Ксюша Левина

Неожиданно мать!

«Дети созданы милыми, чтобы мы их полюбили,

и чтобы о них заботились. Это их защита от внешнего мира!»

Наталья Мамлеева

Нулевая

— Это не ваш ребенок.

Не вопрос, а утверждение.

Девушка сжимающая ручку пластиковой больничной люльки вздрогнула и вскинула голову, словно ужаленная, а мужчина, который это произнес, покачал головой.

— Это я не вам, — шепнул он, отстранив телефон от уха.

Девушка медленно, растерянно кивнула и уставилась прямо перед собой.

А мужчина вдруг заулыбался. По-дьявольски так, лукаво. Только девушка ничего не заметила, она вся напряглась, вытянулась будто струна и стала остукивать носком туфли.

Лифт от постукиваний быстрее не поехал. Он дергался и скрипел, а все стоящие в нем могли только молиться, чтобы не застрять между этажами.

— Украли значит… — произнес мужчина и девушка снова повелась.

Не выдержала и обернулась.

— Я не… — начала было она, но мужчина вновь мягко покачал головой и одними губами обозначил: «Не вам».

Только вот стоило девушке отвернуться, как он снова еле сдержал смех.

— Его уже ищут! — таинственным тихим голосом сообщил мужчина.

Лифт остановился, резко дернувшись.

Двери чертовски медленно разъехались.

Девушка схватила, лежащего в люльке, ребенка.

Пнула люльку под ноги мужчине, блокируя выход из кабины.

И бросилась наутек.

— Стой, дура! — только и успел выкрикнуть ей вслед мужчина, но девушка уже шарилась по парковке, медленно седея от ужаса и паники.

— Она что, украла ребенка? — шокированно шепнула одна из пассажирок лифта.

— Может полицию вызвать? — испуганно вздохнула еще одна дама.

— Так это ж медсестричка, не? Ну она в форме была! — протянул больной на каталке, которого везли на процедуры.

— Так может того… переоделась для виду и швыть ребятеночка, — предположила медсестра, которая этого самого больного и везла.

— Ну дела-а… — пробормотала бабуля-лифтер.

Мужчина с телефоном, в свою очередь, отодвинул люльку и пошел на выход из больницы вслед за девушкой с ребенком.

С этого и началась большая история одного брошенного ребенка, одной слишком доброй и безбашенной девушки, и одного мужчины с каменным сердцем.

Первая. О тайнах детского голода

Девушка с ребенком все еще металась по парковке и даже оглядывалась, не бежит ли кто за ней, когда мужчина с телефоном вышел из здания больницы и притормозил на крыльце. Он стоял чуть прищурившись и наблюдал за девушкой какое-то время, а потом сошел со ступенек и направился к своей машине. Девушка же даже не обратила на это внимания, поглощенная своим побегом и перепуганная до смерти.

Ну и что это мы… девушка, да девушка. Упростим себе задачу!

Звали эту странную особу Мотей и была она никакой не подставной, а вполне себе настоящей сотрудницей больницы. Не медсестрой, конечно, но санитаркой!

Так вот!

Мотя же даже не обратила на это внимания, поглощенная своим побегом и перепуганная до смерти.

Ребенок поступил, как истинный ребенок в стрессовой ситуации и просто заплакал.

И ровно через секунду, будто в ответ на это завыли сирены. То ли это был сигнал подъезжающей скорой помощи, то ли пожарная тревога, то ли кортеж какого-нибудь важного шишки, проезжающий мимо, но заполнивший парковку визг, заставил Мотю застыть на месте. Она прижала к себе квакающий сверток и начала медленно пятиться назад, окончательно растерявшись.

— Соберись, блин! — прошипела Мотя сама себе, зажмурилась, а потом за одну секунду оценила ситуацию вокруг и предприняла самое сумасшедшее решение из возможных.

Вытянула свободную от кулька руку и «остановила» ею огромную черную машину, медленно выезжающую с парковки.

В том, что водитель не станет давить девушку с ребенком — сомнений не было, но на секунду у Моти что-то екнуло, намекая на предчувствие скорой смерти.

Пронесло! Смерти не случилось.

Мотя мигом оказалась у задней двери машины, открыла ее и запрыгнула, тут же согнувшись в три погибели, будто это могло сделать ее невидимкой.

— Скорее! Гони! — прокричала она водителю. А сидящий на том же заднем сиденье, что и она, мужчина медленно кивнул, глядя в зеркало заднего вида.

Да, Мотя еще не поняла, что вляпалась по самые уши. Она не заметила, как эта машина медленно к ней подъехала, будто специально, чтобы оказаться единственным спасением. Не заметила ледяной ухмылки водителя и его заинтересованного взгляда. И конечно же не заметила сидящего рядом мужчину и не определила, что это тот же тип, что болтал по телефону в лифте.

Мотя просто зажмурилась и шепнула:

— Пожалуйста, тише, — обращаясь к ребенку, который надрывался как и прежде.

Она решила, что дальше уже не может быть хуже. По крайней мере, никто ее не схватил.

Водитель, к счастью, ударил по педали газа, машина тронулась, а звуки сирены становились все тише. И тише. И тише…

— Ты. Украла. Этого. Ребенка? — вкрадчивый, тихий голос мужчины-без-телефона заставил Мотю дернуться, а ребенка замолчать.

А нет… он просто переводил дух.

Снова машину затопило громогласное «Уа-уа-уа», настолько яростное, что хотелось три шкуры с себя спустить, но дать младенцу то, что он требует.

— Я… не ваше дело… Спасибо, что помогли, высадите меня, пожалуйста вот тут… — начала лепетать Мотя, кивая на маячащий впереди вход в метро, но мужчина только покачал головой.

— Ты кто? — невозмутимо произнес он, будто продолжал светский диалог и ожидал услышать ответ.

— Вот тут, пожалуйста, я дальше сама!

— И что ты собиралась делать с этим ребенком? Неужели оставить себе?

— …я доберусь… сейчас жуткие пробки, знаете ли!

— …если ты не знала, это преступление…

— …на метро быстрее, да и живу я рядом с…

— …и за это светит срок.

— Я никого не крала! — перестала, вдруг, разыгрывать из себя дурочку Мотя и сверкнула в сторону мужчины гневным взглядом ясных голубых глаз.

От резкого движения щелкнула ее заколка и свалилась на пол. По плечам рассыпались платиновые волосы, стали видны ярко-розовые пряди, прятавшиеся до этого в тугом пучке.

Теперь мужчина еще более злобно усмехался, потому что Мотя будто мгновенно помолодела лет так на пять и стала менее серьезно выглядеть.

Если раньше перед ним сидел медицинский работник, уносящий куда-то «казенного» младенца, то теперь это была малолетка с краденым ребенком на руках. Картина выглядела очень странно. Очень!

— А если я точно знаю, что ты врешь? — медленно и тихо проговорил мужчина.

Машина свернула на узкую улочку и стала удаляться во дворы. Мотя старалась запоминать дорогу, но увы, запуталась на третьем «направо-потом-налево».

— Вы не имеете права меня обвинять! Вы ничего не знаете! — Мотя вздернула широкую, идеально оформленную бровь и отвернулась. Ее нос был так гордо задран, что мужчину пробрало на смех.

Он хохотал, пока ребенок, только что уснувший, не заорал снова.

— Успокой его уже, — вздохнул мужчина, а Мотя растерянно заглянула в кулек.

— Он… он наверное есть хочет…

Ор в кульке сменился громким чавканьем.

Мужчина еле заметно двинулся вперед и чуть отогнул край белой больничной пеленки.

Младенец активно насасывал свой кулак, чмокая и пуская слюни. Смотрел на мужчину осуждающе и упрямо, будто уже все понимал. Он всем своим видом давал понять, что голоден, и что если немедля не получит молока, сожрет собственную руку и не подавится.

Две зефирные щеки лежали на пухлых предплечьях, сложенных под подбородком. Брови были сурово сдвинуты, а пушистые коричневые ресницы подрагивали.

От этого вида могло бы дрогнуть абсолютно любое сердце, но увы, мужчина только вздохнул и отодвинулся.

— И как же ты собиралась похищать это, если не подумала о еде?

— Я подумала!

— Значит все-таки это похищение?

— Нет, — продолжала упрямиться Мотя. — Притормозите, — попросила она водителя, а потом закатила глаза и про себя выматерилась. — Можете заблокировать двери, если хотите! Мне нужно, чтобы машину перестало трясти!

Водитель переглянулся с мужчиной в зеркале заднего вида, и притормозил у подъезда одного из домов.

За спиной девушки и правда до сих пор болталась звенящая склянками спортивная сумка.

Она достала оттуда стеклянную бутылку с водой, пакетик с белым порошком, пакетик с желтой соской и ложку. Все это Мотя разложила перед собой, одной рукой придерживая кулек, а потом вздохнула и отдала его мужчине, который рефлекторно протянул руки.

— Так! Забирай это обратно!

— Потерпите, иначе это так и будет орать.

Голос у младенца был настолько громкий и звонкий, что все трое взрослых уже немного глохли, как минимум на одно ухо. Бедолага то сосал руку, то напоминал о себе голодным ревом и всякий раз ждал, что в его широко открытый рот упадет немного еды.

Мотя начала разводить смесь уверенно, со знанием дела, будто воспитала полчище детей и всех смесью выкормила.

Мужчина же держал на вытянутых руках ребенка, который от такого «висения в воздухе» будто стал еще шире в лице. Щеки растекались, глаза лукаво блестели. Кожа медленно начинала багроветь… брови угрожающе «играть»… губы ходить ходуном.

— Эй… ты… — произнес мужчина, обращаясь к Моте. — Он сейчас…

Да! Ребенок снова голосисто сообщил, что его нужно покормить «вот прям щас!»

И ровно в этот момент Мотя закинула в орущий рот соску от бутылки и сама же будто удивилась, что младенец сжал губы.

— А? — уточнил младенец, пожевал соску и изо рта выпала пара капель драгоценной еды, прямо на дорогущие штаны мужчины.

Младенец перевел дух и начал с такой силой всасывать в себя смесь, что нос тут же захлюпал, стало не хватать дыхания, из горла донесся рык, а изо рта жуткое чавканье.

— Он точно… человеческий ребенок? — уточнил мужчина.

Стараниями Моти, младенца из вертикального положения перевели в горизонтальное, но он все еще оставался на руках мужчины.

Казалось, будто горе-мать сама побаивается навредить ребенку.

— А вы точно человек?

— Что?

— Ну просто не похожи, — буркнула она, и стала шариться в сумке, в поисках салфетки. Изо рта оголодавшего младенца во всю лилось молоко, а он пыхтел и сопел, глядя на мужчину с таким ужасом, будто тот сейчас бутылку заберет и махом сам выпьет на глазах у ошалевшей публики.

— Ну значит мы родственники, — странным голосом произнес мужчина и чуть приподнял голову младенца. Бутылка выпала из детского рта, глаза в ужасе расширились, губы вытянулись трубочкой и раздался громкий чмок, будто кто-то вытащил пробку из слива в ванной.

— Ы… — напряженно произнес младенец.

— Где чертова бутылка? — испуганно спросил мужчина, глядя себе под ноги.

— Н-н-нужно новую… — залепетала Мотя.

— Ы-ы-ы, — уже требовательно и даже злобно произнес младенец.

— Быстро, бутылку! — прорычал мужчина.

— Она не стерильна!

— Ы-ы-ы-ы-ы!

— Ну так стерилизуй, мать!

— Я…

— Ы-ы-ы-Ы!

— Ну!

— Ой… — Мотя еле сдержала смех, потому что мужчина не нашел ничего умнее, чем заткнуть младенцу рот пальцем.

Палец младенца… устроил. Он с той же яростью принялся за новую «еду», глядя на всех, как на врагов. Он будто говорил: «Ну что? Добились чего хотели?»

— Быстро, — тихо и строго потребовал мужчина. — Надолго я его не задержу.

Мотя кивнула и принялась исправлять ситуацию.

На одну секунду ей показалось, что в этой сумасшедшей истории она больше не одна…

Вторая. Еще немного о тайнах детских организмов

Роман Юрьевич Ленский, никогда не мог даже подумать, что окажется в такой дикой ситуации.

Он сидел на заднем сиденье собственной машины, рядом была девушка в наряде медсестры (и речь не о пошлой ролевой игре), а на его руках все еще лежал ребенок.

Так вышло, что Роман Юрьевич точно знал имя этого ребенка, дату и даже время его рождения, но буквально ничего не знал о девушке, которая его притащила в машину.

Ребенок как будто уже был злым на целый мир, недовольным, пыхтящим и голодным. Совсем, как взрослый. Это умиляло и будто делало это существо заведомо роднее и ближе.

Только этого было недостаточно для того, чтобы проникнуться младенцем и, по крайней мере, перестать злиться на то, что из его рта беспрестанно льется тонкой струйкой молоко, капая на кожаное сиденье.

— Это нормально? — поинтересовался Роман у девушки.

Та кивнула немного нервно и нахмурилась.

— Вы сами не держите бутылку ровно, вот изо рта и льется.

— Как можно держать и ребенка, и бутылку?

Роман и правда бутылку не держал, она просто лежала на животе младенца. Его крошечные кулаки, торчащие из пеленки, подпирали большие зефирные щеки, а глаза бегали, выражая крайнюю степень жадности.

— Чревоугодие — грех, — напомнил младенцу Роман, но младенец был к заветам равнодушен.

— Ну вы прижмите его к себе.

— Прижми сама! Ты же мать!

— Я не… я да! Да… я только найду… его нужно перепеленать.

— Мы что, сейчас будем наблюдать прямо в машине, как ты переодеваешь ребенка?

— Вы сами меня не выпускаете! Я бы с радостью делала это у себя дома!

— Или в метро? Ты рвалась в метро!

— Или в метро! Там же должна быть комната матери и ребенка.

— Не уверен, что там есть хотя бы туалеты.

— Не уверена, что вы вообще знаете, что такое метро, — съязвила девушка, достала новую казенную пеленку с печатью больницы, новый подгузник, и забрала у Романа младенца.

— Крепись, Серега, ты встретишь еще немало вот таких… чурбанов!

Роман вскинул брови и повернулся к девушке всем телом.

Он не был заинтересован, но определенно не мог не изучить эту «сумасшедшую с ребенком».

Она выглядела неоперившимся подростком, девчонкой, а никак не матерью месячного малыша.

Среди длинных белых прядей мелькали розовые. Маникюр был аккуратным и ярким. Широкие модные брови. Да что там, все лицо у девушки было «модным». И губы, и брови, и скулы. Не то, чтобы она была вся «переделанная», просто создавалось ощущение, что сейчас девушки такими уже растут, «доделывая» несовершенства макияжем. Все это особенно не вязалось с младенцем в ее руках. У такой наверняка популярный Instagram. А то и TikTok. Беззаботная жизнь и розовые очки на все лицо.

Даже розовая форма вопила об инфантильности, хоть Роман и видел точно такую же на старушках-санитарках. Но нет, девушка и за это несла ответственность. Мир, увы, полон предубеждений.

Роман долго изучал девушку, а она в свою очередь изучала ребенка и улыбалась ему.

Серега, как к нему только что обратились, любезностью на любезность не отвечал. Он мотал головой, раскрыв рот, в поисках соски от бутылки, и, получив желаемое, никак не мог с ней «состыковаться». То и дело противная соска вылетала и несчастный оголодавший тип начинал «поиск устройства» заново.

— Что с ним? Он что не может просто взять соску в рот? — спросил Роман.

— Что с вами? Вы просто не можете взять ребенка на руки? — спросила девушка и устало посмотрела на Романа.

У нее были очень ясные голубые глаза. Будто полупрозрачные. А вокруг зрачка становились темнее, как у обладателей редкой аномалии — гетерохромии.

— У тебя гетерохромия? — почему-то спросил Роман и тут же прикусил язык.

— Что?

— Да ничего, просто интересно стало. Ребеночку передалось?

Да, он нагло глумился. Ведь прекрасно знал, что никакого отношения к «ребеночку» девушка не имеет.

Она открыла было рот, чтобы съязвить, но Серега напомнил о себе и пришлось обратить на него внимание.

В три хлопка он прикончил свою бутылку. Девушка перевернула его вертикально, прижала к себе, пару раз помассировала спину и Серега от души громко рыгнул, будто только что бахнул пивка.

— Это… — рассмеялся Роман. — Это нормально?

— Да, — не удержалась от смеха девушка. — Вы что детей раньше не видели?

— Таких — нет. Ну что, мать, что дальше делать будешь?

Роман забрал у нее пачку салфеток, вытер кресло, попытался спасти брюки и, наконец, откинулся на спинку.

Девушка поежилась, сначала будто бы растерялась, а потом решительно принялась устраивать ребенка для пеленания.

— Вам то что?

— Альтруизм.

— Дебилизм, — покачала головой девушка. — Это не я кого-то похитила, а вы пытаетесь похитить меня… нас.

— Вы оба мне даром не нужны, но соучастником быть не хочу.

Роман пожал плечами, а девушка задумалась.

— Как тебя зовут и чей это ребенок? — снова спросил Роман.

У него был тихий и очень спокойный голос. Он явно пронимал девушку до самых косточек, потому что она ежилась и отводила взгляд.

— Меня зовут Мотя.

— Мотя?

— Не надо смеяться, — дерзко вскинула голову девушка, а Серега недовольно закряхтел.

— Не отвлекайся, а то придется тратиться на чистку салона.

— О, вы не представляете, что тут может быть, если я хорошенько отвлекусь, — усмехнулась она. — Серега парень не промах…

Серега продолжал покряхтывать, пока его впихивали в новый подгузник.

Мальчик оказался очень крошечным, но будто бы уже крепким и уверенным парнем. Уменьшенной копией взрослого. Его кулаки были крепко сжаты (да-да, сила, а не гипертонус), брови сурово сдвинуты, а ноги с силой пинали воздух.

Это все усложняло жизнь Моти, которая кое как, неловко управлялась с младенцем, которого должна была уже изучить вдоль и поперек, а она будто впервые его на руках держала.

— Чего он так дрыгается?

— Бьет себе по животу, чтобы пукнуть, — невозмутимо ответила девушка, делая паузу и переводя дух.

Она достала подгузник и сглотнула, словно это было какой-то опасной работой.

— Что? — усмехнулся мужчина.

— Ничего, — она быстро помотала головой и приподняла ноги Сереги, подсунула под него подгузник, но сколько бы ни натягивала липучку с одной стороны, она выскальзывала из-под спины с другой.

Мужчина сжалился и придержал одну сторону, а Мотя, наконец, закрепила дьявольское изобретение на гиперактивном человеческом существе.

— Ладно. Мне некогда изучать особенности детских организмов. Говори, куда тебя подбросить и разойдемся. Раз уж ты решила взвалить на себя эту ношу — твое право. Когда будут скручивать дяди в форме, не забудь упомянуть, что я был против.

— О да, скажу, что я вас принуждала, — фыркнула девушка и затянула покрепче пеленку на Сереге.

Из уверенного в себе брутала он тут же снова превратился в червяка с недовольной моськой. Правда из-за несовершенства конструкции почти сразу достал на свет божий два яростно сжатых кулака.

— Вези, куда скажет, — кивнул водителю Роман и девушка тут же назвала адрес на другом конце города.

Впереди было три часа пробок.

Он, она и Серега.

Третья. О шантаже

Порой они смотрят так, будто знают какую-то тайну. И хмурятся так, будто видят тебя насквозь.

Серега спал и хмурился. И оттого Моте казалось, что она что-то делает не так.

Страх, знакомый всем, пожалуй. Хоть раз в жизни, но ты подумаешь, что совершаешь ошибку за ошибкой, особенно в том, что касается детей. Что плачет он от того, что ты делаешь ему больно, что ему плохо, что он чувствует твой страх. И пусть Мотя не была матерью Сереги, что, я полагаю, очевидно, боялась она как самая настоящая мама.

Все три часа в пробке прошли в молчании таком неестественном, что страхи только усиливались и росли, как грибы после дождя. Странное дело, но мужчина, сидящий рядом, мог нагнетать обстановку даже не говоря ни слова.

— Как вас зовут? — спросила Мотя, когда стало совсем невыносимо.

Машина уже приближалась к ее отдаленному району, заставленному новостройками, как стеклянными бутылками. Они сверкали панорамным остеклением и казалось вот-вот все друг на друга завалятся и разобьются.

Тут, в каждом подъезде по триста, а то и четыреста квартир. Тут, в красивых дворах «среднего ценового сегмента» живут самые обычные люди с ипотеками на тридцать лет за двадцать шесть квадратных метров. Тут снимала квартиру Мотя, самую маленькую из возможных, и никогда бы не подумала, что заявится на порог своей студии с младенцем по имени Серега.

— Роман Юрьевич, — спокойно ответил мужчина, не отрываясь от окна, в которое изучал район.

— Спасибо, что подвезли, Роман Юрьевич, — пискнула Мотя и начала собирать вещи. За три часа в машине она успела освоиться там со своим скарбом и теперь торопливо упаковывала все в сумку, положив Серегу на сиденье. Он уже недовольно возился, от души выспавшись. Было время еды, в больнице кормили четко по часам.

— Гена, выйди погуляй, — попросил Роман Юрьевич и кивнул водителю.

Тот молча вышел и заблокировал двери.

Мотя нахмурилась, Серега тоже.

— Если вы хотите долгого разговора мне нужно пок…

— Делай смесь, я подержу, — медленно произнес Роман и немного небрежно, но достаточно самоуверенно взял Серегу на руки.

Тот был в пеленке и держать его было более чем удобно, да и Серега только-только начинал возиться и стонать, входя в раж.

Мотя кивнула и достала последнюю бутылочку из термоса. Вода в ней была уже еле теплой, но еще не совсем холодной.

Когда смесь была готова и Мотя потянулась за младенцем, Роман просто молча покачал головой, давая понять, что не все так просто.

— Ну эй! — не то возмущенно, не то требовательно воскликнула Мотя.

— Правда за свободу, — усмехнулся Роман, и Мотя медленно покачала головой.

— Я не обязана…

— Или я звоню в больницу и полицию. Как тебе такое? Думаю, ребенка уже хватились… Или по-твоему там одним больше — одним меньше?

— Вы так… самоуверенны!

— Не больше, чем ты.

— Я не…

— Я. Позвоню. В полицию.

Мотя закусила губу и посмотрела на Романа очень внимательно, чтобы понять может ли такой человек блефовать.

Только, увы, не смогла ничего особенного понять по его внешнему виду. Да и в людях Мотя разбиралась откровенно говоря плохо.

Роман казался молодым, если бы пришлось его описывать. При этом был будто бы более взрослым и зрелым, нежели Мотя.

Странное дело. На вид старше лет ну… на десять? А по ощущениям — пропасть.

Может дело в дорогих шмотках и во всех этих нарочито представительских штучках вроде часов, галстука и всяких там запонок-прищепок. Он был мужчиной «с картинки», но невозможно было определенно сказать, сколько ему лет и чем он занимается.

Мотя не имела дела с богатыми и важными людьми. Самый богатый ее знакомый был владельцем звукозаписывающей студии и ходил в драных джинсах. А чтобы вот так… в костюме.

Но Роман ждал и даже в его молчании была угроза или это так давила тишина и чувство вины?

Серега громко прокряхтел, как старый дед, и Мотя вздрогнула.

— Ой, — пискнула она.

Роман забрал из ее рук смесь и стал неловко всовывать в Серегу.

Серега чмокнул и затих.

— Почему он не ест? — Роман вздернул бровь.

— Сейчас распробует и начнет.

— В прошлый раз он орал, когда захотел. Может не хочет?

— В прошлый раз он был уже в голодной истерике. А сейчас он просто проснулся, потому что привык есть в три часа дня.

И правда, Серега стал открывать рот, в который тут же прилетела бутылка. Только попала она не прямо туда, куда нужно, а столкнулась с языком и Серега издал странный крякающий звук. Пришлось начинать сначала.

Держать и ребенка, и еду для него Роман еще не умел и все шло наперекосяк, поэтому Мотя осторожно придержала бутылку, и процесс тут же пошел.

— Рассказывай. У тебя время, пока не опустеет эта бутылка.

— Ха-ха! Серега может есть…

Начала было Мотя, намекая, что он будет делать это долго, но пацан ел жадно и молоко стремительно утекало.

— И потом я звоню в полицию, — напомнил Роман.

— Оке-ей… Но! Что бы я вам не рассказала… вы меня отпустите! Ясно?

— И ты пойдешь домой, да? — необычный вопрос и явно с подвохом. Мотя нахмурилась.

— А что?…

— По-твоему, если ты, конечно, и правда работаешь в больнице, там не догадаются проверить твой дом? — усмехнулся Роман. — Ну ты и воровка детей, конечно. Прям продуманная…

Сердце Моти болезненно сжалось. Она почувствовала, что почти попалась. Ей стало казаться, что где-то в воздухе уже звучат полицейские сирены и бригада скорой мчит, чтобы забрать Серегу.

— Рассказывай. Иначе я тебе не помогу, — теперь Роман говорил уже серьезно, без издевки и глупых подозрений. Он просто хотел понять, что произошло? Возможно.

А Мотя вдруг поняла, что у нее нет выбора.

— Это и правда не мой ребенок… Я понятия не имею, откуда вы это узнали, но это так.

Мотя села чуть ближе, чтобы было удобнее держать бутылку и снова закусила губу.

— И если вы меня сдадите… вероятно со мной что-то сделают. Я не знаю, что светит за похищение детей.

И тишина в машине. Только чавкает Серега. И колотится от страха испуганное сердце безбашенной девушки.

Четвертая. Драматичная

— И о чем же ты в таком случае думала?

— Не знаю. Одним местом я думала. У меня не было плана, ясно!? Просто Серега… ох!

Мотя глубоко вдохнула воздух и зажмурилась, отсчитала до пяти и шепнула: «Соберись».

Роман посмотрел на нее с подозрением. Его правая бровь выгнулась, а губы чуть дрогнули, будто он еле сдерживал очередной издевательский смешок.

«Она что, говорит сама с собой?» — подумал он и мысленно закатил глаза.

— Сумасшедшая, — констатировал он. — И воровка детей.

— Я не воровка! Я его спасала!

— От чего? От скуки? — усмехнулся Роман.

— От детского дома! — почти прорычала Мотя так, будто Роман лично его туда оформил. — Сегодня должны были забрать… Я…

— Начни с начала. Кто ты. Какое отношение имеешь к Сереге. Почему решила его спасать. Все по-порядку.

— Я-санитарка. Работаю в молочной комнате. Мою бутылки и разношу смесь по ПИТам.

— ПИТы?

— Палата интенсивной терапии. Там выхаживают детей после реанимации или тех, кому реанимация не нужна, но наблюдение нужно. Или что-то такое… В общем, Серега попал в ПИТ, когда ему было четыре дня. Сразу после роддома, — глаза Моти наполнились слезами. Она сглотнула и отвернулась.

От этого бутылка выскочила изо рта Сереги, он причмокнул и уснул, а Роман вздохнул.

— Он спит? Так легко?

— Это ненадолго, — покачала головой Мотя и продолжила. — Со всеми малышами были мамы. Их типа переводят оттуда вместе. А Серегу привезли одного. Ни медсестры, ни санитарки, тем более, не знают подробностей. Ну типа где мама, почему не с малышом, когда выпишут, с чем лежит. Ну… типа понятно, что кто-то знает, но… не суть короче. Так вот, Серега лежал один. Я детей не кормила, не положено. И брать на руки, тем более. Просто разносила подписанные бутылки по палатам. Потом собирала пустые. И так восемь раз в сутки. Ну не все сутки, но типа того. Так вот, кормят детей раз в три часа. И даже если он захочет раньше — не важно. Еда положена четко раз в три часа и ровно столько миллилитров, сколько выписал врач. Серега был голодный всегда. Ему не хватало сначала пятьдесят, потом семьдесят. Короче, все хихикали, что вечно голодный, что набирает хорошо и все такое. А он… орал дурниной по часу, а то и по полтора и никто его не утешал. Просто орал и орал на весь коридор. Потом приходила медсестра, совала ему в рот бутылку, держала на руках минуту пока он не рыгнет — и обратно в люльку. Спать. Он спал два часа и опять орал. И так каждый день, восемь раз в день. А его… просто его некогда брать на руки. Некому. И он же не виноват, что один.

— А тебе, значит, жалко стало? — спросил Роман.

Серега уже почти не шевелил челюстью, снова провалился в сон и теперь только иногда делал пару глотков, будто проверял, не заберут ли бутылку.

— Не сразу, — Мотя вытерла щеки от слез. — Я подслушала… Ну в сестринской я не терлась обычно, как бы разные вещи это… но, в общем, услышала, что Серегу будут увозить. А я к тому моменту уже давно к нему по ночам в свою смену ходила… В ПИТе ночами не сидела медсестра почти никогда, так… приходила на купания и на кормления, и днем сидела иногда, да и то не постоянно. В общем, я стала к нему ходить, и… вот…

— А ты уверена, что его бы забрали именно в приют?

— А куда? Я слышала, что к нему приходила работница какая-то… сотрудница чего-то там… Все стали поговаривать о приюте. Да все были в этом уверены! Не первый такой малыш. В общем. Я не знаю, о чем я думала. Сегодня утром пришла на работу, а там суета. Серегу осмотрели и сказали что всë — к выписке готов. Искали в чем его отдать, одежды при нем не было. Санитарка одна, Миль Иванна связала носки ему, и вот он лежал в этих носках… Блин… Вот знаете, иногда заходила ночью, а Серега лежит один. И от соседней люльки синий свет ультрафиолетовой лампы… Он лежит и смотрит на этот синий свет, как будто понимает, что один. В носках этих огромных и в подгузнике… Я не знаю, что на меня нашло! Я вообще не думала сегодня! Его просто выкатили вместе с люлькой и он лежал практически в коридоре. Опять никому нафиг не нужный! А я везла тележку со смесью в молочную комнату. Порошок и чистые бутылки, простерилизованные. Обычно, в молочной комнате всегда есть медсестра, она никогда не уходит. Весь день там. Но когда я пришла туда, там никого не оказалось, она оставила записку, что спустилась в буфет и вернется через пять минут. А потом мне пришло от нее сообщение, чтобы я подписала бутылки, что она типа не успевает. И я… просто… взяла сумку. Взяла несколько бутылок, несколько сосок, по дороге стащила пару пеленок. В ПИТе были дешевые подгузники для отказников. И чьи-то салфетки. Я просто скинула все это в сумку, взяла люльку и… меня никто не остановил, понимаете? А потом я вошла в лифт… и там были вы! И я испугалась. Я… Господи, что я натворила…

Мотя закрыла лицо руками. Только теперь, пересказав все с самого начала, она поняла, какую ужасную глупость совершила. Как было дико и неправильно то, что произошло, и какие последствия могут ждать ее и больницу.

— А если, — начал Роман сухим, безразличным тоном и Мотя отчего-то похолодела, будто предчувствуя что-то страшное. — У этого малыша есть родители?

Она ахнула, впервые задумавшись, что все, что слышала раньше, только пустые слухи.

— Если его мама в больнице? Например…

— …например, с осложнениями после родов, — продолжила шепотом Мотя.

— Если у него… ну предположим, есть семья? И он должен был к ним отправиться? — продолжал Роман, ковыряя и без того кровоточащую рану.

— …а я отсрочила момент их встречи! — прошептала Мотя совсем потеряв контроль, над собственными слезами. Они катились по лицу, даже без ее всхлипов и рыданий, будто их уже ничто и никогда не остановит. Глаза покраснели, а губы, словно обветренные, потрескались от частого дыхания.

Роман смотрел на это перепуганное, бледное лицо и дрожащую руку, все еще сжимающую бутылку, и кусал изнутри щеку.

Вот он, момент абсолютных отчаяния и раскаяния.

— Я не хотела, — безжизненно прошептала Мотя. — Я не хотела, но… он был один. Он столько времени был один! Ему уже… ему больше месяца. Он малыш совсем… он лежал там… день и ночь… его даже не брали на… на… на руки, — и она снова стала рыдать.

Бутылочка выскользнула из Серегиного рта и он икнул.

Раз.

Второй.

Третий.

А потом громкие икания заполнили тишину в машине, даже Мотя стихла, слушая эти судорожные вздохи.

— Боже мой… я же ничего о детях не знаю… Какая я дура! Меня… накажут!

— О да, — кивнул Роман.

— Посадят!

— Всенепременно!

— Я должна буду… отвечать… я…

— За все отвечать! — подтвердил он и Мотя перевела на него взгляд, понимая, что над ней просто насмехаются.

— Я не могу… просто принести его обратно. Ваши предположения ничего не значат! А что если он отправится в приют? Если нет никакой семьи!?

— А что в таком случае ему дашь ты? — с интересом спросил Роман, удерживая Серегу вертикально. Зефирные щеки, облитые молоком, лежали теперь на туго сложенной пеленке, а глаза от этого будто сощурились, как у крошки-азиата.

— Я… буду заботиться… деньги — не главное!

— Правда? — Роман очень холодно усмехнулся.

— Вы, конечно, можете считать иначе, — голос Моти окреп и даже стал холодным, решительным. — Но для ребенка деньги не важнее одиночества! Я никогда не одобряла тех, кто в нищете заводит по пять детей… но уж точно безработная недосанитарка без образования лучше, чем приют и голодные истерики!

— Напомни, а на что ты купишь ему смесь, если записалась в безработные? — поглумился Роман и отдал-таки Серегу Моте.

Она тут же вцепилась в младенца, будто его уже забирали соцслужбы и увозили в приют.

— Я найду работу!

— А кто посидит с ним?

— Я… что-то придумаю. У меня есть друзья!

— Ты — преступница!

— А вы меня удерживаете без моего согласия! Вы маньяк!

— Сказала мне воровка детей!

— Сказал мне вор людей!

Сережа крякнул, выпутал кулак и начал чмокать.

— Этот ребенок снова голоден! — воскликнула Мотя, и нахмурилась. — Хотя ты явно недоедал по этим их нормам! Дайте сюда его бутылку! И выпустите меня! Если сюда приедет полиция, я сама справлюсь!

Мотя набралась решимости и окончательно успокоилась.

— У тебя раздвоение личности? — усмехнулся Роман, протягивая бутылку.

— Нет. Просто нечего толочь воду в ступе, так бабушка говорила! Проблемы нужно решать по мере их поступления! Я уже совершила эту ошибку. Если родители у ребенка есть… ну хорошо! Они его заберут. Если нет, то… я буду драться!

— С работницей соцслужбы? Билеты на шоу в продаже есть? Я бы посмотрел!

И Роман широко улыбнулся.

— Ты безумно смешная, Мотя, — он покачал головой. — Даже жаль тебя ронять с небес на землю.

— Ронять? — она снова растерялась.

Несколько часов нервного напряжения, явно привели к расстройству, и Мотя никак не могла понять: растеряна она или полна решимости.

— У ребенка есть семья. По крайней мере, отец. А еще соцработник, который должен был его сегодня забрать.

— Но если есть отец… зачем соцработник… — растерялась Мотя и уже сама икнула.

— Потому что его отец о нем позаботиться не может.

— А мать?…

— А матери у него нет.

— Так он… и правда в приют?

— Увы. Давай решим все по-хорошему.

— Это вы? — тихо-тихо прошептала она. Ее сердце замерло, уже отчаявшись когда-либо забиться снова. Даже руки стали подрагивать, а бутылка забилась у Сереги во рту так, что он нахмурился и зарычал.

И ей почему-то стало страшно, что это может быть он. Ей страшно не хотелось слышать его «Да», но оно практически висело в воздухе.

Пятая. О робкой надежде

Роман перевел на Мотю взгляд. Он смотрел внимательно и долго, за это время она успела десять раз про себя сказать: «Вот сейчас…!»

Она ждала, что он скажет «да». Настолько в этом уверенная, что, когда Роман покачал головой, шумно выдохнула.

— Значит, вы точно знаете, что… в приют, — в голосе Моти послышалась прежняя решительность.

— Да, его официальный родственник лично займется поиском новой семьи, где его полюбят.

— Нет… — покачала головой Мотя и упрямо поджала губы. — Его уже любят! Вы должны мне помочь.

Она говорила уверенно, и даже чуть склонилась к Роману, который удивленно на нее посмотрел.

Моте казалось, что все до смешного просто! Есть она и есть ребенок, и есть этот, явно не бедный, человек. Ну что ему стоит дом построить (как говорила Мотина бабушка). Что ему стоит помочь паре несчастных людей?

Выход вот он рядом — руку протяни и все будут счастливы. Все так решаемо, а этот противный Роман Юрьевич все равно качает головой. Ну как так-то?

— С чего это? — усмехнулся он и Мотя разочарованно опустила голову.

— Вы знаете ситуацию! Не бросите же вы Серегу! — воскликнула она.

Мотя мучительно искала за что зацепиться. Она умела быть назойливой, пробивной. Умела добиваться своего, и не стеснялась при этом просить о помощи. Как любая девочка недавно оторвавшаяся от родного дома и еще не вполне понимающая, что не везде твою задницу прикроет любящий родитель, Мотя не видела жестокости большого мира.

И не понимала, что не каждый готов протягивать нуждающемуся руку.

И Роман ясно видел этот налет откровенной розовой наивности на хорошеньком лице юной альтруистки. В его взгляде уже была жалость, а не насмешка, он по-доброму завидовал этой вере в человечество, но даже и не думал как-то взращивать эту веру и дальше.

— Девушка, — поморщился Роман. Он помнил, что ее зовут как-то странно, но не помнил как именно. — Всех спасти невозможно. Таких детей, как Серега, сотни! И все они столь очаровательны, сколь несчастны.

— Нет! Нет!

— Детей бросают каждый день.

— Пусть так!.. Но Серега…

— Прямо сейчас кто-то бросает своего ребенка и уходит из роддома с чистой совестью и легким сердцем!

— Нет!

— Ты наивна.

— Нет же!

— Сними уже свои розовые очки. Ты — девочка, которая хочет поиграть в дочки-матери.

— А вы один из тех мальчиков, что ни во что не верит и играет в войну…

Шепнула Мотя и Роману оказалось нечего ответить. Не столько от того, что она права, сколько от того, что более уверенного тона у него бы не вышло.

Только вот и для такого, как Серега, жизнь — это война. И никакая девочка с розовыми волосами его не спасет.

— Помогите мне, — не унималась Мотя. — Даже если вы не верите, что что-то можно исправить.

— Чем же?

— Я… не хочу, чтобы меня поймали…

Мотя чувствовала себя шпионкой, оказавшейся на вражеской территории в одиночку.

Роман знает родителей Сереги.

Роман… может спасти ее или все испортить.

— Почему ты думаешь, что меня это волнует? И почему ты мне доверяешь? Я же маньяк, — Роман не сдержал улыбку, но пальцы его как-то нервно дрогнули.

— Маньяк маньякА видит издалека…

— Чем по твоему тебе можно помочь? Спрятать тебя? С этим… младенцем? Стать соучастником?

— Да, — просто кивнула Мотя.

— Ты ненормальная?

— Допустим.

— Ты борешься с ветряной мельницей.

— Да.

— Ты меня не знаешь!

— Не знаю.

— Ты разочаруешься в этой затее уже к утру.

— Проверим? До утра! — шепнула Мотя, потеряв голос от отчаяния. Она почти попрощалась со своей робкой нервной надеждой.

— До утра, — кивнул Роман, — Потом ты признаешь, что это все полная чушь и я помогу тебе вернуть все как было.

Шестая. Два плюс один

Мотя мечтала об одном — остаться наедине с собой, Серегой и телефоном. Эти качели от «это теперь мой ребенок» до «у него есть семья» и обратно к «это мое — никому не отдам» — вытянули все силы. И, наверное, у каждого случался момент, когда он уже сделал выбор, но все еще не знает, насколько он верен, а дороги назад уже нет.

Это липкое, пробирающее до самых косточек чувство страха не перед свершившимся фактом, а перед чертовой неизвестностью.

Моте было жизненно необходимо разобраться в этой каше, что она заварила и взять передышку, чтобы неизвестность стала чуть более определенной.

Потому, когда машина Романа остановилась напротив дешевого отеля «Ромашка» — первое, что пришло на ум Моте — она была рада попрощаться.

— Я помогу, — зачем-то сказал Роман, после пары секунд напряженного молчания, которое повисло в воздухе вместо стандартных «До свидания, всего хорошего».

— До свидания, — тихо произнесла Мотя, — Гена.

Гена кивнул, глядя в зеркало заднего вида.

Мотя перехватила поудобнее Серегу, Роман взял ее спортивную сумку и они пошли к «Ромашке».

— Номер на двоих? — улыбнулась девушка на ресепшене. — И… детская кроватка?

— На одного, — ответил Роман и посмотрел на Мотю, будто ждал, что она струсит и сдастся.

— На одного, — кивнула Мотя.

Девушка стала регистрировать номер на имя Романа. Моте все еще казалось, что за ней следят и ее имя всюду пытаются «пробить». Она нервно притопывала ногой и девушка-администратор уже с интересом поглядывала на новых постояльцев.

— И кроватку? — снова уточнила она у Романа, будто Моти тут совсем нет.

— А есть?

— Есть, — она расплылась в улыбке, будто ужасно гордилась такой роскошью, а кроватка делала отель самым фешенебельным местом города.

Роман восторга не разделил и просто коротко кивнул, зато девушка-администратор принялась активно строить глазки и что-то рассказывать про типы номеров и преимущества окон во двор.

Моте захотелось закатить глаза и громко фыркнуть.

Ну да.

Благородный горе-папаша в костюмчике за тысячу долларов снимает номер в… «Ромашке» на одного, а значит его вечерок свободен? Так подумала эта девчонка? Хотелось крикнуть: «Ау! Я еще здесь!». Мотя прямо-таки горела от чувства, что она тут мать семейства и на ее территорию посягают какие-то там администраторши.

И не из теплых чувств к «папаше», а потому что два плюс один — по определению семья! Это же… очевидно, нет? Ну кем еще могут являться друг другу мужчина, девушка и ребенок?

— Окна во двор, пожалуйста, — рыкнула Мотя и посмотрела на Романа с хищной улыбкой. Мол, давай, плати, «дорогой», за наш комфорт.

— Конечно, а…

— И это тоже давайте, — даже не дослушав, на что соглашается, кивнула Мотя, не отрывая «влюбленного» взгляда от Романа.

— Спасибо, — сквозь зубы улыбнулась она.

Она не могла объяснить до конца свою вредность, но никто не говорил: «Остановись», и можно было с чистой совестью продолжать.

«Сам виноват! Нечего при живой-то жене флиртовать со всякими! Ну и вынь да положь, как говорит бабуля, сыну лучший номер!»

Девушка-администратор дежурно улыбнулась и выдала ключ от номера, заламинированную карту с ближайшими кафе и заправками и буклет хаммама, расположенного на первом этаже.

Роман же сдержанно и без особого интереса кивнул и повернулся к Моте.

— Провожу, — коротко сообщил он и пошел к лестнице.

— Конечно, дорогой, — улыбнулась она и кивнула администратору, намекая, что ловить тут вообще нечего.

Номер на втором этаже. Самый простой, даже убогий. Тяжелые, на вид пыльные шторы. Бумажные обои, узкая кровать, немного застоявшийся запах. Все одноразовое и дешевое.

Следом зашли два мужичка в грязных серых комбинезонах, занесли деревянную кроватку.

— Хорошего отдыха, — буркнули они и вышли.

А Мотя почувствовала себя, на удивление, безопасно.

Это было впервые за день, когда до спокойствия рукой подать, вот сейчас выйдет Роман Юрьевич — и будет совсем хорошо. Наверное.

— И что это было? — рассмеялся Роман, стоило им остаться наедине.

— Ну это… следы заметала! — пожала плечами Мотя. — Ну теперь точно решат, что вы жену с ребенком так… отселили.

— Ты же понимаешь, как это глупо?

— Я думаю о безопасности! — как ребенку, медленно проговорила Мотя.

— Надо было думать о ней пару часов назад, когда крала ребенка, балда, — вздохнул Роман и покровительственно постучал ладонью по Мотиной макушке.

— Вас не спросила, — она дернулась, высвобождаясь, и сделала шаг от Романа. — Спасибо, что подвезли… и оплатили номер. Мы вам обязаны. Надеюсь, больше не увидимся, — протараторила Мотя.

— Тебя хватятся и найдут, не сомневайся, — усмехнулся он, пересек комнату и раздвинул шторы.

— Я что-нибудь придумаю…

Моте тут же захотелось шторы задвинуть.

Всюду шпионы, а у стен есть уши, не иначе!

— Вы меня сдадите, да? — шепнула она, устраивая Серегу в кроватке. Он недовольно кряхтел, но просыпаться не спешил.

— Я уверен, что ты испугаешься и сама сдашься. Я оставлю тебе номер телефона. Когда поймешь, что совершила глупость — звони.

— А если не позвоню?

— Даже если я тебя не сдам, догадаться будет не трудно. И найти тоже. Ты, блин, ребенка похитила! Сними уже свои розовые очки…

Мотя села на край кровати и посмотрела на Романа, который так и стоял, глядя в окно на отвратительный вид заднего двора отеля.

Он был таким важным в своем дорогом костюме, что Мотя снова задумалась, сколько же ему лет? Тридцать пять? Нет… наверное, что-то вроде тридцати семи. Для сорока — молод. Интересно, чем занимается? Если бы не костюм и личный водитель — сказала бы, что программист. Ну такой весь современный, с щетиной, умными глазами. Он наверняка смотрит все эти современные блокбастеры и знает кучу странных музыкальных групп. Только вот костюм и водитель… Но на владельца жирного бизнеса не похож. Не хватает мощи, что ли. Слишком уж он такой… подтянутый. Он мог бы ворочать каким-то интересным современным стартапом, только не в российских реалиях.

Мотя назвала и возраст, и профессию «загадочными» и подумала, что при иных обстоятельствах уже бы вовсю флиртовала. Это же была настоящая мечта — молодой красавец в костюме, да еще и с личным водителем!

Роман ждал ответа. Или просто стоял и тянул для чего-то время?

— Я… разберусь, спасибо, — спокойно ответила Мотя.

Она ненавидела сдавать назад и менять решения.

Каким бы легким не был ее характер, как легко бы она ни ввязывалась в глупейшие авантюры, менее всего она любила бросать начатое.

А еще ей была жизненно необходима сейчас тишина. И гугл. И «звонок другу».

Роман кивнул и просто вышел. Его спина скрылась в дверном проеме, а в воздухе повис аромат его парфюма. Мотя сидела с минуту, дыша этим запахом, и думала, что вот, теперь, получила то, что хотела. Ей даже оплатили номер в этом отеле, и до утра она одна (почти).

— Твою мать! — вздохнула Мотя.

Город засыпает, просыпается Серега.

Смеси и исподнего для несчастного человека по минимуму. День мы продержались… теперь бы ночь простоять!

— Держитесь, Сергей Ленский… будем думать! — вздохнула Мотя, обращаясь к Сереге, который уже начал покрикивать, делая равные выжидательные интервалы.

Седьмая. Проваленный квест!

Мотя стояла над младенцем и думала, что делать дальше.

— Значит… подгузник. Я правильно понимаю? — вздохнула она и уперла руки в бока.

Если с полупустым исподним она в машине справилась (и то с помощью Романа), то тут ее ждала полноценная бомба.

Серега признаков беспокойства не проявлял — просто лежал и смотрел в потолок. Его в целом все устраивало, но пятой точкой Мотя чуяла, что так больше продолжаться не может.

Пока Серега спал она этой проблемой не занималась, и даже стало казаться, что материнство — это супер-легко и просто. Она помыла голову, красиво высушила феном волосы, переоделась из формы в обычную одежду, рухнула сама на кровать, чтобы начать уже «думать», и тут БАХ — Серега подкинул дровишек в костер. Пришло время мыть ему задницу.

Нет, в теории все понятно, Мотя много раз видела, как это делают.

Освободила мальца от подгузника, взяла одной рукой, открыла кран, сунула грязную задницу под воду. Намылила. Смыла пену. Вытерла. Вуаля! Пациент чист и доволен.

На практике же выяснилось, что даже подступиться к ребенку непонятно как. Ну вот на руки она его взяла, ага, а дальше?

Как его вообще одной рукой удержать?…

Мотя осторожно сняла с Сереги подгузник и на вытянутых руках отнесла парня в ванну. Там встал новый вопрос: какой рукой настраивать температуру воды если обе заняты? Третьей? Как взять ребенка так, чтобы не запачкаться самой? Или матери о таком не думают?

— Может, это приходит вместе с молоком и материнским инстинктом? — спросила Мотя у Сереги, а он даже не удосужился посмотреть на собеседницу приличия ради.

Истина! Нет более безразличного лица, чем лицо ребенка, которому собираются мыть задницу.

Он был крайне доволен своим положением, только иногда вздыхал, мол… ну мой уже, женщина! Я как бы обосран, ты не видишь что ли? Алло! Ау!

Мотя вздохнула, неловко перехватила «пациента» и локтем открыла воду.

— Невозможно… как? Как они это делают? — бормотала она.

Серега насторожился.

— Тш… только не рыдай! Я научусь, обещаю.

Она сделала это! Взяла мальца одной рукой и стала быстро-быстро проверять воду. Тело балансировало в воздухе неуверенно, будто стоит кому-то из них двоих замешкаться и неминуемо падение.

— Так… норм?

Младенец не ответил.

Мотя сунула задницу Сереги под воду и потянулась к мылу, надеясь, что ничего страшного не случится, если оно будет обычным, а детское — это все маркетинг. Миссия казалась почти выполненной.

— Да?

Серега продолжал спокойно ждать.

Он вцепился в край раковины, его ноги оказались удобно устроены в ней и, в целом, можно было даже отпустить человека самостоятельно кайфожорить в личном джакузи.

— Да это не так и трудно! — улыбнулась Мотя, выключила воду и…

— Ы-ы-ы-ы-ы…

А вот быть мокрым Сереге не понравилось.

— Ой… а чем вытирать тебя?

И вот тут началась настоящая суета!

Мотя достала мокрого Серегу и тут же пожалела, потому что нужно было оставить его в раковине и искать полотенце. Попыталась вернуть, но он теперь недовольно «бил копытами», а остывшая раковина его просто пугала. Полотенец в паршивом отеле не оказалось.

Мотя плюнула на все и завернула Серегу в полы собственной кофты. Малец еще дважды всхлипнул и успокоился.

Мотя выдохнула.

Мотя взял подгузник, оставшийся на кровати.

Мотя бросила его в унитаз.

Мотя нажала на слив.

— Твою МАТЬ! — взвыла Мотя, когда вода стала подниматься вверх, вместо того, чтобы уходить вниз.

— Какая же ты ДУРА!

* * *

— Ну вы чем думали, девушка, Ну кто ПОДГУЗНИКИ в унитаз бросает!? — орала дама крайне неинтеллигентного вида, глубоко затягиваясь вонючей сигаретой. — Ну я в шоке с этого зоопарка!

— Нет, ну я такого еще не видел! Да успокойте вы ребенка уже! — покачал головой плюгавый мужичок — супруг неинтеллигентной дамы.

— Штраф! И оплата сантехника! — нелюбезно фыркнула девушка-администратор. — И выселение! Как вам это вообще в голову пришло?

— Я… растерялась… Я…

— Оплатите счет, пожалуйста! И за испорченное покрывало! И постельное! И телевизор! — администратор окинула Мотю презрительным взглядом и вошла в номер, где царил настоящий хаос.

Воду, которая выливалась из унитаза Мотя ловила покрывалом, пока в кроватке мирно спал Серега. Без подгузника.

Мотя делала свои дела — Серега свои.

Когда прибежали жильцы с первого этажа, у которых вода полилась по стене комнаты (спасибо старые добрые «кабины» в ванных) Мотя уже места себе не находила!

Следом прибежал администратор. Потом соседи справа, слева (ну чисто суеты ради). Тут же оказался охранник, который по совместительству сантехник.

Казалось, что даже прохожие и люди из соседних домов бегут посмотреть на «чудо-девушку с ребенком».

Засорила. Унитаз. Подгузником.

— Ну чем вы думали!? — в очередной раз воскликнул кто-то, а Мотя вздохнула:

— Мне бы это… раковину. Снова нужно помыть ребенка…

Серега внимательно смотрел на окружающих и молчал, а окружающие опять всполошились. Никакого милосердия, никакой жалости к молодой мамочке.

— Вот! Смотрите, что устроила! — услышала Мотя и обернулась на администратора.

Она хотела уже возмутиться, что вообще-то уже довольно наслушалась, но осеклась. Роман Юрьевич усталый и сонный в спортивном, а не брючном костюме стоял рядом с администратором и смотрел прямо на Мотю.

И молчал. В этом хаосе он казался самым адекватным, словно пришел спасать, а не топить.

— Я… — начала она.

— Поехали, горе луковое, — вздохнул он и кивнул на дверь номера, в котором орудовал сантехник.

Весь спектакль разворачивался прямо в коридоре, и стоило Моте скрыться, как постояльцы столпились у двери.

— Господа, давайте по номерам! — велел Роман. — Нечего тут пялиться.

— Да-да, заберите ее! — невпопад вякнула неинтеллигентная дама. — Она тут такое устроила!

— И счет! — напомнила администратор. — За унитаз, сантехника, покрывало, постельное, кроватку, телевизор…

Казалось еще полчаса и список увеличится в три раза.

— А телевизор как? — удивился Роман.

Спрашивал он Мотю, но ответила ему администратор.

— Вода попала и он сгорел, — девушка подбоченилась и сложила губы уточкой.

Телевизор был уже вымогательством! Но Мотя была не в том положении, чтобы спорить.

— Я отдам… — тихо произнесла она, обращаясь к Роману, и шмыгнула носом.

— Разберемся, — пробормотал он. — Идемте, — не сказал, а буквально велел он девушке-администратору и пошел на выход. — Жду в машине, — а это уже Моте.

— Ему сейчас про меня такого наговорят… — сообщила Мотя Сереге.

Серега же зевнул и причмокнул. Он вообще не парился на тему унитаза. Он был сыт, доволен жизнью и больше его ничего не интересовало.

Восьмая. Жилищно-коммунальная!

Роман — это тип с заднего сиденья. И никак иначе. Роман — тот, кто носит костюм за тысячу баксов. У Романа часы и запонки. У Романа строгое решительное лицо.

Роман же сидящий за рулем и одетый в серые спортивки и худи был будто другим человеком. Он стал моложе лет на пять-семь и проще на пару строчек Forbs. На его руке не болтались часы, его лицо было усталым и каким-то пустым, как у человека ушедшего глубоко в свои мысли. Оказалось, что он не брит и немного помят и, даже если так было и раньше, Мотя этого не замечала. За несколько часов он будто изменился до неузнаваемости и с таким Романом было уютнее, чем с предыдущим.

Только вот он молчал.

И, кажется, был не совсем доволен происходящим.

А все равно спокойно, как с прирученным львом, которого можно смело дергать за усы.

— Простите, я сделала это машинально, совсем не подумала. Растерялась…

— Тебя прислала моя мать? Она заставила разыграть все это? — он остановил машину на красный сигнал светофора и чуть наклонился вперед, поглядывая наверх в ожидании зеленого.

— Что? Какая мать и что разыгрывать?

Роман молчал, а Мотя лихорадочно припоминала, что и кто ее просил делать. Нет уж, у кого-то тут точно паранойя и это не Мотя.

— Неожиданно… да? — хмыкнул Роман.

Сигнал сменился, машина тронулась с места.

— Что неожиданно?

— Ну как же. Ты прыгаешь в мою машину. Ты заставляешь меня тебе помогать. Теперь вот тебя выгнали из отеля по совершенно невразумительной идиотской причине!

— Высадите нас! — мигом выпалила Мотя, понимая что ее подозревают в самом худшем. — Ну же! Вы за кого меня принимаете?

— Никуда высаживать на ночь глядя я тебя не буду, — устало отрезал Роман и прибавил газу. — Поедешь ко мне, утром поговорим.

— Вы сами себе противоречите. То подозреваете, то…

— А тебе что, есть куда пойти?

— Нет, — призналась Мотя и уставилась на собственные ногти, понимая, что сейчас вообще не боится остаться на улице.

Потому что не верит, что Роман ее оставит.

— Предположим, что все это череда глупых совпадений, — продолжил он. — Почему ты доверилась мне? Я же сразу дал понять, что…

— Потому что я глупая! — перебила она. — И доверчивая. И болтливая. Ясно?

Мотя надулась и уставилась в окно.

— Я вечно все делаю как попало и через одно место, и, как бабуля говорит, воду в жо… ну не суть. И потому что… а какой был выбор? Да, вы поняли, что я украла Серегу, ну и что дальше? Как бы все это уже поняли! Мне показалось, что вы меня не сдадите. Не знаю, почему. Вы как будто бы добрый.

— Это не так, — отрезал он.

— Тогда вы бы меня высадили, когда я попросила.

— Не высадил бы.

— Почему?

— Потому.

Мотя закатила глаза. Как человек болтливый и открытый, она терпеть не могла любого рода таинственность и недомолвки. В ее понимании — это все лишний пафос ради пафоса и не более того!

— И что дальше? В чем вы меня подозреваете?

— Не важно.

— При чем тут ваша мать?

— Не. Важно.

— Ар! — он бесил страшно! И Мотя прямо-таки тряслась от нетерпения и интереса.

Она относилась к тем людям, кто заглядывает на последнюю страницу книги, чтобы узнать будет ли хеппи энд. Она всегда искала спойлеры к сериалам и читала краткие содержания, а после с интересом бралась смотреть все целиком. И теперь, Мотя смотрела на профиль Романа, очерченный огнями ночного города, и думала о том, как бы влезть в его черепушку и все там раскопать.

Но Роман черепушку открывать отказывался и продолжал вести машину в молчании. Зараза.

— Куда вы меня везете?

— Страшно?

— Если честно, теперь мне уже ничего не страшно… — перевела дух Мотя и заглянула в свой кулек, который, совершенно не соблюдая технику безопасности держала без всякого автокресла.

Она задумалась об этом, когда садилась рядом с Романом, но он уже отъехал и говорить: «Подождите! Подождите!» она не решилась.

Серега спал на ее руках так спокойно, как казалось вообще никогда еще не спал.

Всякий раз, когда Мотя его видела раньше, он надрывался от криков и выглядел ужасно несчастным. Теперь же словно расслабился и разомлел. Его рот был приоткрыт, ресницы даже не подрагивали. Иногда из груди вырывались жирные вздохи сожаления, потому что вся смесь, какая была при Моте, оказалась уничтожена. А это ведь был запас до утра…

— Чем кормить его будешь? — спросил Роман и кивнул на сумку Моти, которая валялась на заднем сиденье машины.

— Не знаю… Нужно в магазин. У меня и подгузников нет…

И снова было очевидно, что покупать все это Роману.

— Я отдам! — пискнула Мотя, а Роман сокрушенно покачал головой.

«Алло! Иди до конца!» — велела она себе и вздернула нос.

— Почти приехали, — зачем-то сообщил он.

Машина ехала из района с домами «среднего ценового сегмента» в дома «экстра-супер-люкс».

Тут тоже были стеклянные высотки, но если в районе Моти на двадцать семь метров приходилось девять этажей, то тут сколько? Пять? На улицу выходили не балконы с двойными панорамными стеклопакетами, а целые стеклянные стены. Подъезды были самыми настоящими парадными. Шлагбаум скрывал от мира полноценный микрорайон, будто бы даже отдельный маленький городок. Не просто «Шестерочку» на первом этаже и хилую спортивную площадку.

— Это же просто Сан Марино посреди Италии, — ахнула Мотя.

— Почему не Монако посреди Франции? — усмехнулся Роман.

— Потому что, — пожала плечами Мотя и даже не стала продолжать.

Она смотрела в окно, забыв на секунду о кряхтящем Сереге, и мысленно рисовала себе картинку, в которой живет в таком жилом комплексе и у нее вот такая красивая машина с водителем, а Серега гуляет по вот такой аллее в крутом комбезе, более брендовом, чем весь Мотин гардероб.

— А смесь? А подгузники? — всполошилась Мотя, когда машина свернула к подземной парковке.

— Мы все это закажем — нечего ходить по магазинам на ночь глядя. В конце концов, я уверен, что к утру ты сдашься сама и сдашь этого ребенка в приют. Много вещей нам не понадобится.

— Вы в меня не верите?

— О, не то слово.

Мотя уже ожидала очередной пикировки, но ее не случилось. Роман припарковался, без лишних приглашений открыл дверцу машины и вышел.

— Ну? — поторопил он.

— Да… да, — кивнула Мотя.

Она страшно захотела написать подруге, где находится на случай ядерной войны, но поняла, что понятия не имеет, как это место называется. Какой-нибудь ЖК «Новый рассвет» или «Старый закат».

— Ты идешь или как? — спросил Роман, строго глядя на Мотю, будто на двоечницу в день родительского собрания.

— Куда, — и Мотя, наконец, осознала, что ей придется ночевать в доме незнакомого мужчины.

Ночевать!

Глупо было сразу не понять всей двусмысленности ситуации, но почему-то куда больше волновало то, что закончилась история с отелем, хоть и средствами Романа. А теперь еще и это. Мало того, что рассчитываться нечем, так еще и…

«Да нет… ну он же не за этим меня сюда привез?» — Мотя покосилась на Романа, которому явно не терпелось уйти с парковки в свое логово.

«А что… ну мало ли… имеет право! Только я не такая...»

— Я могу просто оставить тебя тут и пойти домой, но в последний раз проявлю благородство… жду три секунды. Раз…

— Вы должны знать, что мне нечем вам отплатить за помощь…

— …два…

— И за смесь. И за подгузники…

— …три…

— И я делаю это ради Сереги! — супер-двусмысленная фраза не прошла мимо ушей Романа, он усмехнулся, но комментировать не стал.

— …я пошел.

И Роман развернулся на каблуках, оставив Мотю следить за его удаляющейся спиной.

Тут же, словно ей под кожу был магнит вшит, Мотя подорвалась, схватила сумку, покрепче прижала к себе Серегу и рванула следом. Ей вдруг показалось, что ее и правда оставят одну на парковке.

— Одумалась? — ухмыльнулся Роман и нажал кнопку лифта.

— Я… все еще не понимаю последствий того, что натворила и почему вы согласились мне помогать, но если вы меня подставите… или…

— Что? Побьешь меня? — он с коварной улыбкой вошел в лифт и Мотю снова дернуло следом, как привязанную.

— Нет! — из вредности ответила она. — Это слишком просто! Мне не пять лет!

— О, и как же ты меня накажешь? — Роман глумился, нагло улыбался и казался слишком довольным для человека, который только что утверждал, что Мотя с кем-то там в сговоре и вообще — все это одна большая подставная игра.

— О, я вас просто в покое не оставлю! Буду ходить до конца ваших дней и капать! — угрожающий шаг на Романа. — На! — еще шаг. — Мозги!

— Как… страшно! — покачал он головой из стороны в сторону и прикрыл глаза, будто чертовски устал от этого детского сада.

А Мотя разочарованно отвернулась.

Она хотела казаться чуть более серьезной и осознанной, такой, чтобы точно годиться ребенку в матери, а выходило, что всерьез-то ее как раз и не воспринимают.

Мотя подняла на Романа взгляд и поняла, что он на нее смотрит.

— Что?

— Ничего, — вздохнул он. — И не болтай особо, где находишься, а то как мы тогда будем тебя прятать.

Роман посмотрел Моте прямо в глаза и она нервно сглотнула. Ее не то, чтобы пугал этот взгляд, скорее ей казалось, что ее гипнотизируют. Как будто в самую душу заглянули и что-то самоуверенно ищут, как у себя дома.

— От кого, — глупо уточнила Мотя онемевшими от напряжения губами.

— Ну как же! Ты же буквально в национальном розыске! — очень серьезно заявил Роман и Мотя отрезвлено дернулась, а потом отвернулась.

— Хватит надо мной смеяться! Вы… ничего не понимаете!

— Давай на ты, я не такой уж и старик.

Спокойно отметил Роман и поманил Мотю за собой.

Девятая. Космических размеров дом

Мотя снова не закинула денег на телефон, каждый месяц одно и то же. И вот она, проблема современного человека… стоит только лишиться связи и ты ощущаешь себя безруким, слепым и глухим. Мотя была уверена, что подключится к вай-фаю, а та-ам!

Розыск! Кошмар! Все заголовки пестрят новостью о похищении ребенка.

Она даже рада была, что интернет отключен. А то сейчас на ватсап бы летели угрозы от коллег и начальства.

Звонки и СМС не доходили, но кто же ими пользуется в наше время? Мотя была уверена: ватсап! Разрывается именно он.

Возможно, это немного самонадеянно, но такая уж она, эта Мотя. Фантазия разыгралась достаточно, чтобы думать, будто под дверью ее съемной квартиры уже топчется пара-тройка групп захвата, а лучшие Шерлоки России уже ищут следы пропавшей воровки.

Еще в лифте она нашарила в кармане телефон и закусила губу.

— А у вас же есть вай-фай, да? — понимая всю глупость вопроса и заранее краснея, спросила она.

— Нет, я живу на чердаке, как летучая мышь, и у меня есть только почтовые голуби, — ответил Роман.

Он не смотрел на Мотю, но с интересом наблюдал за тем, как меняются цифры на табло, отсчитывая этажи.

Как только лифт добрался до первого этажа с минус второго, Мотя ахнула. Сквозь стеклянную кабину открывался вид, на какой-то просто великолепный холл, словно Роман жил прямо в торговом центре, а то и современном дворце. На каждом этаже широкий балкон прямо внутрь «подъезда» и двери с номерами квартир. И островки с зонами отдыха. И чуть ли не кофейни с булочными.

— Это что, отель?

— Ага, — невозмутимо ответил Роман.

— Да ладно…

— Не тупи. Это дом! — проворчал он.

Мотя во все глаза смотрела на великолепную мраморную отделку и заглядывала вниз, где уже еле-еле можно было разглядеть холл первого этажа.

— Вау…

Роман закатил глаза, будто испытывал испанский стыд. Его даже в первый раз так не впечатлила вся эта конструкция. Только показалось, что для элитного жилья многовато квартир с первого по десятый этаж. А вот чем выше — тем больше квадратных метров и меньше соседей.

Лифт остановился, двери открылись и Мотя нерешительно сделала шаг.

Она тут же подошла к перилам балкона и заглянув вниз, присвистнула.

— Идешь? Или тебе тут постелить?

— Ага… иду.

«Он блин кто? Шейх? Или шейхи еще круче живут?» — подумала Мотя, переложила поудобнее Серегу с одной отваливающейся руки на другую и пошла в квартиру.

И снова:

— Вау-у… это что, космический корабль?

Роману Юрьевичу восторги будто не льстили, он был скорее капельку раздражен.

Квартира была плоской и обтекаемой, как будто одна большая декорация к научной фантастике. Сейчас выедет робот, принесет тапки, поздоровается и предложит кибер-спагетти, под нано-соусом.

Вместо дивана была утопленная в пол ниша, телевизор на хитрой конструкции, свисающей с потолка. Книжные шкафы врезанные прямо в белые стены. Всюду какие-то стеклянные светящиеся панели, сверкающие чистотой поверхности, много света и свободного пространства.

Мотя тут же почувствовала, что они с Серегой в этих современных хоромах лишние, будто запачкают всю эту красоту.

— Немного конкретики, — объявил Роман и поскреб щетину.

Даже он тут казался слишком расслабленным и нестирильным, в этом костюме с капюшончиком и с этой лохматой головой.

— Все это на одну ночь! Завтра вас тут не будет. Шумы — минимизируем.

— А…

— Пакет с необходимыми вещами и кормежкой — на столе, — Роман кивнул в сторону белого кухонного острова, там лежал пакет с маркировкой детского магазина.

Из прихожей были видны вообще все комнаты, ввиду отсутствия стен, и Мотя тут же отвлеклась, принявшись смотреть по сторонам, как на экскурсии.

— Эй! — Роман пощелкал пальцами, привлекая внимание. — Малолетками я не интересуюсь, оплату натурой — не предлагать. На второй этаж — ни ногой!

— Тут есть второй этаж? — выдохнула Мотя, а Роман закатил глаза.

Ну а что? Сам пустил козу в огород.

У Моти руки чесались сделать красивую фотку на фоне этих шикарных окон в пол или на фоне этой сверкающей кухни.

— Фото из квартиры не выкладывать, по ящикам не лазить, по квартире не бродить.

— Как гостеприимно…

— Предложение с подъездом еще актуально! Ванна — там. Комната для вас — тут. Вопросы?

— Ну, во-первых!.. — начала Мотя, вспомнившая, что ее тут оскорбили и заподозрили в «этом».

— Ну, значит, у матросов нет вопросов, — не стал слушать Роман и как ни в чем не бывало махнул на Мотю рукой. — Я — спать. Подъем в шесть утра.

— А зачем…

— Будем избавляться.

— От кого?…

— От вас из моей жизни. Сладких снов, — улыбнулся он, развернулся и пошел в сторону лестницы, которая тут таки была, только очень хорошо скрытая в обилии белого при помощи стеклянных ступенек.

— Больно мне надо ходить на этот его второй этаж, — вспыхнула Мотя и пошла в отведенные ей хоромы.

Потом вспомнила, что забыла пакет.

Вернулась.

Скорчила рожу собственному отражению в кухонном окне.

И удалилась ждать шести утра.

Десятая. Про чайник, плиту и Матренины золотые руки

В пакетах оказался настоящий «походный набор» мамы и ребенка. Собрано, явно, или по списку из интернета, или при помощи опытного консультанта из магазина. Все практически одной фирмы, в единственном экземпляре. Объем самый маленький — на один-два раза. Разнообразие огромное — нашлось даже детское молочко для тела и масло после купания.

Мотю же интересовали смесь и подгузники, к которым заботливо предлагали салфетки и две бутылочки разного объема.

Серега все еще спал, то ли наелся впервые в жизни, то ли просто решил, что пора переходить на полноценную ночь.

Казалось бы впечатлений за день хоть отбавляй, а человек вымотался и дрыхнет прямо на кровати.

Мотя распеленала бедолагу (ей всегда казалось, что лежать гусеничкой не особенно удобно), сменила подгузник, радуясь, что ничего серьезного в нем не нашла и перевернула Серегу на живот (так медсестры делали). Серега причмокнул и продолжил спать, а Мотя пошла на охоту за кипяченой водой, прихватив с собой бутылочку и смесь.

Раньше Серега ел только из вялых желтых больничных сосок, теперь же ему предлагалась модная бутылка с каким-то зеленым клапаном внутри. Мотя даже обнаружила в коробочке инструкцию и узнала, что устройство это называется «антиколиковая бутылка», порадовалась, что до такого техника дошла и решила, что это очень круто.

Выйти из комнаты оказалось страшновато — вдруг там этот Роман со своими правилами и хмурым лицом?

Нет, он все еще казался спасителем и человеком с добрым сердцем, но уж больно подозрительно порой щурился и неприятно изъяснялся. По мнению Моти, не существовало злых и бессердечных, они просто таковыми активно прикидывались. И в Романе она видела чуть ли ни свой личный «проект модернизации человека», просто потому что была переполнена желанием менять мир к лучшему.

Моте было искренне интересно с чего это он выдумал, что ее к нему кто-то прислал. А еще она жуть как хотела узнать, чего это он с ней носится.

Администратор отеля, конечно, позвонила ему после дебоша, что Мотя устроила. Это логично. Но мог же и не ехать, верно? Ну позвонили, ну сообщили, ну и что? Спал бы дальше, раз так недоволен! Нет же! Приехал он спасать, да с таким недовольным видом.

Но Мотя все-таки радовалась, а ворчала исключительно притворно. Она уже жила со святой уверенностью, что Роман целиком и полностью «в теме» и никуда их в шесть утра не выставит!

А вот «оплаты натурой» она так сильно испугалась, так много о «ночи в доме незнакомца» нафантазировала, что, откровенно говоря, немного разочаровалась. Вот так сразу ее объявили непригодной для «этого»! Даже обидно немного. Малолетки его не интересуют! Видите ли. Не очень-то и хотелось!

Бормоча про себя разного рода возмущения, Мотя потопала на ультра-современную космическую кухню. Фасады сверкали глянцево и модно, техника вся беленькая без единой кнопочки на первый взгляд. А что тут, собственно… чайник?

Мотя обошла всю кухню трижды в поисках старого-доброго пластикового друга, но, увы, ничего похожего не нашла.

Имелась какая-то странная белая кофеварка. Что-то вроде мультиварки (не менее странной на вид). Белая варочная панель (это же она?). А вот чайника — не нашлось.

Мотя полезла шариться уже по шкафам. Ну вдруг этот любитель белого прячет всю разноцветную технику, чтобы глаза не мозолила и оставляет на виду только лучших из лучших, белых из белых!?

В шкафах и ящиках чистота. Как в больнице!

Все крупы по баночкам. Все так удобно, эргономично! Прям мечта!

Только вот проклятущего чайника нигде нет!

— Да что он, чай что ли не пьет!? — возмутилась Мотя вслух.

Скоро Серега заявит, что голоден и придется будить «Белоснежку», спрашивать, как добыть кипятка.

Мотя прикинула, что теоретически плита+кастрюля+вода=кипяток. Еще и бутылку можно заодно простерилизовать… Она полезла искать кастрюли, которые точно видела в одном из многочисленных шкафов. Нашлась, родимая! Мотя закинула туда разобранную бутылку и залила водой. Хоть что-то, теперь бы включить чудо-плиту.

— Понапокупают, блин!

Мотя стала тыкать кнопки, уже не стесняясь. У нее вообще-то ребенок! Некогда расшаркиваться.

Пик-пик-пик!

Плита недовольно пропикала, или довольно? Оно работает?

Мотя подняла кастрюлю и посмотрела на очерченный производителем круг.

Красным не горит…

Осторожно потрогала поверхность — холодная.

— Что за…

Цифры горят, пищит, шумит. Но не греет!

Мотя шумно выдохнула и снова окинула взглядом кухню. Ну неужели чайника все-таки нет!? Даже для бытовых нужд?

Мотя снова пошла рыться в шкафах, время поджимало.

Кухня была невозможно длинной и всюду все в коробках. Ну неужели и чайник еще не распакован? Он что, так и живет на одном кофеине?

Мотя пододвинула стул и полезла к верхним полкам. Нашла папку с гарантийными талонами, попыталась прочитать написанное от руки имя, но разобрала только «Роман Юрь… Лен...»

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍ — Как курица лапой… ха! И это еще про меня так говорили…

Нашла коробку с грилем, с мясорубкой. Целый отдел с красивыми бокалами разных мастей. Холодильник с вином, где зависла изучая бутылки.

— Все сухое… кислятина, — объявила она и потеряла к холодильнику интерес.

Так, мало помалу…

— Пожарная тревога! — произнес приятный женский голос. — Покиньте пожалуйста помещение! Пожарная тревога! Покиньте пожалуйста помещение! Отключаю электроснабжение. Через десять секунд посылаю сигнал службе чрезвычайных ситуаций! Внимание…

Мотя испуганно дернулась, свет погас, все стихло. И только теперь стало ясно, что:

а) сильно шумела вытяжка, а теперь перестала. И Мотя ее явно не включала.

б) пахло пластиком, который Мотя явно не жгла.

в) был слышен топот, явно не предвещающий ничего хорошего.

— Мотя! — прорычал Роман, залетая в кухню.

— Я тут! — крикнула она, вдохнула едкого дыма и кашляя и спрыгнула со стула и бросилась на голос.

— Твою мать! — снова зарычал Роман, когда Мотя влетела прямо в него. — Соня! Пожар устранен, возвращай электричество!

— Включаю электроснабжение, — ответила Соня и всюду снова загорелся свет.

Роман стоял посреди кухни и держал Мотю за плечи. Его пальцы так крепко впивались в кожу, будто он был намерен ее прорвать и выдернуть пару-тройку ненужных костей.

В кастрюльке догорала бутылочка с клапаном, плита мигала и пищала, вытяжка активно всасывала дым.

— Объясняйся!

— Я хотела вскипятить воды… А чайник не нашла!

— А это? — Роман кивнул на кофеварку с таким видом, будто это обычное дело кипятить в ней воду.

— Эм… мне кипяток нужен, а не кофе! Алло!

— Это чайник, алло! — скривился Роман.

— В смысле?

Мотя потрясла плечами и Роман убрал руки, а потом мельком глянул на них, будто на чужие. Он тяжело дышал и явно был в гневе.

Мотя подошла к столешнице и в упор уставилась на кофеварку. Сверху кнопка, снизу подставка под кружку. Сзади шнур. А воду куда?

— Проточный чайник, — пояснил Роман. — Сюда жмешь — отсюда водичка. Еще вопросы? Может презентацию устроить?

— Если честно… давай, — кивнула Мотя, шокированная таким изобретением. — А то на чайник капец не похоже…

— А ты на человека, нуждающегося в помощи, капец непохожа, — вздохнул Роман и упал на стул. — Просто… за какие, блин, грехи, ты свалилась на мою голову? Я не обижал старушек. Не отнимал у детей конфеты. Не воровал (в отличии от тебя).

— Я…

— Эй! — Роман поднял руку, останавливая Мотю. — Ну что? За что ты мне?

— Если позволишь…

— Не особенно хочется, но так и быть, — скривился он.

— Ты просто смотришь на все в негативном свете, — она присела на соседний стул и скромно сложила ручки на коленках. — Дети — это счастье.

— А ты тут причем. Ты — самое настоящее горе. Луковое.

— А вот плита была холодная, а потом… — не удержалась Мотя, мечтающая разгадать тайну чудо-плиты, а Роман устало уронил голову на сложенные руки.

— По хорошему, пора сдавать тебя в полицию, Матрена!

Одиннадцатая. С добрым утром!

— Ты выгонишь меня сейчас, или…

— Пошли, — мрачно вздохнул Роман и встал из-за стола.

Мотя кротко кивнула и встала, совершенно не радуясь тому, что сейчас могло произойти. Роман же подошел к варочной панели и с интересом покрутил в руках кастрюлю.

— Шустро… — сообщил он панели, а потом бросил кастрюлю в большой мусорный контейнер.

— Добавлю к списку долгов, — пискнула Мотя.

— Там уже на пожизненное рабство накопилось, — кивнул Роман. — Итак. Мотя — это индукционная варочная панель, индукционка — это Мотя. Знакомьтесь, дамы.

— Она не грела! Я не сумасшедшая! Я проверяла! — жалобно произнесла Мотя, но Роман только скептически сжал губы.

— Что она не грела? Воду?

— Нет. Палец!

— А ты из железа?

— Чего?

— Ну индукционка пальцы не греет. Фишечка у нее такая. А вот все, что способно магнититься — запросто. И очень очень быстро. Очень быстро!

— Я… поняла.

— Выпороть тебя мало! — строго заявил Роман.

— Но…

— Но я не увлекаюсь малолетками, — и злобненько так усмехнулся. А Мотя, которую снова щелкнули по носу, обиженно опустила взгляд. — Я ответил на твои вопросы? Могу идти спать?

— Да… Иди.

Мотя кивнула и отвернулась, потому что щеки пылали, как две конфорки обычной «человеческой» плиты.

Она будто бы уязвлена, но от этого стыдно, потому что это же все должно быть шуткой. Роман постоял за ее спиной еще пару мгновений, не больше, и за это время Мотю успело снова пробрать до косточек, как уже бывало за этот долгий-долгий день.

Ей было неуютно и в то же время до смешного кайфово, чувствовать какой этот человек всеобъемлюще и сумасшедше… огромный! Как здоровущий рояль, привлекающий все внимание к себе, даже в самой переполненной комнате.

Как только Роман удалился, Мотя выдохнула и передернула плечами, прогоняя мурашки.

— Я с малолетками не связываюсь, — передразнила она. — Фу! Сноб!

Не до конца уверенная в значении снова «сноб», Мотя посмотрела в сторону прихожей, где Роман скрылся, и подумала, что было бы крайне неловко быть сейчас услышанной.

— Соберись, Мотя! Нам еще решать нашу судьбу в шесть утра!

* * *

В шесть утра проснулся Серега, а Моте показалось, что она еще не смыкала глаз. Так оно в целом и было. Весь свой сонный лимит этот маленький человек исчерпал на время беготни и переездов с места на место, а как только оказался в тишине и безопасности, решил задать жару. Всю ночь он ныл, кряхтел, стонал и рыдал так горько, что примерно раз в полчаса Мотя думала, что пора вызывать скорую. И полицию заодно.

И вот — утро, контрольный выстрел, Серега звонко кричал, сучил ногами и прижимал к груди крошечные ручки. Мотя лежала рядом и чуть ли не минуту смотрела на него и думала, какой же он хорошенький, несмотря на все это.

— Может уже покормишь его? — а вот и Роман нарисовался. Как и обещал. В шесть утра.

— Ага, иду, — и Мотя вскочила с кровати, подхватила Серегу и помчалась первым делом его переодевать.

— Сделаешь смесь? Тридцать воды — ложка порошка, — как ни в чем не бывало попросила она, а Роман только вздернул бровь.

— Ты мать, не я.

— Ну я и не надеялась. Так, на всякий случай… — хохотнула Мотя, подмигнула Роману и прошла мимо. — С добрым утром, ми-ир! С добрым утром, Серега! — а потом замерла перед широким проемом, ведущим на кухню. — С добрым утром, хмурый добрый человек Роман! С добрым утром… неизвестный мужчина! С добрым утром неизвестная девушка!

За кухонным островом сидели двое: девушка с аккуратным темно-каштановым каре, и крупный бородатый мужчина с черными волосами, убранными в хвостик.

— Здрасьте, — холодно отреагировала девушка и продолжила пить кофе. Она будто и не удивилась ни Моте, ни Сереге, словно каждый день девушки выходили из гостевой спальни с детьми на руках.

— Яишенку? — спросил бородатый здоровяк и, к удивлению Моти, стал завязывать на отсутствующей талии фартук. — Пашот?

Он сверкнул глазами так, будто соблазнял Мотю на какое-то непристойное, но очень приятное действо.

— Да, — кивнула она машинально. — Спасибо. А смесь намесите? — на всякий случай предложила здоровяку, и он радостно кивнул.

— Не вопрос!

— Ты не обнаглела ли? — уточнил Роман, присоединяясь за островом к девушке с карэ.

Мотя пожала плечами, перехватила Серегу и удалилась без ответа. Успокаивало, что здоровяк ей на прощание подмигнул, а девушка с карэ хихикнула.

— Нина! — практически рявкнул Роман, и та подняла руки, как бы сдаваясь.

Размышляя над тем, кто кем кому приходится, Мотя пыталась отвлечься от того факта, что снова нужно мыть Сереге задницу. Она уже повторяла подвиг этой ночью и все, кажется, прошло успешно, но неуверенность еще осталась.

Казалось, что крепыш сделает одно ловкое движение и полетит ко всем чертям на пол, и никто его не удержит, только вот Серега словно все понимал и никаких особых движений не делал.

— Нина значит, — пробормотала Мотя. — Интерэ-э-эсно…

Серега не ответил.

Он даже перестал плакать, словно чуял, что скоро покормят. Или до этого кричал просто от скуки, а не от голода.

— Ну пошли. Знакомиться будем!

По какой-то причине Мотя была уверена, что прямо сейчас из этого дома ее не выставят.

Двенадцатая. Вольная для крестьянки

— Олег, — представился здоровяк и протянул Моте руку.

— Мотя, а это — Серега.

— Сергей, — здоровяк пожал руку и Сереге, а потом вручил Моте бутылку со смесью. — Я там на обороте инструкцию прочитал. Кушайте, пожалуйста.

Мотя улыбнулась здоровяку Олегу. Стало ясно, что он — это самое уютное, что есть в этом доме.

Серега принялся за еду, а Мотя с сожалением посмотрела на ароматную чашку с кофе и сумасшедше пахнущее блюдо, где яйцо-пашот было готово растечься по великолепному тосту. Жаль руки заняты и насладиться этим всем будет непросто.

— Нина, доела? — спросил Роман.

Девушка по имени Нина кивнула.

— Возьми, пожалуйста, Сергея, пусть Мотя поест.

Все это было сказано так хмуро и строго, будто все четверо были простыми офисными работниками и их просили выполнить рутинные обязанности.

Нина кивнула и смело взяла Серегу, которому при этом пришлось лишиться еды.

— Я не уверена, что правильно его держу, — с каким-то вызовом заявила Нина. — Но это мой первый ребенок.

— Не у тебя одной, — пробормотал Роман. — Мотя — это Олег, мой помощник по дому. И Нина — мой водитель. Гена, которого ты видела вчера, заменял Нину. Нина, Олег — это Мотя.

Все ждали, когда им объяснят, кто же эта Мотя и что она тут делает, но Роман замялся.

— Она украла Серегу.

— Вау, — протянула Нина практически безэмоционально.

Она словно была крутым спецагентом из голливудского блокбастера и вызывала восхищение. Вся такая хрупкая, среднего роста, с хорошеньким лицом и без макияжа. И при этом совершенно убийственное выражение лица, в стиле «я от всего устала и вы меня бесите»!

— Ешь, — велел Роман Моте и сам принялся за завтрак. — Итак. Ты передумала?

— Что? Нет! — воскликнула Мотя.

— Тогда пройдемся по фактам. Нина, Олег, оставите нас?

Нина вздернула бровь и сжала губы, но Олег ее подтолкнул на выход.

— Оставим тот факт, что никто тебе не отдаст Серегу, — Мотя поежилась.

Мало того, что ее телефон был кирпичом без вай-фая, он еще и разрядился, а зарядку спросить было не у кого. Мотя так и не узнала, как далеко зашли новости о похищении младенца, а теперь снова вспомнила про это и испугалась.

— Сегодня вы ночевали в комфорте. Вам дали еду, средства личной гигиены, какую-то одежду. Что дальше?

— Я же говорила, что что-то придумаю… — пробормотала Мотя, прекрасно понимая, что, если до сих пор ничего не придумала, завтра особо ситуация не изменится.

Ее идеи крутились вокруг возвращения под родительское крыло или просьбе о помощи у подруги, которая сама совсем недавно родила.

— Ребенку нужны регулярные обследования, прививки и наблюдения врача.

— Да.

— Нужно вставать на учет в поликлинику. Что ты скажешь там? Что родила его дома и принесла только сейчас?

— А это идея… — шепнула Мотя, а Роман стукнул себя ладонью по лбу.

— Нет! Это не идея, а бред. Ты этой ночью вообще спала?

— Ой, он просыпался всего три раза! Бабуля говорит, что тот ребенок, что восемь раз не встает — уже божье создание! — лукавила Мотя по-страшному. Да, он три раза просыпался и все три раза засыпал только через полтора часа.

— То есть ты еще не испугалась и не хочешь сдать младенца, где брала?

— Блин! Нельзя сдавать младенцев! Ну типа… как? Кто вообще в здравом уме на такое способен!? Ну кричит, ну и что? Он же… младенец! Покричит, перераст…

— Да-да, перерастет. К трем годам.

— Что ты хочешь от меня услышать? Только честно? Я не сдамся, ясно?

— А если родители найдутся, отдашь?

— А выбор есть?

Повисла тишина, а потом печальное:

— Ты свалилась на мою голову, как настоящее проклятье, — покачал головой Роман. — И еще спрашиваешь о каком-то выборе, — он говорил непривычно тихо, почти шептал. — Сама-то не спрашивала, когда вмешивалась в мою жизнь.

— Не знаю, зачем ты несешь эту чепуху, — вспыхнула Мотя, чтобы не засмущаться.

Это его «настоящее проклятье» звучало как будто нежно, только Мотя помнила, что Роман с малолетками дел не имеет. А значит это не флирт. А похоже. А непрошенный флирт всегда смущает.

— Полицию вызовешь? Мы же… так договаривались? — тихо спросила она, ковыряя вилкой остаток яичного белка.

— Ты можешь сдаться сама и я помогу…

— Нет. Не сдамся. Может дашь мне фору и я от тебя просто сбегу?

— И что изменится?

— А тебе не все равно? Ну поймают меня… ну и что? Все равно это случится.

Роман отвернулся и уставился в окно. Шесть утра, уже почти рассвело и небо было словно густое варенье. Тягучее, медленное, еще не вошедшее в ритм города. Роман думал напряженно, так, что его брови сдвинулись и на переносице образовалась складка.

— Если хочешь — уходи. Я обещал время до утра, будем считать, что это в восемь. Я обещал тебе, что помогу все вернуть как было, если ты сдашься. Ты не сдалась… ладно. Настаивать не буду.

Мотя прятала взгляд, чтобы не смотреть на Романа. Они оба словно старались избегать друг друга и оба мечтали, чтобы все уже встало на свои места.

— Другие бы обстоятельства, — протянул Роман, наконец, посмотрев на Мотю, а она не смогла избежать этого и тоже подняла на него взгляд, затуманенный страхом.

Она думала о том, что совсем не готова покидать эту квартиру. Что тут будто бы безопаснее, чем на улице. Может от того, что Роман все решит, спасет, обеспечит? Пожалуй так.

Мотя нахмурилась, ее личико словно преобразилось от новой эмоции и Роман отвернулся.

Оба. Чего-то. Ждали.

Мотя уставилась на документы, раскиданные по кухонному островку. Какие-то бумажки, счета. Непонятные колонки цифр. В верхнем бланке она узнала уродливый логотип отеля «Ромашка» и хохотнула.

— Какие они важные.

Роман не понял, а когда Мотя взяла бланк в руки, было слишком поздно.

— Ленский… Роман Юрьевич, — еще с улыбкой прочитала Мотя, уже меняясь в лице. — Ленский?

Где-то в другой части квартиры сладко уснул на руках Олега Серега.

Где-то в мире ни один новостной портал не обеспокоился похищением ребенка.

Где-то в Мотиной голове стала складываться странная картинка.

Где-то в груди Романа оборвалось что-то покрытое до того каменной коркой.

Тринадцатая. Сериал из нулевых

Нина жмурилась и хихикала, слушая, как в кухне летят на пол тарелки. А Олег стонал от ужаса. Он обожал «свою» территорию и был категорически против вандализма на ней.

— Животное! Только животные… нет! Даже ЖИВОТНЫЕ детей не бросают!

БАХ! Тарелка на пол.

— Ты! Заставил! Меня! Думать! Что! Я! В! Розыске!

БАХ! Тарелка.

— Господи, — шепнула Нина Олегу. — Я думала, женщины, швыряющиеся тарелками, остались в сериалах нулевых.

— Мои тарелки… — вздохнул Олег, машинально покачивая Серегу.

— Даже не надо отрицать! — снова донеслось из кухни.

Бах! Бах! БАХ!

А потом звуки борьбы, финальное «козел» и тишина.

— Мне кажется, Сергею пора на прогулку, — шепнул Олег.

Нина кивнула и они осторожно вышли из квартиры.

Мотя и Роман стояли посреди разгромленной кухни. Он зажимал ей рот одной рукой, другой прижимал к себе. Мотя еще трепыхалась и смотрела на Романа выпученными, полными праведного гнева, глазами, явно еще имея в своем арсенале хорошую порцию ругательств, но Роман только покачал головой.

— Я тебя услышал, — медленно произнес он. — Можешь не повторяться.

Он отпустил руку с ее рта. Мотя набрала в грудь воздуха и Роман руку вернул.

— Не стоит орать, — вкрадчиво произнес он. — Это смешно, но не действенно.

Мотя зарычала.

— Как ты мог бросить его? — промычала она.

— Если будешь говорить, а не орать — отпущу, — Мотя на это кивнула.

— Как ты мог? Я думала родители Сереги — нуждающиеся люди, не могли позволить себе его растить. Или умерли. Или еще что-то… Но у тебя все есть! Тебе есть на что содержать этого ребенка! Да десяток детей есть на что содержать!

— Это не мой ребенок.

— Ложь! У вас одна фамилия! У него твое отчество. Ты ехал в больницу… ты ехал, чтобы отказаться?

— По-твоему все так просто работает?

— Я не знаю! Я, может, не образованная, не шарю в законах. Но я не дура. И сердце у меня, в отличии от тебя, есть, и мне плевать просто это или не просто — отказываться от детей с точки зрения каких-то там бумажек! А вот с точки зрения человечес…

— Если ты помолчишь, я объясню. Сядь.

— Серега, — вдруг встрепенулась Мотя и бросилась в гостиную. После длинной и трудной ночи любого рода тишина вызывала панику, будто теперь ее вообще ни в каком виде не может существовать.

— Они гуляют с Олегом, он мне написал, — Роман помахал своим телефоном, а Мотя кивнула и подошла.

В сообщениях было фото: огромный Олег с Серегой на руках, втиснул задницу в детскую качельку. Мотя не смогла не улыбнуться и почти была готова всплакнуть от умиления.

— Рассказывай! Немедленно! Или я вообще никогда от тебя не отстану, — велела она Роману. — Ты меня отсюда с омонавцами будешь выносить! Клянусь! Я могу!

Она говорила отрывисто и нервно, еще и воинственно сжимала кулаки.

— Начнем с азов. Ты знаешь, что в России вообще не предусмотрена процедура отказа от ребенка?

— Нет, — тут же заявила Мотя. — Детей вон оставляют и…

— Оставляют. Но это все никак не предусмотрено законом и те, кто это делают по факту остаются родителями. Мать пишет заявление, что по определенным причинам не может быть родителем, его подписывают и ей назначают алименты. Полгода ребенок болтается «ничей», часто прямо в больнице. Это считается временем, чтобы мать приняла окончательное решение или улучшила условия для жизни. Его могут усыновить сразу, могут забрать родственники мамаши, но, скорее всего, он поедет в детский дом.

Мотя кивнула и хлюпнула носом. Она так перенервничала, что теперь аж тряслась.

— Помимо матери отказную должен писать и отец.

— Ага-а! Ты — отец! — выпалила она.

— Дослушай! Если нечем заткнуть рот — свари кофе и попей.

Мотя, на удивление, послушалась и пошла делать кофе.

— Мать Сереги — моя жена.

Мотя поперхнулась, а потом почувствовала что-то противное в груди, будто желчь поднялась по легким.

— Жена?

Роман кивнул.

— Мы не живем вместе уже около года, и я все не мог понять, почему она тянет с разводом. То не может доехать, то юрист долго читает условия, то еще что-то. Карантин к тому же, в общем, причины она находила виртуозно, а потом мне пришла бумага о том, что моя жена оставила в роддоме ребенка, и я должен приехать и забрать его или написать отказную. Если не пишу, то ребенок мой, а жене будут назначены алименты.

— То есть, он твой? Ну год это… А-а… нет… — Мотя сидела и считала сроки беременности, примеряя их к году раздельного проживания.

— Ну да, — кивнула она. В глазах зажегся интерес прожженой сплетницы.

— А она че? Она с кем? — Мотя навалилась локтями на стол и закусила губу от азарта.

— Женщины, — закатил глаза Роман.

— Да ладно тебе, мы уже почти родственники, колись!

— Поверить не могу, что делюсь чем-то с посторонней девчонкой, но ок. Если уж мы «почти родственники». Сделай мне кофе, — и он откинулся на спинку стула, будто покоряясь судьбе и Моте, готовый рассказывать, уже все, что она пожелает, лишь бы все закончилось.

В его голове все еще не до конца укладывалось, как так вышло: вчера в полдень он выехал с работы и поехал в больницу, чтобы решить вопросы отцовства. В лифте увидел девчонку с люлькой, на которой была бирка «Сергей Ленский». Спугнул девчонку и она сбежала. А потом какие-то считанные минуты и девчонка уже сидит в его машине. Он платит за ее ночлег. Она попадает в переделку и едет к нему. Она сжигает его кастрюлю, захватывает его ванну. Она заставляет делиться личным, бьет его посуду, ведет себя ужасно, но почему-то ей это простительно. И,главное, этот младенец будто уже к ней пришит, а сама девчонка пришита к Роману.

— И как я вообще в это вляпался, — пробормотал он.

— Ой, не знаю, но женщин ты выбирать не умеешь! — заявила Мотя и поставила перед Романом кофе с густой высокой пеной. Он удивленно уставился на чашку.

— Что? Я официантка в кафэхе. Ну в баре точнее. И подрабатываю там в караоке.

— И санитаркой?

— И санитаркой, ага. Ну? Про жену!

— Я рассказываю — и ты уматываешь отсюда?

— Нет, — улыбнулась Мотя. Ты рассказываешь и мы думаем, как жить дальше.

— Нет. Ничего подобного, — так же с улыбкой покачал головой Роман.

— Да, — охотно кивнула Мотя. — Ты вляпался, парень!

— Ты пойдешь нахрен со своим Серегой, — улыбнулся он, а Мотя закатила глаза, мол, «Мужики…».

— Жена, — вздохнул Роман. — Ну, в целом, не плохой она человек. Всегда говорила, что фричайлд, хотела путешествовать и жить красиво. Я тогда тоже хотел путешествовать и жить красиво. Мы были фрилансерами, колесили по Азии, она вела инсту и все было, как она мечтала. Потом мой бизнес разросся настолько, что колесить уже стало невозможно, ее стало бесить, что мы сидим в России, она стала уезжать сама. Так еще годик. Потом все стало совсем сложно, она болтала только о путешествиях, я перестал ее понимать. Она встретила какого-то не то серфера, не то инструктора по альпинизму, стала ходить в горы или вроде того. Перестала даже говорить, куда на этот раз пошла, только каремат и палатка из гардероба пропадали — значит уехала. Ну и в какой-то момент пришла и сказала: люблю не могу этого нищего инструктор-серфингиста. Чао! И через год мне пришла новость, что у меня двухнедельный младенец по имени Серега.

— Господи… какие вы глупые, — воскликнула Мотя.

— Я удовлетворил твое любопытство?

— Ага…

— Ну так собирайся и едь в свою больницу. Никто тебя там не схватит, даже прогул не засчитают. Это все — не твое дело. Серьезно. По закону ты все еще преступница, не трепи мне нервы зря. Я разберусь со «своим» ребенком сам.

И почему-то, не смотря на то, что говорил он логичные вещи и Мотя им с Серëгой была чужим человеком, ему казалось, что битва заранее проиграна.

Четырнадцатая. Пожалуйста и нет

— А ты звонил этой своей жене? — задумчиво спросила Мотя, когда тишине в квартире исполнилось примерно тридцать секунд.

Она искренне пыталась не интересоваться этой темой и быть осторожнее, чтобы Роман потерял бдительность.

— Нет, — невозмутимо ответил он, но Мотя уже достаточно наслушалась, чтобы распознавать сарказм. — Ничего особенного же не случилось, подумаешь… ребенок. Решил, что не стану тревожить человека, пусть отдыхает.

— И что она?

— Ничего. Говорит, что отец ребенка ей известен, но ничего общего она с ним не имеет и не собирается. Что бес попутал, что поздно узнала о беременности из-за серии переездов. Что знать ничего не хочет, судьба его ее не особо интересует. Сказала, что это всего-лишь пять минут ее жизни, ремарка: не особенно приятных, чтобы испортить ближайшие восемнадцать лет. Что она не виновата в том, что эта клетка превратилась в человека. И ей искренне жаль, что я оказался в это дело втянут и она непременно подпишет документы о разводе.

— И?..

— И она их уже подписала.

— И?..

— И что? Что ты хочешь услышать?

— Ну… вот так просто? Просто взяла и… до свидания?

— Сейчас она уже ждет рейс в аэропорту. Улетает в Тайланд на ПМЖ.

— Офигеть…

Мотя покачала головой и уткнулась лбом в сложенные на столе руки.

— Ну… хорошо, что у него есть ты! — вздохнула она и улыбнулась.

— Эм… нет. У него меня нет. И не нужно делать вид, что это так. От того, что ты будешь ходить и притворяться, реальность не станет таковой. Понимаешь? — как маленькой девочке, объяснял Моте Роман. — Мы не будем спорить. Выяснять. Заключать сделки.

— Пожалуйста…

— Мы просто попрощаемся. Я прошу прощения, что сразу не остановил тебя…

— …пожалуйста!

— …но скажу честно: это было забавно.

— …ну, пожалуйста!

— …ничего не мог с собой поделать. Ты была уверена, что замыслила преступление!

— Блин! Пожалуйста!

— Я не пойму, это по-твоему реально волшебное слово или что? Ты просто говоришь «пожалуйста» и все сбывается? Ты как? В своем уме?

— Бли-ин, — прохныкала Мотя. — Может сделку?

— Я же сказал — нет!

— А я не отстану!

— Нет!

— Я не оставлю тебя ни на минутку!

— Не-ет!

— Я помогу!

— Нет!

— На месяц!

— Нет!

— На два месяца и это мое последнее предложение!

— Нет!

— Пожалуйста!

— Нет! Отвянь! Уходи!

— Ты не пожалеешь!

— Нет! Пошла! Вон!

— Я очень прошу!

— Тебе сколько лет вообще?

— Да что тебе стоит!?

— Нет! Не трать силы!

— Проси взамен что угодно!

— Нет!

— Всегда можно все вернуть!..

— Я в такие игры не играю.

— Я… Я…

И Мотя не знала, что ему предложить и как убедить. Это было так до жути похоже на то, как она притаскивала домой собак и кошек, просила их оставить, а родители говорили «нет» и все равно потом сдавались. Торг. Всегда уместен торг!

— Чем я могу тебя соблазнить? — она имела ввиду не это, но Роман все равно рассмеялся и все стало жутко пошлым.

Щеки Моти залились румянцем и она фыркнула.

— Блин. Я не о том, я…

— Ну?

— Что может тебя… Что я могу тебе предложить?

— Ничего. Мне от тебя ничего не нужно и от него ничего не нужно. Я вообще никаким боком к этой истории. Мне дети не нужны.

— Я без тебя не справлюсь, — тихо и грустно сказала Мотя, потянулась через стол и взяла Романа за руку.

Он уставился на ее мягкие тонкие пальцы, коснувшиеся его кожи и нахмурился.

Ощущение было странное, будто покалывание от аппарата-массажера из теле-магазина.

— Убери руку.

— Не-а, — покачала головой Мотя и сжала пальцы чуть сильнее.

Роман сощурился. Ему не нравилась Мотина наглость, но и руку он не убрал. Ужасная, ужасная девушка! Самая страшная его встреча, от которой одни проблемы.

Формальность! Он ехал минувшим днем, чтобы устранить простую бюрократическую глупость. Только расписаться в заявлении, потом заехать к юристу и обсудить детали развода.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍Было смешно, что ему успели подготовить документы и даже добыли подпись Киры, которая заехала в офис до рейса, а от ребенка он до сих пор так и не избавился.

— Почему мне кажется, что ты и вправду веришь, что у тебя получится?

— Потому что я верю. И верю в тебя.

— Ты хочешь, чтобы я стал отцом чужому ребенку из-за твоей прихоти? Это не логично.

— А вдруг это судьба.

Она так сильно сжала пальцы, что Роман почувствовал боль там, где в кожу руки впились ее ногти.

«Шрамы останутся…» — рассеянно подумал он. — «И я вспомню этот безумный день!»

А потом помотал головой и высвободил руку, которой тут же стало будто бы холодно.

— Уходи, — глухо велел он, встал из-за стола и пошел наверх.

Хватит слушать бредни сумасшедшей.

Мотя встала с места и бросилась за ним, но уже стоя на первой ступеньке лестницы, Роман выставил вперед руку и покачал головой.

— Нет, я говорил — наверх — ни ногой! Проваливай. Я сам верну Сергея, — он поморщился. Странным казалось, что у кулька есть имя. — В больницу.

И ушел, а Мотя осталась внизу, смотреть, как Роман скрывается в темноте лестничного пролета.

Пятнадцатая. Да сколько можно?

Олег и Нина сидели на соседних качелях и тихо о чем-то беседовали. На руках Олега сопел крошка-Серега. Он казался еще меньше в руках такого здоровяка.

Серегу одели в новенький костюмчик и шапочку с кисточкой. Он лежал сложив губки и вздыхал о чем-то во сне, сжимал кулаки и утыкался крепче в мягкого Олега. Мотя смотрела на это и коротко вдыхала и выдыхала, боясь разрыдаться.

— Ну? — нетерпеливо спросила Нина. — Что сказал?

— Не… Не-а… — всхлипнула Мотя, и тут ее совсем прорвало на слезы.

Она подошла к Олегу, села на корточки и тронула крошечный кулачок Сереги.

— Не получилось… Отдаст… его…

— Бле-ан… — протянула Нина и почесала затылок.

Она была как будто бы тоже расстроена. И Олег словно сдулся от тоски. Плечи поникли, голова повисла.

— Генадич тож расстроится, — вздохнула Нина. — Он сказал, что малец прикольный. И что босс так оживился прям вчера. И что таскался с вами… Хотя Генадич размазня та еще.

— А где Гена? — всхлипнула Мотя.

— Хз, работает наверное. Он типа корпоративный водила, а я личный.

Она крутила в руке ключи от машины и ковыряла носком кроссовка пыль под ногами.

Мотя кивнула. И снова посмотрела на Серегу.

Ее сердце будто разрывалось. Такая тоска еще никогда в жизни не наваливалась на Мотю. Даже в тот момент, когда будущее было сомнительно и впереди маячил только неминуемый арест, казалось, что все куда лучше, чем теперь. Милашка Серега, такой малютка и будет теперь спать среди таких же одиноких малышей. Расти в детском доме. Может его и заберут, а может и нет. И за ним точно не придет его семья.

«Как жестоко было дать мне надежду… Дать мне к нему привязаться!.». — подумала она и начала себя накручивать все больше и больше, уже почти готовая сорваться и бежать снова колотить Романа по чем попало, только бы он понял, какую ошибку совершает.

— Он может передумать? — с надеждой спросила Мотя у Нины и Олега.

Оба покачали головой.

— Ни разу такого не было, — пожала плечами Нина. — Он вообще не из тех, кто ведет себя глупо или безрассудно. И точно не тот, кто будет заботиться о ребенке.

— А мне показалось, что он… заботливый, в какой-то момент. И такой же сумасшедший, как и я, — пожала плечами Мотя, вытирая слезы.

— Заботливый и сумасшедший, — хохотнула Нина. — Ну точно! Вообще не про него.

— Но он же такой. Он за мной вернулся в тот отель. И оплатил все это. И…

— Слушай, — Нина встала с качель и отряхнула свои ультра-обтягивающие драные джинсы. — То что он с тобой себя так странно вел, скорее исключение, — она тоже села на корточки напротив Олега и посмотрела на Серегу. — Он не тот, кто будет заботиться. Он вообще не очень любит людей. Он фанат современных технологий и дикой природы. Парадокс, да? Ему не интересно все это… Он считает, что человека можно заменить техникой. Что если бы не человек — природа была бы цела. Ну и все в этом духе. Он как бы… ну не про вот это вот все, — она махнула рукой на Серегу. — И женщины ему не то, чтобы не интересны… — она задумалась. — Скажем так, они ему немного помотали нервишки. И ты его ни в чем не убедишь. Ты как бы враг, понимаешь? Иди с миром, забудь.

— Но Серега…

— Даже если ты снова его похитишь — он просто заявит в полицию.

— Неужели ничего…

— Ничего.

Мотя потянулась, чтобы взять на прощание Серегу на руки, но Олег покачал головой.

— Только себе хуже сделаешь.

Мотя кивнула. Но отойти не смогла.

Она все ждала, когда покажется Роман и крикнет: «Я передумал!», но он все никак не появлялся.

— Он не передумает. Я не первый год его знаю, — заявила Нина, а Олег кивнул.

Все вдруг как-то обесцветилось.

И Моте стало чертовски тоскливо.

* * *

Соня Левина не была мастерицей успокаивать людей. Она могла только стоять рядом, вздернув бровь и держаться из последних сил, чтобы на человека не наорать.

Тут же ситуация была неоднозначная.

Ее подруга — Мотя — сидела, обняв четырехмесячного Гришу Левина, и рыдала. С одной стороны жалко Мотю, а с другой — Гриша хохотал, как сумасшедший.

— Эм… кхм… — Соня перекатилась с пяток на носки, покашляла еще. — Я это… ну если вы тут норм развлекаетесь… я пойду поем, ок? А то оч хочется, а этот демон с меня не слезает, — и не дождавшись ответа, ушла.

Она в целом не могла с точностью ответить поддерживает ли подругу. Вроде как и правда всех жалко, но до чего же с ними сложно. И хоть муж Сони был намерен заводить еще маленьких людей, Соня косилась на него с опаской, готовая в любой момент броситься в драку за свою свободу.

Она не сильно любила чужих детей, и даже слабо представляла, что существуют какие-то еще дети, кроме Гриши.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍ — Со-о-онь, — сморкаясь прямо в Гришины ползунки, провыла Мотя.

— А-а, — протянула та в ответ.

— Че делать?

— Снять с Гриши штаны и бегать. Переодевать. Он так сопереживал тебе, что обделался, — пожала плечами Соня и поставила чайник.

Мотя кивнула, всхлипнула и послушно пошла менять подгузник. А Соня написала сообщение своему мужу: «Тут Мотя учинила потоп. Капец. Вина ей купи!»

— Сонь, — опять раздалось на кухне и от неожиданности бедолага чуть не выронила телефон.

— Чего подкрадываешься? Я успела привыкнуть к тишине за эти две минуты! Не травмируй меня!

— Я сменила, — Мотя протянула Соне ребенка на вытянутых руках, но та покачала головой.

— Себе оставь, я есть хочу.

Мотя кивнула и плюхнулась в кресло мешок, закинув Гришу на плечо. Гриша принялся пускать слюни и что-то рассказывать Мотиной спине.

А Соня уставилась на подругу, пока ждала, когда разогреется суп.

Когда-то она слабо могла представить, что Матрешка будет ныть и лить сопли по чьему-то ребенку. Да и что санитаркой устроится в детское отделение.

Нет, Матрешка всегда отличалась крайней импульсивностью и порой вела себя совершенно логично, но если смотреть правде в глаза, никогда не проявляла особого интереса к детям. Красотка, игрок «высшей женской лиги». Мисс Популярность, всегда на макияже и на маникюре, караоке, бары, развлечения, вся такая красотка, и вдруг… дети.

— Тебя чего на материнство потянуло? Заразилась?

— Да ты бы видела! — и понеслось. Дубль три. Рассказ про Серегу.

— Стоп! Все, я поняла, — перебила Соня. — Чего теперь-то ныть?

— А что делать?

— Блин, Матрешка, ей богу, ты просто какую-то кашу заварила! — вздохнула Соня, усаживаясь за стол. — Я отчасти согласна, что всех не спасешь. Это ответственность. Капец какая! А тебе самой-то лет сколько?

— А тебе? — фыркнула Мотя. Соня родила сына очень рано, даже институт не закончив, и может в тот момент у инфантильной Моти стало что-то меняться в голове? А может дело в очаровании Сереги.

— У меня было девять месяцев, чтобы принять всю ситуацию, как есть! Девять, дорогуша! Не дней! Месяцев! И из них минимум шесть я провела с мужчиной, который этого… — она помотала ложкой в сторону Гриши, подбирая слово. — Ждал. И поддерживал меня.

— Но это же не значит…

— Не значит что? Что я больше готова, чем ты? А что будет, когда ты устанешь и наиграешься?

— Ну почему никто в меня не верит?

— Потому что, — тихо произнесла Соня. — Даже у меня иногда возникает это ощущение усталости и бессилия. Иногда реально думаешь: когда уже придет какая-нибудь более сильная женщина и заберет у меня ребенка? Потом вспоминаешь, что ты и есть та сильная женщина и ругаешь себя за эти мысли. А еще по сто раз в день я называю себя плохой матерью. А еще мне с этой лодки правда, честно никуда не деться. Я за этого парня глотку перегрызу, НО это непросто. И без Льва я бы вздернулась на ближайшей березке. Ты перечитала романов? Думаешь, что материнство это «любить своего малыша и защищать его от целого мира?», а вот эта вся проза так, мелочи? Нет. Материнство и есть проза, блин. Долгая, очень долгая, как «Война и Мир». И на каждую яркую сцену с загулами Анатоля приходится три тома описания небушка.

Мотя сидела, прижимала к себе Гришу и кивала.

— Ты не поняла? — уточнила Соня.

Мотя помотала головой.

— Не помнишь, кто такой Анатоль?

— Нет, — честно ответила Мотя.

— Короче! Подумай…

— Мне некогда думать, — решительно пресекла продолжение разговора Мотя. — Знаешь что, плевать мне проза это или поэзия! Не знаю я, кто такой Анатоль и что там про небо, не выделывайся мне тут! Я просто знаю, что никакая рутина мне не страшна! И я знаю, что делаю! Я — не бросаю…

Мотя не договорила, зашуршали пакеты на входе, кошка по имени Падла бросилась через всю квартиру так, что из-под лап чуть ли не ламинат отлетал.

— Идея есть, — сверкнула глазами Соня.

— Как мне помочь?

— Ну почти, — ласковый тон Сони не внушал доверия. Мотя сощурилась. — Ле-ев!

— А-а? — услышала Мотя голос Сониного мужа.

— Я приглашаю тебя на свидание!

— А Гриша?

— А с Гришей мамочка-Мотя посидит. И подумает о своем поведении.

— Ой, Сонь, ну я с Серегой много времени провела… — вздохнула Мотя. — Что ты мне хочешь доказать вообще?

— С Серегой у тебя фигачил адреналин. И за двенадцать часов тебя дважды спасал этот Роман. А давай-ка без приключений, без погонь, без ночей по гостям и отелям, просто рутинные будни мамки в декрете. Вот тебе дом, вот тебе кухня, вот тебе детская. Молоко в морозилке, подгузники знаешь где, еду разогреешь себе (если успеешь). Наслаждайся! Еще, желательно, убери бардак в гостиной. Ну это так, левой третьей рукой. Кстати, башка у тебя какая-то немытая. Душ знаешь где, подруга. Ой, и там глажка накопилась, ты это, гладанешь, пока Гришаня кимарнет?

— Да что вы все меня тестируете? Тот до утра время давал, эта…

— Да потому что это не шуточки! Он вразумить тебя хотел и нифига не вышло! Теперь тебя Гриша вразумит. Гришаня! Я верю в тебя, дружок!

И Соня смылась быстрее, чем Мотя успела сказать: «Погоди!».

Шестнадцатая. Горемать

Гришу вырубило почти сразу, стоило Соне и Льву покинуть квартиру. На часах был полдень, а кости ломило, будто уже полночь. Страшно хотелось лечь на диван, вытянуть ноги и просто отрубиться, но для начала и правда был нужен душ. Тогда в отеле голову мыть пришлось одноразовыми мини-бутылочками с непонятной жижей и что-то подсказывало, что это был все-таки не шампунь.

Мотя потрясла свою сумку в поисках расчески, нашла зарядку для телефона, которую считала потерянной, а потом вдруг замерла.

— Какая ж ты Мотя дурочка… Опять!

Визитка Романа, которую он сунул ей в самую первую встречу.

«Передумаешь — звони!»

И там его фамилия латиницей, и даже место работы.

Она давно уже могла все выяснить и рвать когти от этого чурбана, но увы, ума хватило только сунуть карточку в самый дальний карман.

— Кто вообще пользуется бумажными визитками, — ворчала Мотя, падая в кресло. — Роман Ленский… СмартХоум.

Оказалось, что Роман занимается умными домами. И не просто занимается, у него аж огромная компания, которая начиналась с простого интернет-магазинчика и работы на дому.

Про него нашлось несколько статей, интервью в двух подкастах на ютубе, три техно-обзора, где он выступал как эксперт. Нашлись соцсети. Ничего особенного. Обычный мажор, куча фотографий из путешествий, на старых фото мелькала девушка-брюнетка, видимо мать Сереги.

Они смотрелись рядом как Джоли и Питт, такие все красивые.

Аккаунт этой самой матери пестрил яркими снимками.

КираКира

Путешествия, как смысл жизни

По вопросам сотрудничества Лена

Кира была такой подтянутой, дерзкой. Каждый пост — километровое полотно. Вот я читаю Кафку, тут я слушаю модную музыку, а это мы на премьере крутого режиссера. Это на мне эко-платье, а тут я ем здоровую пищу. «Свет в душе — свет на лице!», а следом длинный пост о том, как она избегает негатива в своей жизни, чтобы быть счастливой.

— Видимо негатив — это Серега. Ну да…

Сто пятьсот советов как стать просветленной, йога на краю вулкана, что-то там про то, что морская соль делает кожу мягче.

«Красота в деталях» и фото с прилипшим к загорелой жопе песком.

Фото, где Кира смеется, держа в руке кокос и подпись: «Чтобы полюбить жизнь, нужно для начала полюбить себя!», потом карусель из девяти снимков с шальными танцами в парео.

Пост с видео, где по щеке Киры красиво бежит слезинка, а веки трагично припухли. Текст о том, как кто-то бросил собаку на произвол судьбы на берегу карибского залива.

«Я не понимаю, ребят!» — вещала Кира. — «Это, наверное, просто не в моей системе координат, такое. Ну как можно бросать того, кого приручил?» — Кира гладит собаку и смотрит на нее с жалостью. — «Вот вы думайте, когда берете домой животное! Вы — все что у него есть! Вы для него целый мир! А потом раз!» — она растерянно расфокусирует взгляд, и еще две слезинки катятся по щекам. — «И мир заканчивается!» — смотрит в пространство и качает головой. — «Не понимаю. Я такого не понимаю! Наверное, для кого-то это нормально..».

— Сука, — фыркнула Мотя.

А потом фото-фото-фото с тем, какая она красотка поднялась на гору, сходила в поход, проехала на велосипеде десять километров и как ей все равно на свое усталое лицо, но это фото обязано быть в ленте. Ну да! При этом и ресницы есть и тон кожи ровный.

— Я тоже ничего, — фыркнула Мотя, обращаясь к драной страшненькой кошке Левиных. — Ладно, Падла, стереги Гришу. Я в душ!

Мотя только и успела, что войти в ванну, раздеться, включить воду и… Гриша выспался! Да здравствует Гриша!

* * *

— Ну ты же голодный! Вот еда! Чего не ешь??

Гриха очень горько хныкал. Совсем на Сережу непохоже, и Мотя тосковала.

Теперь ей казалось, что уж Сережа себе такого никогда не позволял! Он у нее лапочка и без повода не плачет.

А тут истеричка какая-то!

Мотя хотела есть, но у маленького Левина были на нее свои планы. Она так и не сходила в душ, а пыталась уже три раза, но Гриша как чуял момент, когда нога встает на дно ванны и тут же вкючался в игру. Мотя всю ночь не спала, пока возилась с Серегой, но и правда ощущала при этом какой-то адреналин и сумасшедшую жалость к бедолажке, а вот Гриша мог бы уже ее сам пожалеть, а не выделываться.

А еще Мотя все время думала о том, где сейчас ее подопечный. И Гриша ей его не заменял ни на миг. Сын подруги был милым, Мотя испытывала к нему какие-то вполне теплые чувства, но вот чтобы прямо так как над Сережей трястись — не выходило.

— Ладно! Встала! Встала! — проворчала Мотя.

Грише не нравилось, когда сидят, он хотел стоять и только стоять. А руки отваливались! Одно дело крошка-Сережка… ест и спит. А тут готовый ребенок! Пырит по сторонам, ворчит, хочет коммуницировать. И весит раза в два больше, так что спина уже отваливается держать эту восьмикиллограмовую сардельку.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍— Да что я им, подопытная что ли! — проворчала Мотя и схватила телефон.

Соня взяла трубку не сразу, голос у нее был сонный.

— Н-да…

— Соня! Блин! Он кричит…

— Уже сдалась?

— Нет! Я хочу набраться сил и ехать биться за Серегу!

— А когда Сереге будет — сочный зевок, — четыре месяца и он будет гундеть, ты что скажешь? Кому его вернешь?

— Ар-р-р! Вы где вообще!?

— На, — зевок, — свидании. Эй! Отдай одеяло… — послышались звуки битвы за одеяло и смеха. — Ладно мы это… пора мне.

Моте казалось, что у нее нагло отнимают драгоценное время!

В какой-то момент Гриша устал и вырубился у нее на плече, было уже четыре часа дня и у Моти не осталось сил стоять.

Она осторожно села в подвешенное к потолку кресло, откинулась в нем и выдохнула. Гриша удовлетворенно распластался по Мотиной груди, как по шезлонгу. Из его рта бежали слюни и футболка промокла, став липкой.

Определенно, хохочущий Гриша, которого можно отдать как только он загундит — прикольнее, чем вот этот сумасшедший человек со слюнями.

«А что же там мой Серега?» — подумала Мотя и достала телефон.

Все что она могла, это набраться смелости и написать… Роману. Печально это, но Мотя не додумалась взять номера Нины или Олега, и тем более Гены.

Если бы была точно уверена, что ребенка вернули в больницу — писала бы туда, но увы, если никто ничего не спросил (только выговорили, что ушла за десять минут до конца смены), значит Роман приходил в день выписки Сереги и забирал его вполне законно. Хоть и не своими силами.

Мотя перевела дух:

— Ну… давай Мотя! Хватит тут… как говорила бабуля — глаза боятся, а руки делают!

И отправила сообщение, испуганно покосившись при этом на Гришу, который будто бы завозился.

«Привет! Это Мотя. Я хотела спросить, как там Сережа?»

Роман прочитал сообщение почти сразу же. И у Моти сжалось сердце в ожидании ответа.

«Привет. Пока с нами».

И фото. Малыш, в новом костюмчике, Нина держит бутылку, а Серега держит щеки, злобно глядя на свою кормилицу.

Мотя почувствовала, как щекочет в горле и слезы скапливаются в глазах.

Она до ужаса хотела… туда. Забрать у Нины бутылку и самостоятельно кормить своего Серегу. Жуткая ревность так сильно схватила за нутро, что Мотя даже поежилась, до того ей было неуютно.

«Надолго?»

Она ждала ответа, но его все не было. Тогда Мотя не нашла ничего лучше, как сфотографировать себя с висящим на груди Гришей. Его лысая, только-только начавшая обрастать волосами, башка торчала на фото, как шар для боулинга.

«Прекрати воровать детей!»

Мотя еле сдержала нервный смех, чтобы не спугнуть сон Гриши.

И стала думать над ответом. В ее голове понемногу формировался план и на секунду даже пришло облегчение.

Семнадцатая. Хитрюга-варюга

— Кто такой малышка? Кто Гришка-Малышка? Чьи щеки? Чей носик? Кто малышка? Агу? Агу?

— Лев, она сошла с ума… — услышала Мотя у себя над головой и тут же сорвалась с места, чтобы вручить матери ее чадо.

— Господибожемой, Соня! Твою ж мать, наконец то! — выпалила Мотя. — Он у тебя вообще не спит! Просто… двадцать минут сна — сорок минут издевательства! Это как вообще!?

— Ну не знаю… Обычно, — вздохнула Соня и потянулась к сыну.

— Привет! Ну что? Вразумил эту дурную женщину? А?

Гриша в ответ пустил порцию слюней, отбил копытами радостный младенческий твист и взвизгнул.

— Привет, поросенок, — произнес Лев и тут же забрал ребенка у Сони, на что она пожала плечами.

— Ну как «свидание»? Выспались? — вздернула бровь Мотя.

— О-о… это было прекрасно, — выдохнула Соня и упала на диван. — Мне бы еще пару суток… Как ты? Сильна?

— Не-ет! Забирайте своего Гришу! Мой Серега не такой!

— Моть. Все Сереги такие. Все Гриши такие. Дети — это сложно, дорого и долго.

— Чего вы все тогда рожаете?

— Потому что любим этих сопляков, — пожала плечами Соня. — Ладно. Отговаривать не буду. Что делать планируешь, преступница?

— Есть у меня план… но ты не оценишь… — сморщилась Мотя. — И никто не оценит, потому делиться с вами не буду, а то вы выскажете мне всякое и… короче! Мне нужно в душ. И поспать. Можно? И домой уже не поеду! Такси ночью — ад. У меня и днем-то на него нет. Дождусь маршруток.

— Так и быть… оставайся! И в душ можешь сходить, разрешаю! — царственно произнесла Соня.

После дня в компании ребенка, руки Моти немного обалдели. Григорий не особенно любил возлежать на своем царском ложе, он желал находиться в вертикальном положении, и пару раз у Моти мелькало в голове: «Они приучили ребенка к рукам!», но все кто знал Соню, не рискнули бы ей это сообщить.

А еще, после десяти попыток сходить в душ, у Моти появился «фантомный плач», ей казалось, что стоит открыть воду (а она за день успела дважды намочить голову, но так и не помыть), как сквозь шум становятся слышны крики. Пятнадцать минут качественного душа и трижды за это время бедолага-горе-мать выключала воду, прислушивалась и вспоминала, что смена закончилась и с Гришей другие люди.

А вот уснуть после всего этого, оказалось задачей катастрофически сложной. В голову лезли разные мысли, казалось что именно сейчас Серегу передают в приют. Она закрывала глаза — и видела перед собой Романа. Открывала и вспоминала о Сереге. Мотя маялась от перенасыщения впечатлениями за последние два дня и думала о том, что, если немедленно не уснет — умрет от усталости.

После этого заключения вместо сна Мотя стала думать о том, как он ей необходим.

— Твою мать, Мотя!

Она достала телефон и изучила переписку с Романом.

Ничего особенного.

Он сказал, что она воровка детей, а она сказала, что он держит в рабстве Нину. Потом он отправил смайлик, а она ничего, чтобы оставить за собой право написать что-то еще в ответ.

Мотя три или четыре раза начинала писать сообщение и стирала.

Как дела? — стерла.

Думаю о вас… — стерла.

Провела день в компании ребенка… — стерла.

Давайте поговорим… — стерла и ударила сама себя по голове телефоном.

«Ты напишешь или нет?»

Когда Мотя увидела это сообщение от Романа, даже села от неожиданности и на всякий случай заблокировала и снова разблокировала экран.

Он следил за ттем, ак она пишет-стирает? Зачем?

У Моти что-то внутри скрутилось и раскручиваться не стало, будто некто выжимал органы, как половую тряпку.

«Прости. Случайно оставила телефон

и по нему бил руками ребенок.

Не отвлекаю от важных дел».

— О! Какова важная птица, — радостно улыбнулась Мотя.

Ей казалось, что она очень грамотно написала, а в ответ:

«Свисти больше! Говори что хотела!»

«Он мысли читает? Откуда такой проницательный!?»

Мотя зажмурилась и перевела дух, чтобы понять, как ответить.

«Просто хотела узнать, как ваши дела».

«Обычно».

«Серега?»

«Существует».

«Блин! Он с вами?»

«Конкретно сейчас — нет».

«ВЫ ЧТО, ЕГО ОТДАЛИ?»

«Он спит в комнате. Нет не отдал.

Это не так быстро».

«Почему?»

«Потому что нужно оформлять бумаги».

«В детский дом? Или вы будете ждать

когда найдется для него семья?»

«Ага, до совершеннолетия. *

Мотя хотела было написать, что вообще-то Серега настолько потрясающий, что его сразу заберут, но не стала. Нечего давать надежду, что ему там будет лучше, чем тут.

«Спасибо, что ответили. Спокойной ночи».

«Нужно как-то напроситься в гости… Я должна приехать, иначе все пойдет на смарку!»

Мотя стала думать, что она могла там забыть, но в голову ничего не приходило. В порыве отчаяния она даже написала: «Я там забыла кое-что в ванной, не находили?» — и стала ждать ответ.

Умный и продуманный, черт его побери, Роман, просто скинул фото из ванной и предложил ткнуть пальцем, что именно забыто, но увы. Все было идеально чисто и нетронуто, будто и не было тут Моти.

«А в комнате?»

«Что именно ты забыла?»

«Что я забыла… Что я могла такое забыть, что нужно прям забирать…»

Но увы. Мелочи типа расчесок и зарядок, стоили дешевле, чем стоимость билетов с пересадками, нет смысла пилить за подобным.

«Ау!»

Напомнил о себе Роман. Мотя растерялась и брякнула:

«Кошелек. Я его точно доставала,

хотела тебе денег вернуть».

«Я не нашел. Если так нужно,

приезжай смотри сама.

Олег будет дома».

— ДА! ДА! ДА! — взвыла Мотя на всю квартиру и где-то в ее недрах проснулся Гриша.

— ТВОЮ МАТЬ, МОТЯ!

Восемнадцатая. Только между нами. Начало

Валерия Сергеевна Ленская, была женщиной весьма занимательной. И занималась, как правило, не тем, чем ее просили.

Любопытство в ней было развито настолько, что граничило с наглостью. Но кого-кого, а Валерию Сергеевну просто так не упрекнешь, наслушаешься потом всего «хорошего» о своей персоне. Она умела любой конфликт развернуть в свою сторону, а потом еще и заставить извиняться. При этом доброты в ней было на троих, а вредности на добрую роту.

Валерия Сергеевна обожала в жизни три вещи: своего мужа, своего сына и сплетни! Сплетни занимали третье место на словах и первое на самом деле.

И навстречу к водителю Гене, торчащему на парковке аэропорта, Валерия Сергеевна бежала чуть не вприпрыжку. Потому что вторым сплетником на районе (и это строго между нами) был корпоративный водитель Геннадий. Любимчик Валерии Сергеевны.

— Ге-е-еночка! Ой, сколько лет, сколько зим!

— Валерия Серге-е-еевна! — разулыбался Гена и протянул руки к своей «подруге».

Эти двое могли провести в пробке четыре часа к ряду и потом еще пол часа проторчать у подъезда, просто чтобы все темы поднятые за время поездки закрыть. Ради Валерии Сергеевны Гена согласился потратить половину своего выходного и помочь «старушке».

— Гена. Ты обязан все! ВСЕ! Мне рассказать. Представляю, что там за прорва накопилась!

— А я жду от вас окончание историй про Наталью… как там…

— О! Николаевну! Это бомба, Геночка!

— Да-да, и про ее свекровь!

Вот так вот. Здоровенный, лысый и решительный Геннадий, похожий на человека-скалу и худенькая, ухоженная богатенькая мадам, обожали перемывать косточки. И оба этого не стеснялись.

— Ну, — Валерия Сергеевна сложила руки на коленях и улыбнулась во все тридцать два винира, цвета Bleach 3.

— Новости — бомба. Только между нами!

— Само собой!

* * *

Роман сидел в комнате, которую отвел под детскую и крутил в руках телефон. Он все чего-то ждал, но никак не мог вспомнить чего именно. Важный звонок? Сообщение? Емейл? Ничего такого. Была суббота, да еще праздничная. Весь город радостно предвкушал майские алкогольные праздники и плотно стоял в качественной пробке. Все сотрудники его фирмы уже умотали на шашлыки, партнеры встреч не назначали, дел Роман не планировал. Даже Нину и Олега пришлось отпустить, а это самое неприятное.

Потому что в доме до сих пор обитало маленькое существо, которому едва исполнился месяц.

Но увы, у Романа было принципиальное правило, выработанное еще во времена, когда он сам работал на босса: праздники и выходные — святое.

Теперь же ему приходилось смотреть на дрыхнущего щекастого человека, и стараться не рвать на себе волосы. И крутить в руках телефон. И чего-то ждать.

— Няня… няня… няня… — бормотал он, постукивая себя по лбу телефоном.

Ни за какие деньги, никакие няни не могли приехать вот прямо сейчас! Они просто или не брали трубки или очень удивлялись такой странной просьбе, присмотреть за младенцем день в день, или жили так далеко, что добраться можно только вертолетом.

Роману не было свойственно о чем-то забывать, а вот майские из головы вылетели. Когда он проснулся утром и не нашел в квартире ни Олега, ни Нины — растерялся. А потом услышал детский плач. А потом вспомнил какой сегодня день. А потом возненавидел свою память, отчего-то ставшую дырявой, чуть ли не впервые в жизни.

На часах было девять утра, никакие идеи в голову лезть не хотели. Младенец, лежащий прямо на двуспальной кровати четко по центру, покряхтывал во сне и решать проблему не помогал.

— Серега… — вздохнул Роман. — Я ж с тобой не справлюсь, друг.

Телефон брякнул и у Романа что-то внутри странно колыхнулось. То ли надежда на спасительную длань, то ли просто чуйка сработала.

«А как к вам попасть?

Я приехала.

За кошельком!»

— Бинго, — безрадостно прорычал Роман и потопал впускать сумасшедшую, которая ворвалась в его жизнь и никак не хотела сваливать.

«Твою ж… сейчас мне придется попросить ее о помощи. И она будет тут. И будет крутиться всюду. И нести чушь. И уговаривать оставить Серегу себе. И не будет затыкаться. И… не забывала она никакого кошелька, это ежу понятно. И… черт, я уже ненавижу этот день! Чертовы майские!»

Роман открыл дверь и поперхнулся.

— Ты чего так вырядилась, Матрешка?

А она покраснела до самой шеи, прямо пятнами пошла. Насупилась. Отступила, а потом развернулась спиной.

— Да ладно тебе…

Мотя и правда выглядела непривычно. Волосы накручены, розовые прядочки красиво торчат, как перышки. Брови, глаза, губы — все ненавязчиво, но явно накрашено. А уж наряд!

Нет, конечно, не мини в стиле лихих девяностых-нулевых, но джинсы такие тесные, будто их и нет вовсе. Каблуки-лодочки. Топ короткий. Джинсовка размера икс-икс-икс-эль не меньше. Пупок не торчит — талия у джинс высоковата, зато полоска кожи имеется. Короче — звезда.

И да, нет тут ничего особенного, может каждый день санитарка так наряжается, но Роману стало отчего-то смешно.

— Я пришла. За своим. Кошельком, — прошипела она сквозь сжатые зубы. — Я могу. Посмотреть? — вот так, по слову, выдавила Мотя и чуть обернулась. — И Сережу навестить.

Теперь Роман видел ее профиль торчащий из-за светлых кудрей.

— Ладно, не выделывайся. Я просто привык, что ты как-то… попроще выглядишь, — он постарался говорить серьезно, но хотел смеяться.

Ему правда казалось, что Мотя старалась. Вопрос — зачем? Такой интересный метод заставить кого-то стать отцом? Или ее сам Роман заинтересовал? Или и правда вот так она каждый день за кошельками гуляет.

— Ну, Моть, я пошутил, — усмехнулся он. Небрежно, будто это и правда было пустяком, а она помялась на пороге, нахмурилась, но все-таки зашла.

— Так себе шутка, — фыркнула она, в два шага обогнув Романа.

Он сделал глубокий вдох и шумный выдох. Духи у Моти были славные, только с количеством перебор.

Мотя сняла туфли и тут же стала прежней коротышкой, только теперь еще и в модной безразмерной джинсовке.

И Роман не удержался от смешка.

Мотя же гневно на него зыркнула и гордо вскинув голову, пошла искать «кошелек».

И Роман был уверен, что ничего она не найдет, но когда соглашался на это минувшим вечером, очень хотел на этот спектакль посмотреть. Тем более билеты недорогие и места в первом ряду.

Девятнадцатая. Обнаженные люди

— А где Нина и Олег? — спросила Мотя.

Она демонстративно рылась в спальне, которую Роман ей выделил до этого, прекрасно при этом понимая, что ничего не найдет.

— На шашлыках, как и девяносто процентов населения страны, — пожал плечами Роман.

Ему казалось весьма комичным, что Мотя до сих пор ломает комедию.

А еще было интересно чего именно она добивается?

В его квартире крайне сложно было что-то потерять.

Вся мебель была спроектирована очень удачно и не имела лишних углов или «карманов». Мелочь не скатывалась в зазоры, ничего не падало «за шкафы». Пыль не могла скопиться на верхних полках. Любой оставленный не на своем месте предмет был сразу виден, для всего в квартире было свое место.

Таким образом, история про кошелек казалась смешной.

В «спальне Моти», были только кровать (которая не имела ножек и под нее ничего нельзя было уронить), комод (без ножек и с пустыми ящиками) и… все.

Никаких шкафов, тумбочек, столиков, диванчиков.

Простая гостевая комната без лишних деталей интерьера.

Все белое, все простое.

— Как в психбольнице, — пробормотала Мотя.

— Ну что? Где твой кошелек?

— Кажется, нету, — вздохнула она.

— Кажется, ты обманщица.

— Кажется, я забыла его в отеле, — сквозь зубы прошипела Мотя и снова покраснела.

Ее щеки тут же покрылись пунцовыми пятнами. Она отвернулась и вышла из комнаты.

— Ну, возможно.

Роман был жесток. И Моте это было непонятно.

Она привыкла, что все знают, что происходит и подыгрывают друг другу. Никто не говорит в лоб девушке, что она просто нашла повод, чтобы прийти. Никто не указывает ей, что она неуместно хорошо выглядит. В ее мире это все было нонсенсом. Совершенно невероятным исходом событий.

Все и всегда было просто! Капелька флирта и дальше ситуация развивалась сама собой. Все начинали играть в известную игру, идти на уступки, недоговаривать, переигрывать, как актеры в хорошо поставленном спектакле. Ни о какой честности речи не шло.

«Да, я хочу, чтобы ты за меня заплатил!»

«Да, я бы хотел, чтобы ты сейчас поехала ко мне и мы не будем пить кофе!»

«Да, я не такая, но для тебя сделаю исключение!»

«Да, я понимаю, что ты не такая, но уже вижу, что ты согласна и ничего особенного в этом нет!»

Все это происходило естественно и никто этого вслух не произносил, а Роман почему-то так не играл. От этого становилось неуютно и почему-то щеки заливал румянец.

Моте казалось, что она маленькая глупая девочка, которая спряталась за прозрачным тюлем, а взрослые все равно ее нашли. Моте казалось, что она совершенно перед ним обнажена и беззащитна.

— А… Сережа?

— Что Сережа?

— Он… только с вами? Кто вам помогает? Когда все решится? Он же с вами?

— Много вопросов.

— Могу я к нему…

— Иди… хотя нет. Я его принесу.

И Роман пошел наверх, а Мотя поплелась на кухню.

Ей, как жене Синей Бороды, было интересно, что там такого особенного в спальне Романа, и в то же время ей почему-то казалось, что ответ ее разочарует. Ну что там? Очередная белая комната, где хранится сотня белых рубашек и серых худи?

Роман и правда снова был в сером худи и джинсах, опять весь домашний и помятый.

Мотя обернулась, услышав его шаги, и перевела дух при виде спящего Сереги.

Роман держал ребенка неловко, но достаточно крепко. Прижимал к себе слишком низко, так что лицо Сереги утыкалось в его грудь, хотелось его чуть поднять. Тогда, этот маленький человек, с удобством устроился бы щекой на плече Романа, но Мотя не решилась ничего исправлять. Она протянула руки, а Роман покачал головой.

— От тебя духами несет за километр. Ты уверена, что это безопасно для младенца?

— Ой… — она растерянно поморщилась. — А что тогда делать?

— Смотреть и не трогать?

— Блин, я…

— Хотела распушить хвост? — спросил Роман и так лукаво улыбнулся, что Мотя стушевалась окончательно.

Чувство наготы настолько усилилось, что она вся окаменела не в силах что-то сказать.

— Ты можешь не делать… этого?

— Чего? — он оскалился.

— Не говорить такие странные вещи?

— Нет.

— Почему?

— Не знаю. Люблю честность.

— Ты не был со мной честен при нашей первой встрече!

— Почему?

— Я спросила ты ли отец!

— А я не отец.

— Я спросила… знаешь ли ты…

— Нет. Ты спросила не я ли это. Это не я.

— Ррр! — Мотя так и сделала. Прорычала. И топнула ногой.

Ее неистово бесил этот диалог, потому что к Роману было не подступиться. Отвратительно прав как ни посмотри, но при этом человеки-то так себя не ведут! Ну вот чисто по-человечьи это же неправильно!

Ну не бывает таких логичных баранов.

— Почему ты… такой!?

— Я не понимаю твоего вопроса. А ты думала, что я другой? Почему? Ты знала меня раньше? Или кто-то сказал, что…

— Да как ты вообще женился с таким характером?

— А почему нет? Это мешает…

— Да блин! Хватит!

— Что именно?

— А-р-р-р! Ты как робот! Честное слово!

— А что плохого в роботах?

— Ничего! Все! Мне надоело говорить, — Мотя помассировала виски, облокотилась о столешницу и выдохнула.

— Так… соберись, — шепнула она.

— Ты сумасшедшая, — констатировал Роман.

— Ы-ы-ы, — прокряхтел Серега и проснулся.

И тут же уверенность Романа рассыпалась, как плохо слепленный песчаный замок. Он отстранил от себя ребенка и с опаской на него покосился.

— Давайте, я…

Мотя сделала было к Сереге шаг, а он взял и чихнул.

Очень вероятно, что ему просто что-то в нос попало или его нужно было прочистить от банальных корочек, но Роман тут же покачал головой.

— Еще анафилактического шока нам тут не хватало. Или топай в душ… хотя нет! Какой, к черту душ? Просто говори, что делать!?

— А вы как… вы давно?..

— Я не знаю. Олег ушел часов в шесть утра. Он сменил этому подгузник и оставил банку со смесью. Я развел по инструкции, покормил и все. Сергей уснул. И вот проснулся.

— Так. Нужно его переодеть. Я сделаю смесь, а вы меняйте подгузник.

— Я?

— Ну я могу, но…

— Ладно! Ладно… Так. Мы сейчас все сделаем.

— Вы точно не преувеличиваете!? Ну духи и духи! Глупость же.

— Не глупость. Давай, руководи. Это же просто, да?

— Ну… когда я делала это в первый раз…

— Это было не сложно. Ну тогда в машине?

— К счастью да. Пустой подгузник — это не сложно.

— Хорошо, что пус…

С характерным звуком и напряженным «ы-ы-ы-ы», Сергей Романович организовал полный подгузник, а Роман и Мотя переглянулись.

— Жо-па… — выдохнула Мотя. — Когда я столкнулась с этим впервые, я затопила гостиницу…

— Так. Я докторскую защитил. И сколотил целую компанию. Я не должен споткнуться на одном подгузнике! — серьезно, глядя Моте в глаза, произнес Роман.

— Давайте просто сделаем это, — кивнула она.

В этот момент, Моте впервые показалось, что не она одна, а они оба обнажены. И оба беззащитны.

Двадцатая. Заразная

— Да давай я, а!?

— Нет. Это уже дело принципа.

Роман стоял над Серегой, которого для удобства разложили на кровати в «комнате Моти», и никак не мог догадаться с какой стороны подступиться.

— А… это точно нужно прям мыть? Не салфетки, да?

— Мне кажется, что мыть, — покачала головой Мотя.

В общем-то она и сама бы предпочла решить проблему без жертв и издевательств, но понимала, что масштабы слишком велики.

— Слушай, ну правда. Мне не трудно. За минуту не умрет. Я уже… дважды это проворачивала, и…

— Это не должно быть сложно. Это просто… ребенок, — кивнул Роман, убеждая, скорее, самого себя.

Мотя кивнула и Роман потянулся к липучкам подгузника. Его руки не то чтобы дрожали, но немного дергались, будто он собирался обрезать провода взрывчатки.

Мотя и Серега, оба следили за этими руками с интересом.

И… дело сделано.

Теперь самое напряженное.

— Стой! — воскликнула Мотя и Роман замер на месте, не шевелясь. — Одумайся. Сейчас ты его возьмешь, а вода?

— Да… открыть кран, — кивнул он и почесал щеку.

Мотя поежилась от этого характерного, «щетинистого» звука.

— Я открою.

И она чуть ли не бегом бросилась к ванной комнате.

Ей было не то чтобы неуютно, просто не хотелось снова смутиться и покраснеть, а Роман будто весь излучал некие волны, заставляющие краснеть. Даже когда просто чесал щеку. Или лукаво смотрел с каким-то огоньком в глазах. Или ухмылялся. Или грубил.

Мотя настроила нужную температуру и выглянула из ванной.

— Неси!

Роман вышел из спальни, держа Серегу высоко, как Симбу из Короля Льва.

Его руки были вытянуты, лицо напряжено.

— Я готов, — кивнул он.

— Я пока полотенце приготовлю… где?

— В ящике комода.

Роман кивнул на белый комод в углу просторной ванной комнаты и Мотя кинулась на поиски, лишь бы как-то облегчить участь Сергея, который терпеливо ждал водных процедур.

Роман замер у раковины.

— Что дальше? — его голос был напряжен, будто это была спецоперация, от которой зависела чья-то жизнь.

— Ополоснуть. Намылить. Ополоснуть.

Мотя открыла ящик и замерла над идеальными стопочками белых полотенец. Достала одно, развернула.

— Ну?

Роман кивнул и поднес Серегу к воде, тут же осознав, что не имеет в наличии третьей руки, которой бы мог что-то мылить.

— А… как? Ладно… сейчас…

Серега флегматично смотрел куда-то в сторону, в ожидании, когда его помоют. Недовольства не выражал, просто позволял себя держать.

Роман же смотрел на это выражение лица и не понимал, как оно может быть у месячного человека.

— Откуда столько презрения? Будто не он, а я тут голый и… ну ты поняла.

— Это для меня загадка, — искренне согласилась с Романом Мотя и пару раз кивнула.

Роман стал перехватывать Серегу, примеряясь то так, то эдак.

— Одной рукой…

— Я догадался.

Серега опасно накренился, Мотя дернулась и все таки придержала его за плечо. Бедолага вздрогнул и прицельным ударом намочил Роману джинсы.

— Как, блин…

Роман поднял Серегу, качнул его вправо-влево, пытаясь найти куда деть это все. Брызги полетели на кафель.

— Твою ж… не смейся, помогай!

Мотя просто сложилась пополам, глядя, как Роман носится с писающим мальчиком.

— Да в раковину его опусти уже!

Выдавила она сквозь смех и Роман послушно устроил Серегу в раковине.

Тот тут же удобно устроился, сложил ножки лягушкой и вцепился в край.

— Офигеть. Так можно было? — удивился Роман.

— Прости, я пыталась помочь, — весело ответила Мотя и протянула руки с полотенцем, а Роман туда положил Серегу.

— Это нереально делать в одиночку! Нереально же! — прорычал Роман.

— Да как же. Многие это делают…

— Не верю, что это возможно. Тут просто ужасный бардак… И чисто теоретически… как? Его нужно сначала уложить? Но на вид он не хочет!

— Вот так, — пожала плечами Мотя. — Тебе нужна помощь? Только попроси…

— Мотя, — спокойно позвал Роман, глядя в пол.

Он стоял оперевшись о раковину и казался очень напряженным.

— Что?

— Я не могу тебя об этом просить. И не могу дать тебе шанс еще сильнее в этом увязнуть. Ты меня просто возненавидишь. И не то, чтобы я придавал этому значение… Но, наверное, это было бы неправильно.

— Глупости. Ты без меня не справишься, — высокомерно заявила Мотя, развернулась на каблуках и вышла из ванной.

И у нее, и у Сереги были такие пафосные лица, будто за их спиной разносило в щепки торговый центр, а фоном играла героическая музыка.

Роман закатил глаза и усмехнулся:

— Зараза…

А Мотя, стоило ей скрыться с чужих глаз, торжествующе захихикала.

Нет, это все не было ее планом, но Серега и майские праздники все сделали сами.

Да, было глупо наряжаться и краситься, но задумка вообще была глупой, что уж там. А тут все прямо как надо, только что делать потом?

А дальше все решил звонок в дверь.

Двадцать первая. Бабуля-красотуля

— Стой! — воскликнул Роман, выбегая из ванной комнаты, и Мотя послушно замерла.

— Что не так? Это же просто звонок в дверь…

— А то, что это звонок В ДВЕРЬ, а не ОТ системы безопасности!

— И что это значит?.. — Мотя ничего не понимала. Для нее было очевидно, что кто-то мог просто миновать условно «домофон», и попасть в подъезд, а потом позвонить сразу в звонок.

— Это значит… мама.

И дверь открылась.

Сияющая улыбкой молодая женщина, которая, впрочем, явно была не так уж и молода, стояла на пороге держа в руке ключ.

— Ну вас не дождешься, голубки! — радостно сообщила она и впорхнула в квартиру.

Мама была низенькой худенькой женщиной с длинными каштановыми волосами. На вид ей можно было дать лет сорок, а потом сделать поправку на макияж и накинуть еще десяточку. Валерия Сергеевна умела себя преподносить — это факт.

— Твою мать… — прорычал Роман за Мотиной спиной.

Следом за Валерией Сергеевной в квартиру вошел целый цыганский табор.

— Я стала бабушкой! — провизжала она, забрала у Моти Серегу, покрутила в руках и сделала с ним селфи.

Потом она вручила телефон растерянному Гене, замершему в дверях с очень виноватым лицом.

— Сфоткай! — велела Валерия Сергеевна и прижала Серегу к себе.

Позировала она профессионально. За какие-то две минуты она успела сделать и выложить фото, комментируя это вслух, а Роман только и крикнул «Стой!», но все было тщетно.

— Само как-то, — хихикнула она. — Ну не лишай меня счастья быть бабулей! — пропела она. — Заносите! Чего встали?

Обращалась Валерия Сергеевна к своему табору. Это были грузчики с пакетами и коробками и Мотя пока не совсем понимала, что в таких объемах можно притащить из детского магазина, а на пакетах был именно такой логотип.

— Это мой подарочек, — объявила счастливая бабушка. — Я не знаю, как так вышло, но я бабушка и я довольна! Живите дружно! Так… где детская?

— Мама… нет никакого…

Но Роман не договорил.

Он как раз держал в руке телефон, и когда тот зазвонил — Роман изменился в лице.

— Я на секундочку.

— Ага, — махнула рукой Валерия Сергеевна и обернулась к Моте. — Ну? Невесточка! Как звать?

— М-мотя…

— Мотя? — усмехнулась Валерия Сергеевна. — Это Матильда?

— Матрена… в честь… бабушки.

— Ясненько, Матрена. Пошли. Будем детскую организовывать! — и радостная бабуля кинулась искать детскую.

Моте страшно было оставаться наедине с этим гиперактивным существом, а еще нужно было Серегу переодевать. Она извинилась и пошла прятаться в «своей комнате», надеясь, что, когда выйдет будет, слишком поздно.

Ну кто бы знал, что у Романа такая прекрасная мать? Вот так пришла, все разрулила, все за всех решила. Сейчас завалит квартиру вещами, еще и на майские задержится. А как тут без Моти? Не говорить же, что Роман отец-одиночка?

— Как ты умудрилась ее сюда притащить? — услышала Мотя рычание за своей спиной, вздрогнула и обернулась. В дверях стоял Роман, его телефон разрывался от звонков, а на лице застыла ярость.

— Я?..

— Даже не начинай! Не поверю! Не могла мать моя тут очутиться без чужой наводки! Какого черта… я же знал! Знал с самого начала, что она тут замешана! Твою мать…

Опять звонок и опять Роман изменился в лице.

— Думайте, как хотите, а я мать вашу впервые вижу! — фыркнула Мотя и стала переодевать Сергея, который признаков беспокойства не проявлял и был крайне доволен жизнью без исподнего.

Краем уха она слышала, как Роман благодарит всех звонящих за поздравления, и что звучит он не особенно счастливым папашей.

Видимо, матушка-то его имела большую базу подписчиков…

Моте было обидно, что такую гениальную аферу придумала не она, реализовала не она, а досталось все равно ей.

Она-то хотела втереться в доверие, очаровать, зафлиртовать и в таком состоянии убедить, что Роману непременно нужен этот ребенок. А тут такой подарок судьбы.

— Еще раз! — Роман вернулся и в комнату, и к разговору.

— Мать моя… сама… не приехала бы.

— Да я ее впервые вижу, — прошипела Мотя в ответ. — Вы преувеличиваете мои умственные способности, Роман Как вас там! Ваша мать — ваши проблемы! Я за… кошельком приходила!

Роман смотрел Моте в глаза, она ему, и между ними летали раскаленные стрелы, как в эпичной битве из дорогого блокбастера. Было страшно даже шевелиться, вдруг один сорвется и свернет другому шею, потому Мотя старалась дышать тише, от недостатка кислорода уже кружилась голова. А Роман себе ни в чем не отказывал, и теперь выглядел, как разъяренный бык перед красной тряпкой.

— О-о… какие вы… страстные родители! — мать его добралась и до «мотиной комнаты».

— Твоя мать… — еле слышно прошептала Мотя. — Сама виновата. Я тут ни при чем и вижу ее впервые.

— Если я узнаю, что это ты…

— Узнавай. Это — не я.

— Хорошо.

Все это было сказано так тихо, что Валерия Сергеевна даже не заметила.

— Идеально! — объявила она. — Выносите кровать — заносите мебель! Тут детская в самый раз!

Двадцать вторая. Уговор дороже денег

— Знаешь что, сын! Нет атеистов в падающем самолете! — решительно заявила Валерия Сергеевна и махнула очередной партии доставщиков, на этот раз стоящих с пасхальными наборами.

Три великолепные корзины с куличами, пасхами, крашеными яйцами и торчащими оттуда свечками, встали на идеальный белый стол и тут же будто добавили капельку праздника в безумный день.

— Христос воскрес! — пропела Валерия Сергеевна и Роман с Мотей подорвались было, чтобы отвечать, а потом поняли, что она снимает на видео корзины.

— Сделала сюрприз сыну, приехала на майские! — это она сказала в камеру. — Так… счастливая молодая бабушка… мама взрослого сына… со светлым праздником… — это уже она диктовала вслух самой себе.

— Класс! Очень красиво! — поставила точку инстаграмщица и опубликовала пост.

На секунду Моте показалось, что она смотрит на саму себя со стороны, только спустя двадцать, или тридцать лет, и невольно захотелось удалить соцсети.

— Поверь. Бывают, — мрачно ответил Роман матери, но мама уже забыла на какую реплику.

— Милый… ну разве же все это важно? Разве сейчас не главное — этот милашка-Сергей? Вы назвали его так в честь моего отца? — она стихла, мечтательно глядя на спящего в новенькой мобильной люльке Серегу.

Его нарядили, как ангелочка, в кружевные дорогие шмотки. Теперь сиротка стал выглядеть, как сын очень богатой леди из инстаграмма, а у Моти чесались руки хоть в шутку, но сфотографировать этот кошмар.

— Мам…

— Сын. Я так рада, — ее глаза вдруг наполнились слезами, а Мотя с Романом синхронно напряглись и переглянулись. К слезам умиления, или от чего они там, никто не был готов. — Сейчас для меня, как никогда, важна семья…

— Что? — глухо спросил Роман и кивнул Моте.

Та понятливо встала из-за стола и начала неловко извиняться, но Валерия Сергеевна протянула руку и покачала головой, мол, нет-нет, милочка, ты тут теперь не лишняя.

Мотя же пробормотала что-то про то, что все равно собиралась в душ, и раз есть кому присмотреть за ребенком, то ей пора, и смылась.

Роман благодарно кивнул ей вслед, а Мотя и правда пошла в сторону ванны. Она все еще помнила, что Роман высмеял ее духи и даже к Сереге не подпускал, да и макияж бы смыть. Теперь она думала, как бы изловчиться и доставить сюда свою одежду.

Из дома она, конечно, ничего не брала. Заехала с утра, собралась, нарядилась и ломанула воплощать свой «хитрый план», а что же теперь?

— Ну ничего… — шепнула она сама себе. — Если он убедит мать, чтобы она его выслушала, ехать мне сегодня домой…

Вздохнула Мотя и полезла за телефоном. Душ отменился.

А тем временем Роман сверлил взглядом мать, которая растерянно смотрела на крошечные Серегины кулачки.

— Я так… я…

— Мама. Ты же не ради «майских» приехала? — медленно произнес Роман.

Валерия Сергеевна сжала губы и помотала головой.

— Понимаешь… твой папа…

— Что мой папа?

— У него интрижка, — и она всплеснула руками, спрятала в них лицо и всхлипнула. — Я наняла детектива… я буду искать доказательства! Уехала к тебе, посмотрим, как он там десять дней продержится…

— Десять… — Роман откашлялся, чтобы не слишком громко возмутиться.

При других обстоятельствах он ничего против матери не имел, но десять дней? Теперь? Когда все организации закрыты и в доме младенец, которого некуда деть?

— А тут ты… и такие новости! Божечки, это сейчас так важно для меня… ты же знаешь, я… я даже купила таблетки… но…

И Роман чуть было не зарычал от отчаяния.

Его жизнь свернула не туда, в тот момент, когда в его машину запрыгнула эта сумасшедшая. И мигом, даже то, что не предвещало никаких проблем, решило вытрясти последние нервы.

* * *

Роман нашел Мотю в «детской». Так теперь называли гостевую комнату.

Там стояла белая кроватка, наряженная всем, чем только можно. Рядом кресло-качалка, у стены крошечный изящный диванчик. Появились комод, пеленальный столик, стеллаж с самым необходимым для младенца.

Мама постаралась на славу. Даже коляску купила.

И откуда бы она ни узнала, а проболтался, видимо, Гена, ей это все явно доставляло удовольствие.

— Я должен с тобой поговорить, — напряженно позвал Роман.

— Да, да… Что такое?

— У меня есть к тебе просьба об услуге. И я готов за это заплатить.

— Это касается Сереги? Мне ничего не нужно!

— Нет уж. Если я не оплачу, то будет выглядеть, будто что-то должен. Давай отнесемся к этому, как к взаимовыгодной сделке.

— Да что там такое? — не выдержала Мотя.

Она села на изящный диванчик и Роман устроился рядом.

— Мама сейчас ушла на прогулку, хочет всем показать внучка. Меня одолевают поздравлениями. Все уверены, что я отец… этого Сереги. И что у меня есть, как минимум, невеста. И все это было бы пустяком, я не особенно дорожу репутацией в этих вопросах, но… у мамы трудности. Она считает, что отец ей изменяет.

— А он?..

— Ну скорее всего изменяет, но сейчас это не важно, — отмахнулся Роман. — Меня беспокоит не их развод. Брак родителей никогда не был образцовым. Меня беспокоит ее душевное спокойствие. Год назад она пережила серьезную клиническую депрессию. Она нестабильна и легко убеждает себя, что ее жизнь кончена. Она приехала сюда хандрить и пить таблетки, но наличие «внучка» ее поддержало. Я не могу прямо сейчас ей сказать, что никакого внучка нет. Десять дней.

— А потом?..

— Потом я снова помирю их с отцом и они уедут радоваться жизни на какой-нибудь курорт! Но сейчас мне нужно десять дней спокойной жизни… ей нельзя снова попасть в больницу. И с отцом я прямо сейчас ничего не решу. Мама ждет новостей от детектива и ничего другого ее не устроит. Я займусь тем, чтобы детектив ничего не нарыл. Мама успокоится. Поиграет с «внуком». Потом папа вернется за ней и они улетят. А я позже расскажу, что это не мой сын и все такое.

— Стой! Ее вообще не смущает… ну что у тебя жена была чуть ли не до сегодняшнего дня? И не я!

— Мама знает, что мы с Кирой давно не вместе. Мало ли с кем я встречался после.

— А то, что ты не рассказывал, что твоя девушка беременна? — Мотя не знала, куда себя деть от радости, и хмурилась, как могла.

У нее внутри все бурлило, но что-то подсказывало, что сейчас лишние эмоции ни к чему. Время спокойно приманить бычка, а потом взять за рога и не отстать, пока ему уже некуда будет деваться.

— Мы не настолько близки.

— Она правда не подозревает?..

— Нет. Гена утверждает, что просто обронил, мол в квартире какой-то ребенок появился. Я сказал, что Серега пролежал первый месяц в больнице, и потому я не хотел никого расстраивать. Ее устроило. Все. До одиннадцатого мая… притворись матерью Сереги. И разбежимся. Но! Я ни слова не хочу слышать о том, что после я оставлю его себе. Ты поняла? Иначе я придумаю, как справиться без твоей помощи! Просто скажу, что ты никакая не девушка, а няня и что я тебя уволил. Готова?

— Готова! — бесстрашно кивнула Мотя, а потом не сдержалась и запищала.

— Что ты хочешь взамен? — строго спросил он, будто речь шла о чеке за оказанные услуги.

— Я… а… желание. Одно.

— Кроме того, чтобы я оставил Серегу? — и Роман протянул руку, чтобы скрепить договор.

— Договорились! — и вместо рукопожатия, счастливая Мотя крепко обняла «счастливого папашу».

Роман закатил глаза, отстранился, встал и вышел, не оборачиваясь.

Не понять ему простых женских радостей.

Двадцать третья. Сплетничья

— Я должен кое-что тебе рассказать, — пробасил Гена.

Ему было поручено в качестве наказания за болтливость отвезти Мотю за вещами в ее квартиру. Они быстро перешли на «ты», найдя друг в друге прекрасных собеседников, и спустя час пробки водитель не выдержал пустой болтовни.

— Мм?

— Я знаю один секрет.

— Гена… ты же не хочешь им со мной поделиться и взять честное слово, что я никому не расскажу? — с подозрением поинтересовалась Мотя и испуганно уставилась на Гену.

Она была болтушкой! И всем так и говорила, сразу и без обиняков: «Я БОЛТУШКА! Не рассказывайте мне ничего!»

То что от матери Романа придется столько скрывать — уже было травмой для ее и без того дырявой головы. Нет! Нет и нет! Мотя секретов не держит.

Однажды она чуть было не распрощалась с единственной близкой подругой из-за своей патологической болтливости.

— Я должен поделиться… Я ненавижу держать в себе такие грандиозные новости.

— Ге-ена… только не говори, что ты болтун! — Мотя, сидящая на пассажирском месте, изловчилась и поджала под себя ноги, не отстегивая ремня.

— Я болтун. Я — Гена и я — болтун, — он посмотрел на Мотю с сожалением и она поняла, что битва проиграна.

— Нет. Геночка, не надо! Я не смогу…

— Я должен.

— Не заставляй меня!

— Это выше моих сил…

— Гена!

— Мне не с кем поделиться!

— Нет…

— Да. Мама Романа Юрьевича ничем не больна, все это неправда, она знала про Серегу и все выдумала! — выпалил Гена на одном дыхании.

— Нет… — прошептала Мотя.

Машина остановилась на очередном светофоре, до дома было еще ехать и ехать, а у Моти уже от нервов подрагивали пальцы.

— Ты шутишь?

— Не-а… фух. Прям полегчало, — и Гена почесал бритый затылок с какой-то блаженной улыбкой.

«Чертов наркоман!» — вздохнула про себя Мотя, понимая, как жег Гене уши этот секрет. «Как сказала бы бабуля… вот у кого вода в жопе не держится!»

Вообще-то бабуля Моти говорила так про нее, но тут присказка оправдана.

— И как ты Гена таким сплетником-то уродился, — пробормотала Мотя себе под нос.

— Десять лет в очень женском коллективе научили меня, что нет худших сплетников, чем мужчины.

— Рассказывай уже, — протянула Мотя, понимая, что сгорел сарай, гори и хата. Чего мелочиться?

— В общем. Утром Валерия Сергеевна прилетела, чтобы устроить сюрприз сыну. Никакой депрессии, никаких таблеток и измен мужа. Юрий Алексеевич вообще не в курсе, что он изменщик.

— Обалдеть, она выдумщица… Так его же сейчас Роман пропесочит…

— То-то и оно… — Гена шмыгнул носом, совершенно по-мужицки, а не по-сплетничьи и Мотя еле удержалась от смешка. Ну, Гена, ну, дает! — Прилетела, значит, Валерия Сергеевна, попросила меня ее встретить за сверхурочные. Ну… я ей рассказал про Серегу что знал. Что-то мне Нина вчера рассказала, что-то Олег. Ну там от Киры я кое-что знал…

— Да тут все болтуны!! — вспыхнула Мотя.

— Кроме Романа. Мы от него скрываем… что грешим этим делом.

— Шок!

— Дальше больше! И Валерия Сергеевна загорелась идеей, свести этих двоих…

— Киру и Романа? — почему-то на очень высокой ноте взвизгнула Мотя и за одну секунду, пока Гена переводил дух, успела напридумывать красивый Хеппи Энд про сошедшихся бывших.

Внутри у нее недовольно завертелась гадкая змейка ревности.

— Не-ет… Серегу и Романа. А ты что, с Романом…

— Гена! Не болтай, а рассказывай! — затараторила Мотя, понимая, что новая сплетня у сплетника уже на языке.

— Короче! Она решила, что ей нужен внук. И что где один не родной внук, там и пара-тройка родных. Что Романа главное на эту дорожку подтолкнуть. Она, конечно, не от мира сего, но добрейшая женщина. Заявила, что Роман зарабатывает бабки и ему пора уже воспитывать наследника.

— А я о чем!

— Ну вот она и выдумала, что притворится больной, что скажет про измену… ну вот это вот все. Главное, чтобы об этом не узнал Роман.

— Гена, — вдруг без прежнего энтузиазма вздохнула Мотя. — если он узнает… мне не сдобровать. Если он узнает, что я знала…

— Да не узнает.

— О-о… я постоянно попадаю в переделки и все про все узнают. Ой-ой-ой… это все очень плохо… — Мотя скатилась в кресле так низко, будто хотела спрятаться от кого-то.

— Ну и какая разница?

— Он скажет, что это я выдумала. Я вспомнила… он же как-то спрашивал меня, не прислала ли меня его мать! Я тогда решила, что он сумасшедший параноик, а выходит…

— Ну она же не присылала.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍— Все это мне очень-очень не нравится, Гена. Лучше б я ничего не знала.

— Не нагнетай.

— Легко сказать…

И Мотя больше не проронила ни слова за всю дорогу.

Теперь ей казалось, что она не только знает чью-то очень грязную тайну, но и участвует в ее создании. Было неприятно оказаться среди обманщиков, но с другой стороны, план у Валерии Сергеевны был просто катастрофически идеальный. Лучше уж точно не придумаешь!

Она как заправская шахматистка точно рассчитала все ходы. Чемпионка! И заодно королева на доске.

План Моти по сравнению с этим — был детским садом.

«Мое уважение, Валерия Сергеевна. Если у вас что-то получится — сниму шляпу!»

«Ну что, мать? Не сдалась пока?»

Сообщение от Сони сопровождалось классической фотографией довольного Гришиного лица.

«Нет! Все отлично!»

Мотя посмотрела на это и, на всякий случай, удалила переписку.

Теперь она решила следить в оба за всем, что делает. Только бы не проколоться и не остаться крайней.

Двадцать четвертая. Милая зараза

Синяя борода aka Роман Юрьевич не выглядел довольным, позволяя Моте идти вслед за собой на второй этаж квартиры.

А для самой Моти это было втройне неловко, потому что она понимала, что весь этот спектакль вообще никому не интересен и не важен, устроен только ради самого Романа.

Она тащила свою сумку с таким недовольным видом, что в какой-то момент Роман и сам стал ее жалеть:

— Не переживай. В спальне есть отдельный диван.

Так мило, он думает, что ей страшно с ним ночевать. Мотя улыбнулась, кивнула, а он добавил:

— Тебе на нем будет удобно, — и подмигнул.

«Зараза!» — прошипела про себя Мотя и стыд, как рукой сняло.

На втором этаже не оказалось ничего необычного. Все те же белые стены, тот же совершенно абсолютный порядок и минимализм.

Просторная комната без мебели и две двери.

— Тут — кабинет, — кивнул Роман на ту дверь, что справа. — Не заходить. Тут — спальня.

— Тоже не заходить? Лечь на коврике перед дверью? — устало спросила Мотя.

— В идеале, — улыбнулся Роман, но повел ее за собой. — Не будем расстраивать мамочку.

Мамочка как раз ворковала над Сергеем на первом этаже и даже заверила, что по ночам сама готова вставать, чтобы «молодые родители» лучше адаптировались.

«Ну ясно… она хочет сделать жизнь Романа максимально беззаботной! Чтобы он решил, что дети — это легко!»

Вообще Валерия Сергеевна крайне спокойно отнеслась ко всему, что происходило. Она вообще не задавала никаких вопросов («Мама не любопытна!» — с гордостью заявил Роман. «Мама все знает от Гены!» — мысленно вздохнула Мотя). Все свое время счастливая бабушка щедро дарила внуку, улыбалась Моте, расспрашивала ее о жизни и семье, а один раз, когда Роман вышел, даже прошипела: «Ты так никогда его не охмуришь, девочка!» — и жестами показала, что нужно улыбаться шире.

Моте от этого стало еще хуже. Маме доложили, что она в курсе аферы.

Теперь Мотя окончательно пропала… Валерия Сергеевна собиралась сыну организовать «семью под ключ» и мнения «жены» на этот счет не спросила.

* * *

Спальня оказалась такой же, как и вся квартира: белой, чистой, только разве что чуть более обжитой.

По центру большая белая кровать с широкими бортиками. Под окном стильная низкая софа, видимо, чтобы читать книги долгими вечерами.

Справа и слева двери, очевидно, одна в гардероб, вторая в ванну.

Книжные полки, стеллаж с мелочами, стильная скрытая подсветка.

— Прикольно, — оценила Мотя. — А удобный диван — это ты про софу?

— Да.

— Мне кажется, она не раскладывается.

— Ну не знаю… я не пробовал, но она стоила столько, что должна приносить кофе.

— Не удивлюсь, что ее единственная функция — красиво стоять, — Мотя плюхнулась на софу и поняла, что да. Только стоять и привлекать внимание.

Жесткая и крайне не удобная вещица.

— Вещи можешь оставить в гардеробе, — Роман кивнул на одну из дверей. — Не устраивай бардака. Ванна, — он сморщился. — Там…

— Я могу пользоваться общей, — насупилась Мотя.

— Можешь. Но это будет подозрительно.

Так и хотелось взорваться и выложить всю правду, но это было не в Мотиных интересах. Сереге это ничем не поможет.

— Так… ты разбирай сумку, а я попробую разобраться с софой.

Мотя кивнула и пошла исследовать гардероб.

Белый, со стеклянными дверцами, ящичками, зеркалами. Чистенький и аккуратный. В ряд рубашки, брюки, худи и штаны. Супер-однообразный гардероб и ничего лишнего.

— Жу-уть… какой же он скучный.

— Я все слышу, — крикнул «скучный» из комнаты. — Кажется, софа и правда не разбирается, — вздохнул он и вошел в гардероб.

Мотя как раз достала парочку своих цветастых платьев и нашла пустую вешалку. Теперь ряд из белых рубашек разбавил яркий цветочный принт.

— Жуть, — закатил глаза Роман. — Моя жизнь превратилась в балаган.

— Нет. В твоей жизни появились яркие краски, парень! — и Мотя совершенно панибратски, закинула руку Роману на плечо и пихнула его бедром.

Он не оценил и дурачиться не стал.

— Да расслабься ты! Ну хоть какая-то авантюра! Впереди праздники. Тепло! Май! Давай честно, ты бы все эти дни просидел один, да?

— Нет.

— И работал бы!

— Нет.

— И даже не вышел из дома.

— Ты ничего обо мне не знаешь. Разбирай вещи. Я внизу. Буду думать, как нам спать.

Мотя посмотрела на свои яркие платья и радостно захихикала. И все-таки, несмотря ни на что, это было очень и очень весело. Но когда он узнает правду — будет рвать и метать.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍А еще Сергей, который еще пару дней назад лежал никому не нужный в палате, теперь окружен такой заботой, что ему можно позавидовать.

— Милочка, — услышала Мотя за своей спиной. — Нам бы поговорить!

Валерия Сергеевна стояла, скрестив руки на груди, и как-то недобро смотрела на Мотю. А еще презрительно сморщилась при виде ее цветастых платьев рядом с дорогими белыми рубашками.

«Как-то это перестало казаться веселым. Опять!»

Двадцать пятая. Серьезная

— Эм… оке-ей, — протянула Мотя и поморщилась от смутного ощущения надвигающейся задницы.

Валерия Сергеевна вмиг перестала казаться милашкой и молодой бабушкой. Ее брови были сдвинуты, при этом одна вздернута. Голова чуть склонена вперед и вбок и так плотно сжаты губы, что вот-вот обескровятся окончательно.

— У меня пара вопросов, — прокашлялась мама. — Только отвечай быстро. Не задумываясь. Кто ты и как вышла на Романа?

— Я санитарка в больнице, в которой лежал Сер…

— Ты? Санитарка? — хохотнула Валерия Сергеевна и закатила глаза, а Мотя кивнула.

— Да…

— Ясно. И зачем ты туда устроилась? Долгоиграющий план?

— Нет… меня… ну в общем меня туда устроили. Как бы насильно.

— Это как? — без особого интереса, с видимым подозрением, уточнила Валерия Сергеевна, а Мотя вздохнула и упала на обувницу, чтобы удобнее было рассказывать.

Теперь мама возвышалась над ней, всей своей важной, высокомерной фигурой.

— Ну-у… я задолжала немного… Вернее не так. Все началось с того, что я поругалась с подругой. Я ей задолжала, потом возвращала… в общем, все это типа затянулось. Короче! Не так! С начала: так вышло, что мне понадобились деньги. Не то, чтобы много, но типа…

— А можно без «типа»? — сморщилась мама.

— Нет, — покачала головой Мотя. — Я всегда так говорю, типа когда волнуюсь. Дурная привычка. Так вот. Мне понадобились деньги.

— На что?

— Не ва-ажно… Понадобились! И тот человек, который мне их решил занять, на самом деле ничего занимать не собирался. Он мне сказал, что я их типа отработаю в больнице. И теперь я там работаю. Уже восемь месяцев. А всю зарплату он забирает, и потом отдаст одной суммой.

— Он?

— Это папа моей подруги. Я просто… ну я снимала у него комнату, короче, и мы, типа, подружились. Ну без всякого там! У него женщина есть вообще-то! И он старый, капец, лет сорок!

Валерия Сергеевна откашлялась, а Мотя прикусила язык.

— Простите, — пискнула она. — Я не имела ввиду…

— Снимала. Прошедшее время, а что теперь? — дотошная эта Валерия Сергеевна, зато какой показалась легкомысленной по началу.

Знает ли Роман, какая страшная женщина его мать?

— А теперь… ну он решил начать «новую жизнь», продал свою старую квартиру и переехал в новостройку, в квартирку поменьше. И мне стало нечего снимать. И я типа сняла там же квартиру, рядом с ним. Чуть дороже комнаты, но там как бы норм. Я просто это… копить не очень умею. И вот он помогает.

— Вернемся к Роману, — отмахнулась Валерия Сергеевна. — Как ты на него вышла?

— Из… больницы? — как будто уточнила Мотя, неуверенно. Она не очень-то поняла вопрос и потому не могла дать четкого ответа.

— Чего?

— Ну я вышла из больницы… и он был на парковке.

— Не включай дурочку! Я же понимаю, что ты умнее, чем кажешься!

— А-а-а, — протянула Мотя с улыбкой. — Вам показалось. Правда, — рассмеялась она. — Я не умнее. Честно. Это все недоразуменьице. Я Серегу вообще для себя решила украсть. Я думала, что его заберут в детский дом и решила его украсть.

— Что? Зачем? — в ужасе прошептала Валерия Сергеевна.

Ее тон сменился со стервозного на восхищенный. Она упала на пуфик напротив Моти, и тут же вся будто растаяла.

Спустя три минуты эмоционального рассказа от суровой женщины не осталось и следа. Валерия Сергеевна мотала сопли на кулак, Мотя мотала сопли на кулак, и обе судорожно всхлипывали, обсуждая, какая эта Кира бессердечная женщина.

— Вы чего тут? — Роман появился так неожиданно, что Мотя жутко перепугалась, не слышал ли он чего лишнего.

— Ой, обсуждали, каким милым ты был, и как Серега на тебя похож, — тут же, без зазрения совести, соврала Валерия Сергеевна.

— Понял, — кивнул Роман. — Вы как бы Серегу на Гену оставили, а Гене пора. Его и так сдернули с дачи.

— Ой, батюшки, бежим, — всполошилась «страшная женщина» и кинулась из комнаты, а Роман и Мотя остались одни.

Он какое-то время просто молча смотрел на расстроганную Мотю, сидящую с покрасневшими глазами на обувнице. Потом подошел и сел рядом.

Моте в какой-то момент даже показалось, что он возьмет ее за руку или приобнимет, но… мечты-мечты. Он просто сел на расстоянии пары сантиметров и опустил голову.

— Это дурдом.

Мотя молчала.

— У меня в квартире ребенок, незнакомая девчонка. Мать моя. Гена нянчится с младенцем.

Мотя просто кивнула. Ей отчего-то было страшно и она не спешила шевелиться, чтобы не вызывать подозрений.

— Ты ничего не хочешь мне рассказать?

Мотя остекленела. Она напряглась и даже волоски дыбом встали, от чего зачесались руки под рубашкой. Она была в ужасе от одного этого вопроса настолько, что эту ауру можно было пальцем потрогать.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍Мотя — болтушка. Она ничего не умела скрывать, а особенно, когда ее спрашивали прямо и счет шел на секунды. Было очевидно, что еще немного и она просто возьмет и выпалит все что знает.

— Вы… мне нравитесь, — пискнула она. — И я боюсь спать с вами в одной комнате.

Она выдохнула, понимая, что кризис миновал и секрет остался при ней, а вместо него изо рта вылетела откровенная ложь. Роман шокированно уставился на ее колени, единственное, что попадало в поле его зрения, а потом непонимающе покачал головой.

— Я… что?

— Не спрашивайте, — Мотя закрыла лицо руками, чтобы ненароком не выдать себя.

Ее ложь кололась легко, но кого угодно дезориентирует такая информация. Ну кто будет доколупывать человека, признавшегося в столь шокирующей «правде»? Это казалось таким гениальным планом, что Мотя чуть было тут же не рассмеялась.

Теперь, чтобы она не выкинула — она вне подозрений. Роман, конечно, будет польщен и станет вести себя осторожно. Он же джентльмен. Мотя собой страшно гордилась за свою красивую выдумку.

— М-м… ну ок, — пожал плечами он и как ни в чем не бывало встал с обувницы, и пошел на поиски одежды, видимо, чтобы сходить в душ.

— Что?.. — она даже поднялась.

— Ничего, — он взял из ровненькой стопки худи, из соседней ровненькой стопки спортивные штаны. Потом чуть сощурился, глядя на Мотю. — Бывает. Не переживай — пройдет.

И вышел из гардероба.

А Моте даже обидно стало. Ее симпатией фактически пренебрегли, хоть она ничего подобного и не испытывала на самом деле, но обидно было катастрофически.

— Вот зараза! — не сдержала она, шокированного восклицания.

— От заразы слышу! — крикнул Роман. — Иди к ребенку, мамаша, а тот там мать моя зашивается. Будешь хорошо себя вести, так и быть, поцелую в щечку.

Мотя в ужасе округлила глаза, покрылась румянцем до самого лба и выдохнула, как закипевший чайник.

Двадцать шестая. Сонная

Валерия Сергеевна недолго стояла на страже детского сна. А если точнее, то уже в полночь Мотя спустилась и забрала орущего Сергея из любящих бабушкиных рук.

— У него что-то болит! — решительно заявила Валерия Сергеевна. — Может скорую?

— Я так не думаю, — Мотя покачала головой и понесла страдальца наверх.

— Мотя, — позвала «бабуля». — А ты уверена? Ну там же… Ромочка, — она шепнула его имя, будто какую-то тайну.

— Что Ромочка?

— Ну может…

— Нет. Не сахарный. А завтра выходной.

Мотя несла наверх Серегу, покачивая на руках, а он то сам себе завывал колыбельную, то продолжал жалобно ныть. К полуночи еще никто спать не ложился. Кровать поделить между собой не успели, софу не застелили.

Увидев ребенка Роман отложил книжку, которую пытался читать с самым невозмутимым видом, и поинтересовался:

— Зачем?

— Потому что он не спит и плачет. Детская далеко и вообще это была не очень хорошая идея делать ее на первом этаже.

— А как мы будем спать?

— В смысле?

— Ну… он же плачет.

— И?

— Как спят, пока дети плачут?

— Их успокаивают и ложатся спать.

— Но потом они все равно просыпаются, чтобы заплакать?

— Не без этого.

— И как жить?

Мотя не стала отвечать. Ей было ужасно тяжело говорить под задорные крики, покрасневшего как помидор Сереги, и уже хотелось скорее его угомонить.

— А он где будет спать?

— Давай принесем сюда коляску. Можешь?

— Она же с грязными колесами.

— Ну… присмотри за ребенком, я схожу их помою, — пожала плечами Мотя, а Рома встал перед выбором: колеса или младенец.

С одной стороны плачущий ребенок — это страшно. Очень страшно! Особенно, когда ты толком на руках его никогда не держал.

С другой стороны… коляска. Мыть. Как?

Роман не был белоручкой, но справедливости ради… все навыки легко теряются, когда человек привыкает к определенному уровню комфорта.

— Ну? Коляска или ребенок?

— Черт с ним. Коляска.

Роман ушел, а Мотя стала ходить по комнате и покачивать Серегу. Одной рукой она быстро написала сообщение Соне:

«Как усыпить малька?»

Соня прочитала и вместо ответа отправила фото, на котором она и Лев с широкими улыбками, и Гриша на их руках. Не спящий.

Ясно. Отстала.

Это будет долгая… долгая ночь.

Серега не ел, не хотел находиться в горизонтальном положении, отвергал соску, поглаживания, качания, колыбельную. Он просто хотел орать и не мог объяснить почему. Когда Мотя оставляла его на кровати, он выгибался и заходился жутким леденящим душу визгом.

— Сереееежа! — ныла сама Мотя, но он не слушал этих жалобных стонов.

Вернулся Роман и застыл в дверях.

Мотя, со стянутыми в высокий хвост волосами, с Серегой на руках, в домашних шортах и футболке, стояла посреди спальни.

Он покачал головой, ругая самого себя, что не чувствует никакого дискомфорта от этой картины. Не то чтобы он был доволен, но как будто смирился со своей «тяжелой неизлечимой болезнью». И эта болезнь легко прижилась и уже вводит свои порядки.

Его пока не начало коробить то, как много места она и этот младенец заняли в его жизни, но он уже чувствовал нехорошие сигналы бедствия. Они говорили о том, что где-то Ромочку пытаются обмануть.

— Коляска, — он вкатил транспорт и Мотя кивнула.

— Плед туда, и может покатать его?..

— А может на улицу, там тепло? — зачем-то предложил Роман до того, как успел себя остановить.

— Ой… ну… на крайний случай, да?

— Да. Занимайся. Сколько он еще орать планирует?

— Эм… ну я-то откуда знаю?

— А кто знает?

Мотя закатила глаза, но решила держаться. Ей на удивление не было стыдно перед Романом за этот шум. Не спит? Ну что поделать. Это юридически его проблема, а не ее. Не она такого вопящего рожала. Терпите, других детей не завезли.

Спустя минут пять Серега подустал и повис на Мотином плече. Роман устроился с книгой, а Мотя осознала, что ее спина отваливается.

— Спит? Перекладывать? — на секунду отвлекся от книги Роман.

— Для начала попробую с ним сесть.

Мотя пнула ноги Романа, чтобы освободил место, он послушно убрал, но недовольно нахмурился.

Мотя опустилась на чертовски неудобную софу и блаженно прикрыла глаза.

— Боже мой, спины, видимо, в роддомах меняют на титановые, да? Иначе как это терпеть? И софа у тебя отвратительная, даже не делай вид, что сидеть на ней удобно.

Роман пожал плечами и вернулся к книге.

Мужчина… читающий книгу…

Мотя только-только успела начать любоваться, как Серега захныкал. Ну не нравилось ему сидеть. Только стоять! Вернее… Моте стоять, а Сереге лежать.

С кряхтением она поднялась и запрокинула в немой мольбе голову.

— Спина-а!

— Уже-е? — не отрывая взгляда от страниц, уточнил Роман.

Он как бы разыгрывал интерес, а не испытывал его на самом деле.

Подлец.

Серега снова отключился.

— Ну что? Спит? — спросил Роман.

— Дубль два, — кивнула Мотя.

И снова все повторилось. Софа-крики-спина.

— Да он издевается? Ну чем его не устраивает диван!? Он же лежит сейчас на мне!

— М… может кресло-качалку? — предложил Роман и снова себя поругал. Он как будто не хотел во всем этом участвовать, но ничего не мог с собой поделать.

Мотя пожала плечами и кивнула. Пришлось Роману плестись за качалкой в кабинет.

То что подобная мебель могла быть в такой квартире Мотю удивило, а потом она увидела этого монстра из кожи и пластика и поняла фишку. И качалки бывают современными и стильными, и вовсе не обязательно выглядят, будто место им на даче.

— Пробуй.

Мотя упала в кресло, откинулась на спинку. Раз-другой. Серега вздохнул и затих.

— О-о! Работает! — обрадовалась Мотя.

Роман усмехнулся:

— Ну вот и супер. Я спать! Прости, но сидеть тут с вами целую вечность в мои планы как-то не входит.

Он стал расстилать постель и освободил для Моти одну сторону.

— У меня нет других вариантов. Если что-то не нравится — вот тебе софа.

— Ой… нет, нет. Моя спина софу не выдержит точно! Сейчас я докачаю его и… думаю никто из нас не планирует распускать руки. Так что докачаю и лягу.

— Никто? Уверена? — улыбнулся Роман. Лукаво так, будто он-то точно знал, что кто-то руки распустит.

Мотя насупилась, решив, что он о себе. Хотела было оскорбиться и заявить, что это неприлично, а потом вспомнила, что… влюблена.

«Вот черт! Болтнула так болтнула!»

— Я… обещаю, — и она состроила невинную гримасу, а стоило Роману уйти в ванную комнату, закатила глаза.

* * *

Полчаса залипания в «Instagram» и готово! Спящий ребенок! Мотя радостно поставила галочку: кресло-качалка+терпение. Ну уж через полчаса он точно не проснется. Она встала и подошла к коляске, выполняющей отныне роль кроватки, и замерла.

Все супер, только пациент не ел, а значит недолго будет спать.

— Рома! — прошипела она. — Роман! Ро-о-ом! Рома!

— Что!? — недовольно рыкнул он.

— Помоги! Я опускаю — ты в зубы бутылку!

— Р-р!

— Ну тогда никто не поспит!

— Ладно!

Он встал и недовольно уставился на Серегу. Мотя стала опускать в коляску человечка, тот запаниковал, стал хватать что-то невидимое руками, мотнул пару раз головой.

— Миссия провалена! — вздохнул Роман, а Мотя как была полусогнутая так и осталась.

— Мне кажется, что я уже не разогнусь, — прохныкала она.

— Рано ты сдаешься. Спортом заниматься надо.

— Как остроумно! Сейчас переоденусь и сбегаю займусь! Сам докачаешь?

Роман все-таки вставил в рот Сереги бутылку и тот начал есть, его глаза закатились, как у наркомана, тело начало расслабляться.

— Огонь! Я спать, — и Роман просто ушел. А Мотя осталась согнутая держать бутылку и шипеть над коляской.

— Мужики! — вздохнула она.

В какой-то момент ей показалось, что проблема решена. Сергей спит. На цыпочках Мотя прокралась к кровати, но успела только накрыться одеялом и неловко повозиться на новом месте. Раздалось кряканье, которое как бы намекало, что рано радоваться.

И подниматься, увы, оказалось сложнее, чем ложиться.

— Иду, — вздохнула она.

Голова показалась чугунной. Часы неумолимо воровали время от уже и без того короткой ночи. Еще не светало, но уже наступила та минута, когда темнота совершенная, а закат давно забыт. Спокойствие и умиротворение, которому недолго осталось длиться.

Мотя снова принялась качать Серегу на руках. Потом на качалке. Потом коляска. Потом бутылка. Потом самой под одеяло…

Утро наступило чертовски быстро. Но Моте показалось, что она спала невероятно долго.

В какой-то момент она вырубилась и, вроде бы, Серега тоже.

Рядом спал такой непривычный для утреннего пейзажа Роман.

А на его животе, подсунув под голову руки — Серега.

— Это как?..

Двадцать седьмая. Яйца имени Бенедикта Скрэмбла

— Рома… — позвала Мотя и ткнула его в плечо.

Роман приоткрыл один глаз и снова закрыл.

Одна его рука лежала на спине Сереги, будто он придерживал его от падения и Моте это показалось особенно милым. Она почувствовала такую невероятную нежность от этой картины, что чуть было не расплакалась. Ее никогда раньше не умиляли мужчины с детьми. Да и сами дети никогда не умиляли, а вот это казалось страшно трогательным.

Мотя встала с кровати и на цыпочках прокралась к ванной комнате.

Стоя под душем, Мотя думала, что же дальше? Что будет через эти одиннадцать дней. Даже если Рома оставит себе Серегу, что самый маловероятный исход событий, то при чем тут будет Мотя? Какое им будет до нее дело? Она тут так, заезжая артистка…

И от тоски все-таки что-то внутри екнуло, подталкивая к тому, чтобы всплакнуть.

Когда Мотя вышла, Роман уже проснулся и осторожно укладывал Серегу в коляску.

— Как так вышло? — спросила Мотя.

Роман вздрогнул и шикнул на нее. И только когда убедился, что Серега спит, ответил:

— Потому что кто-то дрых без задних ног, — проворчал он.

— Я… правда, наверное, вырубилась…

Мотя мотнула головой и прекратила оправдываться. Будем справедливы, она тут «служанка на полставки», а не ночная няня.

— Ага, — кивнул Роман, с ядом в голосе.

Он хрустнул шеей, а потом потянулся. Его фигуру четко очертили первые солнечные лучи. Они затерялись в растрепанных волосах, подсветили каждую прядь, раскрасили скулы и ребра в янтарный цвет. Мотя выдохнула и отвернулась, а Роман, видимо заметив это, усмехнулся.

— Я вам тут не служанка! Папы тоже иногда встают к детям!

— А разве не мамы?

— А мамы что, должны работать двадцать четыре на семь?

— Ну а как иначе, если папы работают?

— Сейчас вообще-то праздники.

— А если НЕ праздники.

— То с какого фига мама не спит сутки, а папа спит?

— Ну мама же не работает.

— А дети не работа?

— А зачем вы их рож…

— СТОП! — Мотя округлила глаза, подошла и… хлопнула Романа по губам.

И сама же замерла, закусила губу, еле сдерживая смех, и так и осталась с рукой у его лица.

— Ты что, сейчас хотел сказать ужасную шовинистскую вещь? — спросила она так тихо, будто их прослушивали спец-агенты-феминистки.

— Да. Именно так. А сейчас я,

как истинный тиран, деспот и шовинист, который аж один раз проснулся ночью и послужил кроватью для этого малявки, желаю в душ и омлет. Организуешь?

— Душ? — Мотя покраснела так, что Роман рассмеялся, а потом, испуганно посмотрел на Серегу.

Тот и бровью не повел.

— Прости, красотка, в душе я и без тебя справлюсь, — он запрокинул голову и посмотрел на Мотю сверху вниз. Она покраснела еще раз, да так, что стала приятного бордового оттенка.

На кухне никого не оказалось. Валерия Сергеевна то ли еще не проснулась, то ли уже куда-то ушла. Олега и Нины не наблюдалось. Гены тоже.

— Омлет… — пробормотала себе под нос Мотя и скривилась.

Она не была талантливым поваром.

Дома готовила мама, одна Мотя почти никогда не жила. Какой-то период времени они жили с Соней в одной квартире и питались «чем бог послал», а потом был период, когда Мотя снимала комнату у отца той самой Сони и там тоже с едой было напряженно. Они скидывались на кое-какие продукты и чаще всего это были пельмени и колбаса на бутерброды. Оставшись одна в квартире, Мотя просто таскала с кухни ресторана «Симон» в котором подрабатывала, кое-какую еду в контейнерах, и покупала все те же пельмени. А тут кухня. Плита. Злая, индукционная! И этот чертов чайник проточный. И где тут, черт возьми, холодильник?

Играть в хозяюшку на такой красивой кухне приятно, но немного неловко. Только вот и щеки до сих пор пылали, и хотелось хоть чем-то занять руки. Главное снова не опозориться.

Мотя сделала то, что сделал бы любой современный человек — открыла «ютуб».

«Как готовить яичницу»

И там все что хочешь. Шакшука, скрэмбл, шесть странных способов приготовить яичницу, дети готовят, мужчины готовят, собаки готовят.

— Все, блин, готовят яичницу, кроме Моти, — прорычала она и ткнула в то, что выглядело самым симпатичным.

Разбить яйца на сковородку сможет любой дурак (правда, Мотя понятия не имела как сделать так, чтобы низ не подгорел, а верх не был склизким и противным). А вот омле-ет… У Моти он всегда получался плоским, как блин, и пережаренным. Не хотелось ударить в грязь лицом. А тут все вроде просто! Красиво, легко и вкусно.

Она положила телефон на стол, завязала волосы потуже и пошла на поиски яиц и молока.

Примерно на третьей минуте просмотра видео, Мотя почувствовала что-то странное. Некое присутствие и дыхание… совсем рядом.

— Ты серьезно? — на ее плечо опустился подбородок, горячий воздух опалил щеку, а две теплые ладони коснулись талии.

Не то, что вы подумали, а просто, чтобы сдвинуть ее в сторону.

— Эй… я…

— Ты смотришь, как приготовить омлет, — кивнул Роман. — Реально?

— Что? Ты видел, сколько способов готовить омлет!? Ты знаешь, что такое шакшука? Ты видел вообще?

— Чего?

— Ничего! — фыркнула Мотя и потянулась к телефону. — Как тебе такое? А это? Видел? Смотри… это яйца Бенедикт! А это пашот. Вот скрэмбл. Блин! Типа… это все просто яйца! А рецептов сто, блин, пятьсот штук!

— Ты что, меня удивить решила? Или это такой способ добраться до сердца через желудок?

— Слушай, парень, — прорычала Мотя, напрочь забыв, что вообще-то «влюблена».

Ее страшно бесил этот тип, и ей становилось неловко от собственной идиотской лжи.

— Ты говорил, что на второй этаж ни ногой! И я уже там. Ты говорил, что не интересуешься малолетками, а я вот уже в твоей постели! Не зарекайся, — Мотя сама не заметила, как начала наступать на пятящегося Романа, угрожая ему тем, что было в руке. Яйцом. — Смотри… глазом моргнуть не успеешь… а я уже за тебя замуж выскочила! — заявила она и улыбнулась так, что у самой волосы дыбом встали от восторга.

Роман не торопился отвечать. Он молча смотрел Моте в глаза. Его ресницы слиплись после душа, бровь еще была скептически изогнута, но во взгляде уже был интерес. От него пахло гелем для душа, а тело было влажным и горячим и от всего этого вида у Моти кружилась голова. Она так перенервничала, что боялась шевелиться. От этой речи до сих пор подрагивали руки. Роман медленно наклонил голову, будто разглядывал Мотю, как интереснейший музейный экспонат. И приоткрыл губы, будто собирался что-то сказать.

— Пожарная тревога! — произнес «Умный дом» по имени Соня. — Покиньте пожалуйста помещение! Пожарная тревога! Покиньте пожалуйста помещение! Отключаю электроснабжение.

— Ты опять не справилась с плитой, женушка, — усмехнулся Роман и момент лопнул, как мыльный пузырь.

Раздался детский плач, а яйца безнадежно сгорели.

Двадцать восьмая. День второй

Оставаться наедине стало неловко.

Валерия Сергеевна оказалась мастером по обстрелу пошлыми намеками. От них Мотя краснела, а Роман ухмылялся, без стеснения. Мотя проклинала тот день, когда призналась в своей влюбленности и ее раздражало, что это почему-то стало предметом для чьих-то шуток.

— Ничего святого нет, — проворчала Мотя.

Она в гордом одиночестве сидела на столешнице, прикрывавшей стиральную машинку и ждала, пока наполнится ванночка для купания. Болтала ногами, крутила баночки-скляночки и поражалась тому, как все чисто. Ну прямо для всего есть место.

А как же шампуни, оставляющие круглые следы и врастающие в полки? Где вот эти еле успевающие просохнуть мочалки? Где, в конце концов, бритва, которой никто уже не пользуется, но почему-то не выбрасывает?

Нет, Мотя не считала мужчин свиньями, но и к чистоте в ванной не привыкла. У Сониного папы всегда все валялось, а пустые шампуни могли отпраздновать столетний юбилей, но так и не уступить место молодым и юным собратьям. И она тоже грязнулей не была, но и такой стерильности у себя не встречала. Вечно что-то некуда было воткнуть. Вот для трех расчесок место есть, а четвертая лежит, печалится на открытой полке. Увы.

— Мда… и как же тут соответствовать…

Вздохнула Мотя и поставила на полку детскую пенку для купания. Под углом. Из вредности.

— Что там? Готово? — спросил из-за двери Роман, а Мотя вздохнула.

Она страшно боялась момента, когда придется купать Серегу. Это было волнующе и будто не предвещало ничего хорошего и простого.

— М… да, — кивнула она и потрогала воду.

Вроде все как положено.

Статья из интернета о том, как купать детей открыта.

Опустили в воду. Помыли. Ополоснули.

Мотя набрала ковш воды, чтобы потом облить Серегу. На секунду задумалась, не остынет ли он, но решила, что если будет сейчас обо всем переживать, то запаникует.

— Неси пациента! — объявила Мотя. — Ой! Стой! Полотенце! Где?

— В шкафу, — Роман кивнул на пенал в углу ванны. Он нес на руках голого и очень важного Сергея.

Уже без опаски, будто за ночь, что они провели рядом, Роман набрался опыта и уверенности.

— Опускаю? — он вытянул руки и занес ребенка на ванночкой, готовый в любой момент окунуть его в воду.

— А… пишут… сначала ноги полить, — Мотя взяла приготовленную заранее кружку и набрала воды.

Полила Сергею ноги, руки.

И… никто не понял в чем суть. Ни Серж, ни Мотя, ни Роман. Ну да, намочила конечности.

Серега вздохнул и из его приоткрытого рта выпала слюна, капнула на руки Романа.

— Блин, я опускаю.

— Он же испугается…

— Он? Да этот ребенок пугает нас больше, чем мы его!

Роман просто сделал это и мир не рухнул.

— Вот. Че как, пацан? Доволен?

Брови Сереги грозно сдвинулись. Он вообще не понимал, что происходит, и с такой силой бил ногами по воде, что она выплескивалась из ванночки.

— Кажется, его не впечатляет…. — вздохнула Мотя.

Она ожидала, что тут будет смеющийся малыш в пене, радостные визги, хорошая тренировка для мышц, а потом счастливый сон. А еще двое взрослых, которые просто в восторге от этого мероприятия, и вечером довольные сядут и поговорят.

Мотя хотела уже улучить момент и обсудить с Романом его впечатления и мысли о будущем. Ну… видимо сам бог от этого опрометчивого шага решил отвести.

Роман держал дергающегося и натужно кряхтящего ребенка и сам чуть не рычал.

— Так! Быстро моем его и на выход! — велел он, а Мотя, потеряв управление жизнью ребенка, тут же подключилась на правах «второго пилота».

Она стала мылить человечка, он же изо всех сил пытался хлебнуть воды. Стоило только зазеваться, как Серега выгибался, выворачивал голову и открывал рот, чтобы хапнуть хоть немного.

— Ну она же, блин, мыльная! — прорычала Мотя.

— Давай доставать! — Роман стал перехватывать Серегу поудобнее, тот в очередной раз открыл рот и сделал хороший глоток, от которого так закашлялся, что перепугался.

Глаза покраснели, раздался душераздирающий рев.

— Твою ж…

— …мать, — дружно выдохнули Мотя и Роман.

* * *

Пациент был скорее чист, чем не чист. И к полуночи вполне реалистично изображал спящего, лежа в кроватке, которую подняли наверх.

Мотя качала ее и монотонно шипела. В горле и во рту пересохло, рука устала. Но то и дело Серега открывал один глаз, вздыхал и закрывал его обратно.

— Ну что? — прошипел Роман.

— Не знаю. Два раза отходила… ш-ш-ш-ш… просыпался… ш-ш-ш…

Она чувствовала себя никудышной матерью, которая ни с чем толком справиться не может. И это при том, что у Романа откуда-то находились и силы, и мудрость подключаться и разруливать все.

Он замер ненадолго, глядя на Мотю, и улыбнулся. Ему в свою очередь казалось, что она страшно потешная в своем стремлении сделать все правильно. В своем старании и неудачах.

Он ничего не знал о детях, но был уверен, что любая мама выглядит примерно так. Смешно, нелепо и мило. А если нет, то ему бы не хотелось знать, какие еще бывают варианты.

Роману нравилось то, как Мотя на Серегу смотрит. С нежностью и трепетом, как на родного ребенка. Как она терпит его слезы и не бьется из-за них в истерике. При этом паникует от сущих мелочей и может носиться в поисках мусорки с грязным подгузником в руке, потому что боится что за это время ребенок навернется с пеленального столика.

Мотя была смешной.

И все еще пыталась не мытьем, так катаньем убедить Романа, что этот ребенок — чудо чудесное и его нужно «оставить себе».

И мило краснела при любом упоминании «влюбленности».

Роман не верил, что это правда и считал откровенной манипуляцией, но иногда задумывался о том, что бы испытал, окажись все действительно так.

— Ты молодец, — сказал он.

Мотя обернулась, на ее лице появилась такая печальная улыбка, словно она уже сожалела о скором прощании.

— Это всего второй день, но ты… справляешься. И мама не подозревает, что что-то не так.

— Где она вообще?

— О… по магазинам с утра шарится, — кивнул Роман. — Шлет мне фото детских вещей.

— Она закупит все, а кому это потом… если…

— Благотворительность, — пожал плечами Роман. — Отдам какому-нибудь фонду.

Мотя кивнула.

Она уже не дралась и не царапалась — уже хорошо.

— Он спит. Пошли поужинаем. Так и быть, заслужила.

Ужин? Звучало отлично!

Двадцать девятая. Про турпоходы

— Вы можете съехать? — прямо спросила Мотя, глядя в глаза Валерии Сергеевне.

— Нет, — упрямо и вежливо ответила Валерия Сергеевна и хищно улыбнулась.

Так отказывают матерые бюджетницы. Со вкусом, прочувствовав каждую букву своего коронного «нет». С таким выразительным взглядом тебя отошьет женщина из регистратуры, паспортистка или сотрудница ЖЭКа.

— Я не могу спать в одной комнате с вашим сыном. Вы же знаете, что он делает это только из-за вас.

— Ой, выдумала, будто что-то неприличное тебя просят делать!

— А что приличного??

— Милая, мы в турпоходах в одном спальнике с ребятами спали и ничего!

— Да что вы, — фыркнула Мотя. — Не знаю я про турпоходы, но постель…

— Не мои проблемы, — Валерия Сергеевна сложила руки на коленях, а потом пожала плечами. — Иначе он ничего не поймет.

— Что не поймет?

— Как прекрасно стать семейным человеком, — снова пожала плечами.

Это напоминало хорошую мину при плохой игре. Валерия Сергеевна прекрасно понимала, что весь план основан на весьма сомнительных этапах и приведет к провалу с вероятностью в девяносто восемь процентов.

— Валерия Сергеевна, пожалуйста! Ну зачем вы меня в это впутали?

— Ты сама себя впутала, девочка, — лицо Валерии Сергеевны изменилось, она понизила голос до угрожающего шепота и сощурилась. — Это ты заварила кашу, а я просто тебе помогаю. Или что? Говорим всю правду и Сережку в детский дом?

— Но ваш сын меня не интересует!

— Ну мне-то не рассказывай, — самоуверенно выдохнула она.

Мотя вскипела и фыркнула.

— Да я серьезно!

— Ну так уж и поверила!

— Да я вообще не знала, что он «отец» Сереги!

— Ну так уж и не знала, — она махнула рукой.

И это при том, что историю появления Моти в жизни семьи Ленских, Валерия Сергеевна уже слышала. Просто была у некоторых женщин, в определенном возрасте, абсолютная уверенность в собственной правоте и хоть ты тресни, но ей виднее. А может и не в годах дело? Но только поселилась в голове матушки Романа святая уверенность, что быть ему прекрасным мужем для Моти, а сама Мотя должна быть этому рада. Еще Валерия Сергеевна была убеждена, что для своего счастья (счастье=Роман) Мотя делает катастрофически мало! А потому, нужно неразумным детям помогать.

— Мы не породистые собаки на случке, — грозно заявила Мотя.

— Ну это ты за себя говори… породистые не породистые, — подмигнула зараза Валерия Сергеевна.

Они сидели за кухонным столом, Серега тут же спал в коляске, а Роман уехал ненадолго по делам.

Мотя была уверена, что это ее шанс хоть как-то исправить ситуацию, но увы.

Прошло две ночи в компании Романа. Первую он провел с Серегой, вторую Мотя провела на софе, скорчившись и провалявшись из-за неудобного матраса, без сна.

При любой попытке прокрасться вниз, Валерия Сергеевна, как чувствовала, являлась в коридор со словами:

— Ой, Мотечка, ты водички попить? — да еще глазами так «зыркала».

— Вы — тиран! — шикнула уже под утро Мотя и ушла на свою ужасную софу.

А Валерия Сергеевна сдала пост и отправилась спать на комфортную кровать, и вот, к обеду, продрала очи, чтобы продолжить воспитание неразумной будущей невестки.

— Не смешно!

— А мне — очень, — улыбнулась она. — Кира была не вариантом с самого начала, — вдруг поделилась Валерия Сергеевна. — Нет, девочка она красивая и может даже хорошая, но дорожки их с Ромочкой очень уж быстро разошлись. Ну куда с добром? Ей путешествия подавай. И где только деньги брала? Нет, ну работать же надо. Гнездо надо. Вот Ромочке эти скитания надоели! Ему теперь нужно осесть.

— А он сам-то об этом знает?

— Ну-ну… вы дети глупые. Счастья своего не видите, — и Валерия Сергеевна перевела влюбленный взгляд на спящего Серегу.

Тот лежал, разложив все свои подбородки на всеобщее обозрение, облитый уже высохшим молоком, и громко сопел.

Ни идеального младенца из рекламы, ни милого принца-наследника корпорации «умных домов» он никак не напоминал, но бабуле было все до фени двери.

— И все-таки, зачем вам чужой внук?

— Ну где чужой там и родной, — как дурачке, чуть ли не по слогам, заявила Валерия. — А я против усыновления никогда ничего не имела. Моя б воля, я бы десять штук усыновила, да Юрочка не дал.

— А Юр… ваш муж знает, что вы тут судьбу сына решаете?

— А мы ему потом внука покажем и он растает!

— Да что ж у вас все так… Сын, муж… вы всегда за них решали?

— Милочка моя…

Раздался щелчок и входная дверь открылась.

— …так рада была поболтать! Как мне все-таки с невестушкой повезло! — закончила она, продолжив свою игру для одного зрителя.

Мотя закатила глаза, но комментировать никак не стала.

А Роман вошел, ненадолго замер в дверном проеме и окинул картину подозрительным взглядом.

— Сереженька спит. А мы тут ужин готовим! — пропела мама.

— Вы? Или ты?

— Ну Мотечка на подхвате. Такая способная девочка.

— Да уж. На что она только не способна… — вздохнул Роман и покинул кухню, а Мотя снова вспыхнула, как сухая спичка.

— Плохо стараешься, — прошипела Валерия Сергеевна.

— Да не стараюсь я, что вы выдумываете!? — прорычала в ответ Мотя, а в ответ получила:

— Вот именно! Уж подумай хорошенько… ты мне помогаешь, а я тебе…

* * *

Мотя вышла из ванной и поняла, что повода задерживаться у кроватки нет. Серега крепко и беспробудно спал, а Роман напротив — нет. Он смотрел в монитор ноутбука, сидя на кровати, и его лицо было очень серьезным и сосредоточенным.

Софа или кровать?

Вопрос на миллион.

Мотя надеялась, что, когда заглянет в спальню, Роман уже уляжется и тогда будет в сущности не важно, где она уснула. Неловко было снова лечь рядом, потому что после единственного совместного сна, Роман заставил ее краснеть и оправдываться.

В итоге, она стояла перед кроваткой и делала вид, что наблюдает за Серегой.

— Не спит?

— А? — слишком громко переспросила она.

Серега завозился, но не проснулся.

— Иди уже ложись, — вздохнул Роман.

— Куда? — она сглотнула.

Внутри все похолодело и будто даже волосы зашевелились.

Мотя стала думать о глупостях, вроде того, приятно ли от нее пахнет, и нет ли где-то на коже микроскопического прыщика, видного вблизи, или коварной черной точки. Или пушка над губой.

Никогда она так жутко не волновалась и не думала о собственной внешности.

— Что? Софа понравилась?

— Если честно, нет. Там очень неудобно. Но и с вами… спать… я не уверена, что хочу. А по коридорам вчера всю ночь мама ходила. Говорила, что ей не спится и все такое.

— А ты пыталась?.. — начал Роман. Мотя не дала договорить:

— Ну я думала, может есть еще какая гостевая, или диван…

— Не шарься больше по дому! — строго велел он. — Ложись. Я уж точно не собираюсь к тебе приставать.

Мотя кивнула и опасливо покосилась на свободную половину кровати. Приблизилась и разгладила складки на простыни. Потом взбила подушку. Потом..

— Да ложись уже! — строго велел Роман, Мотя кивнула и юркнула под одеяло, натянув его до самого носа.

— Детский сад, — закатил он глаза, убрал ноутбук и хмуро посмотрел на Мотю. — Если утром окажешься хоть на десять сантиметров правее — принесу спальник и будет тут турпоход.

Мотя побледнела и перевернулась на бок.

«Он что… все слышал?»

Тридцатая. Ночи в огромной кровати

Тело затекло, потому что Мотя боялась пошевелиться. И она уже молилась, чтобы Серега проснулся и получилось сбежать из постели, в которой и рады не были, и вроде бы отпускать не собирались.

Роман, лежащий рядом, медленно и мерно дышал. Он казался таким беззащитным, можно было прямо сейчас набраться храбрости и рассмотреть его поближе, но, увы. Мотя только крепче цеплялась за свое одеяло.

— Ты расслабишься или нет, — пробормотал Роман сквозь сон. Мотя испуганно дернулась и поперек ее живота тут же легла тяжелая рука.

— Что ты… ты же сказал…

— Я тебе запретил приближаться. Ты же мне ничего не запрещала. Может хоть так прекратишь тут дрожать, как заяц, — вздохнул он.

От его дыхания в районе шеи копошились мурашки, и ощущение было препротивное. Ну может не настолько все плохо, конечно… Необычное как минимум. Ну почти приятно.

Мотя не то чтобы в жизни не приближалась к мужчинам, но весь ее опыт ни в какое сравнение не шел с тем, что происходило сейчас.

В этой огромной-огромной кровати, которая казалась теперь неприлично тесной. В этой огромной-огромной комнате, в которой теперь стало неприлично душно. Мотю обнимал огромный-огромный мужчина, которому плевать на то, что она чувствует. И все сводилось к выбору: или удирать, или погибать.

Чтобы удрать у Моти пороху не хватало. Она решила, что будет погибать. И расслабляться.

Секунды бежали, тепло от руки медленно накаляло ее кожу, становилось все жарче, и хотелось скинуть одеяло. Борьба со сном стала невыносимо сложной. Усталость накатывала все сильнее, и уже даже не казалось, что лежать неудобно. Вполне прилично. Уже не так страшно.

«Сережа… будь хорошим мальчиком… проснись! Я выбираю софу!»

Но нет, в спальне было тихо. Лежать было удобно. Роман отключился окончательно. Сон навис над Мотей и поглотил ее несчастную тушку.

«Это ужасно…» — подумала напоследок она и сдалась.

* * *

Ни одно, даже самое доброе утро, не бывает вовремя. Ты либо просыпаешься за минуту до будильника. Либо ненавидишь будильник. Либо просыпаешь его. Одно из трех! Именно об этом думала Мотя, когда проснулась не от криков Сереги и не от привычного звука будильника.

Вставала она с чугунной головой, явно проспав больше положенного. В тишине, на удобной кровати.

Она лежала на боку, а со спины ее кто-то обнимал. Кто-то, кто еще не собирался просыпаться.

Тишина.

Тишина.

Но так же не бывает!

Ребенок так долго спать не может!

— Серега! Он не просыпается! Он умер! — завопила она. Вскочила с кровати так быстро, что пнула Романа прямо в коленку и тот мигом проснулся, а сама кинулась к кроватке.

— Его нет! — прошептала Мотя. — Его нету…

— Видимо ушел, — сонно предположил Роман, все еще потирая коленку. — Ты неадекватная. Либо ляг и спи дальше, либо молча иди ищи, куда ушел твой Серега. Я в кои-то веки выспаться хочу…

— Учти! Ты ко мне приставал! И я к этому вопросу вернусь! — строго заявила Мотя. Стоило взойти солнцу, как все страхи показались глупыми. Она набралась храбрости и тут же решила, что нужно пресечь новые попытки ее компрометировать.

«И чего я ночью так не сказала? Неужели, как героиня романчика, потеряла волю, трусы и все такое?»

— Тебе никто не поверит, — пожал он плечами, подмигнул ей и свалился спать дальше, перевернувшись на живот, и зарывшись в подушки.

А следом у него брякнул телефон, заставив снова оторваться от блаженного сна. Лениво подняв голову, Роман вздохнул.

— Жив здоров твой Серега. Гуляет с мамой.

— С мамой? Она… тут была?

— Ну да. А что?

«Твою мать… она же решит…»

Хотя так ли важно, что она решит? Она и так все «знает» и «понимает».

— Ничего. Это все… мне не нравится! А можно она в гостиницу. Я не хочу больше… так!

Страх за Серегу отпустил, зато накатил новый. За собственную поруганную честь.

Как на утро после вечеринки, когда вдруг вспоминаешь что и кому наговорила, а вот до этого все казалось очень даже уместным.

— А что тебе не нравится?

— Все.

— И я?

— И ты! Не нравишься мне! Совсем. Я обманщица, я тебя обманула, не нравишься, — зачастила она, заливаясь краской, а у Романа во взгляде появился нехороший азарт.

Он был взъерошенный, помятый, как настоящий демон. Такой весь без футболки и с гаденькой улыбкой. Моте хотелось уйти, спрятаться или сбежать, но до того интересно было, что он сделает дальше, что аж коленки дрожали и внутри будто щекотно лопались пузырьки шампанского.

— Н-не подходи ко мне! — велела она, пятясь.

Роман же встал с кровати.

— Я предупреждаю!

— А то что?

— Ты что… нападешь? — возмутилась она.

— И что?

— Я… кричать буду!

— А дома никого.

— Я в полицию подам…

— За что?

— За совращение меня! — пискнула она и ринулась бежать, только оказалось некуда.

Погоня была недолгой. Мотя вправо — Роман вправо. Она на софу — он к софе, она на кровать — а он ее поймал, чуть ли не в прыжке, и повалил на смятую постель.

— Не надо! — взвизгнула она.

Но было поздно. Это конец всему приличному, за гранью всего морального.

Роман Мотю щекотал. Так, что обязательно должны остаться синяки от его пальцев на боках. Она билась, кусалась и визжала, но не могла не признать, что это было неожиданно и чертовски весело. Зашкаливал адреналин и бил в голову, как крепкий алкоголь.

— Ты что, развратница, решила, что я насильник? — запыхавшись спросил Роман, завалившись рядом с Мотей на кровать.

Он оперся на руку, нависнув над ней, раскрасневшейся и тяжело дышащей. Мотя смотрела в потолок и не отвечала.

А потом тихо шепнула:

— Я всегда, когда боюсь, думаю о худшем. Я ужасная трусиха.

— Что-то я не заметил, — покачал головой Роман. — Мне показалось, что ты самый смелый человек каких я видел.

— А вы добрый, — призналась она, глядя ему в глаза, и у Романа дух захватило от этого пронзительного взгляда. — Очень.

— Неправда. Ты должна понять, что я выставлю тебя за дверь. Что бы тут, в этой спальне, не произошло. И что бы не случилось между мной и этим твоим Серегой. Даже если тебе покажется, что я к нему проникся и он мне нравится, — Роман потянулся и убрал прядь волос с лица Моти. — Я все равно останусь тут один. Поняла?

Тридцать первая… провокационная…

Он все равно останется один…

Мотя лежала, смотрела в потолок и думала над этими словами Романа. В них сквозила какая-то боль, что ли? Так и подмывало взять, да расковырять эту проблему, как муравейник, посмотреть, что там скрывается, но неясно было, как подступиться.

«Вот оно… что-то есть в нем такое, что нужно просто сломать! И добить…»

Мотя даже не сомневалась, что Роман — это ее личное спецзадание, квест! Разгадать пару загадок и все дела. Победа в кармане. А что дальше — не важно. Скорее всего дальше жили они долго и счастливо. Они. Серега и Роман. Себя Мотя тоже видела, и даже тоже с Серегой. Как делить ребенка пока было не ясно.

Роман все еще лежал, подперев голову кулаком, и смотрел на Мотино напряженное от раздумий лицо. Ему было даже интересно, что там за такие серьезные мыслительные процессы происходят в ее голове.

— Ты что там опять задумала?

Мотя посмотрела на Романа в ответ и не ответила. Не получалось никак придумать грамотный вопрос.

Тишина затянулась надолго, и кто-то уже должен был что-то сказать. Моте страшно хотелось, чтобы Роман тут разоткровенничался. Чтобы наговорил чего-то личного. Она стала задумываться, что же Роман Ленский из себя представляет?

Особенно теперь, когда лежит рядом и очень, очень внимательно смотрит ей в глаза и чего-то ждет.

— Я задумала… нужно в душ мне… Пойду я.

Растерялась она, решив отложить разговор до тех пор, когда появится осмысленная тема.

— Иди, иди. Я тогда пойду поем. В тишине. Давно мечтал, — он говорил это с таким странным видом, будто остался немного разочарован тем, что диалога не случилось.

Оба встали с кровати, дошли каждый до своей двери, но если Мотина открылась, то Роман встретил неожиданное препятствие.

— Ты выходила ночью?

— Нет… Ты же мне не давал даже пошевелиться, — фыркнула она.

— Что-то это не очень хорошо выглядит… — пробормотал Роман, строго посмотрел на Мотю, будто она во всем виновата, вздохнул и потянулся к карману на поиски телефона.

— Да что такое?

— Дверь заперта. Снаружи.

— Как?

— Так. С чего это маме понадобилось нас запирать?

— Маме? Ты уверен, что это она?.. — Мотя тоже подошла и подергала ручку.

— А кто еще? Сергей? Ну так что… есть идеи, зачем маме этот цирк? Или ты проболталась?

Роман нашел телефон, написал сообщение и сунул гаджет обратно в карман. Тот почти сразу брякнул ответным сообщением, но это оказалось уже не интересно. Роман наступал на Мотю, как хищник, и она все сильнее вжималась в дверь за своей спиной.

— Я… ничего такого… — пробормотала она.

— А зачем тогда маме это устраивать?

«Он все знает! Он точно знает! Турпоход… это… Я пропала!» — пищала про себя Мотя.

Она выглядела такой перепуганной, что Роман не сомневался: проболталась.

Он же, в свою очередь, выглядел таким уверенным в себе, что Мотя не сомневалась: раскусил обман.

В итоге, оба таращились друг на друга, но никто не признавался.

— А что сразу я? Может это ты! А? — крикнула Мотя, вспомнив, что лучшая защита — нападение. — Что? Устранил проблемы проблемы с папочкой-шалуном и решил, что маму пора сливать? Проболта-ался ей! Вот она и устроила…

— Это нелогично! — перебил Роман.

— Да уж, а то что я что-то кому-то сказала, это логично? Может просто решишь проблему и откроешь эту дверь?

— Я не могу открыть, пока этого не сделает мама. Тут стоит усиленный замок, не вскроешь. Все продумано.

— Вот нафига? — вспылила Мотя. — Неужели боишься, что кто-то придет и посягнет на твою честь!?

— Не поверишь… но, кажется, даже бронированная дверь не спасла от одной неразумной особы!

— Такая неразумная, что победила твой умный дом и бронированную дверь! Ха!

Мотя фыркнула, демонстративно взяла полотенце и скрылась в ванной.

«Индюк! Даром мне этот Роман не нужен!» — бормотала она, раздеваясь.

На всякий случай проверила телефон, и к своему удивлению обнаружила там сообщение от Валерии Сергеевны: «Дерзай, деточка! За Серегой я пригляжу! Чтобы вышла оттуда в белом платье!»

— Твою мать! Валерия Сергеевна, ну вы ваще! — прошипела Мотя в телефон и отправила голосовое сообщение.

— Ты мне еще спасибо скажешь! — пропела Валерия Сергеевна в ответ.

Мотя посмотрела на свое отражение в зеркале и взвыла.

Все утро Роман лицезрел самый что ни на есть домашний видок Моти… никакого изящества. Никакого лоска.

Она вздохнула и полезла в душ.

* * *

Спустя пятнадцать минут Роман начал колотить в дверь, призывая освободить помещение, а Мотя только крикнула: «Занято!»

— Что там можно делать полтора часа!?

— Прямо-таки и полтора! — ответила она, и продолжила мазать ноги пеной для бритья Романа.

— Я бы за это время три раза помылся.

— Сочувствую, — ответила она и гаденько захихикала.

— Что. Ты. Там. Делаешь?

— Если тебе нужно пять минут, это не значит, что всем нужно столько! По себе людей не судят!

— Я же слышу, что вода уже не льется. Открывай!

— А вот и льется, — и Мотя включила воду в душе.

Кабины в комнате не было, просто часть помещения отгороженная стеклянной перегородкой, потому Мотя просто отошла в другой угол, села там на небольшую и крайне удобную лавочку и продолжила мазать ноги пеной, пока вода утекала впустую.

— Какое расточительство, — пропела про себя Мотя и вытянула ноги, оглядывая их со всех сторон.

Она решила, что теперь точно не сдастся, и просидит в ванной еще столько же. Нельзя так бесцеремонно отвлекать человека от водных процедур.

— Ну если ты там, значит раковина тебе не нужна… — услышала Мотя сквозь шум воды и напрягла слух.

Она не поняла, что произошло, не успела сориентироваться, и в следующую секунду двери ванны открылась.

Сквозь запотевшее стекло силуэт Романа вырисовывался нечетко, но вполне явно.

— Что ты делаешь!? — взвизгнула Мотя и стала искать, чем прикрыться.

Силуэт просто прошел к раковине и включил воду.

— Ты что!? Как?

— Ну замок в личной ванной комнате мне не нужен. Так что прости, но твой лимит вышел, бестактное ты создание.

— Я бестактная!? Это ты ворвался сюда и…

— Та-ак… — протянул Роман. Мотя вжала голову в плечи. — Я не вижу своей пены для бритья. Но чувствую ее запах.

Мотя покраснела, как никогда.

«Опять! Да что такое, когда я уже хоть чему-то научусь!» — прошипела про себя она.

— Нет… мне просто интересно… ты почему такая бестолочь? Ты всегда такая? Всегда творишь черти что?

Еще две минуты назад вся затея с пеной казалась забавной шалостью, а теперь выглядела просто ужасно. И самое страшное, что отступать уже точно некуда.

— Соберись, Мотя! — велела она себе, вскинула голову и невозмутимо взяла с полки станок, который, к счастью, не забыла захватить из дома.

— Мотя!

— Что?

— Я с тобой разговариваю!

— А я не разговариваю с грубиянами!

— Мотя!

— Что?

— Я сейчас просто войду и заберу свое!

— Я сейчас просто войду и заберу свое, — передразнила Мотя.

Она быстро-быстро убирала станком пену, чтобы в случае чего не остаться с одной побритой ногой.

— Мотя! Ты — наглое существо!

— Да что ты?

— И тебя пора… проучить!

— Как интересно!

— Ты же сама потом слезы лить будешь!

— Ой, неужели!

— Я…

— Ай! — взвизгнула она, да так страшно, что Роман, ни секунды не думая, рванул к душевой, схватил полотенце и открыл дверцу.

Мотя сидела на лавочке, с чистыми ногами, бритвой в руке, голая и с окровавленной пяткой.

Тридцать вторая. Треш и садомия

Эта сумасшедшая не выходила у Романа из головы, как не выходит заевшая песня. Ты напеваешь прилипчивую строчку, иногда даже не до конца помнишь текст, но ничего поделать с собой не можешь. Несколько дней прокручиваешь в голове, и не решаешься послушать целиком трек, а потом срываешься и ставишь на репит, до тошноты, пока не перегоришь.

Роман был уверен, что однажды, он так пресытится этой Матрешкой, что просто не захочет в ее сторону больше смотреть.

Он надеялся, что изгонит ее, как дурного призрака из своей квартиры. Что она выйдет из его мыслей, собрав чемоданы, а он от души хлопнет дверью.

Но Матрешка сидела там прочно и пока никуда не собиралась, а Роман убеждал себя, что все что ему нужно — это зайти чуть дальше и все пройдет. Она просто смазливая девчонка с ужасным характером, которой с ним явно не по пути.

Минувшей ночью он впервые к Моте прикоснулся чуть более интимно, чем позволяли приличия. Для мужчины, которому девушка не интересна, он поступил просто глупо. Для любого здорового мужика, спящего в постели с молодой, красивой блондинкой — поступок был уже просто героическим, потому что не зашел дальше границы приличий.

Утром он узнал, что с Мотей ему нужно будет остаться наедине. Ну вот и шанс насмотреться на нее вдоволь и понять, что это просто наглая, эгоистичная дурочка, которая все никак не повзрослеет.

А теперь он понял, что под одеждой у «дурочки» есть тело. Что она может своей наглостью доводить до исступления, но при этом ее образ, обнаженной и с влажными волосами, теперь засел похлеще предыдущего.

Роман накинул на Мотю полотенце. Прямо на голову. Как на попугая. Видимо, в планах было «прикрыть срам», но, почему-то, проще было не видеть ее лица и покрасневших щек.

Смущение только добавляло очарования, а это очень дурной знак. Это красная тряпка для разъяренного быка.

Она стала отбиваться, и суетливо натягивать на себя полотенце, потом откинула мокрые волосы и посмотрела Роману прямо в глаза, будто умоляя не комментировать произошедшее.

Ее щеки пылали, ресницы слиплись от воды и стали казаться более темными. Она тяжело дышала, словно запыхалась, а по лицу стекали струйки воды. По носу, губам, щекам. Шее.

Роман залез под воду, чтобы перекрыть ее. Теперь оба были мокрыми, словно герои романтического фильма в финальной сцене под дождем.

В слив стекала кровь, да столько, будто Мотя себе отрезала палец, как минимум.

Роман встал на колени и взял ее за ногу, чтобы посмотреть поближе. Мотя дрожала, кажется, от холода, но это не точно. Она уже не пищала от боли, хоть рана и была приличной. В спешке бедолага сняла верхний слой кожи с приличного участка над пяткой.

— Нужен пластырь, — сказал Роман, глядя не на Мотю, а на ее коленку и его голос был предательски глух.

От этого незнакомого тона, Мотя еще сильнее задрожала, и поджала пальцы на ногах, а Роман перевел на них взгляд.

— Я принесу аптечку.

Он встал и задержался на секунду, глядя на Мотю, которая в свою очередь запрокинула голову и смотрела на него в ответ. Все казалось таким тягучим и медленным, будто в бесконечном слоу-мо идиотского поп-клипа.

Этот взгляд длился секунды, две-три или двадцать.

И быть может все и закончилось бы иначе, но с пятки все еще капала кровь, и никто не мог это игнорировать.

Роман вышел, а Мотя выдохнула и всхлипнула.

Спрятала пылающие щеки в ладонях и шепнула:

— Мамочки…

А Роман вернулся меньше, чем через минуту, протянул Моте перекись, ватный диск и пластырь.

— Ты в порядке? — спросил он.

— Я крови б-боюсь, — шепнула она и отвернулась. — Мне нехорошо.

Она думала, что он оправдает этим ее растерянный и убитый вид, а Роман вместо этого снова сел рядом, снова взял ее за ногу и стал обрабатывать перекисью рану. Он ей не верил, потому что не был склонен себя обманывать. Она не верила в то, что происходит, потому что была склонна считать это страшно романтичным событием.

Она боялась увидеть в этом слишком много смысла.

Он понимал, что его тут слишком много.

Но все равно. Обрабатывал. Чертову. Рану.

И его пальцы слишком сильно сжимали ступню, так что было почти больно. А глаза неотрывно следили за тем, как снова и снова стекает по пятке очередная алая капля, и как то и дело сжимаются пальцы ног.

— Наверное, должно остановиться само.

— Хорошо…

— Я подожду в комнате. Потом заклеим, когда кожа высохнет.

— Хорошо…

Он встал и вышел, оставив Моте ватный диск и перекись, а она опустила голову, уткнувшись в свои колени и прохныкала:

— Мамочки-и…

Мотя бы осталась тут навечно. Сидела бы и ждала, когда мир рухнет и не придется снова смотреть Роману в глаза. Он увидел ее в таком виде. Он увидел ее после такого ужасно глупого события, как… воровство пены для бритья! Он смотрел так странно, что можно выдумать что угодно. Может это была ярость? А может что-то… романтическое, вроде невероятной страсти охватившей человека мужского пола при виде обнаженной девицы. Только разве так бывает с такими чурбанами?

Не бывает.

— И таких феерических дур как ты, Мотя, не бывает! Влюбился, как же. Ну с чего бы баня-то упала?[1]

Мотя тут же вспомнила свою бабулю, которая бы сейчас непременно, как-то едко пошутила, и стала набираться храбрости. Привычно задрала нос, выдохнула и принялась себя убеждать, что страшное позади и все будет хорошо. Главное больше инцидент не вспоминать. И хотя бы до конца дня не позориться.

— Давай. Иди уже. Это просто глупая случайность. А он так смотрел, потому что был зол! За пену! Зол… ясно тебе? Не мечтай тут!

О, Мотя мечтала. Да не первый день. Это с трудом укладывалось в ее голове ввиду огромного количества событий за неполную неделю, но против природы не попрешь. И уж точно, ночь в компании Романа, никак не помогла избавиться от навязчивых мыслей. А уж этот спектакль с обнаженкой…

Валерия Сергеевна аплодировала бы стоя!

— Встала и пошла! — велела себе Мотя.

Расчесала влажные волосы. Оделась, стараясь не тревожить чуть подсохшую рану. Чуть было не потянулась к туши для ресниц, но поняла, что это будет архиглупо.

— Он просто мужчина. Который просто увидел тебя голой. Тебя впечатляет его непробиваемый характер. Тебе хочется, чтобы он оказался добрым и милым. Ты спишь с ним в одной комнате, вы ругаетесь, как кошка с собакой! — говорила Мотя своему отражению. — Ты размечталась и по какой-то причине усмотрела в том, как он тебе помогал… немного лишнего. Это твои проблемы, Мотя! Не его! Так что заруби себе на носу, — она выставила вперед палец и ткнула им в зеркало. — Если ты начнешь флиртовать… мы соберем вещи, скажем всем… все… и свалим нафиг жить в подъезд!

Последнее никак не радовало, но и от Сереги уходить не хотелось.

Так что Мотя подмигнула сама себе, улыбнулась и вышла в комнату, будто на войну. Решительно, задрав повыше нос.

И тут же была деморализована, оказавшись в руках Романа.

1- Одна из малоизвестных пословиц (бабушки героини). Значение: по какой причине это могло произойти.

Тридцать третья. Волнительная

Роман не собирался это делать. Все вышло спонтанно и очень… очень глупо. Просто Мотя вылетела из ванны так стремительно, будто в планы входило пройти сквозь стену и ломануть прямиком на улицу. Просто попалась ему в руки. Сама. По очередному стечению обстоятельств каких с ними уже не меньше сотни было. Просто вскинула голову, сдвинула брови и посмотрела так сурово и решительно, будто собиралась идти в атаку.

— Что ж ты всегда такая злая-то, — вздохнул он, будто смиряясь с тем, что от судьбы не уйдешь.

— Я злая? Это я… — начала она, набирая в грудь побольше воздуха, чтобы снова начать отчитывать Романа, а он покачал головой, заставляя ее замолчать одним только взглядом и за какую-то секунду решил проблему.

Бывают такие поцелуи, которые бьют сильнее пощечины и выбивают искры из глаз покруче оголенного провода. Заставляют цепенеть, а внутренности гореть, как будто кто-то их хорошенько прожаривал горелкой.

Такие поцелуи могут быть хоть яростными, хоть нежными, но они всегда очень крепко врезаются в память.

Когда Роман решил, что лучший способ заткнуть болтушке рот, это поцеловать, он уж точно не ожидал, что для него это будет как пощечина. Или разряд электричества. Или что его внутренности обожжет открытым огнем.

Он был уверен, что шокирует это только Мотю. А он сам, уж точно останется холодным и невозмутимым.

Его руки крепко держали ее за шею, почему-то именно так. Варварски. И ей казалось, что именно потому не хватает дыхания, но менять ничего она не хотела. Все было правильно и чертовски круто. Мотя и хотела бы перевести дух, но ей казалось, что если сделает это — перегорит. Не остынет, а именно перегорит, и больше не сможет дышать совсем. Что то, что жжет изнутри просто взорвется и внутренности истлеют, оставив после себя зияющую дыру. А такой финал чертовски обиден. Потому Мотя цеплялась за Романа, за его руки и футболку. Тянулась к его и без того разлохмаченным волосам, и никак не могла найти за что его удержать.

Моте казалось, что его нужно удержать, не то непременно сбежит и все закончится. Одна секунда — и он перестанет целовать. Его губы перестанут касаться ее губ. Его дыхание перестанет смешиваться с ее дыханием.

Как последняя размечтавшаяся кретинка, желание которой сбылось, Мотя хотела его удержать до последнего, а лучше навсегда.

А Роману казалось, что в его пальцы вшиты магниты. И в его губы вшиты магниты. Потому он наоборот, хотел оторваться, думал об этом, но не получалось. И мозг начинал перестраиваться. Его заволакивало туманом, как комнаты горящего здания. Теперь уже казалось, что все правильно. Что так и должно быть. Что нужно… больше.

Что если сейчас взять и просто. Ее. Обнять. То станет легче.

Он обнял, сжал ее так, что ребра затрещали и наступило секундное облегчение, а потом снова стало мало.

Нужно. Просто. Взять. Ее. На руки.

Только приподнять над полом, чтобы стало удобнее целовать.

Он поднял — стало проще. И на секунду показалось, что теперь-то точно достаточно. А потом отпустило. Нужно больше. Зверь сидящий внутри, желал еще.

— Стоп! Стоп… — он в одну секунду понял, что дальше будет только хуже.

Поставил Мотю на пол, разжал руки, на секунду испугавшись, что они отчего-то не разжимаются, и сделал шаг назад. С трудом, но сделал.

— Это не я! — сказала Мотя быстрее, чем поняла, что несет.

Роман нахмурился, прикрыл на секунду глаза, а потом опустил голову.

— Ты неисправима, — тихо сказал он и понял, что очень хочет смеяться.

Мотя сжала губы, потом закусила с внутренней стороны щеку и тоже опустила голову.

— Я должен извиниться и пообещать, что этого больше не повториться.

Холодно произнес он, подхватил полотенце, которое уже давно валялось на полу и ушел в ванну, хлопнув дверью.

* * *

Мотя поняла, что не покраснела. Впервые после стычки с Романом.

Просто засмеялась, закусила ноготь и упала на неудобную софу, побоявшись подходить к кровати.

Ей показалось, что атмосфера в спальне изменилась так, что теперь им тут вдвоем просто места нет. И спать на кровати теперь взрывоопасно. Вдвоем уж точно.

Брякнул телефон, Мотя достала его из кармана и ответила:

— Да?

— Ой, какой голосок дово-ольный, — пропела Валерия Сергеевна. — Уж не… того ли…

— Валерия Сергеевна. Что за подозрения!?

— Ну-ну… Я что? Я ничего. Так, значит вас до утра…

— Нет. Давайте уж откроем нам дверь. Как Сережа?

— Да хорошо ваш Сережа. Думаю, еще не время вас выпускать…

— Валерия Сергеевна! Мы правда хотим на волю. Нам кушать хочется!

— Нет уж, милочка. Еды я вам передам, а выходить еще рановато. Вы там всего час как сидите. Как устану от вашего Сергея, так и выпущу. Еду передам на балкон. Все, бывайте!

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍И она отключилась, как ни в чем не бывало, а Мотя насупилась.

Произошедшее только что требовало мыслительного процесса, а он невозможен в таких условиях. Если им не проветриться и друг от друга не отдохнуть, все не очень хорошо закончится.

Мотя встала с софы, побродила по спальне, вспомнила про раненую ногу, заклеила ее пластырем, переоделась и как раз стояла напротив большого зеркала в гардеробной, когда услышала, как открылась дверь ванны.

— Можно? — Роман стукнул в дверь, Мотя ответила:

— Можно.

— Я за вещами.

— Окей, — Мотя поежилась.

У Романа были мокрые волосы, зачесанные назад, видимо, пальцами. И футболка, ставшая влажной. Он очевидно натянул ее, чтобы Мотю не смущать. А еще от Романа пахло гелем для душа и от этого у бедной болтушки рот наполнялся слюной, словно от страшного голода.

— Мама звонила?

— Звонила. Не выпустит. Еду оставит на балконе… как-то. Знаешь как? — протараторила Мотя, стараясь смотреть на собственные ноги в отражении.

— Да, тут смежные балконы.

— А мы?..

— Ну она нам не откроет, можем только сходить и потоптаться перед ней. Только сомневаюсь, что она будет торчать в моем кабинете. А на первый этаж нам никак не пробраться.

Мотя кивнула, мельком глянула на Романа и поспешила покинуть гардеробную.

Через две минуты он вышел в новой футболке. Черной. И в новых домашних брюках. Тоже, мать их, черных.

Ну просто некуда деваться, как ему этот черный шел.

— А мы точно… ну никак? — прокашлялась Мотя.

— Никак. Но я активно веду с мамой переговоры.

Роман упал на кровать, Мотя села на софу. Роман взял ноутбук. Мотя взяла книгу, которую обычно читал Роман. Роман принялся работать, а у Моти заурчало в животе. Она фыркнула и захлопнула книгу, не прочитав и строчки.

— Что?

— Ничего.

— Не пошла книга?

— Во-первых, я голодная и не могу усваивать информацию, — сообщила Мотя.

Говорить, сидя к Роману спиной, оказалось проще.

— Во-вторых… я ничерта не понимаю по-английски.

Книга оказалась на английском, да еще и с какими-то схемами. Не детективчик и не любовный романчик.

— А-а, — протянул Роман. — Ну, увы, ничем не могу помочь. Это единственное чтиво в этой комнате.

Послышался шум со стороны балкона и оба обернулись. Валерия Сергеевна появилась, помахала с довольным видом рукой, улыбнулась и поставила перед дверью пакет.

— Как думаешь, мы могли бы ее заманить и… — начала Мотя.

— …нейтрализовать? — продолжил Роман. — Не поверишь, думаю о том же самом.

А Валерия Сергеевна без спешки, улыбаясь от уха до уха, покинула балкон.

— Но увы, нам остается только пойти и поесть, я сейчас сдохну от голода, — сказал Роман, спрыгнул с кровати и как ни в чем не бывало пошел за пакетом.

Он казался веселым и вполне беззаботным, будто ничего и не случилось. И диалог их был каким-то порывистым и сухим. Потому, Мотя проводила его немного обиженным взглядом и плотно сжала губы: «Подлец!» — решила она.

Но голод был сильнее принципов. Пришлось идти следом.

Тридцать четвертая. Болтовня на балкончике… раз

Балкон был чудесным, панорамным и очень уютно обустроенным. Окна открывались так, что создавалось ощущение, будто сидишь в открытой просторной беседке, только она была на очень большой высоте. Открывался захватывающий вид и все было настолько идеально, что Мотя стала сама себе завидовать.

Когда город под ногами, на губах еще не остыл совершенно неприличный поцелуй, на изящном столике вкуснейший обед, и можно сесть в удобное мягкое садовое кресло. Все так хорошо, что просто сфотографировать — мало, хочется собрать эмоции в банку и законсервировать. Рассказать и показать всем близким, как хорошо может быть.

Мотя невольно заулыбалась, глядя на небо, которое было слишком близко. А потом устроилась в кресле и вытянула ноги.

— Нет, не могу! — воскликнула она.

— Что не можешь? — голос Романа был тихим и глубоким, будто он ушел в себя и только что с неохотой вернулся.

— Тут очень красиво! Ты живешь в очень красивом месте…

— И?

— Ну просто. Здорово же.

— Почему?

— Ты всегда был таким… замороженным? — не выдержала Мотя.

— Я не замороженный. Не дразни меня.

Мотя закатила глаза и потянулась к кофе и теплым хрустящим булочкам.

Валерия Сергеевна собрала в пакет кучу всего покупного. Салаты, булки, йогурты и творожки.

— Это на весь день или только завтрак, как думаешь?

— Понятия не имею, — вздохнул Роман, открывая контейнер с салатом. — Другое интересно. Она выходила из дома, значит точно не одна там. И я не о Сереге, если только он не научился водить машину. Сама она бы ничего не приготовила. И продуктов никаких там нет.

Мотя тяжко вздохнула. Ей ужасно не хватало этой «проблемы» в жизни. Она всегда обожала свободу и непринужденность, возможность делать что и когда хочется и о завтра не думать, а теперь страшно хотела остаться связанной по рукам и ногам заботами о ребенке. И даже за благо это считала.

— А ты всегда была такой… наивной? — усмехнулся он, изучая салат, будто в нем могли скрываться некие улики, уличающие мать.

— Да, — честно ответила Мотя. — Я… никогда особо не знала в жизни проблем, чтобы столько заморачиваться по мелочам.

— Чего? — засмеялся Роман.

— Ну того! Вы все такие замороченные. На каждом шагу человек с кучей психологических болячек. Всюду в инстише какая-то чепуха. Типа «все из детства» или «это травма». И… я не спорю, так оно и есть! Но сама о себе я не могу сказать, кто и где меня травмировал! Меня просто любили, заботились обо мне. Ругали, как всех. Хвалили, как всех. Я ничего от родителей не скрывала особо, и они от меня тоже. Учиться поехала спокойно, без драм. Правда… институт бросила. Ну меня, как и многих, запихнули в «куда-то с каким-то уклоном», а я хотела стать певицей или актрисой. Я пою, знаешь? Очень круто пою! Правда!

Роман засмеялся. Его поражала эта простота. Какая-то вопиющая непосредственность, словно вывернутая на максимум яркость. Мотя слепила Роману глаза и отпечатывалась на сетчатке.

— Ты решила мне историю жизни рассказать? — спросил он, и Мотя тут же насупилась.

— Ты сам спр…

— Ладно, болтушка, рассказывай.

Она обижалась по щелчку пальцев. Не понимала, как можно быть таким деревянным и не просто болтать, а говорить то, что думаешь, не оберегая чьи-то легко оскорбляемые чувства.

— Я…

— Ну все, все. Рассказывай, я пошутил. Очень интересно.

Мотя закатила глаза, но выдержала всего пару минут молчания, прежде чем продолжила:

— В общем. Я бросила институт, и такая типа… что дальше? До нового учебного года дофига времени, да и в сам институт я не особо хотела. Нашла курсы, а там цена — конь! Но отзывы очень хорошие и типа куча возможностей потом… ну обещают, по крайней мере. В общем, у меня тогда была работа… в баре. Я в караоке там пела вместо одной девчонки, она в декрете была. А еще и с ее ребенком иногда сидела, типа няня. И официанткой тоже подрабатывала. И еще потом вот санитаркой устроилась, ну про это я уже рассказывала.

— И много накопила?

— Ну… не очень, если честно. Я только начала, в конце концов. Скоро в гору пойдет!

— Что пойдет? Работа санитаркой?

— Нет. Я знаешь что? — она подобрала под себя ноги и чуть придвинулась, будто скрываясь от лишних ушей. — Я песни пишу! И я хочу их продавать!

— Да что ты, — он будто не верил, и на губах даже застыла кривая усмешка, но в его глазах Мотя читала что-то большее чем просто сарказм.

— Да. И я в это верю.

— А тебе верить можно? — тихо спросил Роман.

Усмешка с губ еще не сошла, но уже казалась лишней, будто прилипшая к идеально чистому окну муха.

— Я… не знаю, — Мотя стушевалась.

В голове роились мысли и очередные подозрения, что Роман все знает. Она это терпеть не могла и знала, что если разговор и дальше пойдет по душам — закончится плохо.

— Я… не всегда бываю хорошей.

— Вот как! — снова эта усмешка. И вокруг глаз собрались морщинки.

Лицо Романа Моте показалось таким красивым, что она затаила дыхание, глядя на него, а потом отвернулась, обращаясь к горизонту. Собирались тучи. Темные и тяжелые. Свинцовые, густые, как варенье. И в воздухе будто начинало пахнуть озоном.

— Со мной вечно что-то случается, я это тоже уже говорила, кажется, — Мотя поторопилась выболтать любую свою постыдную историю, только бы не секрет. — Я как-то предала лучшую подругу. Единственную, если честно. Я не хотела.

— Это как?

— Я всегда была популярной, и подруг было много. Ну и короче, подруга настоящая была всего одна, по сути, мы жили в одной квартире. Она… забеременела. Ничего хорошего в этой истории не было. По глупости вообще. Но там все закрутилось, и вроде как все было хорошо, она даже к нему переехала, а он прям ну норм.

— «Ну норм»? — Романа страшно веселила эта манера говорить. Он понимал, что это не литературный клуб, но как будто настолько отвык от такого кощунственного обращения с русским языком, что заслушивался этими убийственными оборотами.

— Да. Такой ниче. Типа как ты, только ну… нормальный, не с кислым лицом, — она сжала губы, сдерживая смех, а потом засмеялся Роман, и она расхохоталась от собственной шутки.

— Глупость какая.

— Ага, — кивнула она. — Ну я серьезно. Улыбайся иногда искренне, ок?

— Ок, — он нарочито выделил каждую букву, и Мотя закатила глаза.

— В общем, мы сидели в баре, кажется… просто со знакомыми из группы и девчонки стали ржать что-то про какие-то слухи о моей подруге. Я разозлилась сильно, потому что они были курицы, ну те, с кем я сидела в баре. А Соня норм. И я стала что-то разгонять, и болтнула лишнего. Они это тоже разогнали. Слово за слово и… стало только хуже. Через день весь институт болтал о Соне, что она живет с богатым мужиком и залетела. А это ну… не придерешься, по факту так! Только ну это не так же… Короче, это было ужасно. И со мной так всегда. Я пытаюсь исправить, а выходит хуже. Хочу как лучше, а выходит как всегда. Я пытаюсь этого не делать, но стоит мне войти в раж, и меня уже не остановить. Мне казалось, я ее защищала от слухов, а, в итоге, их распустила. Кошмарно. И я ни в коем случае, не думаю, что это оправдание! Ок?

— Ок, — он снова выделил каждую букву. — Ты прямо девочка-катастрофа.

— А ты мальчик-загадка. Ну почему ты такой? А?

— Да обычный я. Просто не все такие, как ты.

— Нет уж. Ты просто феноменально ледяной тип. Что за мысли такие… ты сказал, что останешься один. Почему?

Роман не ответил.

Где-то вдали полыхнула молния, а тучи стали еще темнее, и Мотя поежилась от того, что потянуло холодом. А Роман кинул ей кофту, которую незадолго до этого снял.

— Вот я расскажу, а ты разболтаешь, — улыбнулся он.

— А это тайна?

— Не тайна, — покачал головой Роман и Мотя поняла по его взгляду, что сейчас что-то будет.

Тридцать пятая. Щекотать нервы

— Ну расскажи уже!

— Да нечего мне рассказывать. Я так же, как и ты, не понимаю, что за истории бывают со всеми этими психологическими травмами и прочим. У меня нет никаких особенных проблем. И я не считаю, что непременно останусь навсегда одиноким.

— Но…

— Но как ты себе это представляешь? Почему вообще я должен связываться с кем-то, кто не имеет ко мне никакого отношения? Как можно полюбить чужого ребенка? Это даже не сохранит твой генофонд, это просто… существо требующее внимания. И пока оно станет разумным…

— Но…

— Хочешь тайну? Я не умею любить просто так. Просто не могу. С детства. Потому мне нравятся собаки, а не кошки. Собаки умеют любовь возвращать, а кошки — потребители. Я всегда влюблялся за что-то. В школе любил непременно самую красивую или самую умную девочку.

— Но все это проходит! Красота и…

— Именно! И я честно говорю, что все эти отношения — временны. Только ребенок «временным» не бывает. Он навсегда. Мотя, я не верю в какой-либо тип отношений, кроме глубоко и исключительно партнерских. И потому я останусь один. Даже если я снова женюсь, а я не исключаю такой возможности, я все равно буду один. Потому что буду в партнерстве. Один плюс один равно два. Не половинка и половинка равно одно целое.

— Ты чушь несешь. Не верю.

Для Моти такого понятия не существовало.

Партнерство — ок.

Один плюс один — ок.

Но нет, не две единицы в отношениях, а именно одно целое и никак иначе. Математика тут давала сбой. Один плюс один равно один и точка!

— Почему? — он улыбнулся так, будто и правда хотел услышать ответ, но уже знал, что он будет неверным.

— Потому что… — она набрала побольше воздуха в грудь, чтобы выпалить то, что вертелось у нее на уме все то время, что Роман говорил. — Иначе с чего вдруг тебе влюбляться в меня? А?

Это было резко, как пощечина, и Роман даже отпрянул. Он хотел было переспросить, действительно ли Мотя сказала такое, но вовремя прикусил язык.

Будь он мальчишкой, немедленно стал бы отстаивать свою уязвленную гордость, возмущаться и доказывать что-то. И на секунду показалось, что мальчишка-таки победит, но хватило сил себя остановить. Роман прикрыл глаза и улыбнулся.

Откуда только в нем взялась эта горячность? Даже подумать о том, что Мотя сможет пошатнуть его уверенность в себе — было чем-то невозможным.

Нет.

Он не так прост.

— Действительно. С чего бы, — хмыкнул он и выдохнул.

Это оказалось сложнее, чем он думал.

Сопротивляться становилось все сложнее.

А думать о том, что будет если сдаться на волю этой безумной девчонки, просто напросто страшно.

Она покраснела и уставилась на плотные грозовые тучи.

Небо полыхало, горело, словно кто-то удачно чиркнул спичкой над канистрой бензина. И по капельке начинал накрапывать дождь. Он не долетал до Моти и Романа, оседал на окнах, стучал по стеклу и от мерного звучания становилось еще уютнее.

— Ты такой… отвратительный! — вздохнула Мотя. — И я тебе не верю. Ни единому твоему слову. Не верю, что ты не понимаешь, в чем принцип любви.

— Это ты о том, что любят не за что-то?

— Именно так.

— И за что же влюбляешься ты. Ну-ка, расскажи. Ты заявила, что влюблена в меня, — ветер усилился, и Роману пришлось чуть повысить голос.

Мотя снова покрылась мурашками.

Признаться она изнывала от огромного спектра чувств. Она негодовала от сути этой беседы, ею завладело острое романтическое желание быть к кому-то ближе только лишь потому, что за окном хлестал дождь. Она была все еще пьяна поцелуем и им же до глубины души шокирована.

Мотя не верила, что все происходящее сейчас реально, и ею овладел страх перед грядущей ночью.

Все это делало речь нервной, а тело напряженным. Мотя словно улавливала тончайшие нотки в словах Романа, откликалась на каждую интонацию и от того еще больше волновалась.

— Я же сказала, что обманула…

— А если я не верю?

— То ты дурак! Ну за что в тебя можно влюбиться?

— Вот именно, — усмехнулся он. — Ни за что.

— Но ты меня ПОЦЕЛОВАЛ!

Это восклицание, кажется, можно было услышать на орбите, и Роман в ответ на него громко рассмеялся. Настолько, что смех улетел бы вдогонку.

— И что? Ты никогда никого не хотела просто так?

— Ты меня?..

— Что?

— Запутал, — сдалась она. — Я не понимаю.

Она сорвалась с места, на пол упала чашка, чтобы разлететься на мелкие осколки. А Мотя словно этого и ждала, бросилась с балкона в спальню и еле удержалась от того, чтобы запереть дверь и оставить Романа тосковать в одиночестве.

От бешенства и обиды она мелко дрожала и была готова Романа всерьез избивать, может так выйдет расколупать ледяную корку, под которой он прятал свое человеческое сердце, притворяясь овощем. Все обострилось настолько, что искры по комнате летали, а это еще Мотя была тут одна. Но стоило двери балкона с шумом закрыться, а Роману оказаться на пороге, и пузырь лопнул.

Мотя зарычала, подскочила к нему и в бешенстве стала колотить по груди и плечам.

— Невыносимый! Невыносимый! Зачем ты это делаешь!? Зачем это все говоришь? Ты обманщик! Ясно тебе? Я может глупая, но… но не настолько! Обманщик!

Мотя выдохнула, зажмурилась и поняла, что уже пару секунд Роман держит ее за плечи, а потом уткнулась в его грудь и замерла.

Он так крепко ее прижимал к себе, что казалось будто планировал впитать эту ярость, выкачать ее из тела Моти.

Потом чуть отстранился, взял ее за подбородок и заставил запрокинуть голову.

Глаза Моти покраснели, на щеках алели пятна, а губы обиженно подрагивали.

Нет ничего привлекательного в расстроенной женщине, а Мотя казалась такой трогательной, что в сердце щемило.

Не хотелось ее жалеть, но что тогда? Неужели снова це-ло-вать.

Мотя вздрогнула, покачала головой и трижды шепнула «Нет», когда Роман снова сделал свой ход конем, разбивший напрочь всю защиту.

Искры, что летали по комнате, собрались в один светящийся сгусток. Он сжимался, сжимался, чтобы стать новой раскаленной звездой и начать сиять.

Это было действительно обжигающе и ново, будто кто-то шарахнул обоих по голове и заставил вмиг начать мыслить иными категориями.

Роман перестал как-то называть то, что происходит. Мотя перестала думать, что ей нужен Роман, чтобы кого-то спасти.

Они оба сейчас были тут, в этой комнате, и телом, и мыслями.

И оба думали, что этот поцелуй отличается от того, что случился пару часов назад, ровно настолько, чтобы после него не разойтись с взаимными извинениями, а замереть прижавшись друг к другу лбами, на долгие минуты.

Тридцать шестая. Неожиданно, мать!

— Что дальше, истеричка? — спросил Роман.

Его голос был сиплым и отстраненным, будто все еще из параллельной вселенной, и Мотя от его звучания вздрогнула и судорожно выдохнула.

Ей казалось, что она не в своем теле. Что оно вибрирует и расщепляется на части, а душа мечется где-то между и не может никак найтись и угомониться.

«Только не испорти… только ничего не испорти» — умоляла она про себя, прижимаясь лбом к его груди.

А Роман в свою очередь думал про себя, что неплохо было бы прямо сейчас не затягивать со всем этим и оторваться уже. Иначе можно зайти слишком далеко.

И не то чтобы не получалось. Что уж там, взял и вышел из комнаты. Да хоть на тот же балкон, но в горле катастрофически сохло, глаза упорно закрывались, а пальцы никак не могли разжаться.

— Я н…

«…не истеричка?» — подумал он.

— …не знаю, — ответила она.

И вот за что ее любить?

Неразумное, наивное существо. Верит в доброту и всякое такое, но сама же говорит, что невероятная болтушка и вообще ей доверять не стоит. Преступница! Без образования, без толковой цели. Бесцеремонная и наглая. Эгоистка местами, а местами до глупости щедра. У нее все, на самом деле, «до глупости». И куда не сунься везде она оставила свои следы.

— Ну же, — хрипло поторопил он. — Чего ты хочешь? Чтобы я тебе что-то обьяснил? Оправдался? М?

— Нет, я…

— Тебе интересно, почему я во второй раз сделал это?

— Нет.

— Ты думаешь, что я влюблен?

— Нет, — в ее глазах закипели слезы.

— Ты думаешь, что победила?

— Нет.

— Что, теперь до счастливой семьи с картинки рукой подать?

— НЕТ!

— Ты думаешь… что…

— Я вообще о тебе не думаю, ясно? — воскликнула Мотя, развернулась так, что хлестнула Романа по лицу волосами и бросилась к двери, чтобы начать неистово в нее колотить.

Ее кулаки отбивали сумасшедший ритм, служа аккомпанементом крикам:

— Выпустите! Немедленно! Ну же!

Она топала ногами и пару раз двинула по двери коленом.

— Мотя, — строго произнес Роман и даже попытался ее поймать, но она увернулась и злобно на него посмотрела.

— Выпустите меня!

Валерия Сергеевна сдалась.

Дверь открылась, и Мотя вылетела пулей из спальни, даже не посмотрев напоследок на Романа.

— Сын? — строго вздернула бровь Валерия Сергеевна. — Что ты натворил?

— Ничего особенного, — процедил Роман и ушел на балкон.

Там сел в кресло, откинулся на спинку и закрыл глаза.

Ему показалось, что все это безумие. А еще, что матери тут быть не должно. Что они должны были остаться с Мотей и одни и все… решить? А что именно?

Что тут решать!? Глупая девчонка возомнила о себе лишнего, а он просто поцеловал ее и что с того? Так бывает. Поцелуи не носят в себе три чемодана смысла! Они случаются, и иногда просто из банального желания. В конце концов он ее голой видел! И чем это не повод? Некоторым его друзьям вполне было бы достаточно такого для того, чтобы признаться девушке в любви, а на утро про все забыть.

Что такого в поцелуе? Почему она считает, что он влюбился?

Почему она сказала, что не влюблена? К чему эти игры?

Остро захотелось, чтобы стало как раньше. Чтобы она врала, что что-то чувствует, а он игнорировал это, но делал вид, что верит.

А лучше вообще без нее.

И от этой мысли засосао под ложечкой.

Тревожный звоночек.

Никогда Роман не думал о том, что кого-то в его жизни не станет, и никогда от этой мысли не ощущал чего-либо особенного, кроме безразличия.

Каждый человек волен делать то, что хочет. Роман никому не хозяин!

К Кире у него был интерес простой и яркий, как фото в ее инстаграме. Молодая веселая девчонка, молодой парень. Общее увлечение, экстрим. Хорошая компания. Она хотела свадьбу, а он мог себе это позволить.

— Если хочешь, давай, — пожал он плечами и она закатила вечеринку, где все кругом радовались, а жених и невеста говорили о своей любви и дружбе.

Оба понимали, что это просто веселый праздник для друзей, и никто не верил в союз на века.

А что такого? Почему нет? Что сакрального в штампе?

И так всю его жизнь. Отношения — да запросто. Но если что — никто никого не держит. Да и зачем? Всем от кого-то что-то нужно. Даже родители заводят детей ради стакана воды в старости, иначе к чему эта набившая оскомину фраза, которая должна мотивировать всех чайлдфри?

Открылась балконная дверь и Роман дернулся, но потом почувствовал запах маминой «Шанели» и постарался сделать вид, что у него развязался шнурок.

— Не притворяйся, — холодно хмыкнула она.

— Идея была глупой, мама. Зачем ты устроила этот детский сад?

— Затем же, зачем и всегда. Для твоего блага.

— Мне уже не шесть. Хотя и в шесть это было насилием над личностью.

— У тебя очень милый сын.

Роман скривился.

— И я бы хотела, чтобы из вас с Мотей вышла такая же милая семья.

— Если ты нас заперла, значит понимаешь, что это не так?

— Я хотела, чтобы вы расслабились и ушли от всех забот и…

— Мама. Не нужно водить меня за нос. Мы оба знаем, что твои идеи почти всегда граничат с маразмом. Не втягивай в это никого. Мотя — хорошая девчонка. Она… не интриганка, как ты, это же очевидно. А твои махинации слишком легко раскрыть.

Он встал с кресла и обогнул мать:

— Может уедешь? Папа ждет.

Валерия Сергеевна хмыкнула.

— И ты тут же выставишь эту девочку за дверь? — жалобно мяукнула Валерия Сергеевна. — Тогда к чему этот спектакль? Выгони сейчас, если ты все знаешь…

— Но она не знает, — ответил Роман без улыбки.

— Значит, нравится? — Валерия Сергеевна заметно напряглась. Ее двойная игра стала такой сложной, что можно было запутаться, кому и что она говорила. — Иначе ты бы ее уже выгнал… Когда ты узнал? Вчера?

— Я… — он запнулся. — Пойду выпью кофе.

И вышел, так и не ответив самому себе на заданный матерью вопрос.

Валерия Сергеевна потерла ручки и закусила губу. Ее положение стало удручающе шатким, зато какие сыновьи секретики всплывали на поверхность… Все стало очень интересно.

— Мне уже не шесть, мама, — передразнила она. — Я заставила тебя есть кабачок! И жениться по любви заставлю!

Тридцать седьмая. Последняя попытка

Мотя спала на кровати в гостевой комнате, а рядом, свернувшись, как котенок, Серега. Он поджал ноги, сложил на груди руки и иногда причмокивал. Роман стоял какое-то время и смотрел на них, а потом сел на краешек кровати, чтобы уставиться в стену с самым потерянным выражением лица.

— Ты воспользовался тем, что я спящая не сбегу? — спросила Мотя, каким-то не своим голосом.

— Да. — честно ответил Роман и сел поудобнее, оперевшись на мягкую спинку кровати спиной.

Мотя оказалась у него под боком, так же, как Серега под ее боком, и это было чертовски тепло и мило.

— Он беспокоился, когда я пришла.

— А теперь спокоен? — спросил Роман и присмотрелся к Срегиному лицу.

Тот улыбнулся во сне. И даже издал звук похожий на «Ы-ы-ы», только в другой, более доброй, тональности.

— Теперь да. Что тебе тут нужно?

— Пришел к тебе, — Роман сделал следующий шаг.

Лег на бок и обнял Мотю, а она зажмурилась и затаила дыхание.

— Расслабься уже. Я просто пришел воспользоваться твоей злостью и беспомощностью, чтобы удовлетворить свои потребности в…

— …обнимашках? — Мотя не удержалась.

Она совершенно не умела долго злиться. И сейчас, хоть в ней и кипели эмоции, не могла не признать, что идет на поводу у этого категоричного и противного человека.

Он абсолютно, совершенно точно, пришел к ней. Он абсолютно и совершенно точно, по доброй воле ее целовал. Он абсолютно. Точно. Считает ее непонятно кем, но сам при этом ведет себя как непонятно кто.

— Это было бы глупо, но считай, как хочешь.

Тишина снова стала тягучей и острой, наполненной молниями и грозовыми тучами. Дождь по прежнему хлестал за окном, даже с новой силой, и это делало молчание более осмысленным. Будто оба прислушивались к песне дождя и дыханию друг друга.

— Хр-р-р…

— Это что? — спросил Роман.

— Хр-р-р…

— Не знаю, — с подозрением отозвалась Мотя.

— Хр-р-р…

— Он храпит? — Роман перегнулся через Мотю и посмотрел на Серегу.

Тот перекатился с бока на спину, вытянул вверх руки, разлегся звездой и издавал странные звуки похожие на храп.

— Да, кажется, он храпит… как свинка, правда?

— Есть такое, — Мотя обернулась, посмотрела на Романа, потому что тон его показался ей слишком умиленным.

— Что?

— Он тебе нравится, — заявила она.

— Опять ты за свое…

— Он! Тебе! Нравится!

— Это ничего не меняет…

— Нет. Не буду больше настаивать, — фыркнула Мотя, разрушая дождливый романтический момент.

Роман отпустил ее талию и тоже перекатился на спину.

И Мотя перелегла.

— Ты не понимаешь, Мотя.

— Не понимаю.

— Нельзя просто прийти и сказать: «Эй! Я тут это, ребенка украла. А не будете ли столь любезны ему папой побыть?»

— Почему? — засмеялась Мотя.

Роман тоже засмеялся.

— Потому что так не бывает.

— У тебя прям ничего не бывает! Все не то и все не так! Смирись уже, Рома, — Мотя впервые назвала его по имени и у Романа по рукам мурашки пробежали. Он даже не ожидал, и потому дернулся.

Мотя привстала, нависла над ним, и ее волосы коснулись его плеча. Снова мурашки.

Роман нахмурился. Ему это совсем не нравилось. Была во всем этом какая-то сопливая, сладкая тишина и прямо-таки каторга. Все внутри переворачивалось, как перед прыжком с тарзанки над самым глубоким ущельем.

На одну секунду он даже подумал: я влип сильнее… чем она.

— С чем смириться? — глухо спросил он.

— Что все в этой жизни бывает.

В Моте включилась какая-то обольстительная стерва. Она протянула руку и коснулась ключицы Романа, он покосился на ее пальцы, как на страшного монстра, пришедшего убивать, но предпринимать ничего не стал.

Мотя коснулась его шеи.

Потом подбородка и замерла на губах.

— Если ты думал, что умнее и хитрее меня… с этими своими поцелуями… то заруби себе на носу… Я не такая дурочка, как кажется!

Она сощурилась, он тоже.

— Мне не кажется, — ответил он.

— Ну ты и…

— …тш-ш… — он тоже прижал к ее губам палец и покачал головой. — Давай не будем устраивать сцен. Мы же играем, забыла? Мама вот, хотела, чтобы мы с тобой немного отдохнули от родительства. Она все еще считает нас родителями Сереги, не будем ее разочаровывать, да?

Мотя нахмурилась. Она была уверена, что спектаклю конец. Что Роман все понял и, в лучшем случае, не знает, что Мотя в курсе.

Роман тоже был уверен, что все кончено. И что стоит Моте понять, что все это один большой розыгрыш и она сразу… куда-то денется.

О том, куда ей деваться, он не думал.

И понимая, что волновать его это не должно, все равно не хотел, чтобы она исчезала.

«Окей, Вселенная, я смирился!» — мысленно произнес он. — «А теперь придумай, что мне делать дальше, потому что впервые в жизни я не мыслю логично!»

— Я д-думала… она…

— Нет. Все по-прежнему. И с папой проблема еще не решена.

«Решена вообще-то, врунишка!» — отругал себя Роман.

— Она еще два дня тут побудет. Всего-то.

«Да ты сам только что ее выгонял!»

— Просто сделаем это так, чтобы не подкопаться. Потом ты домой, я к своей прежней жизни, а Серега…

— А Серега? Что он? Каков твой план?

— Хочешь… — он лихорадочно соображал. Он должен придумать как все сделать правильно. Потому что он, она и Серега — это неправильно.

Он — точно не отец-года.

Он — точно не то, что нужно ребенку и наивной девчонке.

Они — недоразумение, все трое.

И союзы так не строятся.

И все, включая самого Романа, должны смириться.

— Хочешь я с Кирой поговорю?

Мотя отшатнулась, как от пощечины. Да. Все верно. У Сереги есть мать, хоть и непутевая.

— Хочешь?..

Да. Все верно. Всем нужен этот шанс. Она одумается.

— Да, — кивнула она, с рвущимся на куски сердцем в груди, и совсем расстроенным голосом. — Да, конечно, — по щекам побежали слезы и Мотя поторопилась снова лечь лицом к Сереге.

Да. Все верно. Он ей не принадлежит, только оттого, что она так захотела.

Мотя обняла его, как котенка, и он послушно устроился в ее руках, даже не проснувшись.

Роман кивнул.

И понял, что предложил последнее, что мог.

Тридцать восьмая. Вмешательство в личную жизнь

— Не смотри на меня так, — прорычала Мотя.

— Ты сама пялишься, я тут ни при чем, — парировал он. — Ну? Где там твои друзья, с которыми непременно нужно увидеться?

Мотя закатила глаза, вильнула бедром и пошла к кафешке, в которой уже сидели Левины.

Лев Левин прямо-таки светился. На нем висел мальчик неопределенного возраста, но что Роман понял точно — неговорящий. У Льва были рыжие волосы, вышедшие из-под контроля хозяина, рыжие глаза, рыжее настроение. Он обращал на себя внимание своим довольным видом и широкой улыбкой. А еще массивной фигурой.

— На фотке, которую ты показывала, они были какими-то другими, — пробормотал Роман.

— Да… Лев немного изменился за время брака. Ну Соня тоже, но не настолько, конечно. На той фотке она немного больше.

Соня оказалась, наоборот, совсем мелкой. Худой, растрепанной. С излишне пышными волосами, живыми черными глазами и острыми подростковыми ключицами. Рваные джинсы, боты, кожанка. Соня была вся из себя протестующая, такая яркая под стать мужу, что их столик будто светился.

Ну и еще визжал, и болтал на своем их сын, извивающийся в руках Льва.

— Этот ребенок не похож на этого, — Роман кивнул на лежащего в переноске Серегу.

— Да-да… ничего страшного, идем уже!

— Мотя, — к ним подбежала, а потом коварно улыбнулась Соня, и протянула руки к младенцу, лежащему в люльке. — Это о-очень интересно. Пошли!

И она прошла к столику, держа Серегу на вытянутых руках.

— Лев, смотри. Маленький человечек.

— Интересный экземпляр. Он такой щекастый…

— Да уж… Наш слишком бешенный, чтобы отрастить такие щечки! — Соня чмокнула Серегу в щеку и тот сдвинул брови, пустил слюну и начал выть. — Что? Я что-то сделала не так? Эй?

Мотя и Роман одновременно дернулись, Лев, глядя на них, усмехнулся, а Соня вздернула бровь.

— Родители, блин, — вздохнула она и всучила Моте Серегу. — Очень мило, но я все-еще не люблю чужих детей. Как делишки?

— Нормально…

— Как сон?

— Спит, — растерянно кивнула Мотя.

Серега уткнулся в ее плечо и тяжко вздохнул.

— Долго?

— Всю ночь почти.

— Чего? — воскликнула Соня, а Лев поперхнулся салатом. Даже Гриша, колотящий его кулаками и хохочущий, замер и уставился на Мотю.

Он будто говорил: «А что? Так можно было?»

— Ну я не слышала… ты слышал?

— Нет. Сегодня совсем не слышал.

Они переглянулись и Мотя покраснела, а Роман нахмурился. Показалось, что все случившееся за половину дня, проведенную в заточении, длилось чертову вечность. Оба словно стали припоминать, когда была эта их крайняя ночь, и как она прошла.

Идея поужинать с друзьями пришла Моте в обед. Она вдруг ворвалась в кабинет Романа и выпалила: «Нам нужно выйти из дома!», ей страшно захотелось покинуть квартиру и развеяться. Тишина наедине с Серегой угнетала. Особенно после такого бурного на события и поцелуи утра.

Была найдена кафешка со свободным столиком, найдены свободные друзья, которые оказались счастливы выйти из дома. А мама сообщила, что у нее на вечер планы и сегодня она желает отдыхать. Без «внучика».

В кафе было относительно тихо, Серегу переложили в автолюльку и он почти сразу уснул, а Гриша, который ко всему активно лез, застыл в ужасе, глядя на маленького человечка, и проторчал так пару минут, почти не моргая.

— Ну и бешеный, — покачала головой Соня. — Алло! Гришаня! Моргни!

— Он в шоке. Может надо… — начал Лев, но Соня расхохоталась.

— А ну-ка без этого! Держи себя в руках, Лева! Никаких «Может надо..».!

— Ладно, ладно! — он поднял руки и откинулся на мягкую спинку стула.

Роман внимательно изучал этих «Мотиных друзей» и ему казалось, что в их отношениях есть какая-то гармония, ему не близкая. И Мотя казалась не такой, как они.

Эти двое будто и правда, как обещают болтуны, друг друга дополняли. Только он не понимал, что именно их связало. А еще в их компании становилось немного неуютно. Будто Соня, Лев и Гриша были втроем, единым организмом в своем маленьком мире, и к себе никого не пускали.

— Все еще думаешь, что не бывает ноль пять плюс ноль пять? — тихо пробормотала Мотя.

— Тут скорее ноль тридцать три на три… Ты хочешь об этом поговорить?

— Нет, мы слишком много говорим, а потом ссоримся, — фыркнула она.

— Так, что за разговорчики? Скажите вслух, все пофырчим, — грозно заявила Соня и расплылась в улыбке. — Так мило… Мотя, ты капец. Прямо мамочка… Неожиданно, мать! Честное слово неожиданно! — последнее Соня сказала с театральным пафосом и отсалютовала подруге бокалом.

— Да вот… Роман считает, что семья — это один плюс один. Партнерство. И двое друг друга не дополняют, а сотрудничают. А вы как думаете?

— Не знаю, — пожала плечами Соня и посмотрела на Льва.

— Семья это… весело, — улыбнулся он. — Веселее, чем кажется на первый взгляд. А в математике я не силен.

— О-о… как мило, — протянула Соня. — Мое сердечко только что стошнило…

Лев закатил глаза, они засмеялись и Гриша тоже решил захохотать, да так, что сам испугался, и смех превратился в слезы.

— Блин. Парень, я не хотела, — Соня потянулась успокаивать страдальца, а Мотя ненароком глянула на Романа и столкнулась с ним взглядом.

Она не могла сказать точно, как давно он смотрит на нее, но его губы были изогнуты в улыбке, и взгляд был внимательным и чуть более теплым, чем обычно.

— Что? — одними губами спросила она.

— Ничего, — одними губами ответил он.

— Так что, вы решили его оставить? — Соня поиграла бровями, и Мотя шикнула на нее, но вопрос уже прозвучал.

— Нет… Мы…

— Мы не занимаемся этим вопросом, — сухо ответил Роман.

Он поморщился, Мотя опустила взгляд.

— Это как? — не унималась Соня.

Мотя схватила телефон и сделала вид, что ей срочно нужно что-то проверить, а сама написала сообщение:

«Что ты, блин, делаешь?»

— Мы ждем, когда выйдут после майских службы…

— И просто его кинете? — Соня улыбалась.

Потом взяла телефон и тоже сделала вид, что там что-то важное.

«Провоцирую твоего сухаря. Не благодари. Ты мне тоже когда-то кровь попортила, и вот — я счастливая мамочка прекрасного ангелочка».

Сообщение источало яд, а Моте стало страшно.

— Это наше дело и…

— Ясненько. Ну он очень милый… может заберем себе, раз он никому не нужен? — Соня умиленно сложила губы, а Лев тут же усмехнулся.

— И правда. Это было бы куда проще, чем рожать своего… долго, хлопотно, столько нервов. Он уже с прививками?

— Да, что там по прививкам? По документам?

Роман накалялся, а Мотя стремительно краснела.

— Ну если он не нужен никому, — протянула Соня.

— Да, без проблем, — процедил в ответ Роман и замолчал.

Мотя закрыла глаза, а Соня злорадно улыбнулась.

— Лева, пошли пацана переоденем?

И через минуту Мотя и Роман остались одни. Оба уставились на спящего Серегу, и оба не знали что сказать.

— Пр… — начала Мотя.

— Не нужно.

— Что?

— Ты извиниться хотела?

— Еще чего, — насупилась она и потянулась к автолюльке.

Люлька стояла на стуле, между Мотей и Романом, и оба нет-нет, да заглядывали туда.

Серега зачмокал губами, и Роман тут же достал бутылочку, а Мотя принялась из нее кормить голодающего. Команда, ничего не скажешь.

— Они правы, — задумчиво пробормотала она. — Что не так?

— Это… звучит слишком цинично.

— Ты ли это говоришь? Рома, ты серьезно?

Снова Мотя назвала его по имени, и он снова дернулся. Она странно и очень интимно это произносила. Ро-ма. И у нее был красивый голос.

Роман не замечал раньше, как низко и бархатно Мотя говорит.

— Я…

— Ты сам мастер говорить ужасные и циничные вещи, и сейчас кого-то упрекаешь. Они правы. И это ты сказал, что так…

— Я знаю, — перебил он. — Но когда это говорит кто-то другой… Все обесценивается и звучит как насмешка.

Серега приоткрыл глаза и посмотрел на Мотю, потом на Романа. А потом закрыл их, будто убедившись, что свои на месте.

Мотя еле держала себя в руках, это было так невероятно печально, так несбыточно. Почему все должно заканчиваться так. Почему нельзя помочь всем?

— Он же и правда поедет в детский дом, — глухо произнесла она. — И какая-то семья заберет его… А может и нет. И там снова… он будет плакать… — она еле справлялась с комом в горле.

— Зачем он тебе, только честно? Почему он? И почему ты?

— Я не знаю, — она шепнула это, и шепот вышел каким-то «влажным», от чего Роман подался вперед и взял ее за руку, словно хотел предотвратить слезы.

Они держались за руки. И оба от этого не могли перевести дух.

— Он меня очаровал. Я не знаю, как думать о нем и… не ревновать к тем, кто его заберет. Я ревную ребенка. Ты когда-то кого-то ревновал?

— Нет, — покачал головой Роман, глядя Моте прямо в глаза.

Они уставились друг на друга и искали ответы, которые не витали в воздухе. Все было слишком сложно, а логика и чувства расходились в противоположные стороны, не желая прийти на подмогу.

— Как ты жил-то все это время…

— Разве в этом счастье? — его голос тоже был тих и трогателен.

— Я не знаю. Но разве не счастье кем-то обладать?

— Люди ник…

— Да, да. Они никому не принадлежат. Но вот, если Лев и Соня Серегу заберут. Представь, что они его кормят, укладывают спать, слушают его дыхание ночью, утешают. В них он вцепляется, когда ему страшно. Им говорит: «Агу», и с ними растет…

— Почему ты всего этого хочешь? — не унимался он. — Откуда это желание? Тебе сколько лет? Двадцать или около того? Зачем тебе связывать себя этим. Что с тобой?

— Я не знаю. Это просто появилось. Как любовь, болезнь или вроде того. Разве кто-то прогнозирует любовь?

— Нет.

— Потому что ты в нее не веришь?

Он не смог ответить. Замолчал, отвел взгляд и Мотя сочла это за победу.

— Кира вернется завтра. И я попросил ее о встрече. Быть может мы решим вопрос так, как будет лучше всем.

— Уже…

— Уже. Увы. Ты, должно быть, думала, что убедишь меня, но…

Он еще что-то говорил, а Мотя не слышала. В ее ушах стоял невероятный гул. Она смотрела на крошечные пальцы Сереги, сжимающие ее палец, и не могла ни о чем другом думать. Она не хотела слушать сухую и отстраненную речь Романа. Не хотела знать, что еще он скажет. Его слова цепляли и выводили из себя, и Мотя даже думала, что ей это нравится в некотором роде, но сейчас хотела просто сказать: «Я в домике», и никого не слышать.

Тридцать девятая. Приятного аппетита

На часах была почти полночь и день казался бесконечным. Роман хмуро смотрел на свое отражение и мечтал отключить слух, потому что в спальне пела колыбельную Мотя.

Очень странную, ни на что не похожую колыбельную.

У нее был красивый голос, она пела тихо, очень ласково. И если Серега под это не спал, то был полным дураком.

Роман смотрел на свое отражение и не понимал, что вообще случилось за эти невероятно долгие дни. Почему его так тянет сейчас в комнату, и в чем скрыта природа этого странного чувства.

— Любят не за что-то, — усмехнулся он.

Роман никогда не видел себя со стороны так ясно, как сейчас.

И никогда не был с собой так честен.

Он открыл дверь, но в комнату так и не вошел, остановился на пороге и стал наблюдать.

Мотя распустила волосы, одной рукой качала кроватку и тихо по кругу пела одни и те же строчки.

Роман уже выучил:

«Эй, капитан, держись! Чего ты так раскис…»

С этого песенка начиналась.

«Запомнить нужно пару фраз. И повторить сто тысяч раз. И если только повторишь, наверняка заговоришь…»

А этим заканчивалась.

Потом Мотя переводила дыхание и начинала сначала.

«Так может я влюбился в ее голос?» — подумал он.

Нахмурился.

«Или в волосы, они у нее красивые. Но насколько это нормально?»

Покачал головой.

«Наверное, это ее очень добрые глаза».

Но сколько раз она смотрела на него не добро? Откуда он вообще это выдумал?

«Или то, как она любит Серегу?»

Нет… все его сейчас любят.

«А может то, как она целуется?»

«А может то, какая она смешная и безумная?»

«Нет. Точно голос»

Роман подошел ближе, заглянул в кроватку и посмотрел на Серегу, который уже спал раскинув руки в стороны. Мотя же, при приближении Романа, сжала пальцы крепче и прикрыла глаза.

Роман это увидел.

— Что за беда стряслась? — пела она. — Не бойся, поделись… скажи хоть что-нибудь… скажи хотя бы слово.

Роман коснулся ее волос кончиками пальцев и провел по ним, глядя на Мотины руки. Кожа на них покрылась мурашками и губы Романа изогнулись. Ему показалось, что это была игра и он победил.

— Не плачь, моряк, беги домой… — Мотя не прекращала свою песню. — Постой, но слух-то ты имеешь? И то, что слышишь, разумеешь? Да ты лентяй, а не немой!

Роман коснулся ее плеча. Новые мурашки, и Мотя невольно дернулась, а голос ее ощутимо дрогнул.

— Но как же ты своих матросов? — у Романа, это было любимое место в песне. На этих строчках голос Моти становился особенно сильным и бархатным. — Пред бурей сможешь ободрить…

Пальцы Романа коснулись ее шеи. И песня оборвалась.

— Я не уверена… — выдохнула она.

А потом на вдохе поднялась и запрокинула голову.

Роман ей казался будто другим человеком. С другим, слишком пылающим взглядом. С поверхностным неглубоким дыханием, осторожным, будто он боялся спугнуть удачу. И с чуть дрожащими пальцами, замершими в миллиметре от ее кожи.

— В чем?

— Ты не такой, как…

Она хотела что-то сформулировать, но пока маялась, Роман кинул быстрый взгляд на кроватку с Серегой и утащил ее подальше. К неудобной софе.

К балкону.

К открытому настежь окну, в которое врывался ласковый летний ветер. Влажный после дождя, освежающий пылающую кожу.

— Болтать глупости хочешь? — спросил он, строго глядя Моте прямо в глаза, будто пытался за что-то ее отругать. Она растерянно моргнула, раз, другой, а потом пискнула:

— Если ты меня поцелуешь опять… я не смогу… ничего…

— Что? — на его губах появилась привычная уже, коварная улыбка.

Сердце Моти споткнулось. Остановилось. И сорвалось на сумасшедший бег.

Раньше улыбка вызывала раздражение, а теперь казалась обаятельной и опасной.

— Я предупреждаю, — слабо запротестовала она.

Поцелуй, еще не состоявшись, уже витал в воздухе.

У Моти дрожали руки, и ныло все тело, а во рту пересохло. И губы кололо иголками.

— О чем?

— Я… растеряна, я… не готова…

— К чему?

— Я… да что ты за человек такой?

Он нагло наступал. Делал шаг за шагом и Мотя ничего с собой поделать не могла. Она позорно пятилась назад, пока не оступилась, столкнувшись с креслом.

— Какой?

Мотя замерла, как заяц перед ружьем, и уставилась на Романа. У нее страшно кружилась голова. Это было не просто желание сдаться, это была физическая потребность.

Никогда еще Мотя никому не сдавалась. Она, напротив, всегда немного форсировала события. Позволяла в себя влюбляться. Кокетничала и сдавала назад в самый ответственный момент, оставляя поклонника с носом. Никогда Мотя не была в чьей-то ловушке. И пусть это не было неожиданностью, пусть не так и странно, что после минувшего дня Роман к ней подошел, а все-таки страшно боялась.

Она отвернулась, а Роман протянул руку и повернул ее к себе лицом.

— Какой? — настаивал он, пока Мотя тряслась. Она не хотела быть неуверенной в себе. Не хотела быть кем-то очарованной. И до жути боялась, что в итоге останется ни с чем, влюбленная и одинокая, потому что в голове настойчиво гремели слова: «Я все равно останусь один!»

Один…

Это без нее.

Только Роман дожидаться не стал. И если бы поцелуи могли убивать и лишать воли, то такие как этот, стоило бы запретить.

— Ты… жестокий человек! — пробормотала она, понимая что это все вовсе не случайно. Не невинно, не спровоцировано всплеском негативных эмоций.

Это осознанные поцелуи, которые осознанно дошли уже до шеи, и вышибли походу из легких воздух.

— Ты говоришь, что… ты…

— А ты просто помолчать можешь, если умного, все равно, ничего не говоришь? — тихо-тихо попросил он, и Мотя буквально почувствовала кожей на шее его улыбку.

Ну тут либо все, либо ничего.

Главное с балкона никуда не уходить!

Тут и условий для разврата никаких, и прохладный ветер не дает окончательно разомлеть.

Это было последнее, о чем себя попросила Мотя, разрешив все остальное.

Просто. Не уходим. С этого. Балкона.

«Потому что он просто с ума сошел...»

* * *

Утро разбудило жарким лучиком солнца, который решил, что можно бесцеремонно врываться на балкон. А еще голодным Серегиным писком.

Роман выпутался из пледа, в который оба желали кутаться, когда замерзли, и в итоге получился двухместный тесный спальник-ролл. Мотя даже бровью не повела. Перевернулась на бок и продолжила спать.

Они уснули на жутко неудобном для этих целей кресле и если уж у Романа тело затекло, то Моте тоже не совсем удобно. Потому он первым делом перенес ее в кровать и укрыл одеялом.

Потом достал из кроватки Серегу и понес его на кухню кормить, а заодно и самому выпить кофе, чтобы «протрезветь». Трезвость тут бы не помешала.

Роман сделал несколько выводов, пока готовил себе и Сереге завтрак.

Во-первых, он все-таки умеет готовить, когда хочет.

Во-вторых, Серега создавал ощущение, будто их на кухне и правда двое. Будто после страшной студенческой попойки они выползли на кухню съесть по «Дошику», и поплестить еле живыми на пару.

В-третьих, проволока вполне сгодилась, чтобы настроить автопоилку и прицепить бутылочку. Теперь можно было завтракать параллельно.

— Только головой не верти, умник! — Серега моргнул и подставил кулаки под щеки.

Он с такой жадностью ел, да с таким злым лицом, будто над ним знатно поиздевались, не покормив вовремя.

В-четвертых… голова была забита Мотей. И тем, как уже брезжил рассвет, залив все кругом волшебным светом, как четки в этот момент были картинки и как красиво рассыпались ее белые волосы по коже спины.

— Вы оба надо мной издеваетесь, — сообщил Роман Сереге. — Оба!

Тот улыбнулся. По-настоящему. Из его рта вылилось молоко, и, сообразив, что теряет драгоценную еду, обжора стал сосать из бутылки с удвоенной силой.

А Роман достал из кофемашины чашку и сел рядом с детским стулом, в котором лежал Сергей.

— Приятного аппетита! — отсалютовал он чашкой.

— Ы-ы-ы, — ответил Серега.

Сороковая. Искренний порыв

Мотя спустилась на поиски Романа и Сереги уже к обеду. Они лежали на диване, а по телевизору шел ужасно шумный фильм. На полу стояла большая тарелка с чипсами, валялась пустая бутылка из-под колы и полупустая детская бутылочка со смесью.

Серега спал, лежа на груди Романа и пуская слюни. Он казался сытым, довольным и спокойным настолько, что хотелось к нему присоединиться.

Срочно!

— Привет, — улыбнулась Мотя.

— Привет, — улыбнулся Роман.

На пару секунд они застыли, уставившись друг другу в глаза и уйдя в свои мысли.

— Я пришла завтракать…

— На столе остывший кофе, — удивил Роман, и махнул рукой, с зажатым в ней пультом.

— А… Серега как?

— Норм. Спит. Я даже сам справился с тем, чтобы его помыть.

— Это удивительно, — улыбнулась Мотя.

Она хотела много о чем спросить, но с мыслями так и не собралась. У нее внутри играла музыка. Прекрасная, но тревожная, словно кто-то умело истязал орган, и теперь каждая венка и каждый капилярчик гудели, пропевая свою ноту.

Оттого вибрировала кожа, оттого щекотали мурашки. Но все-таки что-то было не так. Невероятное тепло от только что увиденной картины, разлилось по телу парным молоком. Мотя хотела радоваться, прямо всему миру про это рассказать. Ей даже казалось, что все уже решено, что теперь главное удачу не спугнуть. И она даже была готова просто смотреть на эту идиллию со стороны, хоть еще и не понимала, как это устроить.

А потом… чашка выпала из Мотиных рук, упала на пол и разлетелась. Остывший кофе, залил ноги.

— Сегодня Кира приедет? — спросила Мотя очень тихо, а Роман, который уже спешил на кухню, замер в дверях.

— Да, — напряженно ответил он.

— Я… не забыла. Я же помнила. Не знаю, что на меня нашло…

— Давай без недомолвок. На чистоту. Пока не поздно. Чего ты хочешь? — спросил Роман.

Он оставил спящего Серегу на диване, в квартире было совсем тихо, и Моте снова показалось, что они наедине. Она захотела довериться. И желание было самым-самым искренним.

Захотела петь Сереге колыбельные. Читать ему детские книжки. Захотела засыпать с Романом на балконе, обниматься и греться друг об друга. Захотела сказать что-то очень честное и шокирующе личное. Никогда никуда не уходить. При взгляде на Романа и его суровое лицо, сдвинутые брови и горящие глаза, у Моти колени подгибались.

С одной стороны, какая-то семья мечты. Под ключ. Все настоящее, идеальное, искренне. С другой… тот факт, что все это неправда и просто постановка какая-то. И что бы они не чувствовали, сказки остаются сказками. А в жизни все намного-намного сложнее.

— Я хочу остаться. Тут. Навсегда. С тобой, Серегой. Без Киры твоей, без мамы. Просто втроем. Хочу, ясно? — сказала она и выдохнула. Слова дались легче, чем она думала.

Разыгрывать дурочку и делать вид, что все не так и все не то было намного энергозатратнее. Что уж там.

— Не хочу больше притворяться, что не знаю решения проблемы. Я хочу всего вот этого: того, что сейчас происходит. Это очень красивая сказка. И я была счастлива… сегодня утром. Вчера вечером… да даже вчера утром! Ясно? Ты можешь мне сказать, что все это глупости и я в розовых очках… но я захотела забрать Серегу, и все говорили, что я сумасшедшая. А теперь. Я хочу. Забрать и тебя тоже. И ты можешь даже не говорить мне, что у меня для этого нет повода! Ты его… полюбил! Ну или он тебе нравится, по крайней мере. А я… ни за что не поверю тебе, если сейчас скажешь какую-то глупость, что я тебе не нравлюсь. Ха! Да уж, конечно! Я лучше в розовых очках буду жить, но без вот этих вот всех: нравится, не нравится. Хватит с меня!

— Все? — уточнил Роман.

Моте показалось вдруг, что он сейчас рассмеется и пошлет ее куда подальше. Она приготовилась краснеть, переживать, а потом атаковать снова.

Но Роман кивнул, пожал плечами и открыл было рот, когда заработала Соня-Умный Дом.

— Роман Юрьевич, к вам гость.

— Кто, Соня?

— Кира Валерьевна.

— Спасибо, впускай.

Мотя надеялась, что он скажет то, что планировал, но вместо этого отвел взгляд и ткнул что-то в телефоне. Из-за угла показался робот-пылесос, который принялся убирать осколки и кофе.

Следом включилась кофеварка, в которую Роман поставил большую чашку. Потом зажужжала маленькая белая штука, похожая на мультиварку, только посимпатичнее.

— Там каша. Я пойду переоденусь. Позавтравтраем. Вместе.

И ушел, а Мотя, проверив, что Серега спит, бросилась в гостевую ванную комнату и схватилась за голову.

Не ответил.

И ничего не предпринял, чтобы она успокоилась насчет Киры.

— Ау? Есть кто дома? — услышала Мотя женский голос.

Бегло посмотрела на себя в зеркало. Выдохнула и вышла.

Красивая инста-дива в стильном костюме и с идеальным лицом стояла как вкопанная напротив дивана.

А Серега, проснувшись, смотрел на нее, широко открыв глаза.

Сорок первая. Страсти-мордасти!

— Как мило, — вздохнула Кира, не отрывая взгляда от Сереги. — Рома? — окликнула она, дежурно улыбнувшись Моте и даже не задержав на ней взгляда, видимо приняв за работницу. — А он где?

— Переодевается, — севшим голосом произнесла Мотя.

— Вы — няня, да? Очень приятно, Кира, — улыбнулась она. Очень доброжелательно, даже немного приторно. — Мама Сергея.

У Моти все внутри сжалось от обиды. «Мама»… Как легко она это слово-то произносит… Будто это правда. Будто она и правда его мама!

По ней и не скажешь. Стройная, никакого живота. Как модель, которая через пять дней после родов уже позирует у бассейна в Малибу.

Послышались шаги и Мотя отвернулась от Киры. Ей было страшно видеть Романа, но не страшнее, чем эту «маму», Мотя боялась, что увидит в «счастливом отце» проблески былых чувств или вроде того.

Роман спустился, застегивая на ходу часы. Небрежно так, отвлеченно. Он преобразился так, что на себя стал не похож, а у Моти екнуло… нет. Не преобразился, а стал прежним. Таким, каким она в первый раз его встретила, там на заднем сиденье машины. Строгий, в костюме, с безразличным лицом и ехидцей. За последние дни она привыкла к совершенно другому человеку и даже забыла, как он удивил ее, приехав в «Ромашку» в каком-то спортивном костюме и помятым.

Мотя снова перевела взгляд на Киру, та стояла, широко раскрыв глаза, и ее длиннющие ресницы трепетали.

— Рома-а, — протянула она. — Как приятно тебя видеть таким… свежим, — а потом сделала к нему шаг.

Роман же поцеловал Мотю в щеку и взял ее за руку, с таким видом, будто делал так каждый день.

— Привет, Кира.

Она изменилась в лице и удивленно вскинула брови, словно не верила своим глазам.

— Неплохо, — хмыкнула она. — Уже невесту домой привел? И какой план? Она готова вечно ждать тебя с работы?

— Ты злишься?

— Немного, — кивнула Кира, но следом расплылась в очередной улыбке. — Так что? О чем ты хотел поговорить? Я еле успела доделать дела в Европе, так торопилась… Не так просто было управиться за день и купить обратный билет.

— Спасибо за скорость.

— Ну что ты. Так что? И почему Сергей тут?

— А где ему быть? — голос Романа был таким спокойным, будто речь шла о простых житейских вопросах.

Кира отвечала в той же манере, и только Мотя неуверенно переступала с ноги на ногу и кусала губы.

— Ну я была уверена, что ты не станешь забирать его из больницы, — Кира пожала плечами. — Ему нужен дом, семья и все такое. Разве нет? Или ты решил побыть папочкой и нашел мамочку?

Кира закатила глаза и села на диван, рядом с Серегой.

На секунду Моте показалось, будто взгляд ее изменился, а между бровей залегла складка, но очень быстро все прошло и лицо снова стало безразличным.

— Душновато, Соня, включи кондиционер, — велела Кира.

— Включаю кондиционер, — ответила Соня.

— Соня, выключи. Мы не хотим простудить Сережу, — Роман нахмурился, а Кира пожала плечами. — Мотя, ты не завтракала. Идемте на кухню.

— Мотя? — Кира скорчила такую гримасу, что ботинок в лицо был бы ей в самый раз. — Красивое имя. В честь бабушки?

— В честь Матрены Солженицына, — тихо пробормотала Мотя, а Кира кивнула.

— О, прикольно. Читала.

Кира казалась очень бойкой, живой и быть может даже приятной. При определенных обстоятельствах. Она кинула еще один взгляд на Серегу, потом на Романа и ушла на кухню, а Мотя все это время испытывала иррациональную ревность ко всему, на что Кира смотрела.

— Расслабься, — посоветовал Роман.

— Нужно Сережу… взять…

— Мама сейчас спустится. Иди.

И почти сразу послышались шаги мамы, которая смотрела на Мотю воинственно, будто говорила взглядом: «Иди! Порви эту сучку!».

Мама плохого не посоветует…

Мотя собралась с силами и пошла «рвать», а «сучка» тем временем по-хозяйски расположилась у холодильника. Достала ягоды, сливки. Начала накрывать на стол. Она делала фотографии, снимала видео и комментировала все, что делает. Налила три чашки кофе, украсила кашу, полила все шоколадным соусом, даже салфеточки разложила.

— Кайф, так, сядь сюда, — велела Кира Моте, — и… покажи маник? Ага-а… ничешно… держи чашку. Вот так… и эту руку сюда, я кашу сфотаю… Ок, класс. Спасибо.

— Кира. Мы тут собрались не для того, чтобы сделать фотосессию каше, — строго сказал Роман, но Кира только закатила глаза.

— Ага, да, говори в чем вопрос?

— В Сергее, — Роман сел за стол и отодвинул свой завтрак, который успела собрать Кира.

Автор завтрака же кивала, а сама что-то писала в телефоне, и почти сразу Роману пришло уведомление на телефон. Мотя вытянула голову и увидела, что это оповещение из инстаграма, что пользователя упомянули в сторис. Шустренько. И очень странно!

— Я поняла, что в Сергее. Вопрос-то в чем? Я написала отказную, развелась с тобой. Теперь тебе нужно написать отказную и все! Сергея усыновит счастливая семья и воспитает, как родного. Какие ко мне претензии?

— Может… ты хочешь дать себе последний шанс? Это решение отразится…

— О нет-нет-нет, — рассмеялась она и взялась за свою чашку кофе, даже не притронувшись к каше, которую так старательно готовила.

— Тогда главный вопрос. Если вдруг… — Роман взял паузу, чтобы отложить телефон и сделать глоток кофе. — Я оставлю Серегу, не будет ли так, что ты явишься его забирать, когда материнский инстинкт проснется?

У Моти зашумело в ушах и она поперхнулась. Слова Романа выбили почву у нее из-под ног, а он сам не сводил с нее глаз, чем еще больше волновал. Он будто не понимал, в чем причина удивления, будто все уже было решено.

— Кажется… будущая мамочка против, — засмеялась Кира.

— Ну наконец-то! — в дверях показалась Валерия Сергеевна, с Серегой на руках. — Ну вот видишь, Мотя, я же говорила, что сработает!

Мотя залилась краской и второй раз почва из под ног стала уходить, только теперь в другую сторону.

— Что? — медленно спросил Роман.

— Что-то? — невинно хлопнула глазами Мотя.

— Кайф! — хмыкнула Кира. — Ну и страсти у вас. Не зря приехала…

Сорок вторая. А что ты сделала, чтобы он тебя полюбил?

Уже второй раз за последние дни Мотя роняла слезы на Гришу. Тот спал на ее руках, шевеля губами, и не выражал по этому поводу никакого беспокойства.

Кира, Валерия Сергеевна, Лев и Соня сидели за столом в гостиной, буквально в метре от Моти, и напряженно молчали.

— Мотя, — кашлянула Соня. — Можешь ты объясниться? Ты пришла сюда с этими женщинами…

— Воу! — перебила Кира.

— Попрошу! — возмутилась Валерия Сергеевна.

— Простите. Девушками. Взяла Гришу, который уже как бы спал, и стала плакать! — Сонины темные глаза так сверкнули, что страшновато стало. — Ну?

— Он… узнал, — выдохнула Мотя. — И выгнал.

— Тебя?

— Всех, — заскулила она и три слезинки упали на голое Гришино пузо. — Меня, маму и Киру…

— А Серега? — Соня говорила таким напряженным и строгим голосом, будто собиралась отчитывать несчастную Мотю за плохо выполненную работу.

Кира же будто в этом не участвовала. Она очень-очень быстро строчила что-то в телефоне и иногда делала глоток чая, который успела сама себе налить. А Валерии Сергеевне велели молчать, потому что она эту кашу заварила.

— Остался с ним.

— Они вдвоем?..

— Я не знаю, наверное… ну он сказал, чтобы мы все… уходили.

— Лев, заберешь у Матрешки Гришаню? — вздохнула Соня и стала завязывать свои пушистые волосы на макушке. Будто к драке готовилась.

— И даже свалю отсюда, — хохотнул он. — Что-то вечер перестал быть томным. Я наверху.

— Спасибо, — улыбнулась Соня, а потом перевела строгий взгляд на Мотю. — А ты — садись за стол!

Та послушно отдала Гришу отцу, а сама, как послушная узница, поплелась к Соне на ковер.

— Значит он решил, что ты в сговоре с Валерией Сергеевной решила обманывать его, чтобы стать его женой?

— Да.

— И Валерия Сергеевна все подтвердила?

— Ну почти… она стала кричать, что единственная, кто думает о его счастье.

— Потому что это правда… — но мама тут же словила несколько возмущенных взглядов и замолкла.

— А ты?

— Я пыталась говорить…

— Но?

— Но Кира… она…

— Что Кира? — Соня перевела свой суровый инквизиторский взгляд на Киру, та подняла руки и даже телефон отложила.

— Я просто сказала, что он чурбан и что я вообще на стороне свекрови! Ну… бывшей свекрови. Я на это животное не претендую, ты не подумай! — Кира даже прижала руку к сердцу, чтобы усилить эффект.

— Почему он животное? — с интересом спросила Соня, будто даже позабыв про Мотю.

— Ну… он вечно работал… и ему вечно не нравилось, что я все публикую в инсту… и он по началу был весь такой легкий на подъем, а потом его с работы не дождешься. И он сухарь редкостный, это просто треш какой-то! Рома, может выпьем вина на балконе? Нет, я работаю. Рома, может в Грецию на майские? Нет, ты что!? Рома, может в кафе? Давай сама. Рома, может романтик? Давай завтра. Ну рили, это как?

— Ой… Мотя, оно тебе надо? — скривилась Соня.

— Да причем тут вообще ваш Роман?? — Мотя… взорвалась.

Со всем своим пылом, она вскочила на ноги и стала сверлить обеих взглядом.

— Вы что, совсем ничего не понимаете? При чем тут… вы о Сереге подумали?

— Да, и потому заперла вас с Ромочкой в спальне, — кивнула Валерия Сергеевна.

— Нет, потому что мне очевидно, что у него все будет хорошо, — закатила глаза Соня.

— Да. И оставила его в больнице, — пожала плечами Кира.

— Почему ты так легко об этом говоришь?? — теперь Мотя набросилась на Киру.

— Да потому что это правда, — та пожала плечами. — Я не мать… и это ни для кого не новость. И если ты себя в этой роли видишь — велком. Но, камон, какая из меня мать? Да и… так себе идея: растить сына без отца. Я сама так жила, мне не зашло. Остынь. Уж точно не тебе меня судить. И вообще никому. Я может и паршивая, но оправдываться не собираюсь. Что-то еще?

— Как я… Как… — Мотя качала головой.

— Что? Блин, не нози, — фыркнула Кира. — Ты много заморачиваешься.

— Он решил, что я продуманная обманщица… — шепнула Мотя. — И быть может теперь он вернет Серегу в больницу…

— Думаешь? — Кира скривилась. — Ну вообще он такой, да. Мне кажется, что он реально позвал меня, чтобы все решить мирно и навсегда. Он вот не из тех, кто что-то делает на свой страх и риск. Я вообще не понимаю, чем ты его зацепила… Я — понятно, это было сто лет назад и у нас была куча общего, но ты… Сейчас ему явно не нужна девушка, тем более такая.

— Какая? — Мотя нахмурилась, а Соня молча наблюдала за наистраннейшим диалогом.

— Ну типа ты вся такая… просто обычная. Наивная. Простая… ты блогер?

— Нет.

— Модель?

— Нет.

— М-м… умная?

— Нет.

— Ты кто?

— Мотя… санитарка. Официантка. Пою в баре в караоке на разогреве, — пискнула Мотя.

— Вау, — Кира уставилась на Мотю. — Тогда… ну ты ему либо реально нравишься… либо тут что-то не чисто. Ладно, — Кира встала из-за стола. Взяла телефон и ключи от машины. — Я обещала тебя подвезти — я подвезла. Мама — вы супер! — она кивнула Валерии Сергеевне, а та улыбнулась в ответ:

— Ты, конечно, девочка хорошая, но не для моего Ромочки.

— Я в курсе, — скривилась Кира. — Чао!

— Чао, — хором ответили Соня, мама и Мотя.

* * *

Роман сидел перед телевизором, кажется впервые за целую вечность. Обычно по вечерам он работал, но никак не смотрел фильмы на полную громкость. А еще ни за что бы он не подумал, что рядом с ним будет спать младенец, и это не покажется чем-то странным.

Серега будто бы очень даже комфортно себя ощущал, пока дрых под боевик. А еще с ним было достаточно просто даже без чьей-либо помощи.

Он был логичным. Его потребности легко угадывались. И если все делать вовремя, то он молчал, спал и иногда смотрел по сторонам с совершенно безразличным видом.

— Кайф, мужской вечер, да, пацан? — спросил Роман у Сереги, а тот вздохнул во сне.

Все это было очень и очень ненормально. Еще несколько дней назад Роман был уверен, что просто поедет и уладит эту формальность. Торопился в больницу, потому что везде были пробки и существовал огромный риск застрять на обратной дороге на пару часов. Потом этот цирк с похищением. Странное желание поиздеваться над глупой наивной девчонкой.

Потом эта «Ромашка» и потоп с подгузником. Потом мама с этими играми. Потом день в спальне, ночь на балконе… И да, он догадался, что мама что-то запланировала и это даже подтвердилось, но Мотя… Он был в ней уверен.

Его подкупила эта честность. Подкупило то, какие эмоции она в нем вызывала. Ему нравился уют, который она создавала вокруг себя, просто фактом своего существования.

И все это затуманило мозги.

Роман захотел, чтобы глупая Мотина мечта осуществилась. Он решил, что это очень похоже на влюбленность.

Впервые Роман не смог провести параллели между чувствами и разумом. Мотя была красивой, но не идеальной. Умной, но не гениальной. Доброй, но не исключительной. Она красиво пела, но разве за это любят? На каждый ее плюс приходился минус! Безрассудство, наивность, постоянные ядовитые пикировки. Она взрывалась и ругалась по любому поводу, была совершенно не приспособлена к жизни и даже мать из нее вышла самая обычная. Роман не разбирался в сортах матерей, но думал, что Мотя делает все так легко, словно недостаточно отдается процессу.

Словно «истинная мать» должна валиться без ног и страдать. Качать часами орущий кулек, и не находить времени на то, чтобы поесть, не то чтобы целоваться на балконе под луной и аккомпанемент дождя.

От этого анализа в сердце, даже не в голове, зародилась жгучая тоска.

Мотя неправильная.

Она совсем ни в чем ему не подходит.

И всюду ее белые волосы, и пахнет ее шампунем наволочка, и она забыла кучу своих вещей.

И как-то странно, что они так ни разу и не поспали вместе в кровати. Вдвоем. Просто рядом.

Он как будто думал об этом.

И как будто задавался вопросом: «Куда она делась?»

Но только стоило вспомнить, что все это было одной большой маминой игрой, как мысли сворачивали с безопасной полосы и становилось ясно одно… сказок не бывает. И не нужно было в них верить!

Сорок третья. Воробей птичка певчая

— Ну и какой черт вас за язык тянул? — спросила Мотя.

Валерия Сергеевна уже давно делала вид, что спала, и потому дернулась и скорчила рожу.

Она бы рада улететь домой, но по ночам самолетов нет, потому приходилось спать на диване вместе с потенциальной невесткой. Так еще и уснуть не дают.

— Ой, вы все много заморачиваетесь! Я ж думала, раз он все знает…

— Он все знал? — Мотя перевернулась на бок и уставилась на профиль потенциальной свекрови.

Та лежала на спине, в маске для сна и с убранными в косу волосами.

— Знал, конечно. Ну так же, как и ты. Ты же тоже знала.

— Я… да, но я тогда совсем ничего не понимаю…

— Он думал, что ты точно ни при чем, и что все это выдумала я, и подыгрывал мне.

— Значит, он понимал… значит, знал… значит, не выставил нас? Значит, мы ему нужны? — Мотя села в кровати и Валерия Сергеевна, смирившись, стянула с глаз маску.

— Тебе чего не спится? Завтра все решим, бога ради, — проворчала она. — Ты терпение то имей! Завтра поедем, я все расскажу… Возьмем его, так сказать, с поличным.

— Но почему завтра?.. Поехали сейчас!

— Не-ет уж, пусть он там потоскует, подумает.

— Да нет же! Поехали пока…

— Ну что он ночью сделает? Отнесет Сергея в детский дом и оставит в бейбибоксе? Найдет ребенку новую маму? Пригласит к себе Киру и устроит с ней жаркую ночь? Ну? Ты выдумщица и у тебя пюре в голове! Спи давай, не трепи мне нервы! Я вам и так создала все условия!

— Зачем вам это? — тихо спросила Мотя. — Зачем вам я?..

Валерия Сергеевна немного помолчала, потом снова сняла маску.

— Он на тебя очень странно смотрит. Ты этого, наверное, даже не видишь, тебе своя любовная горячка, да еще с материнским инстинктом, глаза закрывает, но он явно что-то в тебе нашел. Он же псих, самый настоящий. Вечно у него работа, какие-то изобретения, все по полочкам. То он постигал чужие культуры, то разрабатывал какие-то там железяки, потом бизнес и он окунулся в него, а вот семья ему не была нужна. Он всегда для меня был каким-то…

— Безликим, — шепнула Мотя.

— Ну в чем-то ты права.

И Валерия Сергеевна натянула маску на лицо, как ни в чем не бывало. Ей явно было далеко до переживаний и нервов, она-то ничего не теряла и вела себя как истинная мать.

Маме виднее, маме не страшно, а у ребенка быть может мир рушится. Мама знает, что зуб долго болеть не будет, а ребенок думает, что это навсегда. Мама уходит в магазин, на час или два, а ребенок в ужасе, что его бросили на вечность. Мама не убьет придя с родительского собрания, тогда отчего так страшно, что поседеть можно?

Вот и теперь… мама знала лучше.

А Моте не спалось. Она не могла найти себе места, и с одной стороны и правда надеялась, что завтра все станет как прежде, а с другой не могла взять в толк, почему сердце так мается и не дает уснуть.

— Ну невозможно же! — прошептала она себе, глядя в отражение в ванной. Мысль пойти и умыться, казалась очень умной. Но увы, не помогло.

— Может позвонить?.. Он может не знает…

— Мотя! — в дверях показалась Соня.

В безразмерной футболке, с синяками под глазами и молокоотсосом в руке.

— А-а?.. Мешаю?

— Нет. Пошли кофе пить.

* * *

— Ну? Чего бродишь?

— Не знаю. Так все глупо. Хочу, чтобы все поскорее закончилось.

— Ты иногда ведешь себя, как ребенок, — вздохнула Соня, и Мотя уже приготовилась броситься в атаку. — А иногда наоборот, мне кажется, что ты очень сильно изменилась…

— Правда?

— Ага, — Соня стала греть руки о горячую кружку.

Они сидели на балконе и смотрели, как на горизонте по капельке набирается алый, чтобы вырасти в рассвет. Спать уже не хотелось, обе думали о своем и ждали утра. И пили никакой не кофе, а глинтвейн. На вопрос Моти: «А как?», Соня продемонстрировала запасы сцеженного молока и лукаво подмигнула.

Ну что? Почему бы и не вино под утро?

— Ты правда готова к ребенку?

— Я не знаю, — Мотя пожала плечами. — Я не думала такими категориями. Ну типа… ты себя помнишь? Тебя часто спрашивали готова ли ты?

— Постоянно.

— И как на этот вопрос ответить?

— Никак.

— У меня нет мыслей, что кто-то готов больше, чем я.

— А тебя не обижает, что он обиделся и всех нафиг из дома выставил?

Не в бровь, а в глаз.

Мотя задумалась.

Он видите ли выгнал. Его видите ли предали.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍ — Слушай… — Мотя поморщилась. — Вот правда… А я же перед этим ему призналась!

— В чем?

— Да во всем. Сказала… что я его завоюю! И что мне пофиг, и что он будет моим, потому что я так хочу.

— Фига… — протянула Соня, сделала большой глоток вина и зажмурилась, а потом икнула. — Ты отчаянная. Я бы так в жизни не сказала…

— Я… наверное, не умею слышать «нет»?

— Ты никогда не умела… Но разве это плохо? Иногда мне тоже хочется быть отчаянной. Ругаться с заведующими поликлиники, воровать детей… признаваться в любви.

— Кому? — вытаращилась Мотя.

— Ну да хотя бы человеку, которому я в ЗАГСе сказала: «да».

— Ты что… не признавалась?..

— Ну без особой романтики знаешь ли. Я скорее соберу манатки и молча уйду. Воробей птица гордая, или как-то так…

— Кажется… королек птичка певчая, — вяло пробормотала Мотя. Ее язык не слушался из-за пряного глинтвейна. — Ты споила меня, шельма?

— Я даровала тебе сыворотку правды и напиток живой см-смелости, — хихикнула Соня. — Лева-а… мне скажет парочку неприятных вещей утром… когда поймет, что я не проснулась. И не проснусь. До обеда. Имею право!

— Тебе это нравится, только честно?

— Очень. Дети — это круто. Хочу еще пять.

— Врешь?

— Безбожно вру! Роды — отстой. Ну что? Готова ехать и петь своему мужичку серенады?

— Чего? — расхохоталась Мотя.

— Что? На каком он там этаже живет?

— На о-очень высоком…

— Беда-печаль… вызывай такси!

Сорок четвертая. Серенаду надо?

Роман проснулся не от криков или кряхтения. Серега мирно спал рядом с ним, нагло оккупировав большую часть двуспальной кровати. Он лежал звездой, с довольным лицом, и его совершенно не беспокоило, что где-то на первом этаже квартиры, что-то издает невозможный шум.

— Тш… — прошептал Роман и прежде, чем выйти из спальни, задержал взгляд на щекастой мордашке.

Все-таки это пухлое существо знатно прочистило мозги не только Моте, которая пошла во все тяжкие, но и Роман не мог с собой теперь ничего поделать.

Человеку чуть больше месяца, а он сам себе родителей нашел! Далеко пойдет.

Роман вышел из спальни и приготовился орать, перегнувшись через перила, но так и замер. Мотя стояла посреди холла, крутила на пальце ключи, которые почти наверняка у кого-то стащила. Хотя…

В направлении выхода спешно смывалась, хорошо знакомая тучная фигура Олега.

— Мотя?..

— Я нашла… Олега! — пробормотала она.

Роман посмотрел время, пять утра.

— Я нашла его через инсту… — ее предавал голос, но виновато было явно не волнение, а что-то похожее на алкоголь. — Я нашла инсту Киры… вернее, она сама на меня подписалась. Потом нашла по лайкам Нину, потом я нашла… Олега, кстати они почти наверняка мутят и не спорь со мной, потом я ему написала. Он не ответил. Тогда я стала искать, как ему позвонить… короче! Я тут! — она подняла над головой руки, демонстрируя себя. И при том, что Роман и рта раскрыть толком не успел, решила его предупредить:

— Мол-чи! Даже не начинай! И не спускайся!

Роман нахмурился, покачал головой, но увы. Мотя даже ногой топнула.

— Соня! — велела она. — Сделай приглушенный свет!

— Делаю приглушенный свет, — ответила Соня-Умный Дом.

— А можно фонарики?

— Включить гирлянду?

— Давай!

На одной из стен действительно висела гирлянда-шторка, недоработанная идея, которую Роман так и не протестировал.

Мотя стала вертеться, чтобы рассмотреть чудо техники и кивнула, оценив.

— Прикольно…

В свете гирлянды и уже совсем не романтического рассвета, она казалась куском сна. Такая белокурая феечка дебоша, которая приходит и все переворачивает с ног на голову.

— Рома! — он прокашлялся, в очередной раз неадекватно дернувшись на этот голос и собственное имя. — Я буду тебе петь серенаду под балконом!

— Чего?

— Ничего! Вас не дождешься, мужиков! — она кивнула. — А я тебе говорила… ты от меня, — ткнула в него пальцем. — Никуда не денешься! И только не говори, что не скучал, я… знаю тебя! Ясно?

— Знаешь…

— Мол-чи! Иначе мы с тобой каши не сварим!

Она хитро улыбнулась, и Роман не смог не улыбнуться в ответ. Сумасшедшая, самоуверенная, наглая девчонка, которая решила, что все сама может сделать и разрешения на вторжение не спросила.

Он кивнул, спустился на три ступеньки и сел, чтобы удобнее было слушать пьяную серенаду.

И ведь самое безумное, что с утра ей не будет стыдно.

И… Константин берет гитару…

Мотя и правда достала гитару, выкрашенную в ужасный розовый цвет, с кучей каких-то наклеек. Ну просто девочка-рок.

We'd be so less fragile

If we're made from metal

And our hearts from iron

And our minds from steel

And if we built an army

Full of tender bodies

Could we love each other?

Would we stop to feel?

В ее песне не было ни смысла, ни надрыва. Роман ждал, что это будет какая-то баллада-признание или вроде того. Или старый красивый романс. Или что-то вроде милой колыбельной, которая по сути оказалась вообще никакой не колыбельной, а арией из мюзикла «Норд-Ост». Но Мотя пела странную, медленную песню, без завываний и сложных нот. Просто строчки, и даже перевод их был не нужен.

Мотя улыбалась, пока пела, и не смотрела на свою гитару, да и на Романа не смотрела. Она трогательно отводила взгляд, а потом и вовсе закрыла глаза.

И Роман закрыл.

Чтобы набраться сил и признать уже, что никуда ему от нее, кажется, не деться.

Уже с минуту, как повисла тишина.

Рассвет разлился синим туманом по комнате, Соня включила какой-то плей-лист по просьбе Моти, а та прошла к лестнице, поднялась и упала на ступеньку рядом с Романом.

Гитара осталась на полу.

Пальцы соприкоснулись, переплелись.

Макушки столкнулись.

— Ты пьяна?

— Очень. Всю дорогу в машине Олега пила глинтвейн из термокружки… И выбирала песню. Потом психанула и выбрала эту.

— Хорошая.

— Обычная.

— У тебя обычного не бывает. В тебе все… необычное.

— А ты сухарь. Безликий, — фыркнула Мотя.

— И это твое признание? — он повернулся к ней и легко поцеловал в макушку.

— А с чего ты взял, что я за этим пришла? Я пришла… я тебя ругать пришла. И спеть серенаду. И серенаду я допела.

Она тоже развернулась и ударила себя по коленям.

— Я вообще тебя не знаю… Я вся на ладони, а ты сухарь! Ужасный… Прям ужасный!

— Тогда зачем я тебе?

— Из вредности.

— Ну хоть так… Что еще?

— Ты… выгнал меня! Не разобравшись! Так не пойдет, парень. Я сначала подумала, что это логично, а теперь… это нифига не логично! Ты обалдел? Что за игры? Предали его, ага, щас! Прям какой лакомый кусочек, зла не хватает! Да кому ты, кроме мамки своей, нужен? — она фыркнула, а потом сама захохотала. — Ну и меня. Но это уже другая история.

— Что-то еще? — в очередной раз восхищенный и сраженный, спросил Роман.

— Мне просто нравится, что я нравлюсь тебе… Как будто мне кажется, что я такая одна для тебя. Это нормальная тема?

— Ненормальная, продолжай.

— Ты говоришь всякие неприятные вещи.

— Да что ты?

— И это меня не ранит, а заставляет злиться… А это разные вещи, между прочим!

— Ага. И что?

— И мне нравится, что у нас есть Серега… Никогда не думала, что смогу испытывать нежные чувства к тому, что… с кем-то что-то делю. Он же в какой-то степени наш? Это же не обсуждается?

— А ты как думаешь?

— Думаю, что… у тебя выбора нет. Мы тебе нужны! Ты без нас зачахнешь, как фикус без воды.

— А раньше как жил?

— По-дурацки, — решительно заявила она и улыбнулась. — Мне, в конце концов, потребовалось всего три дня, верно?..

— На что?

— Чтобы ты сейчас так на меня смотрел…

Она говорила честно. Она видела в его взгляде столько, что не поверила бы теперь ни единому слову.

А еще она его стала лучше видеть. Безликое лицо, не имеющее до этого никаких определенных черт, вдруг стало обретать черты, краски, текстуру, как оцветненная фотография.

Как выкрученная на максимум яркость кадра.

Стали видны его глаза, не просто хитрые и живые, не просто какого-то цвета… Мотя увидела их уникальный рисунок, увидела, как они излучают нечто непередаваемо нежное.

Мотя увидела линию его скул, его носа и губ. То, что раньше было просто лицом, никак не связанным с чем-то откликающимся в глубине души.

Мотя будто открыла глаза.

И мужчина с заднего сиденья машины, который шутки шутил, вдруг однозначно стал ее Романом.

— Просто… у кого-то все начинается с первого свидания… а у нас все началось с первого ребенка?

— Вот как, и чего ты хочешь?

— Чтобы ты перестал ломать мои пальцы, — он нахмурился, а потом отпустил Мотину руку. — И чтобы мы с тобой… пошли спать. Я трезвею и вот-вот будет похмелье.

— Мотя…

— Да-да. Ты меня выгнал, потому что я тебя обманула. Я в курсе. Утром отчитаешь, ты же не дурак совсем думать, что я что-то там для чего-то выдумала. Давай эта история будет без этих всех страданий. И мать твоя домой завтра утром поедет, я ей уже сказала.

— Ты…самоуверенная…

— Ты сам ее выгнал, — возразила Мотя. — Все не зря!

Мотя встала и пошла наверх, молча. А потом вернулась и сообщила Роме, что в его кровати лежит какой-то мальчишка.

Сорок пятая. Обидчивые люди

Целью поездки являлась панельная многоэтажка. С парковками все было плохо, а подъезды почему-то нумеровались задом наперед.

— Они никогда не хотели переехать?

— Они хотят дом за городом, — улыбнулась Мотя. — Ну что? Мальчика с собой берем или тут оставим?

— Да, не стоит шокировать людей так сразу. Мам, пап, это Рома — мой муж. А это Сережа — мой сын. Ему четыре месяца.

Сережа резко открыл глаза, будто только притворялся спящим и грозно нахмурился.

— Ой, какой обидчивый, да мы пошутили, — фыркнула Мотя, скорчила рожу и злобное лицо смягчилось. Появилась широченная улыбка, и даже показались два многострадальных ранних зуба.

— Ну что? Ни пуха… — Рома вышел из машины и стал доставать переноску с Серегой, пока Мотя собиралась с силами.

Она неприлично долго затянула со знакомством, но не так-то просто признаться в такой тайне, даже если ты распоследняя болтушка! Маме она сказала, что «приедет не одна» и мама решила, что с женихом. Ха! Жених… Ну как бы… Мотя уже два месяца, как носила фамилию Ленская. Очень неловко, но увы.

— Они меня пришибут.

— Расскажи мне о них, быстро!

— Ну… папа — патриот. Мама… язва.

— Мамы бывают язвами?

— Блин, может не пойдем?

— Почему?

— Нам там не понравится!

— Понравится.

— Нет.

— Да.

— Тебя обидят.

— Ничего страшного.

— Может, лучше в кафе пообедаем, пока не поздно?

— Нет. Идем знакомиться.

— Ну почему?

— Потому что мы это уже сто раз обсуждали!

Мотя зажмурилась, перевела дух и достала ключи от квартиры.

Панелька была самой обыкновенной, дряхлой и очень провинциальной. Вот прямо со всеми радостями жизни, вроде окрашеных покрышек в полисадничке и вонючим подъездом, где кто-то опять жег пенопласт.

— Что это?..

— Мальчишки балуются, — перебила Мотя и быстро пошла к древнему лифту.

Он скрипуче открыл дверь, и потом так же скрипуче ее закрыл, так и не впустив пассажиров.

— Сломан! — гаркнул голос старушки, которую нигде не было видно.

Мотя же повернулась к двери одного из тамбуров и ответила:

— Спасибо, Ольга Романовна.

— Могла бы и спасибо сказать! — снова гаркнул «голос из небытия».

— Ну… пошли пешком.

— Нужно срочно покупать твоим родителям дом! Готов поучаствовать! Куплю их квартиру за любые деньги, которых хватит на коттедж.

— Ага… конечно. И что ты там сделаешь? Притон откроешь?

— Хорошая мысль, — хохотнул Роман готовясь к худшему.

Он не знал, чего ждать от новых родственников. Он вообще слабо представлял, какие они — люди воспитавшие Мотю. Его самого растили в большом красивом доме, отправляли на все подряд кружки и строго спрашивали: «как успехи?». Мотя же рассказывала, что никогда даже не показывала дневник, что на кружки ходила «по желанию» и часто желания менялись, и что, в целом, детство считает счастливейшим из возможных.

Все это никак не срасталось с этой многоэтажкой, от которой веяло тоской и безысходностью. Они поднялись на седьмой этаж с языками на плечах.

Мотя толкнула рассохшуюся дверь тамбура, а потом остановилась перед квартирной. И замерла с рукой над кнопкой звонка.

— Ну?..

— Если испугаешься — беги!

Но на звонок Мотя так и не нажала. Дверь распахнулась, в тамбур вылетел мужчина в пальто и с криком:

— Школота с «ласточки» диски снимает!

Кинулся к лифту.

— Не работает! — еле успела подсказать Мотя, мужчина кивнул и сменил траекторию движения.

— Ласточка?..

— Его «Нива»…

— Может помочь?

— Не стоит, он с этой школотой «в отношениях». Они уже лет десять, как не школьники. Старая история.

— Ну здрасьте!

И в дверях показалось она!

Неожиданно, но мать Моти! Очень молодая, с длинными рыжими волосами, в черном вечернем платье в пол, с макияжем. Она не смотрелась неуместно, скорее просто впечатляюще.

И комната была ей под стать. В широком коридоре всюду висели какие-то рамки, фотографии на прищепках, выставка шляп и странных очков.

В квартире пахло духами и курицей, которая видимо была на ужин. А еще следом за женщиной выполз круглоголовый младенец, который при виде гостей громко завизжал от восторга.

— А ты чего выполз? — женщина подобрала с пола младенца, а потом уставилась на того, что лежал в автолюльке. — Это что?

— Мам, — Мотя перевела дух.

— Что? Ты украла ребенка и принесла его мне? — холодно поинтересовалась женщина.

Младенец на ее руках извивался, пытаясь вырваться. А еще упорно тянулся к длинным сверкающим сережкам мамы.

— Ну, в общем, да. Только не тебе, а себе. А так да…

— Что «да»?

— Украла.

Женщина-мать захохотала. Она делала это долго, звонко и от души. Младенец на ее руках вздрогнул, а потом тоже звонко захохотал. Через какое-то время младенец испугался и начал плакать, а следом за ним плакать начала и сама женщина.

— Ма… — Мотя сделала к ней шаг, но та покачала головой и отступила.

— Секунду… подожди…

Она стала часто дышать, попутно успокаивая рыдающего навзрыд младенца.

— Блин… секунду…

И она ушла, а Мотя, Рома и Сережа остались в коридоре.

— Это нормально? — спросил Рома.

— Абсолютно. Сейчас папа спасет «ласточку» и все пойдет по второму кругу.

— Я и не думал, что…

— А я говорила!

Послышались шаги и в коридоре снова появилась мама.

— А это кто? — она ткнула пальцем в Рому.

— Мой… муж.

— Ха… ха…

И снова смех, переходящий в слезы.

— Я с ума сошла! — воскликнула женщина-мать и опять скрылась.

— Ладно… пошли, — Мотя стала разуваться и наклонилась к Сереге, который с интересом смотрел по сторонам.

Они всей троицей даже дошли до кухни, когда входная дверь открылась и на пороге показался папа.

Долговязый, в очках, с гладко выбритым лицом и с очень густыми темными волосами, он казался совершенно классическим ботаником, непонятно как появившимся в жизни шикарной рыжеволосой женщины.

— Я вот не понимаю… — произнес он. — Я прошел мимо… и мне на секунду показалось, что вы вошли с ребенком. Но мой младший ребенок дома. Кого вы принесли?

— А Матрена ребенка украла! — заявила, как ни в чем не бывало, мама, выглянувшая в коридор из спальни, а потом захлопнула за собой дверь, и повисла звенящая тишина.

Было слышно, как нервно сглотнул Рома, как тяжко вздохнул Серега и как медленно начала седеть Мотя.

— Ну вы… — хотел ругнуться, но не нашел слова папа.

— Согласна! — это мама опять выглянула и опять захлопнула дверь.

— Я… мы…

— Наказана! — строго заявил папа, видимо, не найдя что еще заявить.

Ткнул в Мотю пальцем, пошарил по карманам, достал сигареты и потопал в сторону балкона.

— Я с тобой! — вылетела из комнаты мама, вручила Роме своего младенца, хмуро зыркнула на Мотю и присоединилась к папе.

— Они тебя наказали?..

— Они… немного обидчивые.

Сорок шестая. Знакомство с родителями

— Иван Сергеевич… Алина Сергеевна, — начал Рома. — Очень рад.

— М-м, — протянула Алина Сергеевна. — Мы тоже.

— А это… — начал Рома.

— Наш сын, Гордей.

— Ты не говорила, что у тебя есть брат, — обернулся к Моте Рома, а она даже ответить не успела.

— А вы нам не говорили, что у вас есть ребенок, и ничего. Терпим, — улыбнулась Алина Сергеевна и ее улыбка стала еще более хищной.

— Ну, ма-ам! — протянула Мотя.

— Ну, до-очь, — протянула мама. — И что? Свадьба была?

— Была.

— И платье было?

— Было, — сквозь зубы ответила Мотя, припоминая свой наряд.

Она выходила замуж в простеньком белом платье. И на церемонии они были втроем, по очереди держа на руках Серегу.

Этот тип совсем уже оформился в маленького человека и перестал походить на злую картошку. Появилась шея, даже какое-то подобие улыбки обозначилось, и на свадебной фотографии. Одной единственной, сделанной на телефон, этот человек изобразил очаровательную кривую ухмылку под стать счастливому папаше.

— М-м… — протянула Алина Сергеевна и скорчила гримасу.

— Ну, ма-ам!

— Ну, до-очь! — снова протянула она и фыркнула. — Паразитка!

— Ну, ма-ам!

— Ну, дочь! Даже слышать ничего не хочу. Ешь курицу.

Она пододвинула к Моте тарелку, а сама пристально посмотрела на Серегу. Он пристально уставился в ответ.

— Ладно, давай его сюда. Он не виноват, что ему в родители достались такие поганцы!

Серега переехал «бабушке» на руки и она даже сменила гнев на милость.

— А ты смешной… Тебе сколько? Пять?.. ну ты милота какая! Так, а бабушка-соперница у меня есть?

— Есть! — хором ответили Рома и Мотя, а Алина Сергеевна нахмурилась.

— Так! И кто она? Она молодая? Выглядит лучше меня?

— Нет! — так же хором ответили молодые родители, а молодая бабушка вздернула бровь.

— За шестьдесят! — кивнул Рома.

— Выглядит на шестьдесят один! — кивнула Мотя.

— Не работает. На пенсии!

— На свадьбе ее тоже не было.

— Постоянно лезет в нашу жизнь!

— Звонит все время и…

— Так она в курсе? — Алина Сергеевна покачала головой. — Предатели. А я чем хуже? Ладно. Я хочу знать все сплетни. Откуда это у вас. Кто его мать. И как оно к вам попало. И мне нужна фоточка, быстро, пока свет хороший. Оба! Шнелле!

Рома и Мотя вскочили на ноги и бросились помогать решительно настроенной маме.

Жизнь, вроде, налаживалась.

* * *

— Они поймут? — спросил Рома у лифта.

— Да, конечно, — она покачала головой и нахмурилась. — Понимаешь… Они простые. Выглядят очень странно, но это не так. Мама простая училка, она так себя называет: училка, преподка. Ей просто нравится быть до безумия яркой. А папа — программист. Не современный и богатый, а вот из тех старых программистов, которые в компьютерных клубах работали. Они сейчас все между собой обсудят и я тебя уверяю… завтра уже будут у нас с тортиком. Мама слишком любит странные истории и разъезжать по гостям!

— Они милые. И ваша квартира очень уютная.

— Ты думал там героиновый притон?

— Честно? Примерно!

Оба засмеялись, и Серега тут же открыл рот.

Он не умел хохотать, как Гордей или Гриша, но искренне пытался.

Серега за эти несколько месяцев определился, кто он по жизни.

Валенок! Вот именно простой русский валенок с простым русским именем. Все эти Гордеи и Григории — это что-то сложное и умное, а вот Серега — он Серега. Мужик! Настоящий.

Серега не претендовал на «самого красивого» ребенка. И не собирался становиться «Самым умным». Не радовал переворотами, ползаньем, попытками сесть. Хорошо питался и уверенно набирал в весе. Заслуживал похвалу от педиатра на участке и достойно выдерживал все прогулки с суровым уверенным лицом.

Надо гулять? Будем гулять! Только бутылку мне и подбородки поудобнее разложите по плечам, а то у меня их три — сам не справлюсь.

Серега — скала! Гарант!

А все эти Гриши и Гордеи так, карапузы.

И, выйдя от родителей, Мотя страшно гордилась своим ребенком, а Роман страшно гордился своей семьей.

— Ну что? Легче стало?

— Стало…

— Теперь к моим?

— Я не уверена, что… Валерия Сергеевна звала? — Мотя закусила с обратной стороны щеку и зависла, будто процесс установки автолюльки на заднее сиденье был страшно интересным.

— Ну она всегда зовет, ты же знаешь. Только нам нужно ей признаться, что мы без ее ведома поженились, а так ничего.

— Страшно мне… может один стресс в день, а?

— Поехали уже! Давай разом все решим и больше не будем вату катать.

— Ладно. Поехали, — вздохнула Мотя. — И больше их никто не видел живыми…

Эпилог. Эпилог. Эпилог

Ты появилась в моей жизни, как настоящий ураган. Солнечная и всегда счастливая. Ты никогда не видела ничего негативного даже там, где любой бы бился головой об стену, не сдерживая слез. Ты всегда умела веселиться.

Ты принесла в мою жизнь любовь.

Ты принесла в мою жизнь (зачем-то, никто не просил!) ребенка.

Ты стала той, кто полностью изменил мою жизнь.

Вывернула наизнанку. Заставила ломаться, заставила хотеть других вещей.

Доказала, что любовь существует и любят ни за что-то, ни «почему-то», а просто так. От большого желания.

Ты доказала, что никакая ответственность не страшна, любая ноша по плечу и по силам.

Любовь к тебе стала большим открытием. Любовь к Сереге — большим подарком.

Ты свела с ума мою семью, свою семью. Создала нашу семью.

Пришла и сказала: хочу быть с тобой! Ты тоже хочешь, не выделывайся! И я подчинился. В жизни никогда ни о чем таком не думал, а вдруг оказалось, что это так просто.

— Эй! — крик прямо в ухо. — Э-эй!

— Что?

— ЭЙ!

— Да что, блин!

— Пошли!

— Нет.

— Пошли!

— Нет!

— Р-Р-Р-Р!

— Р-р-р!

— Твою мать! Мотя, за что тебя мне послали!? Что я такого страшного совершил! — рык разносится по пляжу, так что даже не понимающие по-русски турки, оборачиваются.

— Ну пошли-и! — воет она. — Мы хотим фрэш, но не хотим од…

— Я. Останусь. Сторожить. Вещи! Мы не потащим все вещи…

— ПОШЛИ! — она злая, грозная и невыносимая.

Топает ногой и подбоченивается.

Мотя стоит напротив огромного жаркого солнца, уже закатно-печального. Ее светлые, выгоревшие кудри подсвечены так, будто вокруг головы нимб. Лучи обнимают ноги и тонкую талию. Линию рук.

— Ты почему такая невозможная?

— Потому что другой быть не могло, — шепчет она, склоняется над шезлонгом и целует меня в лоб, на секунду задержавшись.

Лоб соленый от моря, а ее губы прохладные от ледяного коктейля. Она что-то ждет, думает. Может решила, что можно остаться?

— Пошли, — шепчет очень тихо и интимно. Будто зовет в спальню, а не в бар.

— Ты не отстанешь?

— Не-а, — коварная улыбка на губах, красноречивее любых слов.

Я на секунду задумываюсь, склоняю голову на бок. Выжидаю.

— Да пофиг! Хоть до ночи колупай!

Она рычит от бессилия, топает и из-под пятки вылетает песок.

— Ну почему ты такой… сухарь, — пихает меня в бок. — Почему такой невыносимый, — пихает в другой бок. — Почему такой невозможный!

— Потому что… — я хватаю ее за талию и опрокидываю на себя. — Потому что другого и быть не могло. Сама же знаешь!

— Не знаю…

Она устраивается у меня на плече и стихает.

Именно так порой поступают дети, когда устают беситься. Только что носился, орал дурниной и таскал кошку-ветерана за хвост, а теперь прижался к боку и спит.

Мотя такая же. Она становится похожа на детей и потому они особенно сильно ее любят.

— Что, мать, устала?

— Очень. Знаешь, я же сейчас пришлю их и они тебя заставят… — тихо говорит она, своим бархатным голосом и внутри все сводит от сладкой щекотки.

Это похоже на полчище раков, которые где-то в желудке шевелят длинными усами.

— Да что ты, — мне смешно, но я знаю, что это так.

Ей нужно только свистнуть и тут будет вся орава сумасшедших детей, которые выжмут из меня последние силы держаться за свой шезлонг.

И самое страшное, что сама Мотя никуда не пойдет. Ляжет, возьмет мой коктейль и с коварной улыбкой устроится поудобнее, вытянув ноги.

— Раз…

— Не боюсь тебя.

— Два…

— Ни капельки.

— Три!

— Н…

— ДЕТИ! — ее голос звонкий и сильный, его можно услышать даже в соседнем городе не то, йчто у кромки воды, в паре метров от нас.

Дети бегут с визгом и ором. Всей толпой из неполных четырех человек.

Неполных за счет толстоногой карапузины Нины, которая так отчаянно пытается угнаться за братьями, что валится в песок и поднимает голову, уже вся в слезах.

— О-о… катастрофа… — шепчет Мотя, но с места не двигается.

Серега — красавчик. Он останавливается и бежит за Ниной. Поднимает ее, жалеет, натягивает на макушку панамку.

Он настоящий старший брат, который может подставить плечо. Не такой бандит, как другие. И Нину бережет.

Она появилась у нас полгода назад. Семимесячная худышка. Такая, что ребра можно пересчитать. За шесть месяцев научилась всему, в чем отставала, обзавелась складочками на руках и ногах, двумя подбородками, и неизменными бантиками. Волосы были под мальчика, когда мы ее забрали, а теперь имеются два очаровательных завитка темно-каштановых волос.

Я помню, как Мотя ее принесла, завернутую в одеяло.

— Опять? — это был первый вопрос и задал его не я. Серега, восьмилетний взрослый школьник, стоял подбоченясь посреди коридора и хмурился. Как обычно. — На этот раз хоть девчонка?

— Девчонка, — улыбнулась Мотя и откинула одеяло.

На нас смотрели два больших синих глаза, перепуганных, но оттого еще более огромных. Я даже не помню лица, такое оно было худое и изможденное. Насколько это возможно для малышки семи месяцев.

— Ладно. Она может спать в моей комнате, — сказал Серега и мы переглянулись.

Это было… странно, но внутри в тот момент что-то переворачивалось. Мы воспитали такого крутого парня, что не находили слов, как описать, насколько он хорош.

Весь такой серьезный, вечно понтуется и кичится своей строгостью и смелостью, а сам приходит к нам по ночам, и укрывает наши ноги одеялом, чтобы не мерзли.

Он ложится с нами, чтобы обнимать, а не чтобы мы его обнимали.

Дети бросаются на меня всей четверкой и вопят что-то про мороженщика, который сейчас уедет.

— Окей! Есть план, — объявляю я и все стихают. — Это… — я достаю бумажник. — На мороженое. Серега, ты — за главного.

— Как обы-ычно! — воет Лев.

Ему пять и он не понимает, почему он все растет и растет, а до сих пор не стал старше Сереги.

У Льва густющая черная грива, такие кудри, что каждый вечер Мотя тратит четверть часа, чтобы вычесать из них песок и листья. Лев меньше всего похож на нас, и больше всего похож на Маугли. Иногда кажется, что он соберет вещи и пойдет радовать своей солнечной заразительной улыбкой кого-то еще. Он слишком нереальный.

Мотя иногда плачет, когда смотрит на него, спящего. Она тоже чувствует, что нам не могло так повезти. И мы даже знаем, что его биологическая мама уже пытается найти подход к нашим адвокатам. Мы не знаем, как это решить. Лев с нами четыре года из пяти, что прожил на свете. И прощаться никто не хочет.

Лев спит исключительно на балконе, даже если его уложить в кровать. Игнорирует тот факт, что у него есть собственная комната, и заявляет, что ему много не надо. При этом по всей квартире его вещи, он захватил нас, как очень хитрый цыганский табор, пролез всюду, заполнил все пространство, как вода. Лев, как маленький дерзкий зверек. Он всех учит и злится, если сам чего-то не знает.

— А мне майозено мозно? — очень тихо и очень скромно интересуется у нас Глеб, и трогает меня за руку.

Не могу сказать, что испытываю что-то иное по отношению к нему. Не могу сказать, что люблю его больше других.

Но когда он смотрит на меня нереальными глазами, точь-в-точь повторяющими Мотины, у меня сердце пропускает удар.

Глеб милый. И маленький. И попал в наш дом в возрасте трех дней от роду. С желтухой. Коликами. Младенческими прыщами.

Глеб еще не понимает, почему Нина появилась такой взрослой. Не понимает, почему все его братья такие разные. И его единственного не предавал самый близкий человек — мама. Он пошел в одну бабушку волосами, в другую немного смуглой кожей.

— Можно, — Мотя ерошит ему волосы и целует макушку.

И тут же приходится целовать всех.

Парни убегают, а Нина остается и лезет ко мне на колени.

Она молча падает мне на грудь и прижимается щекой.

— Да-а, мороженое не так заманчиво, как папа, — хохочет Мотя и ложится рядом с ней.

Они смотрят друг другу в глаза, Нина медленно моргает. Раз-другой-третий, а потом засыпает.

— Она такая милая, — шепчет Мотя. — Девочки какие-то особенные, да?

— Да… Хочешь еще девочек? — я смеюсь, но вообще-то прекрасно знаю, что Мотя больше не принесет в дом никого. Разве что свою собственную девочку родит. Она всегда хотела снова через это пройти.

Но только сама. Она обещала это себе, когда удочеряла Нину.

Подошла и сказала: «Я больше не смогу. Это последняя. Иначе меня уже не остановить. Ты когда-то говорил, что всех жалко… и про розовые очки. Помнишь? Так вот, мне реально всех жалко и я всех не спасу. Давай на этом остановимся? Этих бы воспитать!»

Я согласился и, наверное, Моте верю. Она фанатка этих ребят. Еще одного ей не потянуть морально. Слишком трудно и горько даются дети, которых нужно сначала спасти.

Нина стонет во сне и Мотя укрывает ее своей рубашкой от ветра.

— Мне нравится, — говорю вслух и сам удивляюсь.

— Что?

— Да все это. Оглянуться не успел, а у меня уже куча детей. Это странно. И неожиданно! Но… мне нравится.

— Да что ты? Какое своевременное признание! Надо было мне еще парочку родить, чтобы ты очнулся, когда их будет шесть или семь!

— Ты меня на слабо берешь? Поспорить хочешь?

— Не веришь?

— Да уж, как тебе не верить. Ты же сумасшедшая!

— Нет!

— Да. Так и есть!

Мы препираемся, пока солнце не сядет, а дети не объедятся мороженым.

Мы препираемся уже восемь лет. Немалый срок!

Мы препираемся уже в присутствии четырех детей и это уморительно. До сих пор.

Наверное, не так я себе представлял свою жизнь восемь лет назад.

Но пожалуй, так я ее себе представляю сейчас, когда смотрю в будущее.

Конец

Content

Ксюша Левина
Неожиданно мать!

Нулевая

Первая. О тайнах детского голода

Вторая. Еще немного о тайнах детских организмов

Третья. О шантаже

Четвертая. Драматичная

Пятая. О робкой надежде

Шестая. Два плюс один

Седьмая. Проваленный квест!

Восьмая. Жилищно-коммунальная!

Девятая. Космических размеров дом

Десятая. Про чайник, плиту и Матренины золотые руки

Одиннадцатая. С добрым утром!

Двенадцатая. Вольная для крестьянки

Тринадцатая. Сериал из нулевых

Четырнадцатая. Пожалуйста и нет

Пятнадцатая. Да сколько можно?

Шестнадцатая. Горемать

Семнадцатая. Хитрюга-варюга

Восемнадцатая. Только между нами. Начало

Девятнадцатая. Обнаженные люди

Двадцатая. Заразная

Двадцать первая. Бабуля-красотуля

Двадцать вторая. Уговор дороже денег

Двадцать третья. Сплетничья

Двадцать четвертая. Милая зараза

Двадцать пятая. Серьезная

Двадцать шестая. Сонная

Двадцать седьмая. Яйца имени Бенедикта Скрэмбла

Двадцать восьмая. День второй

Двадцать девятая. Про турпоходы

Тридцатая. Ночи в огромной кровати

Тридцать первая… провокационная…

Тридцать вторая. Треш и садомия

Тридцать третья. Волнительная

Тридцать четвертая. Болтовня на балкончике… раз

Тридцать пятая. Щекотать нервы

Тридцать шестая. Неожиданно, мать!

Тридцать седьмая. Последняя попытка

Тридцать восьмая. Вмешательство в личную жизнь

Тридцать девятая. Приятного аппетита

Сороковая. Искренний порыв

Сорок первая. Страсти-мордасти!

Сорок вторая. А что ты сделала, чтобы он тебя полюбил?

Сорок третья. Воробей птичка певчая

Сорок четвертая. Серенаду надо?

Сорок пятая. Обидчивые люди

Сорок шестая. Знакомство с родителями

Эпилог. Эпилог. Эпилог