриса на осмотр, как граф обрывал ее и говорил, что это баснословно дорого.

Наконец Энни это надоело, она собрала свои небольшие сбережения и отправилась к доктору, чтобы купить микстуру от кашля. У выхода ее перехватила Ханна, сунув в руки корзинку со свежими пирожками, и попросила занести их на вырубку, где с самого утра работали Жан, Тит и Оливер. Дрова в дровнике почти закончились, из-за лютых холодов было потрачено намного больше, чем в прошлые зимы.

Энни надела высокие отцовские сапоги и шерстяной плащ с капюшоном, надеясь, что бледное солнце не только светит, но и хотя бы немного греет.

Доктор Норрис принял ее как всегда тепло, выслушал жалобы на отца, покачал головой, дал ей бутылочку с зеленым сиропом и рассказал, как принимать лекарство. Энни протянула ему монетки, но он сжал ее пальцы в кулак и похлопал по руке:

— Оставь себе. Я на днях загляну к графу де Рени. Бесплатно.

— Спасибо. Возьмите хотя бы пирожок. Ханна сегодня пекла. Я несу их работникам в лес, но, надеюсь, что им хватит и того, что останется.

— Пожалуй не откажусь. От стряпни Ханны ум отъешь, язык проглотишь.

Он принял из ее рук пирожок, тут же откусил и с блаженным мычанием покачал головой.

Энни улыбнулась и распрощалась с доктором.

Выйдя за пределы Ольстена, Энни несколько раз неприлично выругалась. Если б она знала, что ей придется вязнуть в грязевой жиже, она бы отказалась нести пирожки. Пусть бы шла Грета или еще кто-нибудь. Грязь налипла толстым слоем на сапоги, забрызгала полы плаща, неприятно чавкала под ногами.

Энни надеялась услышать стук топоров, но только пение птиц разбавляло тишину. Это удручало ее, значит, идти до вырубки еще далеко.

Поднявшись на гору, скользя по грязевой каше и чуть не падая, Энни увидела внизу тех, кому не повезло еще больше. Возле черной кареты суетился кучер, пытаясь приладить к ней колесо. Из распахнутой дверцы высунулся человек и что-то ему говорил.

Энни посочувствовала людям. Наверное, они издалека, не знают, что весной в Ольстен лучше не соваться.

Энни аккуратно спустилась с горы, выверяя каждый шаг. Ноги разъезжались в стороны, и ей приходилось размахивать руками, чтобы удержать равновесие.

Когда она проходила мимо застрявших в грязевой колее путников, ее окликнул кучер.

— Девочка, подскажи, далеко ли до Ольстена?

— Верхом нет, а пешком далековато.

— А тележник у вас имеется?

— Нет. Но у нас есть хороший кузнец.

— А как его можно найти?

— Его кузня на краю Ольстена, только не с этой стороны, а с той. Через весь Ольстен проехать придется.

— Так не доедем мы. Приладить колесо не получается, не держит никак. Уже стоим здесь часа три, никого не видели, даже помощи попросить не у кого.

— Так никто к нам и не ездит в такое время года. Все знают, что по дорогам не проехать. Вы, наверное, голодны. Возьмите пирожок. Кто знает, сколько еще вам стоять здесь, — она протянула пирожок старому кучеру, и тот с благодарностью принял.

Тут дверь кареты снова распахнулась и наружу показалась голова.

— И вы берите, — сказала Энни, протягивая корзинку, и едва удержалась, чтобы не одернуть ее.

Она узнала пассажира. Это был тот противный человек, который оскорблял ее на похоронах. Кристиан.

Он выбрал самый большой пирожок и с аппетитом откусил от него:

— Вкусные Я голоден, как волк. А ты несешь пирожки бабушке, которая живет на краю леса?

Энни промолчала.

— А еще дашь? — он протянул руку, но Энни спрятала корзинку за спиной.

— Жадина.

Энни наградила его недобрым взглядом.

— Я вижу ты девушка добрая, не оставишь нас в беде. Позови кузнеца, а я тебе монетку дам.

Эниана протянула руку.

— Деньги вперед.

— Э, нет, а как мне узнать, что ты меня не обдуришь?

— Никак. Можете стоять себе дальше, — она развернулась и успела сделать несколько медленных шагов, прежде чем Кристиан окликнул ее:

— Постой!

Энни остановилась.

— Подойди.

Энни покачала головой.

Кристиану пришлось выйти из кареты и пройти в своих дорогих кожаных туфлях несколько шагов по грязи.

— На, возьми, — он достал из кошелька несколько су и вложил в ее ладонь.

— Этого мало, — Энни вскинула бровь.

— Ты разорить меня хочешь? — недовольно пробормотал Кристиан, но все же отсыпал ей еще немного монет.

Когда монеты перекочевали в ее кошелек, Энни довольно улыбнулась.

— Только смотри не обмани меня.

— А то что? — с вызовом ответила она.

— Я тебя найду и накажу.

— Она хорошая девочка, по ней видно, на дочку мою похожа, — вмешался кучер.

Энни мило улыбнулась кучеру и зыркнула на Кристиана.

— Накажу, — повторил он.

Всю дорогу до вырубки Энни думала о том, как наказать Кристиана. Она могла совсем не идти к Якобу, и пусть Кристиан ждет помощь до тех пор, пока его не сожрут волки. Но ей было жаль старичка-кучера, он показался ей добрым человеком.

Она прошла довольно долго, прежде чем услышала стук топоров. Энни поспешила на звук. Она легко отыскала мужчин, и они очень обрадовались ей, увидев в ее руках корзинку, прикрытую льняным полотенцем.

Топоры сразу же были отложены в сторону. Мужчины быстро отерли руки снегом и потянулись к корзинке.

— Вкусно, но мало, — сказал Тит, утирая рукавом бороду от крошек.

— Возьми мою долю, — предложил Жан.

— Было больше, — вздохнула Энни, — но пришлось поделиться. Там люди застряли на дороге. Колесо у них отвалилось.

— Так к кузнецу пусть идут. Делов-то, — хмыкнул Оливер.

— Там герцог. Ему не с руки грязь месить. Он меня попросил.

— А вы тоже, промежду прочим графиня, хоть по вам и не видно. Вам тоже, может, не с руки или, вернее, не с ноги, — возразил Оливер.

— Не говори ерунды, — Тит треснул Оливера по голове, — у ей благородство на лице написано. Странно этого было не заметить.

— Я схожу, — сказал Жан.

— Подождут, — махнул рукой Тит, — сейчас быстро закончим, да домой поедем, я вас высажу, а сам к Якобу смотаюсь.

Мужчины быстро погрузили дрова в телегу. Энни хотела помочь, но ее попросили не путаться под ногами, а посидеть в сторонке. Когда закончили с погрузкой, они помогли ей забраться в телегу и запрыгнули сами.

Поравнявшись с поломанной каретой, телега остановилась. С нее спрыгнул Тит и осмотрел колесо и ось. Перекинувшись с кучером несколькими словами, он взял колесо с собой.

Кристиан безразлично наблюдал за происходящим из окошка кареты, и лишь когда он заметил Энни, сидящую в телеге, его взгляд оживился.

Возле имения графа де Рени, Тит высадил всех, а сам, не теряя времени, отправился к Якобу. Энни не находила себе места. Ей было интересно, что забыл в Ольстене этот пижон. Она надеялась разузнать подробности у Якоба. Все равно кучер что-нибудь да рассказал бы, хотя бы для того, чтобы хоть как-то поддержать разговор.

Дома Энни не сиделось. Она бродила из комнаты в комнату, заставляла отца пить сироп, оказавшийся горьким как хина, мешала на кухне Ханне, замучила всех своим мельтешением перед глазами, за что ее единодушно спровадили помочь Жану в конюшне.

Пока Жан чистил стойла, Энни занялась Грачиком, вычищая его щеткой и рассказывая ему, какой он красивый.

Вдруг снаружи раздался шум — собаки лаяли, как оглашенные, что-то скрипело и тарахтело, раздавались мужские голоса.

Вскоре Тит и старичок-кучер ввели в конюшню пару гнедых лошадок, Тит показал свободные стойла и отсыпал каждой лошадке по полной мере овса.

Энни не понимала, что они здесь делают. Разве что Тит предложил им остановиться у них дома. Но сам Тит без воли на то графа не пошел бы.

Энни вышла из стойла, отряхивая платье, и решительно направилась к Титу, чтобы узнать, что здесь творится, но столкнулась нос к носу с Кристианом.

— Куда спешишь, красавица? Я же говорил, что найду тебя.

— Что вы здесь делаете?

— У меня здесь важные дела. Как мне повезло, что ты здесь работаешь. Ты же не против немного поговорить со мной? — он увлекал ее подальше от конюшни, где было много лишних ушей.

— О чем?

— Ты хорошо знаешь Эниану де Рени?

— Очень. Можно сказать, мы с ней неразлучны.

— Ты камеристка или горничная?

— И то, и другое.

— Ясно. Видимо, граф де Рени любит экономить на всем.

— Это не так. Он очень хороший и добрый.

— Расскажи мне о своей хозяйке. Какая она? Что любит?

— Она тоже очень хорошая и добрая.

— И красивая?

— И красивая. Как я.

— Неправда. Видел я твою хозяйку. Не приведи господь увидеть такое в поздний час. Выживет не каждый. А ты очень красивая, — он провел тыльной стороной ладони по ее щеке. Энни непроизвольно дернулась. — У тебя потрясающие глаза. Синие, как небо. Губы. Стоит посмотреть на них, и мысли только о том, как их коснуться. Волосы твои как расплавленное золото, — он пропустил ее локон сквозь пальцы. — Ты прекрасна.

Эниана довольно улыбнулась. Этот павлин распускает перед ней перья.

Она опустила глаза вниз, изображая смущение.

— Ты замужем.

— Нет. Меня никто не возьмет. Здесь нет холостых парней.

— Я бы взял.

— Прям замуж?

— Ну, не прям, — замялся Кристиан. — Замуж в силу определенных причин мне придется взять твою хозяйку. Но я ее и пальцем не трону. Пусть обитает на своей половине дома. Я даже замурую общий проход, чтоб с ней никогда не пересекаться. Ты же можешь устроить так, чтобы она взяла тебя с собой?

— Она поедет только со мной.

— Господь милостив ко мне! Теперь женитьба на ней не кажется мне таким кошмаром.

— А зачем вы собрались жениться на Эниане, если она вам настолько противна.

— Это воля моей бабушки.

— Последняя?

— Ну почему последняя? Моя бабушка жива и переживет еще многих. Я ее просто очень люблю и не могу ей отказать.

— А почему ваша бабушка решила, что вы должны жениться именно на Эниане?

— Маразм у нее, — буркнул Кристиан.

— Что?

— Моя бабушка дружила с бабушкой Энианы, и та все время рассказывала ей, какая у нее прекрасная внучка. Вот моя бабушка и впечатлилась и решила, что лучше невесты мне не найти.

— А вы уверены, что Эниана согласится стать вашей женой? Может, вы ей не понравитесь?

— Я не могу не нравиться женщинам, — рассмеялся он. — Тем более она не в том положении, чтобы выбирать. Я для нее как подарок судьбы. Она побежит за мной, задирая юбки.

— Да? — недоверчиво спросила Энни.

— Да, — он коснулся пальцем кончика ее носа. — Можешь, проверить.

— Проверить? Как?

— Мы можем уединиться там, где никто нас не увидит, — голос его звучал теперь мягко и доверительно. — Ты внимательно посмотришь на меня без одежды, оценишь, потрогаешь все, что тебя заинтересует. Мы ведь с тобой уже неплохо поладили, а так мы сможем познакомиться поближе. Нам с тобой жить под одной крышей. И мне хотелось бы, чтобы у нас были теплые отношения.

— Я вам, правда, нравлюсь?

— Очень. С первого взгляда понравилась.

— И вы меня правда заберете с собой?

— Правда. Я бы лучше твою хозяйку не брал.

— Тогда ждите меня в конюшне. Как только я подам вам знак, можете идти туда.

Она многообещающе улыбнулась ему.

В конюшне уже не было никого, кроме Жана. Энни сказала ему, что его срочно ждет мать, что ей нужна его помощь с ужином для гостей. Жан нехотя отставил вилы в угол с инвентарем и поплелся в дом. Выходя из конюшни, Энни махнула рукой Кристиану, а сама пошла следом за Жаном.

Убедившись, что Кристиан вошел в конюшню и притворил за собой дверь, она вернулась назад и закрыла дверь на засов.

Глава 17

Кристиан, услышав звук за спиной, обернулся.

— Эй, это ты? — негромко спросил он.

Но в конюшню так никто и не вошел. Кристиан подошел к двери и толкнул ее. Дверь скрипнула, но не поддалась. Тогда он навалился на нее плечом. Дверь не открылась.

Он выругался.

— Да что происходит?

Несколько раз он бился в дверь, пытаясь ее выломать. Дверь лишь слегка вздрагивала от ударов, но стояла намертво.

— Осторожней, не поранься, — раздался ехидный голос.

— Ты? Выпусти меня отсюда!

— Зачем? Сиди тут. Можешь впечатлить своей красотой здешних обитателей. Хотя лучше не надо. Лошади такого позорного зрелища не вынесут.

— Слышишь, я выберусь, и тебе не поздоровится. Я лично выпорю тебя.

— Думаешь, после этих слов у меня возникнет желание выпускать тебя? Ты не только хвастун, но еще и тупица!

— Мелкая дрянь! — прошипел Кристиан.

Раздался смешок:

— Я бы еще поболтала с тобой, но, к сожалению, мне пора. Меня, наверное, ищут. А тебя ищут, как думаешь? А если найдут? Что скажешь? Что хотел порезвиться с девкой, да она тебя обманула?

— Подожди, подожди, не уходи, пожалуйста, — в его голосе послышалась мольба, — будь умницей, ты же хорошая девочка. Выпусти меня, а я тебя отблагодарю, я дам тебе денег. Сколько захочешь. Только выпусти.

— А женишься?

— Женюсь. Как выйду, сразу женюсь. Священника только пригласим.

В ответ раздался заливистый хохот.

— Какой же ты дурак!

Послышались яростные удары в дверь. Кристиан беспорядочно молотил по ней кулаками и ногами.

— Попадись мне только на глаза, маленькая засранка! Пожалеешь, что родилась! Мерзавка! — кричал он.

Энни же, посмеиваясь и не обращая внимания на брань, несущуюся ей вслед, бежала домой.

В холле ее встретил граф де Рени. Он нетерпеливо расхаживал из угла в угол, заложив руки за спину и время от времени поглядывая в окно. Увидев Энни, он встрепенулся, подскочил к ней:

— Ты где бродишь? У нас гость.

— Гость? — Энни удивленно вскинула бровь. — А где он?

— Не знаю, — с некоторым раздражением ответил граф. — Придет сейчас. Как раз у Ханны будет время приготовить ужин, а у тебя — привести себя в порядок. Давай скорей поднимайся наверх, чтобы он не увидел тебя в таком виде.

Энни послушно отправилась в свою комнату. Она достала новое синее бархатное платье, купленное в прошлом году на ярмарке для особых случаев, надела пояс, расшитый жемчугом и собрала волосы в высокую прическу, выпустив несколько легкомысленных локонов. Покрутившись перед зеркалом, она пришла к выводу, что несомненно хороша.

Когда она спустилась в столовую, стол был уже накрыт. На огромном серебряном блюде дымилось жаркое из дичи в обрамлении из запеченных овощей и молодой зелени, любовно выращенной Ханной окошке. Граф де Рени достал лучшие вина из своего погреба. Драгоценные кубки из венецианского стекла с искусной филигранью, пылившиеся десятилетия в темной утробе шкафа, наконец заняли достойное место на праздничном столе.

Граф де Рени восседал во главе стола в одиночестве, барабаня пальцами по скатерти. Энни села по его правую руку.

— А где гость? — спросила Энни.

Граф нервно передернул плечами.

— Может, он уехал?

Граф посмотрел на нее тяжелым взглядом:

— Без кучера?

— А что случилось с кучером?

— Ханна сказала, что они с Титом и Оливером отправились в таверну.

— А Жан?

— Дома Жан.

— Может, пусть поищет гостя?

— Подождем еще, — проворчал граф де Рени.

Через какое-то время Энни надоело рассматривать узор каемки пустой тарелки.

— Ужин стынет. Может, все же отправим Жана на поиски? Или давай хотя бы начнем есть, а гость присоединится потом.

Граф де Рени осуждающе посмотрел на дочь, хотя у самого от вида румяной мясной корочки текли слюнки. Устоять перед стряпней Ханны было очень сложно. И граф де Рени уже думал отрезать небольшой кусочек от рульки, но тут громко хлопнула входная дверь.

Шарль выскочил из-за стола и поспешил в холл. Вскоре Энни услышала его заискивающий голос.

— Проходите, герцог, мы вас заждались, — про себя он порадовался, что не успел положить на тарелку кусок мяса и гость может воочию убедиться, что его действительно ждали. Графу де Рени показалось, что гость чем-то раздражен, и теперь он пытался произвести на него благоприятное впечатление и сгладить недовольство.

Энни едва сдержала улыбку, увидев растрепанного Кристиана. Его же лицо сначала вытянулось от удивления, а потом на его скулах заходили желваки.

— Это моя дочь, Эниана, — граф де Рени благодушно указал рукой на дочь, — располагайтесь поудобнее. Это герцог Кристиан де Бриенн.

Энни приветливо улыбнулась:

— Господин герцог, где же вы были все это время? Мы так волновались, что хотели уже отправить слуг на ваши поиски.

— Не стоило волноваться, — ответил он с такой же улыбкой, присаживаясь за стол, — я решил прогуляться по окрестностям.

— И как вам? — учтиво поинтересовалась Эниана.

— В Ольстене очень красивые виды.

— Мне так отрадно это слышать.

— Ваше сиятельство, я взял на себя смелость осмотреть ваши владения и заметил, что одна из стен конюшни разобрана. Боюсь, как бы лошадей не продуло.

— Как это разобрана? — возмутился граф, наконец дорвавшийся до мяса. — Как эти лодыри ничего не заметили! После ужина я распоряжусь, чтобы немедленно все починили.

Кристиан многозначительно посмотрел на Эниану в надежде, что та смутится, но она не сводила с него глаз.

— У вас в волосах соломинка, — негромко заметила она, и когда он стряхнул ее, улыбнувшись, продолжила: — Попробуйте нашу дичь. Ханна просто волшебница. Так, как она, никто не умеет готовить.

— Я так много слышал о вас.

— Надеюсь, только хорошее?

— Надейтесь, — буркнул он.

— Что, простите?

— Конечно, только хорошее.

— Странно, а вот барон Сусон говорил, что я исчадье ада, и что брак с ним для меня щедрый подарок судьбы.

Граф де Рени, расслабившийся было от тона беседы, громко кашлянул и звякнул вилкой по тарелке.

— Мы вращаемся в разных кругах с бароном Сусоном. Могу заметить одно, все ваши качества, о которых я слышал, можно смело умножать на десять. Наверное, будет не слишком прилично спрашивать, почему вы отказали барону Сусону?

— Отчего же? Молодежь зачастую ветрена и безрассудна, кичится своей внешностью и считает, что красивая обертка — гарантия успеха у противоположного пола, в то время как барон Сусон сдержанный, хозяйственный, мудрый, имеет богатый жизненный опыт и понимает, что не внешность главное, а отношение к тому, чьего расположения пытаешься добиться. Я бы с радостью приняла его предложение, но он говорил, что доверит мне присмотр за своими тридцатью пятью правнучками, а я не уверена, что смогла бы справиться с таким серьезным делом. Нужно признать, что я не соответствовала его высоким требованиям к будущей жене.

— Эниана очень скромна, — посчитал нужным вмешаться граф.

— Мои требования не столь высоки, — заверил их герцог.

— То есть вам все равно, какой будет ваша жена?

— Моя жена должна мне нравиться, а остальное для меня не имеет значения.

— Какой вы непритязательный, — улыбнулась Энни.

Граф опять кашлянул, пытаясь понять, клонится ли разговор в опасное русло или же ехидство в голосе дочери ему просто послышалось.

— Я вообще простой и доверчивый человек. Иногда обманываюсь в людях.

— Это ужасно, — Энни изобразила сочувствие.

— Находясь у нас в гостях, вы можете быть спокойны. Как видите, мы сами простые люди. Эниана — невинное дитя, что на уме, то и на языке. Я уже стар, и мне хочется быть уверенным, что она выйдет замуж за достойного человека. Вы — достойный человек. Я не могу дать за свою любимую дочь богатого приданного, у меня нет связей в свете, значит, вас привела сюда не жажда наживы. Я помню вас, мы виделись в печальный день похорон герцогини. Вы разговаривали с Энианой. И я думаю, она вам понравилась с тех самых пор.

— Да, она меня впечатлила. Я надолго запомнил ее лицо. Оно мне даже иногда мерещилось.

— Да, она у меня красавица, — с гордостью произнес граф де Рени.

— Да, — просто согласился Кристиан. — Но, боюсь, что я не соответствую требованиям вашей дочери.

— Да что за глупости! — воскликнул граф де Рени и предостерегающе посмотрел на Энни.

— Я очень признательна вам, что вас заботит мое мнение. Но мы с вами так мало знакомы для того, чтобы я могла делать какие-то выводы. Вы останетесь у нас погостить?

Кристиан замялся.

— Конечно, останетесь. У вас просто нет другого выбора, — рассмеялся граф, — пока дороги не просохнут, вы отсюда не выберетесь.

— Мы можем завтра прогуляться по Ольстену, я покажу вам его окрестности, а заодно мы сможем лучше узнать друг друга. А сейчас простите, я так устала, у меня был очень насыщенный день. Доброй вам ночи!

Глава 18

На следующее утро Энни столкнулась с Кристианом в холле. Она только спустилась с лестницы и намеревалась пойти на кухню, чтобы умыться, явно не рассчитывая на такую встречу. Кристиан довольно холодно поприветствовал ее и проводил долгим взглядом, от которого ей стало не по себе.

Ханна нарезала толстыми ломтями молодой сыр. За столом сидели Тит, Оливер и Джером, кучер Кристиана. Вся троица выглядела довольно помятой, у всех были отекшие лица и покрасневшие глаза. Оливер глушил воду из большой глиняной кружки и не мог напиться. Ханна искоса бросала на них недовольные взгляды.

Они недружным хором голосов поздоровались с Энни.

— Как вам в наших краях? — поинтересовалась Энни у Джерома.

Он промычал что-то невнятное, потирая больную голову.

— Понравилось ему, не видно разве? — ответил за него Тит.

— Там бы и оставались, откуда пришли. Все равно от вас проку нет, — проворчала Ханна, не стесняясь присутствия постороннего человека. — Жан один дыру заделывает, которую вчера известно кто разворошил, а эти языками еле ворочают. Ух, прибила бы! — Ханна размахнулась рукой, в которой держала нож.

— Но-но, полегче, женщина, — пробасил Оливер. — Мы тебя все уважаем, но тут ты не права. Мы проявляли гостеприимство. Приняли Джерома как родного.

Кучер кивнул головой, подтверждая сказанное.

— Поставь на плиту яйца, — бросила Ханна Эниане. — Сейчас все проснутся, а у меня ничего не готово. А то, что было готово, эти сожрали, — Ханна гневно взглянула в сторону сидящих за столом мужиков.

— Уже проснулись, — буркнула Энни, — и бродят по дому.

— Заметила, папенька твой-то кашлять сразу перестал, как герцога увидел, — понизив голос, будто боясь, что ее может услышать хозяин, произнесла Ханна.

— Он же настойку доктора Норриса принял. Вот и полегчало, — пожала плечами Энни.

— Нет, от микстур так быстро не легчает. Сдается мне, что кашель у него не от болезни, иначе мои припарки помогли б ему. Переживал он сильно за дела свои, за тебя. А тут вроде как с тобой все решилось.

— Ничего не решилось.

— Ну, как не решилось? Герцог хорош собой, и детки у вас красивые получатся.

Энни громыхнула кастрюлей по плите так, что чуть не разбила яйца.

— Ну, я не баба, не знаю, хорош он или не хорош на женский вкус, — посчитал необходимым вмешаться Джером, — но хозяин он хороший, добрый. И за дамами не волочится, ну, так бывает, но все прилично.

— Не знаете, почему он решил вдруг жениться? — спросила Энни.

— Что за глупости? — всплеснула руками Ханна. — Все женятся.

— Знаю, отчего ж не знать! Госпожа Беатрисса, святая женщина, решила, что ему пора бы остепениться. Она мне так и сказала: Джером, ты человек мудрый, бывалый, присмотри за моим недоумком, чтоб не натворил чего. Девочку чтоб не обидел. Судьба она его.

— А он обидеть может? — насторожилась Ханна.

— Нет, что вы! Он милейший человек! Иногда подраться может, если выпьет, а ему скажут что-то обидное. Пару раз заколол кого-то, но они сами виноваты были. Если не злить его светлость, он и мухи не тронет.

— Почему же госпожа Беатрисса решила, что я его судьба?

— Да кто ж знает, кроме госпожи Беатриссы. Но она женщина разумная, рассудительная. Его светлость с ней даже не спорил. Вернее, спорил. Я даже под окном все слышал, но госпожа быстро нашла весомые доводы, чтобы убедить его. Потом он несколько дней ходил чернее тучи, напивался в таверне до беспамятства. А в одно утро вызвал меня к себе и сказал: все, я готов, женюсь, иначе все потеряно.

С каждым словом Джерома лицо Энни мрачнело.

— Помоги на стол накрыть, — махнула ей Ханна и показала на нарезанный хлеб, сыр, остатки вчерашнего мяса, потом передумала: — Нет, сиди тут, а то неприлично выйдет. Позову эту лентяйку Грету.

Когда Ханна выбежала в холл, Энни опустилась на стул и закрыла лицо руками.

За завтраком Энни вела себя сдержанно и вежливо. Кристиан с должной учтивостью поддерживал беседу, а старый граф смотрел на них с затаенной надеждой и радостью в глазах.

Покончив с едой, Энни обратилась к гостю:

— Я собираюсь немного прогуляться. Вы составите мне компанию или предпочитаете полежать после трапезы для лучшего пищеварения?

— Разумеется, составлю.

Граф де Рени не сдержал улыбку, а когда Энни и Кристиан вышли на крыльцо, подбежал к окну и долго смотрел им в след, растроганно шмыгая носом.

Впрочем, как бы он ни старался, его заметили и потому довольно мирно вышли за ограду.

— Что за цирк вы устроили? — не сдерживая раздражения, спросил Кристиан, убедившись, что граф де Рени их уже не видит.

— То же самое могу спросить у вас.

— По крайней мере, я не дурю других людей, выдавая себя за другого человека.

— Я ни за кого другого себя не выдавала. Это вы, не спросив моего имени, стали зазывать меня в конюшню. Пойдем-ка, девушка, я сейчас покажу тебе тако-о-е, — Энни закатила глаза.

— Вам не понять. У меня давно не было… — Кристиан замялся.

— Можете не подбирать слова, я все поняла.

— Боюсь, вы не так поняли. Я так обычно не делаю. А тут я увидел очень красивую девушку, которая к тому же была не против.

— У меня никого не было подольше вашего. Аж никогда. Но я не бросаюсь на красивых мужчин, как голодный на корку хлеба. Хотя впрочем, возможно, красивых мужчин я еще не видела.

Кристиан проглотил ее замечание, хотя уголок его губы дернулся.

— Я понимаю, наше знакомство не заладилось с самой первой встречи. Все пошло не так, как нужно. Примите мои искренние извинения. Я не должен был вчера вести себя так с вами. Вы оказались совсем не такой, какой предстали во время похорон герцогини. На самом деле вы умная, утонченная и очень привлекательная девушка. Я думаю, что не достоин вас, и не знаю, как загладить свою вину.

— Приберегите свое красноречие для других случаев. Я вчера убедилась, как вы умеете: твои волосы, как расплавленное золото, глаза, синие, как небо. Вам нужен брак со мной. И вы сейчас сочините поэму, если будете продолжать в том же духе.

— А вам не нужен? Вы не дали мне отказ, как барону Сусону. Значит, в ваших глазах я более выгодный кандидат, чем он. Я вам понравился больше?

— Не настолько, конечно, чтоб я побежала за вами, задирая юбки, но вы однозначно лучше.

— И чем же?

— У барона было одно преимущество перед вами: он прожил бы гораздо меньше. Но был и большой недостаток — он хотел, чтобы я родила ему наследника. Вы же пообещали вчера, что и пальцем ко мне не притронетесь и поселите в отдельной половине дома, так чтобы мы с вами никогда не пересекались. Это самые лучшие слова, сказанные вами за вчерашний вечер.

— Посмотрел бы я, как вы запоете, выпрашивая деньги на чулки и шпильки.

— С того момента, как брак будет заключен, в ваших деньгах на шпильки и чулки я нуждаться не буду.

— У вас завещание с условием?

— Да. Но моя бабушка — мудрая женщина, она не вписала имя жениха, оставив мне право выбора. Так что я пока думаю, найдется ли кто-то получше, или все же остановить выбор на вас.

— Ну зачем же ждать? Вдруг потом объявится кто-то вроде Сусона? А я вам предложил выгодные условия, даже не зная ваших предпочтений. Да мы созданы друг для друга!

— Думаете?

— Уверен!

Они шли по мощеным улицам, Энни время от времени здоровалась с прохожими, а Кристиан совершенно не смотрел по сторонам, будто ему было все равно, где он оказался. Он был поглощен новыми перспективами.

— Есть только небольшая проблема. Вам придется поехать со мной и подтвердить бабушке свое согласие на свадьбу.

— Она вам уже настолько не доверяет? — усмехнулась Энни.

— Не то что бы. Она, скорее, не доверяет никому.

— А если я ей не понравлюсь, она отменит свое решение?

— Ну уж нет. Теперь постарайтесь ей понравиться, я с вами почти свыкся.

— А если вдруг я встречу там того, от кого мое сердце будет биться чаще? Не боитесь? Я ведь могу выйти замуж за любого, не рискуя потерять наследство.

— Тогда мне придется его убить. А пока вы будете горевать, я буду посылать к вам всяких Сусонов, чтобы вы устали от них отбиваться и вернулись ко мне.

— Вы как бутон, все сильнее распускаетесь с каждым словом. И мне так хочется иногда сказать вам: захлопните свою коробочку.

— Для той, что живет среди кухарок и конюхов, вы весьма изящно ругаетесь. Но предлагаю заключить мир и не портить друг другу жизнь.

Энни кивнула. Всю обратную дорогу она молчала, не видя смысла рассказывать Кристиану, где она проводила время с Францем и Жаном, какие места любила. Для него это будет неинтересной, ничего не значащей болтовней. Ему нужно решить свои финансовые проблемы. Ей — получить независимость. Потому не стоит портить отношения, но и сближаться и создавать видимость дружеского общения, смысла нет.

Уже возле ворот усадьбы она остановилась и негромко сказала:

— Все-таки как иронична судьба. Не более чем полгода назад, вы сказали, что вряд ли найдется безумец, пожелавший взять меня в жены. И этим безумцем оказались вы.

Глава 19

Когда Энни зашла в дом, у нее сложилось впечатление, что отец никуда не уходил, а дожидался их у окошка. Граф де Рени окинул их вопросительным взглядом и улыбнулся.

— Как погуляли?

— Замечательно, — ответил Кристиан.

— Господин герцог прекрасный собеседник.

— Я рад, я рад, — граф де Рени потер ладони.

— Возможно, сейчас не место и не время, но я хотел бы попросить у вас руки вашей дочери.

— Отчего ж не место? Не важно, где и когда, главное как, — ответил граф. — Я ценю вашу искренность и вижу, что Энни с вашим приездом расцвела, — Эниана при этом возмущенно вытаращила глаза, но граф де Рени не заметил этого, зато Кристиан, взглянув на нее, еле сдержал усмешку. — Моя дочь никогда не была такой счастливой. Я с удовольствием благословлю этот союз, и даже мнение Энианы спрашивать не буду. Мне и так ясно, что она хочет стать вашей женой.

Эниана закашлялась.

— Холодно на улице, — повернулся к ней Кристиан с мнимой заботой. — Вы не простыли?

Энни отрицательно покачала головой.

— Прекрасно. Думаю, тогда нет смысла откладывать наше путешествие. Как только ваши дороги хоть немного просохнут, мы двинемся в Тур. Моя бабушка очень консервативных взглядов, и перед свадьбой я должен представить свою избранницу ей.

— Понимаю. Вы прекрасный и заботливый внук, — кивнул головой граф де Рени.

— Она меня воспитывала. Я рано потерял мать, а отец забыл о моем существовании. Три года назад он почил. За всю мою жизнь я видел его единственный раз — на его похоронах.

— Ваша бабушка прекрасная женщина, раз она воспитала такого достойного человека. У Энни был только я, и я до сих пор переживаю, что некому было научить ее всем этим женским премудростям.

— Думаю, это даже к лучшему, — отозвался герцог, — она и без женских премудростей, — он сделал долгую паузу, а затем продолжил: — хороша.

— Но что же мы здесь стоим? — спохватился граф. — Давайте пройдем в гостиную. Ханна заварит фруктовых веток и трав. Вы хоть согреетесь после улицы.

Когда они расположились в малой сиреневой гостиной, и Грета принесла чашки с ароматным питьем, граф де Рени отхлебнув из чашки и внимательно посмотрев на Кристиана, негромко произнес:

— Господин герцог, вы же понимаете, что я не могу отпустить мою дочь просто так. Несмотря на то, что я доверяю вам, вы мужчина, а поездка молодой девушки с мужчиной повлечет пересуды.

— С ней может поехать наперсница.

— Жан? — спросила Энни.

— Не знаю, кто такой Жан, но я против. Тем более я подозреваю, что он не женщина.

— Вы могли бы заключить помолвку. С подписанием обязательства у нотариуса. Вы не подумайте, что я вам не доверяю, — понизил голос граф де Рени, — это простая формальность, которая успокоит сердце бедного старика.

— Я не собираюсь отступать, поэтому мы можем это сделать в любое время.

— Чтобы не затягивать, я завтра же пошлю Тита к нотариусу. Но хотелось бы сразу же прояснить, приданного у Энианы нет. Этот дом и земли она получит только после моей смерти как единственная наследница.

— Меня не интересуют ее деньги. Меня интересует она сама. Если я на ком и женюсь, то только на ней.

— Как сильны ваши чувства! — удовлетворенно покачал головой граф.

— Вы планируете пышный праздник?

Болезненный кашель графа опять вернулся.

— Нет. Будет тихое семейное торжество. Ни к чему лишний шум и помпезность, когда есть настоящие чувства.

Энни понимала, что дело в том, что у отца денег сейчас нет. Все вложены в дело, которое может и не принести ожидаемый доход.

— Да. Мне тоже больше нравятся праздники в узком кругу, — подтвердила Энни.

— Тогда я думаю, тебе пора готовиться в путь, — улыбнулся ей отец. — Заказать пару дорожных платьев, пересмотреть гардероб, решить с Ханной вопрос с провизией.

Энни поднялась с дивана.

— Да, прямо сейчас этим и займусь.

Ей надоело сидеть напротив Кристиана и ловить на себе его взгляды.

Она вышла в холл и тут же была утянута Жаном в его комнату.

— Когда герцог собирается отправляться восвояси? — спросил он, завалившись на кровать.

— Тебе то что?

Энни плюхнулась рядом.

— Он мне не нравится. Раздражает чем-то.

— Меня тоже.

— Было б в моих силах, я бы сам осушил дорогу, чтоб он проваливал к чертовой матери.

— Я уеду вместе с ним.

— Ты чего несешь?

— Я выхожу за него замуж.

— И ты говоришь мне это так просто?

— А как я должна сказать? Вопрос решен.

— И ты так быстро согласилась — без слез, истерик? Просто сдалась? Мы что-нибудь придумаем. Мы найдем способ, как его отвадить! — Жан подскочил в кровати, его взгляд лихорадочно горел.

— Успокойся. Я сама так решила.

— Ты слышишь себя?

— Я не пойму, что не так? — Энни устало потерла виски.

— Он задурил тебе голову. Ясно. Чего он тебе наобещал?

— Ты правда хочешь это знать?

Жан уставился на нее, не мигая.

— Ладно, — Энни вздохнула. — Он пообещал, что у меня будет отдельная половина дома, на которую он не будет заходить. Это просто формальный брак. Он ко мне даже не притронется.

— И ты в это веришь? Да он на тебя как кот на мышь смотрит, вот ты бежишь и думаешь, что свободна, а через миг в его острых когтях.

— Жан, не придумывай небылиц.

— Я вижу, как он на тебя смотрит, — упрямо твердил Жан. — У него слюна до самого пола свисает.

— Не путай его с Сусоном! — отмахнулась Энни.

— Ты прекрасно поняла, о чем я. Или тебе льстит его внимание? Молодой, богатый.

Энни закатила глаза:

— Вот с чего ты взял, что он богат?

— А, так значит, он даже не богат. Что-то другое стало для тебя определяющим.

— Чего ты вообще взъелся, я не пойму? Это все равно случилось бы, рано или поздно.

— Ладно. Прости. Не мне решать, кто испортит тебе жизнь.

— Ну наконец-то мудрые слова не мальчика, но мужа.

— Энни, я просто не хочу, чтобы ты спешила. Не он первый, не он последний. Подожди, не нужно торопить события.

— Он даже Ханне понравился, — рассмеялась Энни, беспочвенная злость Жана на Кристиана веселила ее.

— Мать тоже иногда ошибается.

— Я ей передам. И она тебя взгреет.

— Не вздумай, — он шлепнул ее по затылку, а она в отместку ткнула его локтем в бок.

Когда Энни вышла, то обратила внимание на стоящего в холле Кристиана.

— Я слышал смех, — в его голосе слышались нотки недовольства, и Энни с удивлением посмотрела на него. — И мужской голос, — добавил Кристиан. — Чья это комната?

— Моего молочного брата, — с вызовом в глазах ответила Энни.

— Молочный брат это не то, что кровный. Ваш отец из-за пересудов боится отпускать вас со мной, а лучше бы его заботило то, что происходит у него под носом.

— Только вас это касаться и подавно не должно. В комнате для гостей не удобно? Вам что-то в ней не нравится?

— Все хорошо. Почему вы спрашиваете?

— Если вас в ней все устраивает, тогда почему вы все время третесь в холле?

— Это прозвучало очень негостеприимно.

— Возможно, это потому, что я не привыкла к тому, что гости лезут в дела моей семьи.

Энни прошла мимо него так стремительно, что герцог почувствовал сквозняк, который подняли ее юбки.

До утра следующего дня Энни умудрилась ни разу не столкнуться с Кристианом. Она последовала совету отца и пересмотрела свою немногочисленную одежду — что-то пришлось заштопать, что-то она отнесла швее, чтобы она на скорую руку перешила по фигуре. С Ханной она обсудила, что можно взять с собой в долгую дорогу. Они остановили свой выбор на вяленом мясе и твердом сыре и высушенный хлеб. Между делом Ханна поучала ее, чтобы она была осторожна, не заговаривала без необходимости с незнакомцами, обходила десятой дорогой мужчин и не позволяла герцогу к себе прикасаться.

— Он может придумать множество поводов, а ты отстраняйся и говори, что руки свои распускать будет только после того, как святой отец свяжет вас узами брака, — ворчала Ханна.

Энни кивала головой, со всем соглашалась и не разочаровывала Ханну тем, что герцог до нее и после свадьбы не дотронется. Пусть Ханна думает, что у них будет самая настоящая счастливая семья ради ее же спокойствия.

Обед Энни пропустила из-за того, что бегала к швее, а к ужину не спустилась, сославшись на головную боль. Карга послушно передала Жану просьбу принести еду в ее комнату.

Нотариус прибыл в дом де Рени с самого утра. Он сразу откликнулся на просьбу Тита, отменив все назначенные встречи. Граф де Рени был более выгодным клиентом. Энни увидела карету нотариуса из окна кухни. Она знала месье Форже. Видела его в церкви и на рыночной площади. Но никогда не общалась с ним, только почтительно здоровалась. Он выглядел так, будто был значимей всех на свете, он был стар, и неизвестно каким чудом в нем еще теплилась жизнь.

И вот теперь он медленно шел по дорожке к крыльцу, а Тит отгонял метлой сбежавшихся дворовых собак. Месье Форже не обращал внимания на злобный лай. Но, возможно, он не слышал его из-за своей глухоты.

Энни надеялась, что с составлением документа справятся и без нее, но и ее тоже пригласили в кабинет отца.

Месье Форже сидел за рабочим столом отца, занимая его кресло.

Отец и Кристиан сидели на стульях как обычные просители. Эниана, усмехнулась про себя, что нотариус и им внушил благоговение.

— Госпожа де Рени, — месье Форже указал ей на пустой стул, — присаживайтесь.

Он говорил очень громко, как обычно говорят глуховатые люди.

— Я не могу составить документ, не зная вашего мнения. Вы готовы вступить в брак с герцогом де Бриенном?

— Да, — еле слышно ответила Эниана.

— Не слышу, — месье Форже подался к ней через стол, приложив ладонь к уху.

— Да! — крикнула Энни.

— Зачем же так кричать. Я не глухой, — проворчал нотариус.

— А вы, господин герцог, понимаете ли, что приданного за графиню де Рени не будет?

— Вы уже несколько раз задаете этот вопрос, будто ждете, что я дам другой ответ, — негромко произнес Кристиан.

— Вы ведете себя так, будто вас это оскорбляет, — так же тихо ответил нотариус. — Хотя это обычная процедура и обычное уточнение. Если всех все устраивает, можете подписать обязательство.

Кристиан макнул перо в чернильницу и поставил свою размашистую подпись.

Эниана последовала его примеру, но перед этим пробежалась глазами по тексту.

В тот же вечер отпраздновали помолвку. Энни предпочла бы, чтобы за столом вместе с ними сидели Ханна и Жан, но отец ее был против. Дворне за одним столом с герцогом не место. Энни по живому резанули эти слова, будто отец сам осенью не сидел за одним столом с Якобом и деревенскими. И с каких это пор Ханна, заменившая ей мать, и Жан, ставший старшим братом, считаются дворней. Она не решилась противиться воле отца, проглотила обиду, но весь ужин просидела с отрешенным видом.

Кристиан тоже веселым не выглядел. Он умело поддерживал разговор с графом де Рени и время от времени поглядывал на Эниану, как ей казалось, обеспокоенно. Хотя теперь ему беспокоиться было не о чем. Если бы Эниана вдруг передумала выходить за него замуж, граф де Рени должен был бы уплатить ему кругленькую сумму.

Жан был прав, она теперь мышка под кошачьей лапой. Кристиану ничего не стоит отказаться от своих слов о формальности брака. Тем более все это он рассказывал, как он думал, служанке. Энни сама уцепилась за фразу об отдельной половине дома, и преподнесла так, будто он ей это обещал. Теперь все зависело от порядочности самого Кристиана, а в ней Энни сомневалась сильно.

Она не верила ему. Он казался ей скользким, изворотливым и ненадежным, но все равно в тот миг, когда он коснулся ее руки, надевая ей помолвочное кольцо с сапфиром, ее сердце тревожно забилось, а пальцы задрожали.

— Это кольцо моей матери, одна из немногих вещей, которые после нее остались, — тихо сказал он, — оно мне дорого как память.

Кольцо пришлось Эниане точно впору.

КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ

Content

Дашковская Ариша Восьмая жена Синей Бороды (СИ)