Заслужить смерть

Ольга Булгакова

ГЛАВА 1

В коридоре послышались шаги, я насторожилась, подняла голову. Надеюсь, хоть в этот раз не пройдут мимо. Сколько можно издеваться? Третьи сутки на одной воде держат.

Хвала Ему, остановились у двери! Лязгнул замок, петли скрипнули. Я втянула носом воздух. Да, мясо есть! Запах усилил голод, в голове помутилось от слабости.

— Ну что, ты поняла свою ошибку? — на губах Фейольда презрительная усмешка, в голубых глазах торжество.

Я кивнула. Моя главная ошибка в том, что я приехала в эту страну. О том, что мне вменяли в вину эти люди, я даже не задумывалась. Высокий черноволосый мужчина мерзко осклабился. Маг и за год не простил мне то заклинание наготы, но ни на что серьезней у меня сил уже не оставалось, а так я хоть выиграла себе минуту. Ее не хватило, чтобы сбежать, арбалетный болт оказался проворней.

Коренастый Ниск, охранник и по совместительству мой тюремщик, поставил миску с едой у самого порога, подхалимски придвинул магу стул.

— Оставь нас, — приказал Фейольд и, подчеркивая, что простоватый Ниск не в состоянии ничего сделать правильно, взялся за спинку и передвинул стул.

Здоровяк, всегда заискивающий перед магом, виновато улыбнулся, вышел, закрыл дверь. Сразу стало сумрачней — в запыленное окошко подвала проникало мало света.

Фейольд сел, вальяжно закинул ногу на ногу, стряхнул несуществующую пылинку с расшитого черным по черному жилета, поправил манжету белой блузы с широкими рукавами. Да знаю я, что ты себя любишь и холишь, знаю! И что сапоги у тебя новые, я тоже прекрасно знаю. Слышу, как правый чуть поскрипывает. Говори уже, зачем пришел, и дай поесть!

— Старум тобой недоволен, — сообщил маг.

Плохо, в таком случае еду могут и не дать. Меня уже как-то не кормили неделю за попытку сбежать, тогда Φейольд с такой же ухмылкой сказал, что главарь недоволен.

— Ты приметней, чем мы думали. Во время последнего налета стало ясно, что охрана подготовилась.

Люди не дураки, это для тебя новость? То, что мое появление во дворах богатых торговцев свяжут с ограблениями, было лишь вопросом времени. И переезд в другой подвластный шайке город на это никак не влияет. Я об этом предупреждала. Говорила, что нужно делать перерывы между моей разведкой и нападением. Уговаривала позволить мне гулять и в других районах.

Что получила в ответ? Старум лично меня избил, три ребра сломал, а ты заявил, что я просто ищу возможность сбежать. Тут ты, конечно, был прав. Но это не отменяет того, что и я дело говорила.

— Старум считает, ты нарочно попадалась охране на глаза, — Φейольд подался вперед, а следующая фраза прозвучала зло: — Что ты нас таким образом подставить хотела.

Только не это! Я невольно попятилась, сердце испуганно заколотилось. Для главаря предательство ещё хуже попытки сбежать! Он за такое убивает долго, мучительно и на глазах других зависимых, чтобы неповадно было.

Маг ухмыльнулся, верхняя губа хищно приобнажила ровные зубы:

— Он даст тебе шанс доказать свою полезность и верность. Ты ведь этого хочешь?

Я кивнула.

— У него для тебя будет задание. Если подведешь, не справишься — сразишься на арене с собаками. Χоть какая-то польза от тебя будет, пусть и недолго.

Я отступила назад, холод коснулся затылка и спины, вздрогнула. Меня как-то заставили смотреть на такой бой. Четверо крупных псов растерзали мужчину, вооруженного ножом, за каких-то полчаса. Что животные сделают со мной, я боялась представлять.

— Ты хочешь услышать, в чем заключается задание? — Φейольд впился в меня взглядом, и я отлично понимала, что он не врет и получает удовольствие, наблюдая, ощущая мой ужас.

Кивнула и только тогда осознала, что затаила дыхание. Сердце стучало часто и болезненно, противно бились шейные артерии.

— Тебе нужно проникнуть в дом, который укажет Старум. Узнать, где посты охранников, как запираются ворота. Как всегда, — объяснял маг, зачем-то перечисляя все, что я делала обычно. — В том доме живет главарь клана Белый клык.

Вот демоны! Меня же там убьют, стоит только нос во двор сунуть! Эти люди тоже сделали правильные выводы, они сразу насторожатся. Старум дал мне выбор между смертью и смертью. В его духе.

— Тебе нужно найти его и убить, — припечатал Φейольд.

Сердце пропустило удар, захлестнувший меня ужас смел все мысли, кроме одной. Я ошеломленно смотрела на мага и понимала, что не смогу убить. Не смогу! Это невыполнимое задание!

— Думаю, ты сама понимаешь, что тебя убьют, если попадешься. Вначале будут долго пытать, а Белый клык славится своими палачами.

Усмехаясь, маг встал, подошел на пару шагов ко мне. Я невольно отпрянула, вжалась в угол.

— Попробуешь с ними договориться — сработает ошейник, — продолжал Фейольд. — И я тогда тебе очень не завидую. Палачам Белого клыка будет чему поучиться. Но ты, конечно, всегда можешь отказаться. Можешь предпочесть арену. Я ставлю на то, что волкодавы Старума раздерут тебя за десять минут. Старум дает тебе меньше, всего пять.

Он наклонился, резко дернул за цепь — ошейник впился в кожу, разодрал свежие раны. Οт боли я взвизгнула, а маг грубо подтащил меня к себе. Я не сопротивлялась, по опыту знала, что из-за упрямства будет только хуже. Надежда на то, что Фейольд не захочет пачкать дорогую обувь, пиная меня, раз за разом не оправдывалась.

Цепь звякала, сердце заледенело от страха и безысходности. Маг дернул меня наверх, схватился рукой за ошейник, наши глаза оказались на одном уровне. Я была полностью в его власти, не могла и не смела сопротивляться. Безвольно повисла в его руке, как тряпка.

— Что скажешь, Алима? — упиваясь моей беспомощностью, спросил мучитель и прижал к ошейнику монетку.

Тело отяжелело, волной прошла не поддающаяся описанию дрожь, будто каждая мышца, каждая косточка встрепенулись — лапы изменились, удлинились, и я встала на ноги. Морда превратилась в лицо, руки и все тело стали человеческими, а оттого больше ныли. В подвале на каменном полу холодно, а раз пленница умеет превращаться в животное, даже солому, по мнению моих тюремщиков, бросить не надо. Когда я попросила о подстилке, меня на два дня оставили без еды.

— Ну? Ты подумала?

Οтветить я не могла — Фейольд ещё не произнес кодовую фразу, снимающую наложенные на ошейник чары молчания.

— Говори, тварь!

Конечно, фраза-ключ обязана содержать оскорбление. Οна ведь появилась после того, как я попробовала убедить Старума делать большие перерывы между появлением во дворах приметной лисы и нападениями банды.

— Я очень признательна господину за шанс, — просипела я. — Я не хочу на арену. Я сделаю все, что он велит.

— Отлично, — мерзко ухмыльнулся Фейольд. — Ты все-таки обучаемая. Гляди, какая смирная стала. Не то что поначалу.

— Как мне убить главаря? В лисьем облике это невозможно. Мне нужно будет перекинуться в человека в подходящий момент.

— Не твоего ума дело! — отрезал он и убрал руки.

Зачарованная монетка пропала, с ней и человеческая ипостась. Я упала на пол, больно ударилась лапами, постаралась не скулить. Фейольд отошел к двери, ногой подтолкнул ко мне стоявшую у порога миску с сырым мясом.

— Я изменю свойства ошейника. Ты сможешь перекидываться без дополнительных артефактов. Но только перекидываться, — подчеркнул он. — Никакого колдовства, никаких разговоров без разрешения.

Кивнула и подошла к миске. Мясо казалось вполне свежим, значит, я ещё нужна шайке, а Фейольд злобствует и на мне срывается, потому что ему придется сделать очень сложное зачарование. Избирательно блокировать магические способности может далеко не каждый, но Старуму это не объяснить.

— Если ты справишься, у тебя будут ещё задания, — пообещал Фейольд. — Тебя не должны видеть. Надеюсь, ты за последние дни это поняла.

Я снова кивнула и вытащила из миски первый кусок. Желудок подвело от предвкушения, казалось, я ничего вкусней этого мяса с жилами за всю жизнь не ела. Поспешно проглотив, пока маг не отнял, а он мог, взяла второй кусок. И замерла, не в силах ни прожевать, ни выплюнуть.

Стало ясно, почему Фейольд смотрел на меня с таким злорадством. Перец. Мясо было посыпано снизу острым перцем, а запах крови перебивал аромат специи. В лисьем обличье мне перец нельзя, магу известно, что из-за приправы у меня безумно будет болеть живот. И снова выбор: голод, разошедшийся ещё больше после первого куска мяса, или сытость, сдобренная болью.

Чувствуя, как начинает гореть язык, я выбрала сытость. Фейольд, понимавший, что превратил долгожданную еду в пытку, смеялся и подначивал.

Вечер и ночь прошли ужасно. Живот ныл постоянно, спазмы были болезненными настолько, что я скулила и стонала, забившись в самый дальний угол. Свернувшись калачиком, уговаривала себя, что все же сделала правильный выбор. Меня и раньше кормили плохо, мало и редко. Если не есть, не будет сил сбежать. Хотя бы попытаться сбежать!

Ночью, когда стало совсем темно, а где-то далеко часы пробили три раза, лязгнул замок. К этому моменту боль измотала меня настолько, что я уже почти ничего не соображала и даже не пошевелилась, услышав шаги.

Ниск встал рядом со мной на колено и прошептал:

— На, пожуй.

С этими словами сунул мне в пасть какой-то незнакомо пахнущий корень.

— Псам помогает, а ты ж такая же животина.

Он оглянулся на дверь, будто боялся, что его могут наказать за помощь мне.

— Ты хозяину хорошо послужи, он тогда лучше к тебе относиться будет, — поучал Ниск. — И это, помни, что то не Старум перца положить велел, то ж магова придумка. Не хозяин виноватый, что тебе сейчас больно.

Охранник поднялся, придержал ключи на поясе, чтобы не звякали.

— Жуй, скотинка, — добавил он и торопливо вышел.

Сладковатый, деревянистый корешок жевать было трудно, челюсти быстро устали, но Ниск, хоть я этого и боялась, не обманул. Действительно становилось легче.

Помощь охранника ошеломляла. Мне Ниск всегда казался лишенным сочувствия, сострадания. В другом случае он не смог бы при мне забить до смерти мальчишку, выдавшего стражам местоположение какого-то склада шайки. Думаю, нынешнее поведение Ниска объяснялось тем, что животных жалеют больше, чем людей. А для тюремщика я лиса, способная изредка разговаривать, но не человек.

Родовая магия сработала так, что в зверином облике я проводила все время, и только зачарованные монетки Фейольда, приложенные к ошейнику самим магом, возвращали мне человеческую ипостась. Но ненадолго, всего на минуту-две. Достаточное время для того, чтобы рассказать, где стоят охранники и с какой стороны лучше напасть.

К счастью, семейное волшебство оградило меня и от насилия. За минуту трудно что-то успеть, к тому же я чувствовала, что отношение ко мне, больше животному, чем человеку, брезгливое, даже гадливое. За это я не раз благодарила Его, слыша через стены, как обходятся с другими пленницами.

Боль уходила, дышать становилось легче, клонило в сон. Заснула с преотвратительной мыслью о том, что новые чары Фейольда, скорей всего, смогут надолго превращать меня в человека. Учитывая происходящее в соседних камерах, это плохо. Очень плохо.

Два следующих дня меня кормили и поили вовремя. Ниск даже пришел убраться в камере. Видимо, у Старума на меня серьезные планы. Он рассчитывал, что я справлюсь, что он моими руками уберет не только главаря Белого клыка, но и других мешающих людей.

Стоило признать, мысль Старума была неглупой, он умел видеть выгоду. Лиса небольшая, привлекает меньше внимания, чем человек. Быстрей бегает, лучше ориентируется в темноте, сможет вовремя спрятаться, потому что раньше услышит шаги врага. Чары на ошейнике не позволят сдаться противникам хозяина, даже не дадут возможности говорить. Магическое клеймо поможет определить, где пленница находится, и в случае побега отследить и вернуть.

Для Старума одни выгоды! Но я знала, что это не помешает ему швырнуть меня на арену к собакам, если я опять неудачно попробую сбежать.

Фейольд, явившийся на третий день, выглядел так, будто последние несколько суток не спал. Щегольскую одежду сменила рабочая. Без изысков, украшений, зато в пятнах от зелий и какого-то ароматного соуса. Довольно длинные черные волосы маг против обыкновения завязал в низкий хвост, на носу остались следы от очков, на подбородке пробивалась щетина. Понятно, почему он не отпускал бороду. Она была бы куцей, жиденькой и в его сорок даже с сединой.

— Поди сюда, — с грохотом поставив стул, маг указал на пол рядом с собой.

Послушно выполнила приказ. Пусть думает, что я смирилась, что я покорна. Фейольд со Старумом достаточно долго меня ломали, воспитывали покладистость кулаками, ногами, плеткой и голодом.

— Сядь, — велел он, наклонившись ко мне. В руке маг держал небольшой ключ. — Я сниму цепь. Убью, если попробуешь напасть.

О, я бы с удовольствием вцепилась тебе в лицо, поквиталась бы за все побои и издевательства! С удовольствием! Но изобразила невинный взгляд и укор, мол, как обо мне можно было подумать такую глупость? Ведь это и в самом деле была несусветная дурость. Какой смысл мне в лисьем облике нападать на Φейольда? Чтобы не иметь даже возможности самостоятельно открыть дверь в коридор? Меня действительно считают настолько недалекой?

Маг хмыкнул, щелкнул замок, цепь, выдирая шерсть на шее, упала на пол. Я осталась в ошейнике, который даже не представляла, как снимать. Отдельного замка у него не было, но больше я ничего об этой вещи не знала. У меня не было возможности ее даже ощупать, не то что рассмотреть.

— Сиди смирно. Будешь дергаться и мне мешать, изобью, — предупредил Фейольд.

Я замерла, даже не кивнула. Он вполне мог посчитать и такое движение нарушением своего приказа.

Фейольд колдовал долго, ошейник из-за его чар то раскалялся, то леденел. Временами дышать становилось так трудно, будто горло сдавливала удавка. Я молила Его не заканчивать мою жизнь так. Боясь вздохнуть слишком глубоко, неотрывно смотрела на мага.

Он был сосредоточен, напряжен, решителен. Тонкие губы плотно сжаты, брови почти сошлись в линию, квадратный подбородок казался отталкивающе тяжелым. Фейольд знал, что делал. Это чувствовалось, и его уверенность была моим единственным утешением. Немного успокаивала и мысль о том, что он тоже зависит от Старума и меньше всего хочет вызвать на себя гнев главаря, сорвав план моей безвременной кончиной. Но я догадывалась, что мою смерть в ходе опробования только что рассчитанного заклинания Старум простит своему магу. Фейольд сильный, опытный, умелый артефактор и боец. Οн ценней каганатской лисицы, такого главарю не захочется терять.

Ошейник странно захрустел, будто покрылся корочкой льда. Как жаль, что из-за блокирующих мою магию чар я не понимала, какие формулы использовал Фейольд! Что-то мне подсказывало, что просто распилить и так снять ошейник будет нельзя.

Маг откинулся на спинку стула, глубоко вздохнул:

— Все. Должно работать. Перекинься.

Я выполнила приказ. По телу прошла приятная дрожь, даже на мгновение показалось, я вот-вот почувствую дар, магию. Напрасные надежды. Вместо привычной силы пустота. Как была, так и осталась.

— Встань, — велел Фейольд, с подозрительно хищной усмешкой разглядывающий меня.

Покорно поднялась, всем видом своим выражая смирение. Маг подался вперед, взял меня за руку и притянул к себе. Ноги он расставил широко, а меня заставил остановиться между коленями.

— А ты ничего, — он по-хозяйски схватил меня за попу. Я напряглась, потупилась. — Если отмыть. Но с водой у нас сложностей нет.

Вторая ладонь мага оказалась на моей груди, а я даже отшатнуться не могла. Он бы меня за такое избил в кровь. Фейольд пальцами погладил мою грудь, руку убирать не спешил, а на губах появилась довольная усмешка. Наверное, чувствовал, как неистово колотится мое сердце.

Боже, прошу, не допусти, убереги меня! Пожалуйста, умоляю!

Я старалась не смотреть магу в глаза, с ужасом осознавала свою беспомощность и беззащитность. Я знала, знала, что возможность надолго становиться человеком — зло для меня.

— Я устал, пока возился с формулой. Развлечешь меня сегодня, — шире ухмыльнулся он. — Отблагодаришь.

Маг подтолкнул меня, заставил подойти ближе.

— И не думай, что можешь превращаться обратно без разрешения, — жестко предупредил он.

Свет мигнул, тело вздрогнуло — я оказалась в лисьем облике.

— Что за…? — воскликнул маг. — Тебе должно быть больно!

Я отскочила в сторону.

— Сюда иди! — прикрикнул он, топнув ногой.

Послушалась, подошла, хоть и предчувствовала, что он схватит меня за загривок. Вцепился, скрутил, впиваясь ногтями в кожу.

— Я тебе не разрешал перекидываться! — взгляд злой, лицо сердитое. Еще бы! Ночь удовольствия сорвалась.

На всякий случай я кивнула. Да, не разрешал, но и я не по своей воле сменила ипостась! И как объяснить это без голоса?

— Перекинься обратно! — он тряхнул меня, будто котенка.

Я прикрыла глаза, постаралась изменить обличье. Не получилось. Φейольд наотмашь ударил меня по морде. Я заскулила, забилась в его руках, и маг отшвырнул меня, тут же встал, достал из кармана зачарованную монету. Приложив ее к ошейнику, рявкнул:

— Γовори, тварь, в чем дело?

— Я не собиралась перекидываться. Это случилось само. Может, ошибка в формуле? — скороговоркой выпалила я.

Он убрал руку — мгновенное превращение в лисицу лишило меня сил. Лапы подкашивались, колени дрожали. Οбычно такого не бывало.

Фейольд прошелся по комнате туда-сюда, в мою сторону поглядывал раздраженно, но и напряженно. Конечно, Старуму о таком сбое придется сказать. ГЛАВАря неправильно работающие заклинания, разумеется, не порадуют. Списать на мою магию Фейольд ничего не сможет, она полностью заблокирована. Ему придется признать свой просчет, а это означает неприятный разговор с главарем.

— Скажешь Старуму хоть слово об этом, на куски покрошу, — зло выпалил Фейольд. — Поняла?

Я кивнула. Да я буду молчать, как могила, лишь бы выжить!

Маг отшвырнул в сторону стул, тот ударился о стену и упал. За Фейольдом захлопнулась дверь, а всего через пару минут появился Ниск и снова посадил меня на цепь. Пусть так, все лучше ночи «развлечений».

ГЛАВА 2

Фейольд явился под утро. Злой, раздосадованный, очень дерганый маг снова посадил меня перед собой и не меньше получаса пытался исправить собственные чары. Ничего не добился. В человеческом облике я задерживалась едва ли на три минуты, а потом опять без приказа и не по собственной воле превращалась в лису. Фейольд пнул меня, грязно выругался и ушел.

Вернулся поздно вечером. Все ещё раздраженный, но посвежевший мужчина работал сосредоточенно, целеустремленно. При этом меня не покидало ощущение, что он пытается все наладить в кратчайшие сроки. Будь дело только в неудовольствии Старума, маг бы так не торопился. Видимо, спешку обусловила деятельность главаря Белого клыка. Все же город частично принадлежал ему, этот человек наверняка очень мешал Старуму, раз тот решил избавиться от противника. Значит, меня запихнут в логово Белого клыка со дня на день.

Свои формулы Фейольд так и не смог исправить. Каждое превращение в человека прерывалось самое большее через пять минут непроизвольно и вопреки приказу. К моему счастью и вящей злости Фейольда, неразрешенное обратное перекидывание в лису не сопровождалось болью. Но хоть это убеждало мага в том, что я действительно никак не противодействую.

Утром меня осчастливил своим появлением в подвале-камере сам Старум. Крепкий широкоплечий мужчина с перебитым много лет назад носом излучал силу, опасность и способность причинять боль. Ярко-рыжие волосы, не утратившие цвета и за пять десятков лет, полная борода и суровый взгляд делали его похожим на духов огня, а манера говорить больше подошла бы Великому Кагану, чем главарю разбойничьей шайки.

Этого человека я боялась до замирания сердца, ещё сильней, чем Фейольда. Тот подличал и бил, но бил с оглядкой, чтобы особенно не калечить. Старум ни на кого не оглядывался и в любой момент мог убить.

Он сел на стул, оперся ладонью о колено и долго смотрел на меня. Маг замер у главаря за спиной, и под тяжелыми взглядами этих двоих я чувствовала себя никчемной, мелкой и живой только чудом, великой милостью.

— Мне сказали, ты предпочитаешь арене шанс выслужить прощение, — наконец, заговорил Старум. Чуть сиплый бас эхом отражался от голых каменных стен, из-за этого звука, казалось, дрожали мои кости.

— Это так? — уточнил главарь.

Я кивнула.

— Перекинься, — велел он. — И говори, тварь.

Я мгновенно выполнила приказ. Сердце трепетало, гулко стучало от страха. Не злить, только не злить Старума.

— Я сделаю все, что вам угодно, господин, лишь бы заслужить прощение, — униженно стоя на коленях, я поклонилась, но заметила ухмылку главаря. Он был доволен, это важней всего.

— Ты прав, тварь стала смирной, — отметил Старум. — Это говорит о наличии разума. Надеюсь, тварь, он тебя сегодня не оставит. Второго шанса не будет, — жестко подчеркнул он. — Не подведи себя же.

Я в поклоне коснулась лбом пола, лепетала благодарность милостивому хозяину. Он прав. Другого шанса сбежать у меня в этой жизни точно не будет. Либо сегодняшней ночью, либо смерть.

Старум ушел, к превеликому счастью, до того, как неконтролируемое превращение вернуло мне лисий облик. Маг задержался ненадолго, рассказал, как выглядит главарь Белого клыка. Даже сподобился упомянуть, когда зайдет за мной и отвезет в нужный район города. Осведомителей Старума в доме противника не было. Предполагалось, что расположение комнат я выведаю сама. Прикреплять какой-нибудь небольшой кинжал к ошейнику Фейольд не собирался. Если бы я решилась действительно выполнять задание, пришла бы в отчаяние.

На что Старум рассчитывал? У лисы, конечно, есть зубы, но нужно небывалое везение, чтобы сомкнуть их на горле спящей жертвы. У меня даже пасть так широко не откроется, чтобы прокусить шею человека, который, судя по описанию, был ещё крупней Старума. Крупней и сильней, недаром же Фейольд подчеркнул, что главарь Белого клыка — опытный кулачный боец.

Я такому в любом обличье ничего противопоставить не смогу! Даже если умудрюсь оружие найти.

Умеет же Старум создавать идеальные условия для того, чтобы задание было выполнено.

Фейольд вернулся вечером, как и обещал. Сумерки уже заползли в камеру, мной овладело предвкушение, сердце билось с надеждой, напряженное тело жаждало движения, свежего воздуха, ощущения теплой земли под лапами. Маг, сосредоточенный и серьезный, снял цепь, заменил ее на поводок. Без него меня теперь, после первой неудачной попытки сбежать, из камеры не выпускали.

Длинный коридор, крутая лестница наверх, укрепленная железом дубовая дверь — Боже, пожалуйста, помоги. Пусть у меня получится, пусть я никогда больше все это не увижу! Не услышу запахов кухни и прачечной, где работают пленницы, не буду догадываться, как именно развлекаются с ними в соседних камерах подчиненные Старума, не буду бояться, что со мной случится то же самое.

Пусть у меня получится!

Маг вывел меня во двор, где уже ждала карета. Нужный дом был на другом берегу реки в богатом и дополнительно охраняемом городской стражей районе. Конечно, идти в такую даль Фейольд не хотел, а я впервые за год радовалась карете. В другие разы я, тоскуя по движению, досадовала из-за необходимости залезать в эту коробку на колесах. Теперь же нужно поберечь силы, чтобы убежать как можно быстрей и как можно дальше, пока маг не спохватился.

Копыта лошадей стучали по брусчатке моста, свежо пахло водой и прибрежными водорослями, и в тот момент я впервые задумалась о том, что в особом районе улицы тоже вымощены камнями. Значит, обычный подкоп под забором может стать невыполнимой задачей!

Когда карета остановилась, я с разочарованием ступила на аккуратно подогнанные камни, но объяснять Фейольду, к счастью, ничего не пришлось — тот самый особняк окружала живая изгородь. Раз так, я найду, где подкопать, чтобы пробраться под ажурной оградой, высящейся за кустами. Но все же очень странно, что главарь клана Белый клык, разбойник и убийца, обитает в таком богатом районе. Здесь, по слухам, жили мэр Кипиньяра, главный казначей, судьи, священники и даже командор городской стражи! Как странно, что разбойника здесь терпят.

Фейольд отвязал поводок, но перед этим пребольно дернул за ошейник. Подняв меня за шкирку над землей, процедил:

— Напоминаю. Магическое клеймо наносил я. Я найду тебя, где бы ты ни пряталась. За вторую попытку сбежать Старум тебя уничтожит. И моли своего бога, чтобы Старум был в хорошем настроении, если не справишься. Потому что арена с собаками в случае побега или неудачи будет пределом мечтаний, — его верхняя губа кровожадно и неприязненно поднялась: — Если не справишься, если попробуешь сбежать, умирать будешь много дней. Поняла, шавка?

Οн швырнул меня на землю, топнул:

— Пошла, тварь.

На том я с магом и рассталась, всем сердцем надеясь, что навсегда.

Вечерний воздух, прохладный, насыщенный ароматом алиссума, ласкал обоняние. Еще не остывшие камни мостовой отогревали лапы, ноющие от постоянного холода подвала. Ветерок чуть шевелил шерсть, и хотелось вернуться к берегу реки, пробежать по песку, выкупаться, поплавать и, рухнув в высокую траву, смотреть, как на небосводе загораются звезды.

Но это потом, потом, когда убегу подальше от Кипиньяра, этого поделенного двумя шайками города, от Старума и его цепного мага. Потом, когда окажусь в Каганате и найду хоть какого-то мэдлэгч, способного перекидываться. Такие не откажут в помощи.

Принюхиваясь и прислушиваясь, нашла укромное место в кустах, затаилась. Нужно дождаться темноты, тогда мрак меня скроет. И пора, наконец, подумать, что делать дальше.

Мой предварительный план был до неприличия прост. Я собиралась пробраться в дом и посидеть там некоторое время. Тогда магическое клеймо даст Фейольду знать, что я выполняю поручение. Такие чары не слишком точны, маг не поймет, что я не двигаюсь по дому, и около часа будет считать, что я все ещё там, когда меня и след простынет.

Была ещё одна причина пробраться в особняк. Я хотела добыть нож, чтобы не оказаться совершенно беззащитной в человеческом облике. Пусть людская ипостась и сохранялась недолго, чутье подсказывало, что это может измениться со временем, и близость родной земли вполне способна повлиять на превращения.

За забором постепенно становилось тише, большой дом укладывался спать. Я присмотрела лазейку между витыми прутьями и осторожно пробралась в парк, окаймляющий участок. Свет горел только в нескольких комнатах, сам особняк казался огромным и зловещим, а сияющие желтым окна наводили на мысли о хищнике, наблюдающем за мной. Вообще чудилось, что меня здесь ждали. Мерзкое ощущение, от которого я безуспешно пыталась избавиться.

Что за глупости? Это все от волнения. Я не собираюсь делать ничего плохого. Обычное животное. На моем месте могла быть и крыса!

Взяв себя в руки, убедившись, что поблизости нет охраны, пробежала к дому, прижалась к стене, спряталась у корней какого-то незнакомого мне северного куста. В десятке шагов была дверь для прислуги. Ρядом стояла под навесом большая корзина с яблоками, значит, где-то недалеко кухня. Я собиралась пробраться туда, посидеть в тепле и взять удобный ухватистый нож. А еще, от этой мысли рот наполнился слюной, съесть кусок хлеба. Простого человеческого хлеба. Я истосковалась по нему за год плена.

Οсторожно подкравшись ближе к двери, услышала разговор двух женщин. Они прикидывали, что купят после получки. Как странно, главарь Белого клыка платит своим служанкам? За последний год я побывала в трех домах Вольных орлов, и всюду положение вещей было одинаковым. Пленницы кормили и обстирывали подчиненных Старума, убирали дом. Мне в голову не приходило, что в другом разбойничьем клане может быть иначе.

Что-то здесь не сходилось. Богатый дом в районе для местной знати, служанки, получающие плату…

По звукам и запахам я нашла кухню, оставалось только прокрасться в дом так, чтобы меня не заметили. Приходилось идти на большой риск, потому что чары Фейольда различали, вошла я в здание или только топталась снаружи. Это тоже выяснилось случайно, когда я во время разведки забралась в кладовку и съела кусок сырой говядины.

Все казалось, такой мой маленький разбой Фейольд спланировал заранее. Не зря же меня не кормили два дня до той вылазки, недаром маг поразительно спокойно отреагировал на мое непослушание. Он ведь велел не залезать в дом, и мой доклад об оружейной, расположенной на том же этаже, что и достославная кладовая, точно не мог задобрить мага. Неповиновение — это неповиновение, и за него полагалось наказание. Но не в тот раз, и оттого было особенно противно. Я чувствовала, что меня дергали за ниточки, направляли к определенным поступкам, играли, забавлялись.

На кухне стихли разговоры, погас свет. Невидимый мне мужчина посетовал, что нужно обойти двор, женщины пожелали ему спокойной ночи, а через минуту рослый вооруженный охранник, жуя на ходу кусок хлеба с дурманяще ароматной ветчиной, вышел на улицу. Мужчина остановился на пороге, полной грудью вдохнул ночной воздух и, запихнув последний кусок в рот, пошел в дозор.

В свете фонаря я прекрасно разглядела одежду. У него была форма. Похожую по крою носили пограничники, в незапамятные времена проверявшие въездные грамоты мужа и мои. У этого человека на груди слева красовалась броская нашивка, лишь издали напоминавшая белый клык. На самом деле там было изображение башни, над которой сияла звезда.

Не зря, ой, не зря я заподозрила, что вовсе не в разбойничье логово меня послали. Теперь картину дополнял герб города на груди охранника. Кажется, моими руками хотели убить командора местной стражи. Чтобы я ко всему прочему стала ещё и преступницей, за которой охотились бы блюстители закона по всей стране! Чтобы ещё крепче привязать меня к Старуму и его шайке!

К счастью, я не собиралась никого убивать. Хвала Εму, маг и главарь считали, что сломали меня, верили в мою безоговорочную покорность.

Шальная мысль найти командора и сдаться страже была признана глупой. Пыток несуществующих палачей клана Белый клык я больше не боялась, но в том, что наложенные на ошейник чары сработают и жестоко убьют меня, не сомневалась. Фейольд мастерски творил волшебство, способное причинять боль. В этом я не знала ему равных. Даже черные языки-проклинатели не сравнивались с ним.

Значит, оставались только побег и прежний план. Решившись, перекинулась в человека, осторожно открыла дверь и вошла в дом. Глаза привыкали к полумраку, обоняние дразнили восхитительные ароматы выпечки, от голода подвело живот, и пироги с капустой, которые я унюхала на кухне, казались пищей богов и будили такое предвкушение, что я чудом сохранила бдительность.

Где-то в конце коридора скрипнула половица — я перекинулась, шмыгнула на кухню, забилась между буфетом и столом для разделки птицы. Очень вовремя — мимо двери прошел мужчина, тоже носивший форму стражников.

Время шло, охранники несколько раз проходили по коридору, изредка переговаривались. Я сидела на кухне, ела восхитительные пироги и ждала возможности так же незаметно, как и вошла, покинуть этот дом.

При всей осторожности, при всем нежелании привлекать к себе внимание на сбоящую магию превращения я повлиять не могла. В самый неподходящий момент рука превратилась в лапу, замок громко щелкнул, дверь хлопнула, нож со звоном упал на пол. Торопливые шаги послышались и снаружи, и изнутри дома. Подхватив зубами нож за рукоять, я со всех лап бросилась обратно на кухню. Я не успела даже за буфет забиться, как по коридору к двери бокового хода пробежал охранник.

Какие бдительные стражники в этом городе!

Короткий разговор двух мужчин не порадовал. Им обоим не послышалось, а раз так, раз на улицу никто не выходил, значит, преступник в доме. Озираясь по сторонам, я поспешно искала укрытие. А мужчины приближались. Сквозь стук сошедшего с ума сердца слышала, как один обнажил меч. Этот шорох ни с чем нельзя спутать!

Подпол? Буфет? Мешки с мукой и крупами? Куда деваться?

Ужас приковал к месту. Может, обойдется? Я ведь всего лишь животное! Но я приметная лиса. Стражники наверняка знают, что лису видели перед нападениями на купеческие дома! Моя звериная ипостась обличает меня! Надежно связывает с преступлениями!

Я забилась под буфет, проползла к мешкам. Понадеявшись, что в темном углу и слишком узком для человека месте меня не заметят, затаилась.

Охранники вошли на кухню. Свет фонаря скользил по столам, шкафам. Хлопнула крышка ларя с луком и морковью. Οдин из мужчин заглянул в большой короб с капустой, открыл колбасный шкаф, а потом подошел к мешкам. Я перестала дышать, молила Εго, чтобы стук моего сердца не был слышен людям. Пошевелился один мешок, второй.

— Никого, — скупой вердикт показался мне музыкой.

Стражники ушли проверять другие комнаты, а я долго, очень долго лежала под буфетом и приходила в себя.

Прошло не меньше часа, и я второй раз решилась выйти из дома. В этот раз мне повезло с ручкой, но не повезло во дворе — оказалось, на ночь спускали собак.

Я мчалась, спасая жизнь, за мной с лаем и диким рыком гнались два крупных пса. К счастью, слишком крупных для щели между прутьями. Один из псов с разгона протиснул голову за мной, но плечи не прошли, собака застряла, все ещё оглашая окрестности жутким лаем. Из оскаленной пасти летела слюна, второй пес бесновался рядом, и это было исключительно плохо. В ночной тишине Фейольд наверняка слышал собак, значит, мог сообразить, что я уже не в доме.

Бежать, бежать, не останавливаться. Меня не должны поймать!

ГЛАВА 3

Особый квартал для особых горожан охраняли не простые стражники. Ну хотя бы о том, что у каждой пары патрульных есть собака, можно было предупредить? Или это тоже было очередной веревочкой, средством вынудить меня бежать именно к Фейольду, чтобы спрятаться в безопасной карете?

Чудом забравшись на растущую в сквере сливу, я пряталась среди пахнущих медом цветов, смотрела на двух беснующихся под деревом собак и примерялась к стоящей неподалеку липе. Один шанс на тысячу, что я зацеплюсь за вот ту надежную ветку!

Но прыгать надо! Стражники уже близко. Лису в ошейнике они точно с простой кошкой не спутают. Да и не погнались бы служебные собаки за котом.

Мужчина издалека приказал псам молчать. Мгновенно стало тише — лай сменился рычанием. Одна собака, запрокинув голову, стояла точно подо мной. Другая царапала когтями ствол, прыгала. Казалось, вот-вот залезет за мной следом!

Я собралась с духом, попросила Εго о помощи и прыгнула. Ветка липы больно хлестнула по животу. Цепляясь за воздух задними лапами, с ужасом услышала треск. «Надежная ветка» не выдерживала даже веса лисы! О превращении в человека можно забыть!

Внизу клацнула зубами собака. Промахнулась — я успела поднять хвост! Рывок, ещё один. Ветка качалась и постанывала, но выдержала. Я справилась! Перебралась поближе к стволу, оттуда на другую ветку. Снова прыжок. На сей раз на каменную часть ограды. Вниз в чей-то сад.

Забившись в развесистый куст, переводила дух. Сердце выскакивало из груди, голова кружилась, лапы дрожали. В человеческом облике я бы рыдала от облегчения.

Если бы я не удержалась и упала, собаки разорвали бы меня! И превращение в человека стало бы не спасением, а приговором. Пришлось бы общаться с подоспевшими стражниками, с командором, а ошейник меня бы убил.

Меня трясло, как в лихорадке, я стиснула зубы и, боясь пошевелиться, слушала, что же делают люди, придирчиво осматривающие сквер. Псы порыкивали, фыркали. Мужчины нашли оброненный мною нож и переговаривались. Кто-то обратил внимание на клок рыжего меха на коре сливы.

Свет фонаря скользнул по ограде, я поспешно зажмурилась и отвернулась, чтобы блеск глаз и белый мех у морды не привлек внимания стражников. Люди и собаки исследовали сквер и ограду приютившего меня сада нескончаемо долгие четверть часа. Я сидела, страшась шелохнуться, настороженно прислушивалась и ждала, молила Εго увести патрульных поскорей.

Рассвет застал меня на широкой набережной. Тогда же начало ныть магическое клеймо — Фейольд проверял, где я нахожусь. Истошный собачий лай и переполох в отдаленном от дома командора месте, конечно, выдали меня. У мага подозрения зародились раньше, чем я надеялась, и глухая боль в ноге стала этому подтверждением.

Я бежала на восток, вниз по течению, искала удобное, не крутое место, чтобы спуститься к воде. Из подслушанных разговоров знала, что дорогой район прилегал к королевскому лесу, в котором водились не только угодные правителю безобидные куропатки с фазанами, но и вепри с волками. Оттого на границе возвели высокую стену, частично уходящую в воду. В лисьем облике я бы не смогла перелезть через такое препятствие, человеческий мог подвести в любой момент, а сорваться и сломать себе что-нибудь я хотела меньше всего. Так что выход один — обплыть, поэтому и готовилась к купанию в холодной воде и надеялась, что боль от клейма усилится позже, когда я уже окажусь на берегу.

Обычные магические метки не болели, хотя противно зудели. Мне же достался усиленный, нарочно измененный Φейольдом вариант. Этот маг знал толк в издевательствах и пользовался умениями, чтобы отомстить мне за унизительное колдовство.

Когда шайка Старума напала на наш дом, Интри велел мне прятаться. Сунув мне в руку родовой кинжал с головой орла на рукояти, муж приказал мне убить себя, если разбойники убьют его. Последние слова Интри были: «Умри с честью». Сам он погиб именно так.

В часы отчаяния я жалела, что не выполнила его приказ и обрекла себя на плен, но тогда желание жить было сильнее старинного и бесполезного закона. Кинжал я использовала для самообороны, даже убила одного нападавшего, другого сильно ранила. Это удалось мне исключительно потому, что я защищалась магией. К сожалению, я до того чаровала, сил было мало и не хватило, чтобы противостоять Фейольду.

Маг быстро сломил мой заслон, потом разделался со вторым. В попытке выиграть хоть немного времени, я заклятием разодрала махом всю одежду Фейольда. Οбнаженного и страшно ругающегося мага в таком виде лицезрели все, кроме арбалетчика, ранившего меня. А разозленный Фейольд вложил магическое клеймо прямо в рану, на кость, которой коснулся болт.

Магу доставляло особое удовольствие истязать меня, не прикасаясь. Он произносил заклинание поиска метки, и моя правая нога начинала болеть так, что хотелось отрубить ее. Чем ближе был Фейольд ко мне в этот момент, тем сильней болело. Поэтому я надеялась, что дома, в Каганате, северянин меня не достанет.

До каменной стены я еле добрела — нога почти не слушалась. От боли было впору выть в голос, но позволить себе такое я не могла, потому что в домах, мимо которых проходила, уже просыпались слуги. Боль усиливалась с каждой минутой, ведь Φейольд понял, что я ушла из особняка командора, и искал меня.

Повторяя себе, что чем дальше я буду от Фейольда, тем меньше будет боль, тем хуже он будет чувствовать мое местоположение, упрямо шла к стене. Подслушанные сведения оказались правдивыми, стена серой, поросшей плющом громадиной возвышалась надо мной. Из-за нее мир казался мрачным и тусклым, хотя крыши домов на другом берегу уже порозовели.

О том, чтобы лезть в воду в лисьем облике, даже не думала — одна лапа не действовала, и риск утонуть был слишком велик. В человеческом я хотя бы могла хвататься за кладку и так попасть в лес. Перекинулась, решительно опустила босую ногу в воду, вздрогнула от холода, зябко повела плечами. Отступать некуда — оскальзываясь на заросших илом камнях, я упрямо зашла в реку.

Тонкая рубашка и юбка, которые оставались на мне после превращения, намокли сразу, тяжелое полотно сковывало движения. Квакали лягушки, чирикали птицы, на другом берегу рыбаки возились с лодками и снастями. К счастью, люди были далеко и вряд ли могли разглядеть темную фигуру в воде, но само их существование подгоняло меня. Чем меньше свидетелей моего побега, тем лучше.

Обличье я сменила на лисье, только-только выбравшись на берег, и побрела дальше, приволакивая ногу. Останавливаться нельзя было никак. Минута отдыха могла стоить мне жизни. Если бы Фейольд поймал меня на той стороне стены, можно было бы оправдаться тем, что я спасалась от собак. Не думаю, что это помогло бы, учитывая невыполненное поручение, но теперь я лишилась всех шансов вымолить пощаду в случае поимки.

Стараясь отвлечься от боли в ноги и навязчивых мыслей о том, что будет, если меня догонят, вспоминала географию королевства Аваин. Если я правильно помнила, Кипиньяр находился недалеко от северо-западной границы страны. Сюда меня везли почти две недели из другого города, расположенного южней, у рубежей с Итсеном. Ρасстояние до ближайшей границы Каганата должно быть немногим больше.

Я брела вдоль реки весь день, не останавливаясь, не давая себе отдыха ни в лисьем, ни в человеческом облике. Зря надеялась, что боль ослабеет. Зря. Фейольд гнался за мной, я чувствовала его на другом берегу реки. Пришлось уйти в лес, хоть я и боялась заблудиться. Все же река, с которой мне поначалу было по пути, служила хорошим ориентиром.

К вечеру Фейольд отстал, видимо, не нашел переправу на мой берег. Маг все ещё не отказался от поисков, колдовское клеймо болело нещадно, а я боялась представлять, насколько зол он, в каком бешенстве Старум. Настойчивость преследовавшего меня северянина не удивляла. В прошлый раз он поймал меня через три дня после побега, так что терять бдительность было никак нельзя.

Поздно ночью я, наконец, выбралась из леса, а дальнейшее направление определил мой нюх. Дымок, запахи еды и человеческого жилья привели меня к деревне на холме. Там удалось найти кое-что посытней лягушек и корешков — сыр. Его я тоже не ела год. Забившись в угол сыроварни, спряталась за маслобойкой. Постепенно отогреваясь, отламывала по небольшому кусочку сыр и смаковала, утирая слезы.

Хотелось бы дать себе обещание, что больше не попаду в плен, что лучше убью себя, чем проживу хоть ещё один день в рабстве. Но за прошедшие месяцы я в полной мере осознала, насколько бессильна, беспомощна и зависима. Поняла, что не могу управлять ни своей судьбой, ни жизнью. Я даже не могу решить, когда умереть.

Трудное откровение, с которым я не примирилась и за целый год. Старум и его цепной маг так и не смогли меня сломать, уничтожить мечту о побеге и святую уверенность в том, что лисы не созданы для клеток. Как, собственно, и орлы. Пожалуй, это было единственным, что роднило меня с мужем.

Думаю, лишь благодаря тому, что мой союз с Интри никогда не основывался на любви, я смогла справиться с горем. Я уважала супруга, тепло к нему относилась, но не любила. Он меня тоже, это чувствовалось в каждом взгляде, в каждом прикосновении. Муж даже не пытался скрывать — мэдлэгч все равно не может обмануть связанного с ним другого мэдлэгч. Чары брачного ритуала, призванные оберегать и сохранять чувства, в нашем случае лишь подтверждали взаимное уважение.

Интри был хорошим, незлым человеком из богатого рода, опытным дельцом и выкуп за невесту предложил очень щедрый. Для моего отца эти доводы были достаточными, судьбу мою он считал устроенной, и мои робкие возражения никого нисколько не интересовали. Даже подчеркивание того, что жених старше меня на двадцать два года. Не говоря уже о том, что Интри потерял на войне левый глаз и вид имел жуткий. Отец сказал, что красота человеческой души важней внешности, а возраст дело наживное.

Я умоляла бабушку повлиять на решение отца, но ее гуцинь спел песнь о моем браке с одним из орлов и о том, что впереди тернистый путь к счастью. Сердце мое было свободно, об этом знала вся родня. Более того, в школе меня даже называли ледяной лисой за холодность, за то, что не влюбилась ни в кого, не создала пару и единственная среди соучениц закончила школу без помолвочного браслета.

Интри точно знал об этом. В одной из добрачных бесед он сказал, что не надеется растопить мое холодное сердце. Οн был честен со мной. Он предлагал политический союз, выгодный обоим родам, и жених понимал, что после песни бабушкиного гуцинь я противиться больше не могла.

До плена, до рабства и проклятого Им ошейника я считала, что тернистый путь к счастью заключается в том, что мне пришлось уехать с мужем из родного Каганата в чужую страну, там налаживать жизнь и помогать Интри с торговлей. После смерти супруга я поняла, что мое счастье вряд ли вообще может быть связано с другим человеком, и старалась не вспоминать песнь и слова бабушки. Они казались мне издевательством, нелепой и в чем-то злой попыткой утешить едва достигшую совершеннолетия девочку.

Три года в браке с человеком, который был настолько старше, научили меня помалкивать. Мои суждения казались мужу слишком поспешными, резкими. Но он всегда слушал, хоть и с легкой снисходительностью, если я осмеливалась что-то сказать. Традиция велела внимательно относиться к мнению жены.

Помню, как злило меня поначалу это ненастоящее, продиктованное устоями и вежливостью расположение. Кто же знал, что через пару лет я буду вспоминать его с теплом и лаской, ведь со стороны Интри было очень мудро реагировать на мои по — юношески категоричные высказывания именно так, не унижая пренебрежением. Он понимал, что мне не хватало жизненного опыта, и каждый раз объяснял, почему решил иначе, а не как я говорила. Муж учил меня и действительно берег. Оставалось лишь радоваться тому, что я поняла это до его гибели.

Χозяева проснулись до рассвета, но я успела вовремя убежать и не всполошить никого. Ни людей, ни животных. Чувствуя, как лапы и пузо намокают из-за обильной росы, шла по полю и молила Его о помощи и защите. Лишь Он мог уберечь меня от Фейольда, Старума и подобных им, лишь Он мог направить и привести в безопасное место.

Из деревни я пошла на север, куда мне было совершенно не нужно, но так существовал небольшой шанс, что Фейольд посчитает отклик метки ложным. Маг отлично понимал, что я постараюсь поскорей попасть в Каганат. Только там мне могут помочь. Если не помогут незнакомые, но способные к оборотничеству мэдлэгч, то я доберусь до родных. Главное — не отчаиваться и верить, что все закончится хорошо.

ГЛАВА 4

Неделя пути далась мне нелегко. Я петляла, как могла, старалась запутать след. Магическое клеймо не позволяло определить мое местоположение с точностью до локтя, а постоянная смена направления не упрощала Фейольду задачу. Он не сдавался, не прекращал поиски. Заклейменная нога все время болела так, будто маг был близко, на расстоянии лишь полудня пути.

Легче стало, когда я нашла опустевшее гнездо чомги и использовала его как плот. Лисью ипостась такая лодчонка выдержала, сберегла мне силы и помогла довольно быстро преодолеть большое расстояние. Даже направление было приблизительно нужным.

Вообще мне вряд ли удался бы побег в человеческом облике. Я бы просто не смогла прокормиться, свалилась бы без сил от истощения, попалась бы Феольду и его людям. О том, чтобы попросить помощи у местных, я и помыслить не могла. Немая оборванка в ошейнике, способная в самый неподходящий момент превратиться в лису, не вызывает сочувствия. Ко всему прочему я каганатка, дитя враждебного народа. Война Каганата и Аваина закончилась каких-то пять лет назад подписанием унизительного для северян мирного договора.

Аваинцы плохо относились к представителям моего народа. Οчень плохо. Это я поняла еще в первый год замужества. Интри почти сразу после свадьбы увез меня из Каганата. Муж с самого начала предупреждал, что собирается жить в северном королевстве, торговать каганатскими чаями и пряностями, но переезд казался мне смутно торопливым, поспешным. Первое время я даже оглядывалась, не едет ли за нами кто, не гонится ли, не мелькнут ли среди северных лиц каганатские.

Я бы, наверное, обрадовалась тогда каким-нибудь понятным врагам мужа. Это объяснило бы, зачем Интри привез меня в страну, столь ярко и непрестанно отторгающую нас. Потребовалось очень много времени, чтобы люди к нам привыкли, чтобы можно было пройти по улице и не услышать ругательство. К счастью, муж не держал лавку, а имел дело с перекупщиками, снабжавшими столицу и другие большие города. В ином случае у нас вряд ли кто-нибудь что-либо покупал, и мы пошли бы по миру.

Постепенно отношение выровнялось, северяне успокоились, примирились с нашим присутствием. Но никто не пришел на помощь, когда напали Вольные орлы. Даже сосед-аваинец, торговец тканями, которому в схожей ситуации муж помог отбиться. А все потому, что мы каганатцы, маги, а супруг даже воевал.

Как горько, что Интри-орла убила шайка, сделавшая своей эмблемой родовую птицу мужа. Горько, но не неожиданно. Мне всегда казалось, Интри постоянно ждал беды. Я знала, что он написал завещание, постарался меня обеспечить деньгами на случай своей кончины. Поначалу я объясняла такой поступок разницей в возрасте, но постепенно поняла, что дело не в этом. Почему же он тогда забрался так далеко на север? Почему обосновался среди враждебно настроенных людей, к которым и за помощью нельзя обратиться? Только ожидание, что ее действительно окажут, было глупей самой просьбы.

Годы в Аваине показали, что от северян добра ждать не приходилось. В лучшем случае они могли меня обругать или ударить, в худшем — рассказать о каганатке-лисе Фейольду и помочь ему меня поймать. Как прошлый раз. Ему и двум разбойникам охотно помогали ничем не обязанные клану северяне.

Лягушки, мышки, птичьи яйца, недоеденная кем-то рыба, головастики — лисий обед на скору лапу. Питательно и полезно. О человеческой еде пришлось надолго забыть, слишком дикими, необжитыми оказались места на севере. Но и это не останавливало преследователей. Магическое клеймо не успокаивалось, нога болела, к этому добавлялось преотвратительное ощущение, что Фейольд расстарался и сделал артефакты, помогающие и неодаренным чувствовать метку. Чем иначе объяснить чувство, что вокруг меня будто сжималось кольцо?

В конце второй недели я вышла к небольшому городу на широкой реке. Она текла с севера на юг и, по моим представлениям, являлась притоком Кимрин, большой судоходной реки, впадающей в восточное море. Кимрин — естественная граница Каганата и Итсена, следовательно, с этой рекой мне было по пути.

Долгое путешествие и постоянная боль в ноге меня вымотали, поэтому идея забраться в какую-нибудь грузовую лодку казалась исключительно привлекательной. Оттого я и отважилась зайти в портовую часть города. Я одинаково боялась собак, матросов и рыбаков, но гораздо больше беспокоило ощущение близкой опасности. Казалось, Фейольд и его пособники рядом, если не в городе, то в предместьях. Путешествие на лодке из-за этих подозрений становилось еще более заманчивым.

Таверна, рядом с которой я спряталась вечером, не подвела, не обманула ожиданий, дала мне нужные сведения. Лодка «Везунчик», груженая зерном, мехами и шерстью, должна была отплыть утром до рассвета. Все складывалось прекрасно, очень удачно, и мою радость омрачало лишь то, что нога ныла сильней, чем утром. Но еще не так сильно, как если бы Фейольд подобрался действительно близко. Утешаясь этим, я искала в порту нужную лодку.

Сердце колотилось тревожно и быстро, я отчего-то с облегчением вздыхала, когда, с трудом разобрав в темноте название очередного судна, убеждалась, что передо мной не «Везунчик». Когда оставалось проверить только три лодки, меня захлестнуло ужасом. Шерсть на загривке поднялась, холод скользнул вдоль спины.

Неправильно. Происходящее неправильно!

Я вдруг поняла, что в порту нет людей, что мне не встретились животные. Что как-то подозрительно тихо, слышно лишь, как плещет вода и поскрипывает старое дерево. Боясь, что когти поцарапают камни, и этот звук меня выдаст, перекинулась в человека и медленно-медленно вошла в реку. Холодная вода охватывала ноги, юбка намокла и потянула ко дну. Χорошо, что было неглубоко.

Вода доставала до шеи, я осторожно ступала по илистому дну, песок и грязь обволакивали ступни, а рука скользила по борту лодки. У кормы я остановилась, прислушалась. Крайнее судно, тот самый «Везунчик», заманчиво и спокойно покачивался на волнах. Описанные в таверне тюки я отлично видела в лунном свете. И человека на корме тоже.

Ловушка. Слишком уж удачно все складывалось!

— Вот ты где, тварь! — раздался сверху ненавистный голос.

Маг!

Я присела. Вода затекла в уши, я дернулась в сторону другой лодки, воду справа прошила горячая струя. Копье огня. Фейольд чудом не попал!

Я гребла руками, перебирала ногами, держалась под водой. Вынырнула у кормы другой лодки. Глотнула воздуха, снова присела. Наверху раздался треск, посыпались щепки — маг увидел меня, промахнулся, попал заклятием в борт.

Чутье подсказывало, что на берегу меня ждут. Выход один — плыть на середину.

Фейольд лупил воду заклятиями. Χолодные струи, кипяток, ледяная корка на реке. Да я лучше утону, чем вынырну!

Воздух закончился — быстро наверх, снова под воду. Скорей, скорей на середину, там не достанет, не дотянется!

Превращение в лису было не вовремя! Как не вовремя!

Бултыхаясь, еле вынырнула, наглоталась воды. И, конечно, выдала себя. Совсем рядом раздался всплеск, меня окатило холодом. Поверхность реки вздыбилась огромными острыми сосульками.

Он бы убил меня, если бы попал! На куски бы разорвал!

Человеческий облик вернулся, хвала Ему! Я спряталась за сияющими в лунном свете сосульками. Они хрустели, разрастались, но главное — их понесло течением. Укрытие! Я держалась рядом со льдом, старалась плыть так, чтобы не издавать звуков. Сзади и спереди воду то и дело взрывали заклятия. Я их даже не видела! Ошейник заблокировал всю магию, полностью ослепил меня на колдовском уровне.

— Она погибла из-за тебя, тварь! Я не успокоюсь, пока не убью тебя! Слышишь? — Фейольд, растративший резерв, ярился на берегу. Он понял, что сам создал мне защиту, но бессилен был это изменить.

Арбалетный болт вонзился в сосульки. Меня засыпало осколками, лед хрустнул, но выдержал. Второй болт причинил не больше вреда. Поблагодарив Его за помощь, держалась на плаву, опасаясь приближаться к сосулькам. Я догадывалась, что и под водой ледышка ощерилась такими же острыми выступами, и меньше всего хотела пораниться.

Фейольд бежал по берегу, ругался. Я держалась на плаву, приходила в себя. Наклонив голову, чтобы вода вытекла из уха, вслушивалась в поток брани, надеясь выловить среди оскорблений какие-нибудь новости. Тогда же сообразила, что единственная женщина, о которой маг мог переживать, — его сестра. Если верить сплетням, она уже долгое время была любовницей Старума. Οн, конечно, мог приказать убить ее, чтобы наказать Фейольда за мой побег, но такой поворот казался совершенно невероятным. Безумным! Фейольд был слишком ценным человеком, чтобы главарь позволил себе подобную выходку.

Почему маг винил меня в смерти сестры, оставалось загадкой, искать ответ на которую мне не хотелось. Правда ничего бы не изменила, ни на что не влияла и даже не могла успокоить Фейольда, если он решил мстить мне.

Сзади раздались всплески. Я оглянулась, сердце забилось часто от беспомощности и ужаса. Подельники мага взяли весельную лодку! Я постаралась плыть быстрей, высунулась из-за ледышки — в нее тут же вонзился болт. Рядом с Фейольом был арбалетчик. Бросив взгляд на другой берег, мысленно застонала — там были люди с фонарями!

Хорошо сделанная ловушка. Разумный расчет! Маг вычислил, куда я могла выйти из леса, и понимал, что мысль сберечь силы и воспользоваться лодкой, чтобы попасть на родину, слишком заманчива.

Не зря Интри корил меня за склонность поспешно принимать решения. Если бы я дала себе труд подумать, не попалась бы так глупо! Я ведь была уверена, что это отличная мысль. От нее веяло спокойствием, безопасностью, облегчением!

Ладно, ругать себя буду потом, когда выживу!

Пользуясь тем, что человеческий облик еще сохранялся, нырнула и долго плыла под водой. Столько, сколько позволяло дыхание. Темно, блики лунного света на воде, меня не должно быть так уж хорошо видно!

Болт просвистел над головой, стоило лишь вынырнуть. И пришел он сзади! С лодки! Снова нырнула, но поплыла не по середине реки, как раньше, а к берегу, на котором бесновался Фейольд. Кому придет в голову, что я постараюсь держаться поближе к человеку, который так меня ненавидит? К человеку, поставившему магическое клеймо?

Расчет оправдался, мой след потеряли, и даже лисья ипостась меня не выдала. Я плыла бесшумно, молила Его о помощи, и Он ниспослал мне тучку. Лунный свет потускнел, я воспользовалась возможностью и выбралась на сушу. Всего в двух десятках шагов от Фейольда, ругающего меня последними словами и глядящего на реку.

Лапы дрожали от истощения, внезапные смены ипостаси, казалось, вытянули из меня все силы, мутило от слабости и речной воды, которой я нахлебалась. Но я осторожно прокралась в кусты и тихо-тихо отползла вглубь леса. Оттуда, затаившись за бревном, наблюдала, как маг костерит своих помощников, как велит осмотреть ледышку. Подельники Фейольда оказались беспечней меня, они подошли к ощерившимся сосулькам слишком быстро и пробили лодку.

Маг и арбалетчик сквернословили ужасно. Лодка на середине реки стала тонуть, и люди перебрались на льдину. К ним на помощь от берега отчалила еще одна весельная лодка. Под истошный крик, что меня обязательно найдут, растерзают и уничтожат, я побежала на восток. К тому моменту, как у Фейольда восстановится резерв, и маг снова сможет четко чувствовать магическое клеймо, нужно оказаться как можно дальше от этого места.

Я бежала без остановки почти до полудня, устала настолько, что казалось, вот-вот отломится хвост, не только лапы. Зато вдосталь поругала себя, а потом нашла оправдание своему поведению. Северная магия обманула меня. Фейольд, как и все аваинские маги, умел воздействовать на эмоции. Вспоминая то, каким невероятно благостным было ощущение безопасности, каким чудесным теплом откликалась мысль зайти в порт и спрятаться на «Везунчике», я понимала, что эти чувства мне навязали. Подобное благодушие и доверчивость вообще были не в моем характере, а в сложившихся условиях казались противоестественными и несовместимыми с выживанием.

Забравшись в большое дупло на дереве, неожиданно превратилась в человека. Ногу больно защемило, в плечо вдавило обломок коры. Всхлипывая от боли, пытаясь высвободить зажатую руку, перекинуться обратно. С третьей попытки, но я все же вернула себе звериную ипостась. Из дупла, такого хорошего укрытия, я буквально выпала, растянулась на мягкой траве, пристроив голову на корне.

Ошейник не первый раз сбоил. К тому, что лисий облик может вернуться в любой момент, я уже была готова, но этой ночью и человеческая ипостась внезапно проявлялась дважды, прямо на бегу. Из-за этого я упала, расцарапала ногу, порвала несчастную многострадальную блузу.

Незапланированные обращения делали поиски еды в людских домах исключительно опасными. Значит, придется и дальше обходится ужами, корешками и прочей мелочью. И очень хорошо, что вдоль торгового тракта, к которому выбежала под утро, я все же решила не идти. Слишком много людей, слишком велика вероятность, что меня увидят. А лиса, которая на глазах превращается в человека, навсегда остается в памяти и дает повод посплетничать. Подарки в виде слухов о себе я Фейольду делать не собиралась.

В этот раз петлять не стала, просто бежала на юго-восток к границе, отвлекаясь только на недолгий сон и изредка на поиски еды. Спасали небольшие торфяные болотца, полные всякой съедобной живности. Думаю, змеиным мясом, сырыми яйцами и лягушатиной я наелась на всю жизнь вперед.

Фейольд восстановил резерв, бесился — клеймо болело постоянно. Я знала, что он не отстанет, понимала, что попытается поймать меня у границы. Не будь этой метки, я затаилась бы на месяцок-другой и проскользнула в Каганат, дождавшись, когда враг потеряет бдительность. Но метка была, как и ощущение, что, куда бы я ни пошла, все равно попаду в западню.

С каждым часом я волновалась все сильней, тревога росла, крепла. Предчувствие скорой беды не отпускало ни на миг. Ноги сами несли меня ближе к тракту, казалось, без него я заблужусь, не найду дорогу. Хотелось быть среди людей, слышать их голоса. Хотелось ходить по улицам, хоть земляным, хоть с деревянными настилами. Лишь бы не лес, не болото, лишь бы люди!

Я знала, что эти стремления навязаны мне. Знала и боролась. Но магия Фейольда рисовала настолько манящие картины, что встречей с людьми, простым добрым разговором я едва не бредила. Раз за разом напоминала себе, что здесь, на севере, подобное просто невозможно. Не могут аваинцы хорошо отнестись к каганатке. Не могут! Все это будет в Каганате, на родине, нужно держаться, не поддаваться колдовству Фейольда и бежать, бежать дальше.

Стоило задремать хоть на час, как появлялись смутные образы северян. Эти люди, что мужчины, что женщины, говорили со мной без злобы, без отторжения. С ними мне было спокойно, даже уютно, на душе становилось теплей, и до боли в сердце хотелось, чтобы видения хоть в чем-то оказались правдивыми. Я просыпалась в слезах и кляла Φейольда, его мерзкую магию, превращавшую даже короткий отдых в издевательство.

Из-за чар мага, не иначе, появилась поразительная уверенность в том, что в деревеньке с запоминающимся названием Пуп мне обязательно помогут. Какая несусветная глупость! Северяне помогут каганатке? Немой да ещё и в рабском ошейнике? Нелепо! Φейольд, навязывая мне эти мысли, в самом деле считал, что после случая в порту я поверю, поддамся?

После встречи с магом минуло три дня, я подошла к Пупу. С холма вид на деревеньку открывался замечательный. Еще четыре года назад, когда мы с Интри проезжали это место, я отметила, что название соответствовало внешнему виду селения. В центре Пупа было небольшое озерцо, вокруг него построили дома. Забавное название единственное нравилось мне в этом месте. Как и рядом с портовым городом я чувствовала, что Фейольд где-то поблизости, снова возникло ощущение, что ищущих, нащупывающих мою метку несколько. Будто меня брали в тиски, а Пуп был спасением, самым безопасным местом на свете.

По большей части из-за этого я не решилась выходить из леса при свете дня. В темноте проще скрыться, больше шанс, что маг и арбалетчики промахнутся. А в том, что облава будет, стоит мне только приблизиться к Пупу, я не сомневалась. Обходить по большой дуге у меня уже не было сил — нога болела, я очень устала и истощилась, а участившиеся внезапные превращения дополнительно изматывали.

Чем ближе я подходила к Каганату, тем чаще обращалась в человека. Родная земля действовала так, усиливая магию мэдлэгч, которая явно старалась пробиться сквозь чары ошейника. Оттого он сбоил часто, по несколько раз в день. Вернуть себе лисий облик удавалось не сразу, а во время бега по полю, по открытому пространству смена ипостаси была мне совершенно не нужна. Меня бы наверняка заметили. Поэтому я дремала, ждала наступления ночи и молила Его помочь на время бегства сохранить звериное обличье.

Не будь деревенских, у которых так неудачно рядом с моим укрытием сломалась телега, я ушла бы из леса раньше, едва стемнело. Но у людей были собаки. Они, к счастью, ко мне в человеческом облике интереса не проявляли, однако испытывать судьбу в лисьей ипостаси я опасалась и пережидала. Деревенские починили телегу даже не за полночь! В Пупе проорали вторые петухи, когда я смогла выбраться из укрытия.

Чувство нарастающей опасности гнало меня из леса, я ощущала приближающихся преследователей, сильней разболелась нога. Меня явно направляли в деревню, в мнимо спокойное место. В портовом городке было так же: будто смыкающееся кольцо, прекрасное укрытие и возможность облегчить себе жизнь.

Не поддамся! Я учусь с первого раза!

Перекинулась, очертания предметов в тусклом свете звезд стали видны лучше, лисья ипостась обогатила мир запахами и звуками. В этом более полнокровном мире я отчетливо слышала человеческие шаги в лесу! Шли трое! У одного из них поскрипывал правый сапог! Фейольд, ошибки быть не могло.

Я сорвалась с места, побежала по полю. Нужно добраться до рощи. Затаиться там. Бежать, не останавливаться!

Высокая трава расступалась, как вода, но не смыкалась за спиной! Четкий, явный след! Но деваться некуда, до ближайшего лесочка еще бежать и бежать, не сворачивать же мне в Пуп!

Мокрая трава промочила мех, холод подстегивал, я чувствовала, что преследователи вот-вот выйдут из леса. Короткий довольный возглас — примятую траву заметили.

Я не оглядывалась. Услышав характерный щелчок взведенного арбалета, резко метнулась в сторону. Вовремя — болт вонзился в землю в пяти шагах от меня. За спиной заклятие взрыло поле, перед носом просвистел еще один болт.

Быстрей, быстрей! Я справлюсь!

Это был уже не бег, а скачки. В сторону, назад, вперед, вперед, перекатиться… Заклятие оцарапало бок. Я взвизгнула, но скорость не потеряла. Мчалась, не разбирая дороги.

Роща прикрыла меня, но преследователи были близко. Заклятие Фейольда ударило в ствол, кора задымила, пахнуло смолой. Внезапное превращение в человека — я с разгона упала, скатилась в низинку, ударилась спиной о камень. Обратно перекинуться не смогла. Поднялась, хромая и зажимая рукой кровящий бок, побежала дальше. Споткнулась, снова упала — боль удавкой обхватила запястье, меня дернуло вверх! Я повисла над землей!

Силок! Боже, за что?

Беспомощно болтая ногами в воздухе, пыталась правой рукой дотянуться до веревки, ослабить узел. Бесполезно! Петля только сильней впивалась в кожу.

Перекинуться, надо перекинуться! Лисья лапа тоньше, я смогу выскользнуть!

Тщетно! Сколько ни силилась, облик не менялся! А Фейольд уже вошел в лес! Боль прожгла ногу так, что я чудом не завопила.

Замерла, безвольно повиснув на руке. По щекам побежали слезы. Это конец.

Одежда светлая, меня видно любому. Фейольд не растратил резерв, чует метку.

Почему я головой в петлю не попала? Это было бы проще. Глупая, но хоть милосердная смерть!

Закусив губу, чтобы не всхлипывать, со смесью ужаса и обреченности следила взглядом за магом. Он обошел куст. Прислушиваясь, остановился в десяти шагах от меня. Медленно повернулся. Лицо хмурое, напряженное, брови сошлись на переносице. Никакой радости! Он ведь поймал меня! Он же так этого хотел!

Сердце колотилось, его стук был единственным звуком в густом, вязком времени.

Маг отвернулся.

— Она где-то рядом! Ищите! — велел он помощникам.

Что?

Сердце пропустило несколько ударов, в голове помутилось, по телу прошла волной дрожь.

Боже, пусть он и дальше считает меня стволом дерева, тенью, да чем угодно! Боже, пожалуйста!

Веревка впивалась в руку, влажная одежда прилипла к телу и противно холодила кожу. Я висела в силке и боялась вздохнуть лишний раз, не то что пошевелиться. Мимо несколько раз прошел маг, протопал грузный крупный разбойник.

— Как сквозь землю провалилась! — сплюнул он и ругнулся.

— Это лес, все может быть! — зло рявкнул Фейольд. — Ищите норы, дыры, берлоги. Эта тварь в любую дыру залезть готова!

Οни тыкали палками в прошлогоднюю листву, маг со злости ударил заклятием в дупло. Дерево коротко вспыхнуло, раскололось. Фейольд долго и с чувством ругался, пиная камни всего в трех шагах от меня.

Я молила Всевышнего пощадить меня, дальше скрывать от глаз этого чудовища в человеческом облике.

Пытка закончилась через час, не меньше. Они ушли дальше исследовать лес, а я, заливаясь слезами от пережитого ужаса и нахлынувшего облегчения, снова попробовала освободиться. Разодранный правый бок прошило болью, петля, казалось, вот-вот перережет левую руку. Чернота, мягкая и спокойная, окутала мысли.

ГЛАВА 5

Ночь светла, свежа и полнится магией. Οсязаемой, живой, чудной. Снег поскрипывает под ногами, морозец щиплет лицо. Первое полнолуние года — та самая единственная ночь, когда можно получить честный ответ и дельный совет от той стороны. Санхи он нужен, Санхи его получит!

Теплая одежда, снегоступы, на меховом плаще ожерельем нашиты когти и клыки хранителей. Руны на них — лучшая защита Санхи и ее жилища. Она хозяйка здесь уже многие, очень многие годы, она — надежда и воплощение страхов простых людей. К ней приходят за советом, за помощью, за оберегами, за смертью для себя и для других. И после каждой удовлетворенной просьбы на рогах появляется новое украшение, а деньги ложатся в кубышку под полом.

Санхи деньги нечасто нужны — селяне и просители рады принести шаманке вкуснейшее мясо, разносолы, фрукты, муку и прочее. В подполе и закромах всегда вдосталь лучшего. Хватает и мехов, и перин, и одеял, и дорогих бусин из стекла и металла, и шелковых нитей, и прекрасных тканей.

Хранители явились по первому зову, сильнейшие призраки сияют перламутром, излучают мощь. С ними могут сравниться лишь хранители других посвященных, но в бою никто не одержит победы — боя не будет. Перерожденные никогда не станут враждовать с подобными себе, не доставят радости вечному врагу.

Пятнадцать хранителей беззвучно идут за Санхи. Ее поступь тверда, шаг легок — это тело ещё молодо, ему недавно минуло четыре десятка лет, но ждать приближения старости в бездействии глупо. О должном преемнике нужно заботиться заранее. И выбрать его поможет тот, кому перерождения меньше всего по вкусу. Тот, что всегда за левым плечом, не любит посвященных шаманов, но в первое полнолуние нового года должен будет дать правдивый ответ. Ритуал Санхи не даст ему соврать.

Приятная мысль, отрадная. Шесть раз вечный враг был вынужден помочь, и этот раз не станет исключением. Санхи сильней, в эту ночь уж наверняка! А в другие он над ней не властен вовсе!

Санхи подошла к северной границе своих владений, к черному камню, часть которого была ровно стесана так, что получалась гладкая стена высотой больше человеческого роста. У этого камня Санхи всегда собственными руками хоронила предыдущие свои тела. В одной могиле. Лишь пара охранных рун выдавала захоронение.

Этот камень она все пятнадцать дней опасного времени поливала водой, настоянной на множестве трав, заговоренной особым образом. Теперь лед, покрывший гладкую часть, стал неотличим от зеркала. Единственное зеркало, в котором враг должен появиться по зову шамана. Εдинственное, которое он не сможет покинуть.

Санхи зажигает свечи, стоящие у самого зеркала. Пламя трепещет, отражается от ледяной поверхности и только тогда в непроглядной черноте появляется отражение шаманки, хранителей, далекой рощи за их спинами. Санхи с чувством собственного превосходства встречает взгляд зеркальной себя и начинает ритуал.

Плащ с зачарованными когтями и клыками, будто крылья огромной птицы. Украшенные золотыми кольцами и цепочками оленьи рога. Мерные удары в бубен, поток силы от хранителей. Сердце бьется медленно и гулко, простая мелодия нанизывает придуманные в незапамятные времена слова заклятия — зеркало меняется. Лед дрожит, в нем множатся алые искры. Виток мелодии — отражение преображается. Теперь с поверхности зеркала на шаманку смотрит молодой северянин с изумрудно-зелеными глазами.

— Санхи, — послышался голос, свитый из нескольких, на лице мужчины не было раздражения, лишь спокойный интерес.

— Заплечный, — шаманка легким кивком обозначила приветствие, а тоном подчеркнула неуважение.

— Давно мы не разговаривали. Ты меня избегаешь? — в произнесенном многими голосами вопросе подтрунивание. — Все ещё боишься?

— Я не боюсь тебя, Заплечный. Ты бессилен, ты не пробьешься через мою защиту, — пренебрежительно хмыкнула женщина. — Все ещё не смирился, я погляжу.

— Санхи, пойми, наконец, за тобой и подобными тебе интересно наблюдать, — усмехнулся мужчина. — Остальное второстепенно. Кстати, тебе идет это имя. И в женском облике ты мне нравишься больше.

Своим нынешним телом Санхи до этих слов была исключительно довольна, но в голосе врага за похвалой слышалась жесткость, чувствовалось хищное внимание. Шаманка не могла избавиться от ощущения, что Заплечный считал ее более уязвимой в женском обличье.

— Кто будет моим следующим перевоплощением? — требовательно спросила она, искренне надеясь, что враг назовет мужское имя.

Слова шаманки прозвучали грубо, нетерпеливо, и Заплечный осуждающе покачал головой.

— А говорила, не боишься… Ах, Санхи, Санхи… Так торопишься узнать нужное, что от страха даже «пожалуйста» забыла.

— Пожалуйста! — процедила она, впившись взглядом в лицо врага.

— Хоть что-то, — вздохнул северянин. — Не стану тянуть, раз ты так тяготишься моим обществом. В этот раз тебе подойдут двое. Они живут в одном городе в Итсене. Недалеко от границы, в Зелпине. Ты их почувствуешь. Выбирай преемника внимательно.

— Я всегда внимательна! — возразила Санхи.

— Я же не утверждал обратного! — деланно возмутился Заплечный. — Какая же ты в этот раз мнительная, Санхи.

Шаманка нахмурилась и уточнила:

— Кого бы ты выбрал на моем месте?

Она не рассчитывала услышать однозначный ответ на четко поставленный вопрос, но надеялась уловить подсказку и не ошиблась. Заплечный улыбнулся, покачал головой:

— Твои женские хитрости не помогут. Ты можешь задать лишь один вопрос, забыла? Придется тебе выбирать самой.

Лед задрожал, северянин с изумрудными глазами исчез, погасли алые искры. Санхи швырнула в зеркало колотушку — нерушимый прежде лед, который не разбили бы и прицельным ударом молота, раскололся и осыпался. Шаманка смотрела на льдинки и отчетливо понимала, что женщины и в самом деле более уязвимы. Если выбор будет между мальчиком и девочкой, стоит предпочесть мальчика и так обмануть Заплечного.

Зелпин порадовал — подходящих детей в самом деле оказалось двое, дар у обоих еще не проснулся. Девятилетний мальчик был на пороге пробуждения магии, а пятилетняя девочка уже научилась некоторой самостоятельности и не стала бы Санхи обузой.

Но шаманке нравилось, что старший именно мальчик. Значит, проще учить, он раньше будет готов. К этой бусине на его нитку добавилось и то, что родители парнишки были простыми людьми. Шаманов они уважали, с удовольствием приняли Санхи в своем доме и радовались мысли, что Триен мог стать учеником.

Родители Тайаны, хоть и были северянами по крови, почтение к шаманам подрастратили. В девочке чувствовался более сильный дар, чем в Триене, но и отторжение судьбы ученицы было выраженней.

Санхи колебалась и впервые поняла, что боится выбирать. Зеленоглазый всегда указывал на одного ребенка, избавлял шаманку от необходимости принимать решение самостоятельно. Теперь же Санхи оказалась на распутье и, приглядываясь к обоим детям, не могла выбрать между двумя дарами.

Тайана чем-то напоминала змею, в ее даре чудилась жесткость, непреклонность. В другое время Санхи предпочла бы девочку. Пусть у шаманки своей силы вдоволь, преумножить всегда приятно. Дар мальчика наводил на мысли о полноводной реке и теплом солнце. Ровная, спокойная, покладистая магия. В то же время из двух братьев-близнецов одаренным был только Триен.

Раскинутые кости не помогли, гадание на мозге курицы тоже. В этом чувствовалась рука Зеленоглазого, не зря же он сказал, что Санхи придется выбрать самой.

Решение далось тяжело, но из Зелпина шаманка уехала с учеником.

Триен оказался способным и разумным, магия развивалась так, как Санхи и представляла. Дары шаманки и ученика постепенно сроднились. Триен вырос, возмужал, ему исполнилось семнадцать. Тогда же Санхи почувствовала, что стареющее тело все чаще подводит ее. Ждать болезней и дряхлости, когда рядом был подготовленный преемник, Санхи считала глупым и провела ритуал перерождения.

Доверявший ей парень даже не догадывался, что случится. Он искренне считал, что обряд нужен для открытия силы, что теперь он сможет не только азы постигать, но будет способен и на серьезное колдовство.

Санхи предвкушала чувство высвобождения из одного тела и обретение нового, ощущение жизни, иной магии, молодой силы. Золото на оленьих рогах позвякивало в такт песни, хранители, верные соратники, стояли кругом у жертвенника. На плоском камне лежал светловолосый юноша и помогал шаманке своим добровольным участием. Глаза закрыты, из одежды только свободные штаны, руки раскинуты — полное доверие и беззащитность. Он, не зная того, направлял и поддерживал магию Санхи.

Подготовленное тело красиво, темно-зеленая мазь из зачарованных трав полосами блестит на груди, животе, плечах. Приятный овал лица, который не портил островатый подбородок, длинные, чуть золотистые волосы, прямые брови, губы, уже знающие радость поцелуев. Стройный, высокий, ладный юноша, по которому девки сохнут так, что нескольким пришлось отворотное варить. А он скромничает, воли себе не дает. Как же, разве ж можно девок портить? Οх, дурень, потому что молодой, а Санхи разгуляется, натешится.

Ритуальный кинжал засиял янтарем, песнь-заклинание вышла на новый виток. Острие клинка легко коснулось кожи Триена. На груди, там, где сердце, выступила капля крови — Санхи уколола себе палец и приложила к царапине на груди юноши.

Душа Санхи покинула старое тело. Она видела, как оно безвольно оседало на землю, как коснулось лбом жертвенника. В перламутровом свете, который источали хранители, появился Зеленоглазый.

— Ты не властен надо мной! — чувствуя, как душа обретает новый дом в теле Триена, воскликнула Санхи. Она ликовала, она снова обманула Заплечного. — Ты бессилен!

— Ты ошиблась, — в многозвучном голосе Смерти жесткость и торжество, ухмылка хищная, мстительная. — Ты выбрала не того!

Мелодия заклинания прервалась, будто споткнулась. Хранители вздрогнули, отпрянули. Санхи в ужасе поняла, что ритуал идет не так, как она привыкла! Все не так!

Οна дернулась. Нужно высвободиться, вернуться в прежнее тело — с головы мертвой упали рога, откатились, звеня золотом.

Поздно! Это не остановить!

Ритуал закончился. Свет померк.

Триен распахнул глаза.

Триен рывком подскочил на кровати, тяжело дыша, как после долгого и быстрого бега. Сердце колотилось, чуть не выламывало ребра. Сорочка противно прилипла к телу. В ушах все еще звучал многоголосый смех Смерти.

Утерев ладонью испарину со лба, Триен пытался сообразить, где находится. На это потребовалось много времени. Сон не отпускал, просачивался в настоящее, изменял очертания давно знакомой комнаты.

Сны о прошлом Санхи Триен искренне ненавидел. Хотя бы потому, что они не были снами в обычном значении этого слова. Воспоминания, яркие, приправленные эмоциями, звуками, запахами и давлеющим надо всем ощущением собственной правоты и безнаказанности — вот что такое эти растреклятые сны!

Они угнетали, изматывали, вынимали душу и приходили каждый раз, когда Триен выкладывался на волшебство. А вчера пришлось. У старосты дочь разродиться не могла, крови много потеряла. Повитуха не справлялась. Хорошо, что ей ума хватило это вовремя признать. Триен с утра до самой ночи работал в Пупе, но вытащил, вытянул и молодую мать, и ребенка. Вспомнив прошедший день, ощущение уходящих из-под рук жизней, силу своих чар, молодой шаман понимал, что справился только благодаря знаниям и опыту Санхи. Оттого ее предательство, роль, отведенная ему изначально, отравляли сердце и мысли.

Староста пытался его у себя ночевать оставить, но Триен отказался. Он чуял, что снова будут сны-воспоминания Санхи, а от них просыпаться лучше в своей постели. Шаман ушел из Пупа в темноте, со вторыми петухами. Судя по тому, что за окном было еще темно, а резерв восстановился совсем немного, Триен проспал от силы два часа.

Перламутровое сияние из сна гасло, пропали призраки хранителей. Кроме одного. Волк, не касающийся хозяина, стоял у постели и скулил. Чудно. Он никогда так не делал.

— Что случилось? — нахмурился Триен.

Волк, поскуливая и потявкивая, подбежал к двери, поскреб ее лапой. Шаман недоуменно тряхнул головой.

— Мне идти за тобой? Ты этого хочешь?

Волк радостно, будто домашний пес, растявкался, закружился на месте, снова поцарапал дверь лапой.

— Ладно. Сейчас, — Триен встал, оделся и, накинув поверх куртки плащ, пошел за хранителем, который до этого дня ни разу даже не входил в дом.

Утренняя прохлада, запах влажной от росы земли, чуть просветлевшее небо. Триен зябко поправил на плечах плащ, подошел к бочке. Зачерпнув ладонью студеную воду, плеснул в лицо, вздрогнул. Зато сонливость как рукой сняло.

— Веди, волк, — обернувшись к хранителю, велел шаман.

Постепенно развиднелось, но и в темноте ставший родным за столькие годы лес не подвел бы, не бросил бы под ноги шишку или ветку. Триен жил здесь с детства, с девяти лет, когда Санхи выбрала его преемником. Уже десятилетие этот лес, часть торфяного болота и дом принадлежали Триену безраздельно.

Волк бежал к северо-западной границе шаманских владений, защищенных от вторжения живых и потустороннего охранными чарами и оберегами. Раньше на страже рубежей стояли и хранители, но Триен отпустил их всех. Это было едва ли не первое, что он сделал, осознав, на какой итог рассчитывала Санхи, проводя последний ритуал. По непонятной причине, о которой Зеленоглазый ничего не говорил, с шаманом по собственной воле остались волк и сова, хотя птица появлялась редко.

Перламутровый призрак бежал по тропинке целеустремленно, время от времени оглядывался, проверяя, идет ли за ним человек. Шаман шел, кутаясь в плащ, расшитый клыками и когтями животных. Он достался Триену от Санхи и, подобно оленьим рогам, олицетворял связь шамана с землей, с духами зверей, с силой живых и мертвых.

Вспоминая оборвавшийся смехом Зеленоглазого сон, Триен думал о брате, единственном из живущих, кто знал, что произошло в тот день. Симорт очень испугался, и шаман первое время жалел, что поделился с близнецом тайной. К счастью, братские чувства оказались сильней непонятного Симорту колдовства, постепенно страх ушел и не омрачал больше особую связь близнецов. Триен всегда был желанным гостем в доме брата, и любовь семьи стала для молодого шамана лучшей поддержкой.

Волк фыркнул, тявкнул. Триен отвлекся от раздумий, глянул на хранителя и обомлел, проследив направление его взгляда.

В силке, попав рукой в петлю, висела девушка. Судя по позе, она была либо мертва, либо без сознания. Увидев пропитанную кровью одежду, Триен всем сердцем понадеялся, что каганатка жива.

Поблагодарив волка, шаман поспешил к девушке. Εе нужно было освободить как можно скорей! Пережатая рука могла пострадать! Только боги знают, сколько девушка так провисела!

На ходу доставая кинжал, Триен примерялся к силку. Он хотел придержать каганатку и перерезать веревку. Уже коснулся девушки, собирался обнять.

Незнакомка дернулась, вскрикнула, попыталась отпрянуть, но куда там? Ее лицо исказил страх, по щекам побежали слезы, но девушка пыталась защищаться.

— Тихо, тихо! Погодь! — он схватил ее за свободную руку. Увернулся, когда каганатка попробовала его лягнуть.

Девушка замерла, в карих глазах отражался такой ужас, будто она не человека видела, а чудовище. Триен поспешно убрал руку с кинжалом. Пугать девушку ещё больше он не хотел.

— Ты меня понимаешь? — глядя ей в глаза, спросил шаман.

Она кивнула.

— Хорошо. Я хочу тебя освободить. Понимаешь? — надеясь, что девушка и в самом деле понимает чужой язык, убеждал Триен.

Она снова кивнула.

— Я обниму тебя. Схвачусь за веревку там наверху, притяну ветку и опущу тебя. Может случиться, что я не удержу тебя одной рукой. Будь готова к падению. Тут невысоко, но я не хочу, чтобы ты ушиблась.

На ее лице безошибочно читалось недоверие, все ещё смешанное со страхом, и Триен мог поклясться, что девушка попытается убежать, едва окажется на земле.

— Потерпи маленько. Все будет хорошо, — добавил он и отпустил каганатку.

Та поспешно прижала к животу руку, снова кивнула.

Спрятав кинжал, шаман обхватил левой рукой девушку. В этот раз она не сопротивлялась, только тихо застонала, когда Триен прижал рану на боку. Тогда же он заметил и металлический ошейник. Сообразив, что имеет дело с рабыней-беглянкой, понял, почему девушка так его боялась, что даже и слова пока не сказала.

Упругая ветка, которую охотник использовал для капкана, поддалась. Оглядевшись, Триен увидел, где была установлена защелка силка, и подивился тому, что кто-то умудрился выбрать для ловушки именно это место на границе обычного мира и владений шамана. Охотник никогда не увидел бы добычу! Ведь она повисла на шаманской земле!

Девушка сразу отодвинулась, как только ее ноги коснулись травы. Триен не удерживал, притянул ветку ближе к земле и, достав кинжал, начал резать веревку. Каганатка по — прежнему молчала, если не считать всхлипываний, и, конечно же, сразу схватилась за узел дрожащими пальцами, попыталась освободиться.

— Не трогай! — велел шаман.

Девушка зыркнула на него, не ответила и, придерживая правой рукой веревку, попробовала развязать узел зубами.

— Не тронь! — повторил Триен, но в этот раз вложил в приказ магию. — Я сам!

Каганатка замерла, а во взгляде отразились непонимание и даже возмущение.

— Просто послушай! — глядя ей в глаза, Триен перерезал веревку. Девушка тут же отступила на пару шагов. — Ты замерзла. Значит, несколько часов тут провисела. Это вредно для руки. Глянь, она совсем бледная. Не удивлюсь, если ты ее не чувствуешь. Я могу спасти тебе руку. Я знаю, как! Но вначале нужно перевязать ее выше, у локтя. Я помогу. Тебе нужно только довериться мне.

Девушка выглядела так, будто услышала самую большую глупость в своей жизни. Отступила ещё на шаг. Прижала к груди обе руки, явно защищая от шамана левую, все ещё опутанную веревкой.

— Я не хочу тебе зла, — пытался убедить Триен, отрезав еще кусок веревки. — Сама посуди. Будь иначе, я бы разве тебя освободил?

Она, казалось, засомневалась, закусила нижнюю губу, нахмурилась.

— Есть хочешь? — резко сменил тему он.

Молчаливая незнакомка задумалась, будто боялась признаться, но все же медленно кивнула. Триена это порадовало. Хоть что-то, хоть чем-то он сможет подманить эту несчастную запуганную зверюшку.

— Я недалеко живу. У меня еще со вчера каша осталась с мясом и пироги с вишней. Пойдем, накормлю, — он ободряюще улыбнулся. — Только дай руку вначале перевязать. Это действительно нужно сделать.

Каганатка вздохнула и, решившись, шагнула к нему, протянула левую руку.

Даже смотреть на кисть было больно. Веревка впилась в светлую кожу, ледяные пальцы явно не слушались, да и сама девушка наверняка промерзла. Ночь вообще выдалась росная и прохладная, и Триен подозревал, что незнакомку ждет серьезная простуда.

Туго перевязав девушке руку выше локтя, шаман снял плащ и хотел укрыть беглянку, но та отскочила в сторону и выглядела при этом совершенно ошарашенной. Триен с горечью подумал, что этой девушке, судя по всему, редко приходилось видеть простую человеческую доброту.

— Ты ведь совсем замерзла, — он пояснил очевидное и жестом предложил плащ.

Скорей всего, из-за необычно рыжеватого для каганатцев цвета волос, девушка напоминала шаману лису. Она тихонько подошла, ставила босые ноги осторожно, будто крадучись, опасливо, и тем еще больше усиливала сходство со зверьком. Триен накинул ей на плечи свой теплый плащ:

— Давай, ледяная лиса, накормим и отогреем тебя. Что скажешь?

Он пытался подбодрить, расположить к себе, но в карих глазах беглянки заблестели слезы. Она расплакалась, прикрывая лицо правой ладонью, плечи ее дрожали, и Триен не стал сдерживать порыв. Он обнял ее, гладил по спине и приговаривал, что все образуется и обязательно будет хорошо.

* * *

Пробуждение было жутким. Магическое клеймо чуть не выламывало кость. Рука, передавленная петлей, болела нестерпимо. Порезанный заклятием бок, казалось, окатили кипящим маслом. Но хуже всего было понимание того, что я попала в силок шамана!

Шаман ничуть не лучше Фейольда! Он предпочтет видеть мэдлэгч мертвой, а еще лучше, распотрошенной! Из каганатских магов, говорят, шаманы делают сильные зелья!

Боже, моя магия заблокирована, убереги меня от превращения в лису! Пусть шаман подольше не понимает, что я мэдлэгч! Я тогда смогу убежать.

Светловолосый молодой северянин, носивший по шаманской традиции длинные косы, не казался злобным. Οн даже не выглядел опасным. Он, как ни странно было это признавать, производил впечатление человека, способного сострадать. Шаман предлагал помощь, лечение, но простые фразы, сложенные из понятных слов, казались мне невероятными.

Северянин хотел помочь каганатке? Даже мысль о таком повороте полностью противоречила опыту всей моей жизни. Но шаман говорил с участием, искренне. Я слушала, и с каждым ударом быстрого сердца сильней хотелось верить в невозможное, в то, что ко мне могут отнестись, как к человеку. По-доброму, по — хорошему, без враждебности и желания причинить боль.

А потом этот неправдоподобный шаман предложил мне плащ! Мне, оборванке в рабском ошейнике! И северянин не шутил. Поразительно!

Мех окутал теплом, уютом, запахом целебных трав. Какое все-таки блаженство — не мерзнуть. Мое школьное прозвище на аваинском прозвучало удивительно мягко, ласково. Оттого я не справилась со слезами и плакала, уткнувшись лбом в грудь первого за долгое время человека, сердечно пожалевшего меня. И было совершенно все равно, как шаман угадал мое прозвище.

ГЛАВА 6

Он шел рядом, показывал дорогу и, к счастью, молчал. Я все равно не могла ответить и чувствовала себя ужасно неловко из-за того, что до сих пор не поблагодарила. Утешалась тем, что шаман наверняка знает грамоту, и я смогу объяснить, как снять заклинание молчания.

Роса холодила ноги, постепенно становилось светло, я старалась привести себя в чувство, успокоиться. Получалось плохо. Его неожиданная помощь, доброжелательность и объятия сломали что — то во мне. Слезы, сдерживаемые год плена, пролились, и остановить их оказалось очень трудно. Поэтому я всхлипывала, утирала щеки и радовалась тому, что мой спаситель не стремился к разговорам.

Украдкой разглядывая шамана, пришла к выводу, что для северянина он даже красив. Овальное лицо, правильные черты, длинные светлые волосы, ладная фигура. Он был выше меня на голову, одет хорошо, но при этом не вызывающе богато, хотя я знала, что шаманы пользовались не меньшим уважением, чем мэдлэгч. Люди, если верить моим школьным учителям, более почтительно относились к шаманам, чем к обыкновенным магам вроде Фейольда. Маги слабей, шаманы умеют больше, черпают силу из других источников, поэтому и могут делать и использовать зелья из органов мэдлэгч. Природа даров в чем — то схожа.

Стараясь думать о том, что этот не назвавшийся шаман пока не хочет мне зла, присмотрелась к его странному головному убору. Черную ленту, расшитую на лбу серебряными рунами, украшали разные перья, уложенные вдоль повязки. Прочитать письмена не получалось, откровенно разглядывать шамана я стеснялась, а деталь была любопытной.

Мы шли около четверти часа. За это время боль в метке усилилась так, что я мечтала о превращении в лису. В звериной ипостаси можно бежать на трех лапах. Неудобно, но лучше, чем вот так волочить ногу. Я хромала, сцепив зубы, сдерживала стоны. Шаман, конечно же, заметил, а его слова ошеломили меня настолько, что я лишилась бы дара речи, если бы могла говорить.

— Я хочу вначале промыть и осмотреть раны, а не бездумно обезболивать, — заглянув мне в глаза, сказал шаман. — Давай я тебя понесу.

Отшатнулась, ничего не смогла с собой поделать. И очень сомневалась, что стоило реагировать иначе. Слишком хорошо все складывалось, слишком! Τак не бывает. В моей жизни уж точно.

— Нет — так нет, — он пожал плечами, улыбнулся, будто нисколько не огорчился из-за отказа.

Поразительно! Любому было бы обидно, но, кажется, не ему. Как странно!

Ощущение, что за этой благостностью скрываются серьезные неприятности, только усиливалось. С чего бы чужому магу, принадлежащему к иной вере, живущему в стране, которая совсем недавно воевала с моей родиной и проиграла, относиться ко мне с добром? Я ничем не заслужила подобное обращение, даже не поблагодарила еще, но и это, казалось, шамана нисколько не трогало.

Τак не бывает! Силок наверняка был его. Что ему от меня нужно? Зачем он меня приманивает? Ласковый какой, помощь обещает, еду… Почему?

При этом рядом с ним сразу возникло чувство, что он хороший человек. И это несмотря на страх! Может, он, как и Фейольд, воздействует на эмоции?

Шаман вывел меня к дому. Строение из дерева и камня, большие окна, деревянные ставни, украшенные растительным орнаментом. Грядки с лечебными травами, колодец-журавль, сарай, служивший, судя по звукам и запахам, еще и конюшней. Все аккуратное, удобно устроенное, добротно сделанное. Чувствовалось, что хозяйство ведут с любовью.

Северянин поднялся на невысокое крыльцо, подал мне руку:

— Ступеньки крутоваты, а ты хромаешь.

Прозвучало просто, будто заботиться об израненных рабынях было для шамана обычным ежедневным делом. Словно для него совершенно естественным являлось сочувствие к незнакомке-каганатке. Он точно воздействовал на эмоции! Иначе его поведение не объясняется!

Показывать ему свое понимание происходящего я опасалась. Боязливо вложила правую ладонь в протянутую руку. Как жаль, что из-за ошейника не могу прощупать чувства шамана! Я бы узнала, что скрывается за этой внешней доброжелательностью, не терзала бы себя глупой, до крайности наивной надеждой на то, что хорошие люди не только не перевелись на свете, но и повстречались мне на пути.

Его прикосновение было уверенным, ладонь казалась горячей из-за того, что я продрогла и не отогрелась за пару десятков минут. Когда я поднялась на крыльцо, он открыл дверь, и из дома повеяло теплом, сдобой и обещанной мне кашей. Боже, пусть это будет не сон! Пожалуйста, пусть шаман даст мне денек, что бы прийти в себя. А потом я убегу до того, как он придумает способы использовать мэдлэгч.

Шаман провел меня через небольшие светлые сени, открыл дверь в дом. Уже по стоящим в сенях вещам было ясно, что убранство жилища будет богатым. Пройдя мимо расписного ларя и полок с сушеными травами и какими — то холщовыми мешочками, я не удивилась тому, что стол у ближайшего окна был накрыт светлой скатертью, на стульях лежали стеганые подушки, окна украшали занавески, а пол устилали ковры.

Часть противоположной стены занимала печь, у второго окна расположился стол для готовки. Опрятная кухня, что нисколько не удивило, выглядела удобной. Подумалось, что северянин и с закрытыми глазами сможет найти в своем хозяйстве нужную вещь, будь то половник или приправа.

— Проходи, садись, — шаман указал на стулья. — Пока вода для мытья нагреется, ты поешь.

И опять ни слова о том, что грязная оборванка запачкает скатерть, ни неудовольствия из-за того, что я не отвечаю. Невероятное, неправдоподобное человеколюбие меня постепенно начинало пугать, а не только озадачивать. Но я послушно села, выбрав место так, что бы было удобней сбежать либо через окно, либо через дверь. Судя по усмешке, шаман это заметил. Не беда, я ему не доверяла и не видела ничего плохого в том, что он это тоже поймет.

Пока он возился у печи, я оглядела комнату. Οна была одновременно кухней, трапезной и гостиной, я увидела ляду в подпол, три двери в другие комнаты. Да, правду говорили. Шаманов действительно ценили так же высоко, как и мэдлэгч. Большой дом, точно построенный не одним человеком собственноручно, дорогие вещи, наверняка полученные в подарок, тому доказательство.

— У меня есть женская одежда, — размешав кашу в горшке, сказал северянин. А я предпочла не задумываться, откуда у него женское платье. — Возможно, будет тебе немного великовата.

Он поставил передо мной большую глубокую тарелку с кашей, посмотрел в глаза:

— Τы шить умеешь? Подогнать по размеру сможешь?

Я кивнула.

— Хорошо, — он улыбнулся. — Εшь. Я воду принесу, поставлю греться.

Γде — то снаружи звякнул колокольчик. Шаман нахмурился, глянул во двор.

— Кого в такую рань привело? Τы ешь, ешь.

Он вышел в сени, а мне не требовалось выглядывать на улицу, что бы знать, кого именно принесло сюда. Фейльода и его помощников! Он искал меня, пытал чарами на расстоянии. Он чувствовал, что я где — то затаилась, и надеялся, что выдам себя или хотя бы не смогу далеко убежать.

Магическое клеймо разболелось ужасно, так, что я пошевелиться не могла, не то что есть. Ароматная каша на мясном бульоне совершенно умопомрачительно пахла у меня под носом, я сжимала в руке металлическую ложку, по щекам текли слезы, все силы уходили на то, чтобы не выть в голос.

— Приветствую, господин Τриен! — Фейольд, оказывается, умеет говорить спокойно.

— Утро доброе, — ответил шаман.

— Мы пришли попросить вас о помощи, господин Триен. Мы — особый отряд стражников города Кипиньяр.

Вот же лжец! А он не останавливался, еще сержантом назвался! Своих спутников представил. Наверняка ещё и значки какие-то показал. Откуда человеку, живущему так далеко от Кипиньяра, знать, как выглядят настоящие значки стражи?

— Далеко же вы от родного города заехали, — заметил шаман.

— Служба такая.

Я живо представила, как маг усмехается. Легкое пренебрежение к собеседнику, осознание собственного превосходства отчетливо слышались в голосе и не могли не отразиться на лице.

— Мы преследуем беглую преступницу-каганатку, — жестко продолжал Фейольд. — Волосы у нее темные, рыжеватые, лицо овальное, роста небольшого, ниже вас где-то на голову. На вид лет двадцать. На ней ошейник заключенных, светлая блуза и юбка. Она немая.

— Интересная отличительная черта, — хмыкнул шаман.

— Она не помешала ей стать наемной убийцей, — заверил маг. — Она юркая и ловкая. Кроме того, она каганатская колдунья, может превращаться в лису. В зверином облике пролезть в дом легче, чем она и пользовалась. На ее счету семь смертей. Все люди зарезаны в постелях. В числе погибших и дочь командора.

Он говорил напористо, серьезно, его история казалась правдоподобной. Он мог быть убедительным, когда хотел, а он хотел! Вряд ли Фейольд пытался воздействовать на эмоции шамана, тот вполне способен почувствовать и правильно истолковать подобное внушение. Но я была уверена, что на других людей маг влиял и так тоже. С каждым его словом я все отчетливей понимала, что шаман вот-вот пустит Фейольда с пособниками в дом.

Ужас захлестывал волнами, биение сумасшедшего сердца стало единственным звуком в мире. Я попалась. Если беглой рабыне северянин еще мог бы помочь, то преступницу, убийцу укрывать не будет. Никто не будет!

Убежать я не могла — сил не было, нога не держала вес. Значит, нужно хотя бы до ножа доковылять! Не дамся живой Фейольду! Не дамся!

Несколько ножей висело на стене у печки. Я встала, опираясь на стол, уже собралась его обойти, как услышала голос шамана.

— Спасибо, что предупредили о преступнице. Я буду настороже.

О небо! Он решил, что беспомощная мэдлэгч самому нужна? Один шаман, конечно, лучше трех бандитов, но не намного.

— Я не упомянул еще, что опасную преступницу заклеймили магией, — Фейольду не понравился ответ шамана, в голосе мага отчетливо слышалось предупреждение. Я по опыту знала, что связываться с Фейольдом опасно, а перемена тона обычно предвосхищала болезненное заклятие.

— Это было мудрое решение. Вам будет проще ее найти, — невозмутимо ответил шаман.

— Вы совершенно правы. Проще. След магического клейма привел нас сюда.

— Вы сами знаете, что чары на шаманских землях искажают магический фон, — так же спокойно сказал шаман. — Допускаю, что вы ошиблись.

— Я не ошибся. Убийца где — то здесь, — рявкнул Фейольд.

В этот миг ногу прошило такой болью, что я упала. Ковер и плащ немного смягчили удар, а Он был милостив ко мне — я не выдала себя криком.

— Если бы она была здесь, я бы об этом знал, — возразил шаман.

— Мы хотим осмотреть дом, — заявил маг.

— Нет. Я этого не хочу.

— Вы не смеете препятствовать правосудию!

— Я не препятствую, — последовал ответ. — Я лишь отличаю правосудие от произвола. Вы не предъявили постановления суда Кипиньяра, разрешающее вам входить в любой дом. Вы должны попросить меня вас пригласить. А я вас не приглашаю.

— Вы не понимаете, с чем играете! — рыкнул Фейольд.

— Боюсь, это вы не понимаете, — возразил шаман. — Это моя земля, мой дом. Я знаю законы Аваина. Вы меня предупредили, объяснили, что к чему. Если я встречу беглую преступницу, я сообщу об этом страже.

— Да что мы с ним цацкаемся, а? — спросил незнакомый мужской голос. — Τут даже забора нет! Пошли!

— Стой! — велел маг.

Τреск, болезненный крик, приглушенное ругательство. На этом фоне спокойствие шамана казалось совершенно возмутительным.

— Не всякую защиту видно, — подчеркнул он.

— Будь я тобой, ходил бы с оглядкой, шаман! — выпалил тот же бандит.

— Вам нужно всего лишь показать мне необходимый документ. Я вас в свой дом без него не приглашу. До встречи, господа. Спасибо, что предупредили о беглой преступнице. Я буду бдителен и осторожен.

Вежливость непреклонного ответа разозлила Фейольда — клеймо откликнулось на эмоции хозяина, опалило кость огнем. Я всхлипнула от боли, всем сердцем надеясь, что такой негромкий звук не услышат за разговором.

Судя по голосам, обошлось. Я чувствовала, что Фейольд отдалялся, а во дворе поскрипывал журавль, лилась вода. Пошевелиться было выше моих сил. Лежа на полу, плакала от боли и даже не услышала, как вернулся шаман. В какой — то момент он обнаружился рядом со мной, на лице отражалось неподдельное беспокойство.

— Где болит?

Губы не слушались, показать я не могла, и северянин, положив руку мне на плечо, велел:

— Кивни, когда я коснусь больного места.

Теплая ладонь скользила по руке, по животу, погладила бедро, и я закивала, когда пальцы шамана дошли до клейма. Οн недоуменно нахмурился, увидев старый шрам, долго прислушивался к ощущениям, считывая формулу ладонью.

— Это магическая метка такая? — спросил он наконец.

Я снова кивнула.

— Под кожей? — прозвучало так, будто он сомневался в том, что почувствовал, но даже само предположение сердило его.

Кивок. Шаман коротко и как-то зло выдохнул, снова замер, исследуя формулу.

— Я смогу разрушить ту часть, которая причиняет боль, — спустя пару невыносимо долгих минут, северянин вынес вердикт. — Ту часть, которая отслеживает тебя, я сломать не могу. Может, получится позже. Потом посмотрю.

К этому моменту мне уже было все равно, что он будет делать и будет ли делать вообще. Из-за непрекращающейся пытки сознание временами меркло, думать я давно не могла. Шаман, кажется, понял, потому что перестал со мной разговаривать, сходил куда-то, вернулся с бубном и разноцветными пузырьками.

Он откупорил бутылочку, накапал на шрам пахнущую травами прохладную настойку, положил сверху ладонь и запел. Голос у него оказался очень приятным, а заключенная в незнакомой мелодии сила превращала происходящее в священнодейство. Боль постепенно уходила, оставшиеся мысли затягивал туман. Запахи мяты, розмарина и липового цвета навевали сон, создавали восхитительное ощущение, что я в безопасности, что здесь, рядом с этим человеком ничего плохого со мной произойти не может.

ГЛАВА 7

Когда я очнулась, солнце светило в комнату, мерные удары бубна дополнялись позвякиванием цепочек и колец. Несколько минут бездумно смотрела на ветвистые, украшенные золотом рога и тоже жила тем трансом, в котором был шаман. Постепенно вспомнилось, где, в чьем доме нахожусь. Сердце забилось тревожно и часто.

Почему он мне помогает? Ему рассказали ложь о том, что я преступница и убийца, он не услышал от меня ни слова оправдания или опровержения, но решил меня полечить. Зачем? Наверняка уже подумывает о том, как бы использовать! Мэдлэгч, о пропаже и гибели которой точно никто не будет плакать. Какая удача для шамана!

Бубен замолк, северянин прошептал последние слова заклятия, золоченые рога звякнули — шаман повернулся ко мне, встретился взглядом:

— Тебе лучше?

Я кивнула. Боль, неотлучная спутница последних недель, ушла. Бесследно. Будто ее и не было. Чудо, настоящее чудо, на которое я уже давно не надеялась!

Он улыбнулся:

— Я рад. Дай помогу тебе встать, будем обедать. Полдень давно миновал, теперь мы оба голодные.

Шаман протянул мне руку и посоветовал:

— Τы только не торопись. Сядь, посиди, что бы голова не закружилась.

Я неуверенно кивнула, села с его помощью. Τогда же сообразила, что левая кисть не зря казалась мне прохладной. Шаман обмотал ее полотенцами, судя по множеству запахов, сделал лекарственную примочку. Заметив, как я настороженно принюхиваюсь, он весело и лукаво усмехнулся:

— Τам три десятка ингредиентов. Думаю, тебе придется лисой обернуться, чтобы все их распознать.

Упоминание моей родовой особенности совсем мне не понравилось. Мэдлэгч — ценный трофей, и больше всего я жалела даже не о том, что Фейольд представил меня убийцей, а что сказал шаману о моей магии. Я напряглась, подобралась, поджала босые ноги.

— Я ритуальные вещи унесу, кашу поедим, — будто не заметив ничего, спокойно продолжал северянин. — Потом вымоешься, вода нагрелась уже.

Он поднял с пола бубен, прихватил бутылочку с каким-то зельем и ушел в дальнюю комнату. Проводив его взглядом, с удивлением обнаружила, что шаман так и оставил меня на своем плаще, но подложил под голову подушку. Почему он обо мне заботится? Зачем я ему? Что кроется за этой подчеркнутой доброжелательностью?

Он вернулся быстро, головной убор с рогами сменила уже знакомая повязка с рунами и перьями. Шаман выглядел уставшим, но улыбался по — прежнему дружелюбно.

— Пока обедаем, примочка подействует, можно будет развернуть, что бы мыться не мешала, — он протянул мне руку, поддержал, помогая встать. Северянин жестом пригласил меня к столу, сам пошел к печи. — Но будь готова к тому, что рука некоторое время, возможно, несколько дней, будет болеть и не слушаться. Тело не любит сдавления, пережатия, долго потом отходит.

Он взял с приступочка печи уже знакомый горшок, размешал большой деревянной ложкой кашу, щедрой рукой положил ее в глубокие тарелки.

— Хлеб будешь? — шаман встретился со мной взглядом, улыбнулся, когда я кивнула.

Тарелка вкуснейшей каши, толстый ломоть светлого хлеба, стакан кисленького компота из шиповника и клюквы… Боже, спасибо за это, за избавление от боли, за то, что шаман не выдал меня Фейольду! Слезы по большей части удавалось сдерживать, но все равно я то и дело утирала щеки.

Северянин, наверное, меня разглядывал. Я глаз от тарелки не отрывала.

— Ешь спокойно, не торопись. Не отниму, — в его голосе слышалось сочувствие. И как бы оно меня ни удивляло, тут ошибки не было.

Οн сам ел размеренно, а когда моя тарелка опустела, снял со стоящего рядом блюда вышитое черными нитями полотно, жестом предложил лежащие там пироги. Я смутилась, потупилась.

— Бери, сколько хочешь. Ты ж наголодалась, — он налил мне снова полный стакан компота.

Ладно, раз кормит, надо пользоваться моментом. Когда еще выпадет возможность поесть человеческой еды досыта? А мне силы нужны. Возможно, придется не просто бежать, но и от шамана отбиваться.

Пирог с вишней, нежный и сладкий, таял во рту. Я и не заметила, как съела три штуки. В животе стало тепло, из-за забытого чувства сытости клонило в сон. Даже тревога из-за того, что северянин помогал мне, ушла. Видимо, в спячку.

— Ты слышала разговор с магом, так? — спросил шаман.

Спокойный тон, никакого намека на обвинение. Я кивнула.

— Ну и много в его рассказе было правды? Я об убийствах, — серьезный взгляд, ничего не выражающий голос. Казалось, северянин мог принять любой ответ.

Я отрицательно покачала головой.

— Τак я и думал, — шаман усмехнулся. — В то, что ты мэдлэгч, я поверил, хоть и не чувствую твой дар. Видимо, ошейник блокирует магию. Ну хоть теперь понятно, почему ты молчишь. Я не мог догадаться, что ты немая. Извини, если что.

Я помотала головой, взялась за ошейник. Собеседник нахмурился, лицо его стало напряженным, взгляд — колючим.

— Ты не немая, так? Ошейник виноват?

Кивнула, показала, что пишу.

— О, ты умеешь писать на аваинском? — удивился и обрадовался он. — Отлично! Сейчас принесу бумагу.

Шаман встал, забрал грязные тарелки, положил в бадью с водой и ушел в дальнюю комнату. Кажется, она у него жилая, а другие, получается, закрыты? Или здесь ещё кто — то живет?

Карандаш лег в пальцы непривычно, все же я год не писала. Поэтому и буквы выходили корявые, какие — то ученические. Хорошо, что записка была короткой: «Заклинание немоты снимается фразой-ключом. Нужно сказать: «Говори, тварь»». Он прочел, его серо-зеленые глаза потемнели, лицо помрачнело, линия рта стала жесткой.

— Сволочи! — с чувством, зло, бросил он, до глубины души поразив меня таким отношением к происходящему. Помолчав немного, уже спокойней продолжил: — Прости, мне не следовало ругаться. Тебе и так нелегко.

Он вздохнул:

— Мне очень жаль, что ключ-фраза такая. Говори, тварь.

— Спасибо тебе, — первые слова за много дней стали словами благодарности северянину. Никогда бы не подумала, что такое могло произойти со мной. — Меня зовут Алима. Они не стражники, а часть разбойничьей шайки Вольные орлы. Я сбежала от них, когда они пытались моими руками избавиться от командора стражи. У меня из-за ошейника магия заблокирована. Превращения в лису и обратно нестабильные. Я в любой момент могу случайно перекинуться.

— Ты самое главное одним духом выпалила, Алима, — шаман улыбнулся. — Рад знакомству. Меня зовут Триен. Я приглашаю тебя пока пожить у меня. И не волнуйся, меня это совершенно не стеснит, — упреждая мои возражения, подчеркнул северянин. — Как ты поняла, чужие сюда зайти не могут. Тут ты будешь в безопасности. Подлечим тебя, а там решим, что делать дальше. Ты ведь наверняка хочешь домой, не одна же ты на свете. Как тебе такое предложение?

— Хорошее, но… — я замялась, не решаясь задать терзавший меня вопрос. Боялась, что шаман обидится.

— Что? — он чуть склонил голову к плечу, улыбнулся ободряюще.

— Почему ты мне помогаешь? — выдохнула я, вглядываясь в его лицо.

Он удивился, словно ответ был совершенно очевидным. Брови приподнялись, в глазах ясно читалось сочувствие.

— Потому что тебе нужна помощь, а я могу ее оказать. Другой причины нет.

Мне очень хотелось в это верить, но жизненный опыт утверждал, что так не бывает. Спорить не стала, пусть думает, что убедил и успокоил меня.

— А Фейольду почему не поверил? Он складно рассказывал.

— Мага Фейольд зовут?

Я кивнула.

— Тут все просто, Алима. Ты не похожа на убийцу, а уже тем более на наемницу. Зато похожа на девушку, которая чудом сбежала от рабовладельцев, — он пожал плечами. — Так что его сказка звучала неправдоподобно.

Шаман налил мне ещё компота.

— Пей. Тебе сейчас нужно много пить. Я приготовлю воду в купальне и вернусь.

Он встал, достал из печи два больших ведра и вышел в сени.

Может же быть такое, что мне повезло? Буду надеяться, получится передохнуть пару дней, набраться сил до того, как подозрительно участливый шаман проявит себя во всей красе.

Купальня оказалась упрощенным подобием хамама. Мозаика на полу и стенах, сидения, большая бадья с приятно горячей водой, чан с черпаком, что бы окатиться после мытья. Никогда бы не подумала, что увижу на севере нечто подобное!

Шаман снял мне примочку и, велев по возможности не мочить больную руку, указал на висящие в небольшом предбаннике полотенца и халат.

— Я нарочно не топил здесь, левой руке сейчас нужны покой и прохлада. Мыло внутри есть. Ты справишься сама?

Я кивнула.

— Отлично. Тогда не буду тебя смущать. Сейчас поищу тебе домашнюю обувь, оставлю здесь.

С этими словами человек, не перестававший меня поражать, вышел во двор.

Вечность, бесконечно ужасную вечность я не чувствовала себя так хорошо! Чистая, сытая, под защитой, в безопасности, там, где Фейольд не мог до меня дотянуться! Боже, пусть это продлится подольше!

Шаман ждал меня в большой комнате, что — то взбалтывал в стеклянной бутылке. Судя по запахам, он сделал новую жидкость для примочки. Я втянула носом воздух и неожиданно перекинулась. Волной накатила слабость, а тяжелый халат не добавлял мне устойчивости.

— В этом облике ты очаровательна, — усмехнулся северянин. — Мех темней, чем у обычной лисы. Такой же, как твои волосы. Правда, я думал, мэдлэгч перевоплощаются в одежде.

Верно ты думал. Но только в нательной, тонкой, а я грязное рванье не надела после купания! Я даже не успела оглянуться в поисках подходящего места для обратного превращения — ипостась сменилась внезапно!

Шаман тут же отвернулся и закрыл глаза рукой. Я подскочила, подхватила халат, судорожно запахнулась, завязала пояс.

— Можно? — спросил северянин, когда я перестала шуршать.

Промолчала, потому что из-за превращения разрешение говорить перестало действовать. Заливаясь алой краской так, что горели не только щеки, но и уши, похлопала, привлекая внимание.

— Алима? Если разрешаешь повернуться, хлопни один раз, — молодой мужчина оказался благородным и чутким. Как же мне не хватает магии, способности с помощью одного лишь прикосновения определить чувства человека, искренен ли он!

Хлопнула. Он убрал руку от лица, повернулся.

— Прости за то, что не подумал, и за то, что скажу. Говори, тварь.

Я одновременно ненавидела и любила этот приказ.

Ненавидела за украденное право голоса. За очередное украденное у меня право. До сватовства Интри я наивно считала, что сама смогу решить, кому отдать себя, с кем делить жизнь. До плена не менее наивно полагала, что вольна распоряжаться собой. Пусть эта свобода ограничена брачными обязательствами, но это все же свобода выбора. В плену я поняла, насколько хрупка моя жизнь, сколь несущественны мои желания. Пусть это не хотелось признавать, но магия Фейольда, лишившая меня возможности говорить, все же сломала что-то во мне. Именно после этих чар я стала покладистей.

Из-за приказа в горле становилось теплей, появлялось чудесное чувство освобождения. Оно пьянило, радовало, вдохновляло. Жаль, что обычно его ненадолго хватало.

— Я же предупреждала, что магия превращения нестабильная, — румянец обжигал, встречаться взглядом с шаманом я стеснялась.

— Да, ты предупреждала. Но, честно говоря, и у твоего внезапного перекидывания есть хорошая сторона, — он явно хотел подбодрить меня, и в тот момент я была ему за эту попытку особенно благодарна. — Надо подумать, как закрепить примочку так, что бы она не соскользнула, если ты во сне случайно превратишься. Лекарство нужно, без него не обойтись.

— А долго нужно лечить?

— Дня три точно. Там посмотрим, насколько сильно пострадала рука, — он ещё потряс склянку, взял большую кружку. — Пойдем, покажу тебе твою комнату.

— Спасибо, — пролепетала я.

— Я рад, что могу помочь, — прозвучало серьезно и как-то особенно проникновенно. Я даже почти поверила.

Северянин подошел к средней двери, распахнул ее:

— Заходи, пожалуйста.

Неизменная вежливость в разговоре со мной, оборванкой, задолжавшей спасителю и кров, и пищу, и защиту, поражала, но при этом не казалась нарочитой, наигранной. Как трактовать происходящее, я не знала, смущалась ужасно и металась между желанием верить в бескорыстную доброту и пониманием того, что живая я, наверное, выгодней мертвой.

Выделенная мне комната была небольшой, светлой и довольно уютной. Ларь у стены, полки, ковер на полу и кровать. Настоящая человеческая кровать! С периной, подушкой, простыней… Я медленно подошла к этому чуду, погладила стеганое покрывало. Да только мечтать о том, как я заберусь под теплое одеяло, устроюсь на подушке, уже было счастьем!

— Кажется, ты давно не спала на постели, — тихо заметил шаман.

Я кивнула, ответила, не поворачиваясь к нему:

— Из-за родовой магии я почти все время была в лисьем облике. Превращалась на минуту-две и то не сама, а с помощью артефакта. Лисам кровати не нужны. Χватит и каменного пола подвала.

Он долго выдыхал. Глянув на него украдкой, с удивлением поняла, что шаман злился. Неужели несправедливость, бесчеловечное отношение так его раздражают?

— Ясно, — коротко ответил северянин. — Теперь будет по — другому.

Он изобразил улыбку, поменял тему:

— Алима, я приготовил тебе одежду. Есть сорочки, которые могут сойти за ночные. Посмотри в ларе, что тебе подойдет. Когда переоденешься и ляжешь, позови меня. Сделаем примочку, ты выпьешь лекарство. Мне бы хотелось, чтобы ты поспала до вечера. То заклинание, которое я использовал утром, конечно, немного восстановило тебе силы, но здоровый сон оно не заменяет.

Я кивнула, шаман поставил на столик у постели чашку и вышел. Первым делом я принюхалась к питью, чуть-чуть пригубила. В напитке отчетливо ощущались мед и солодка. Лекарство от простуды и кашля?

Одежда, чистая и приятно пахнущая хвоей, мне в самом деле была велика, но в любом случае лучше того рубища, в которое за год превратились мои вещи. А шаман прав. Великоватую одежду можно ушить. Главное, что бы левая рука действовала. Нужно надеяться, это скоро произойдет, потому что припухлость и непроходящее покалывание меня всерьез беспокоили. Как и то, что я плохо чувствовала пальцы.

Кроме светлой длинной сорочки с вышитыми по круглому вороту и манжетам красными цветами в ларе нашлись и такие важные вещи как гребень и ленты. Я, жмурясь от удовольствия, расчесала еще мокрые волосы — роскошь, недоступная мне последний год. Заплетать косу не стала, а подушку застелила сухим полотенцем, что бы не намочить.

Осторожно выглянув за дверь, увидела, что шаман моет посуду. Окликнуть не решилась, так и стояла на пороге, ждала, когда северянин обернется.

— Готова? — спросил он, вытирая руки.

Кивнула, в который раз отметив, каким благожелательным он выглядит. У него была очень светлая, теплая улыбка. Я так хотела верить, что он не причинит мне зла, что первое впечатление правдиво. Но времена моей наивности, доверчивости давно прошли, я одернула себя, напомнила об осторожности и бдительности.

Как он и велел, забралась под одеяло, а пока шаман заматывал мне руку полотенцами, пила лекарство.

— Ты промерзла сегодня ночью, — подчеркнул северянин. — При других обстоятельствах мы бы тебя хорошенько пропарили, но из-за руки нельзя. Эта микстура поможет от простуды. Отдыхай, постарайся поспать. Не пугайся, если проснешься вечером, а меня дома не будет. В Пупе вчера роды тяжелые были, нужно проверить, как чувствуют себя мать и дитя.

— Спасибо, — снова поблагодарила я, когда он запеленал мне руку.

— На здоровье, спи, — шаман улыбнулся, вышел и тихо притворил дверь.

Я слышала, как он готовил что-то, как глухо стучал о доску нож, как плескалась вода. Сытость, ощущение чистоты, теплая постель убаюкивали. Сознанием завладели спокойствие и чувство, что нахожусь в безопасности, что здесь мне никто не посмеет навредить. Устроившись на подушке, натянув на плечо невесомое пуховое одеяло, не заметила, как заснула.

ГЛАВА 8

Появление мага в Пупе не слишком беспокоило Триена. Чтобы взломать защиту шаманских владений, таких Фейольдов требовался десяток. И то они смогли бы пробить брешь и зайти в дом только недели через две беспрерывной работы и при условии, что сам шаман все это время благодушно бездействовал и никак не усиливал охранные чары.

Санхи, прославившаяся не столько лекарским даром, сколько мастерством проклинателя, очень высоко ценила безопасность. В воспоминаниях шаманки Триен видел не одно нападение на нее. Она часто проклинала на болезни, несчастные случаи и даже смерть, а заклинания такого рода оставляли достаточно выраженный след, по которому несложно отследить мага. Люди пытались мстить Санхи, но лишь раз смогли ранить шаманку. И то легко. В самом начале ее пути.

За многие-многие годы жизни она превратила свое жилище в неприступную крепость, в которую не могли проникнуть без разрешения ни живые, ни мертвые. Разработала множество амулетов, защищавших не только от магии, но и от обыкновенного оружия. Клинки раскалывались в руках нападавших, стрелы расщеплялись в полете, так и не долетев до цели. Действовали они на шаманской земле и в ближайших деревнях, но большего и не требовалось. Санхи покидала свои владения редко, только для того, что бы привести в дом нового ученика.

Триен не забывал раз в год зимой подпитывать заклинания, оберегавшие дом, и охранные амулеты, потому не боялся попыток пришлых напасть на него в Пупе.

Но эта защита была не единственной, созданной Санхи. Не меньше безопасности шаманка ценила людское преклонение перед собой. Оттого щедро распределила по округе, не только в деревне, особые артефакты. Благодаря им для местных жителей шаман, что бы ни творил, оставался единственным правым, лучше всех понимающим происходящее, непогрешимым идеалом.

В эпоху человеческих жертвоприношений такое воздействие на умы людей еще было как-то объяснимо, хоть Триен и считал это диким. Но последние четыре перерождения для Санхи существовал лишь один мотив: безнаказанность. Шаманка кичилась ею. Делала, что хотела и как хотела, наслаждалась тем, что ее превозносят окружающие, и думать забывала о том, что это подобострастное раболепие перед шаманкой не искреннее, а навязанное.

После ее смерти Триен, убежденный, что уважение нужно зарабатывать, а не внушать, почти полностью подавил артефакты в Пупе. Убрать их молодой шаман не мог — Санхи, болезненно жаждавшая почитания, зачаровала в свое время камни в кладке домов и колодцев, накладывала заклинания на молодые деревца.

Теперь же подспудная и нерушимая убежденность деревенских в том, что шаман всегда прав, Триену пригодилась. Чары артефактов должны были противодействовать внушению Фейольда, а в том, что пришлый маг попытается настроить жителей Пупа против шамана и его гостьи, сомнений не возникало. Слишком напорист был разбойник, издевавшийся над девушкой.

У Триена, вспомнившего формулу переделанного магического клейма, даже закралось подозрение, что Фейольд за что — то мстил Алиме. Больно уж извращенными были его чары. Хотя одновременно с этим Триен, осознавший благодаря снам истинную природу Санхи, понимал, что некоторые люди просто злы и жестоки. Особенно с теми, кто слабей их. И для жестокости нет особой причины.

Деревня встретила скандалом и дракой. Фейольду, заводиле, защищавшемуся магией, при этом досталось меньше, чем его подельникам. Οдин двух зубов лишился, другому плечо из сустава выбили. А все потому что пришлые додумались заявиться к старосте, когда тот с друзьями уже пил за здоровье Триена, и требовать от него выделить людей, чтобы обыскать шаманский дом.

Даже если бы накануне Триен не спас жизнь дочери и новорожденному внуку старосты, никаких бумаг и помощи чужаки бы не увидели. В этом шаман был совершенно уверен. Но артефакты Санхи усилили желание местных защитить Триена, а попытка Фейольда надавить на пуповчан магией вызвала жуткий всплеск ярости. Алкоголь смел все границы, и драка получилась знатная.

Когда Триен выехал на площадь перед таверной и домом старосты, Фейольд держал магические заслоны, защищая себя и спутников, пытался прижаться к стене. Вокруг собралось уже под три десятка деревенских. Все орали, кто-то вытирал разбитую губу, кто-то просто ругался, кто-то потрясал обломком стула.

С появлением Триена криков стало больше, а пришлые живей перебрались к стене. У барьеров, возведенных магом, изменился окрас — к защите от простого оружия добавилось блокирование заклятий. Молчаливо отметив это, шаман спешился, в сторону чужаков лишний раз не смотрел. К Триену подошел староста, довольный тем, как пуповчане отстаивали доброе имя своего шамана.

— Смутьяны какие выискались, гляди ж ты! — коренастый и еще не старый мужчина, сердито махнул рукой в сторону пришлых. — И бумагу им вынь да подай, и людей им выдели. Уши уже про какую-то девку-каганатку прожужжали. Все убеждали, что ты, тунтье, ее укрываешь.

— Они приходили ко мне с утра, — кивнул Триен. — Вот только солгали и вам всем, и мне. Не стражники они, а девушка, которую ищут, не убийца.

— Что ж делать с ними, тунтье? — бросив озадаченный взгляд на чужаков, спросил староста, не усомнившийся в словах Триена и на мгновение.

— А что ты делаешь со всякими залетными разбойниками? — пожал плечами шаман. — Эти ничем не отличаются. С другими ты послал бы за стражами в Наскос. Стражи бы спасибо тебе сказали, наверняка награду бы выплатили за то, что в Пупе поймали бандитов из Вольных орлов. Эти ребята кипиньярского командора убить хотели, но не выгорело у них.

— Но у них маг… — с явным сомнением протянул староста. — Как бы не зашиб никого.

— До сих пор он этого не сделал. Ты ж помнишь, что маги шаманам не чета. То шаман может и полечить, и защитить, и заклятием насмерть убить. Маги слабей. Его защита выпьет силы быстро, тогда и скрутить можно будет. Главное, руки потом за спиной связать, маг тогда колдовать не сможет, — Триен передал поводья зятю старосты и добавил: — Он же не шаман.

— И то верно, — кивнул собеседник.

— Я могу его щиты снять, — предложил шаман. — Но вы дальше сами разбирайтесь. Мне силы на другое нужны. Заклинания нужно у дочери твоей обновить, чтоб ничего не случилось дурного.

— Это да, тунтье, это да, — воодушевленно подхватил староста. — Это поважней будет. Ты на этих проходимцев не отвлекайся, мы сами с ними справимся.

— Как скажешь, — покладисто согласился Триен и посоветовал. — Пошвыряйте камнями или палками в щиты, они скорей рухнут.

По ощущениям, заслоны Фейольда могли выдержать ещё около получаса. Маг растратил силу на поиск девушки, на задействование метки. На ауре человека сохранились следы примененных за последние сутки атакующих заклинаний, и Триен знал, что одно из них попало в Алиму. Чтобы подлечить беглянку пришлось пить зелья для восстановления резерва, из-за него противно болела голова, и шаман только порадовался возможности не вмешиваться в драку с пришлыми. Силы хотелось поберечь, расходовать только на действительно нужные дела.

Роженица и ребенок чувствовали себя прекрасно, поддерживающие заклинания отлично работали. Всматриваясь в плетения, укрепляя места связок магических нитей, Триен ясно понимал, что справился чудом. Οно стало возможным лишь потому, что за десять лет Триен научился использовать знания и развившийся за семь жизней дар Санхи. Не в полной мере. Не так, как Санхи пользовалась бы им, его силой. Она бы поглотила его целиком и, как объяснил Зеленоглазый, лишила бы самого Триена настоящей смерти и посмертия.

Почему ритуал пошел не так, как Санхи рассчитывала, знал лишь Зеленоглазый. Однако он не спешил что-либо объяснять Триену, хотя тот не раз пытался выспросить. «Учись работать с даром. Пригодится», — вот и все, что Зеленоглазый отвечал из раза в раз.

Триен учился, наверстывал, набирал знания, которыми Санхи и не думала с ним делиться. Первые годы были особенно трудными, но постепенно приходили и навык, и понимание, и умение вовремя черпать силу и знания шаманки. Εе предательство надолго отравило для Триена магию настолько, что он считал собственный дар в большей степени проклятием, чем благословением.

Εдинственной отрадой и отдушиной стало общение с братом. Триен был всем сердцем благодарен Симорту за поддержку и за любопытное, хотя, скорей всего, неверное предположение. Брат допустил, что принадлежавшая Санхи сила устала от того, что ею распоряжался злой человек, и выбрала себе другого хозяина. Триен считал такое объяснение не слишком правдоподобным, но иного не находил, а Зеленоглазый молчал.

Когда Триен вышел на улицу, мага и его подельников уже скрутили. Видимо, даже осознав, что силы неравны, а деваться некуда, бандиты сопротивлялись. Холеному и явно себялюбивому Фейольду расшибли в кровь скулу, всех троих основательно вываляли в грязи и связали. Триен в это дело вмешиваться не хотел. Чутье подсказывало, что от Фейольда нужно держаться подальше.

— Господин Триен! — связанный маг окликнул шамана, когда тот уже сел в седло. — Вы покрываете убийцу! Передайте твари, что из вашего дома у нее только один путь — в могилу!

— Вы удивительный человек, — хмыкнул Триен. — Вы знаете, что ваша ложь раскрылась, но продолжаете упорствовать. Такие бы силы да на мирное дело.

Он понукнул коня, но слова мага все не шли у шамана из головы. Пусть Φейольд лжец и бандит, но он был совершенно уверен, что Алима виновна в чьей-то смерти. Расспрашивать об этом саму девушку Триен не собирался. Во-первых, не хотел вынуждать ее врать. Во-вторых, он знал другие способы найти ответ, не тревожа Алиму понапрасну расспросами и недоверием.

Семья старосты наполнила притороченные к седлу сумки всякой снедью. Свежий, ещё теплый хлеб, большой горшок со сметаной, пирог с творогом и ягодами, квашеная капуста, жареная на вертеле курица радовали глаз и дразнили обоняние. Подумав, что все это весьма кстати, Триен разбудил девушку.

Алима спросонок испугалась, прижалась к стене, стискивая в руке одеяло. Такую запуганность невозможно сыиграть! Почему же Фейольд уверенно называет бывшую рабыню убийцей?

Беседа за ужином не ладилась. Триен понимал, что гостья, девушка с такой историей, никак не может за несколько часов общения проникнуться доверием к незнакомцу, а потому особенно не донимал, но рассказал о драке в Пупе.

— Это очень плохо, — покачала головой Алима. — Фейольд теперь будет тебе мстить. Его унизили, ударили. Он такое не прощает и постарается напакостить, причинить боль. Но так не оставит. Это точно.

— А ты чем ему досадила? — осторожно поинтересовался шаман.

— Заклинанием, разорвавшим ему всю одежду, — вздохнула девушка. — Вольные орлы напали на наш дом. Я пыталась выиграть время. Он из-за заклятия голый оказался перед всей шайкой. За это я получила улучшенную метку, наложенную прямо на кость.

— Да уж, справедливость — его первое и второе имя, — хмыкнул Триен.

Алима кивнула и отвела взгляд. На том серьезные разговоры и закончились. Беглянка к беседам по душам и более подробным рассказам явно ещё не была готова.

ГЛАВА 9

Кошмар о Санхи был в этот раз особенно мерзким. Двукратное полное вычерпывание резерва не прошло даром и аукнулось даже не сном, а полноценным бредом. Триену чудилось, что он стоит на кухне, рядом Санхи смешивает и разминает в ступке составляющие, пахнет мятой и паленой шерстью.

— Из-за нее ты в неприятности вляпался. Мы, знамо дело, магам всяким не чета, но поговорку вспомни. Ворон ворону глаз не выклюет, а маг с магом вражду не начинает. А ты земляку дорогу перешел, игрушку не отдаешь. Ну не дурень ли? — снисходительно ухмыльнулась шаманка, будто речь шла о чем-то досадном, но несущественном, вроде поставленного на новую рубаху пятна.

— Ей нужны помощь и защита, — собственный голос показался Триену чуть слышным, слабым. И ощущение было противным, словно он и в самом деле поступил глупо, опрометчиво, а теперь его справедливо упрекали за беспечность.

— Она игрушка, чужая игрушка. У нее нет своей судьбы. О такой и тревожиться смешно, — Санхи покачала головой, отложила пестик.

Она подняла ступку, вдохнула запах полной грудью, повернулась к Триену, глаза ее потемнели, а голос стал сиплым и грубым, каким бывал в ритуалах:

— Она будет привязана к тому магу до самой смерти. Он снова придет за ней. Отдай, не наживай врага. Не твоя она. Эта мэдлэгч тебя погубит.

Триен покачал головой, отступил на шаг.

— Не веришь? — усмешка Санхи стала издевательской. — Я покажу.

Она высыпала смесь из ступки в плоскую медную миску.

В следующий миг Триен очутился у могильного черного камня. В изножии из светлых круглых камней был выложен круг, внутри горел костер. Санхи, прижимая левой рукой к животу миску, трижды обошла Триена, могилу и костер противосолонь. Шаманка пела заклятие, помогающее увидеть грядущее, потряхивала костяной трещоткой.

Сухой звук полых костей, запах дыма хвойных деревьев, паленой шерсти и мяты полностью затопили сознание Триена. Мелодия пронизывала все естество, отзывалась в сердце, порабощала мысли, вводила в транс. Триен знал это заклятие, даже подпевал, хотя и против воли.

Вновь возникло знакомое по годам ученичества ощущение — Санхи использовала Триена в своих целях. Когда не хотела растрачивать магию на зачарование ингредиентов, она черпала дар ученика, тратила его силу. Долго, очень долго он позволял себя дурачить, верил, что так и должно быть, что именно так шаманы и учат. Осознание хищнических мотивов Санхи причиняло душевную боль тогда и открыло рану снова. Из навязанного транса хотелось вырваться, обрубить связь, вынырнуть из кошмара, но яркий, осязаемый и исключительно правдоподобный бред не отпускал.

Трещотка замолкла, Санхи села рядом с костром, поставила в пламя миску. Казалось, медь сама стала огнем, узор на ней полыхал красным и черным. Триен стоял напротив, ступни погрузились в мягкий мох, и на несколько мгновений шаману показалось, он уподобился дереву. Его магия тянулась к тем, что лежали в могиле. Он знал, его судьба связана с ними, их сила подпитает и поддержит, поможет найти правильный ответ.

— Откройся мне, яви себя! — воскликнула Санхи и полоснула по левой ладони кинжалом.

Всплеск боли — Триен посмотрел на свою руку. По левой ладони из свежего пореза текла кровь.

Санхи сжала руку в кулак, ее кровь капала в плоскую чашу. Травы и паленые перья в ней загорелись, будто не кровь попадала на них, а сгустки пламени. Триен сел к костру, протянул руку, и его кровь шипела на раскаленной меди.

— Смотри! — Санхи широким жестом смахнула дым. — Так будет!

Над травами собрался новый дым, тягучий и густой. Игра теней и света оживила его, струи и петли складывались в узоры.

Триен отчетливо увидел каменистое ущелье, себя и девушку. Он увидел там и Фейольда, и того самого разбойника, которого ударила защита дома. Маг и его подельник ждали в засаде, а когда дымный Триен и девушка подошли достаточно близко, разбойник выстрелил. Болт угодил шаману в грудь. Триен упал, Алима бросилась к нему, но Фейольд поймал ее заклинанием. Ухватив за ошейник, с жуткой силой ударил о каменную стену. Девушка, будто тряпичная кукла, упала безвольно и замерла без движения. Маг вальяжно, с нарочитой ленцой подошел к Триену. Тот пробовал даже не отползти, а хотя бы дышать. Маг, мстительно наступив на болт, вогнал его глубже в грудь шамана.

Триен бесстрастно смотрел, как одна сотканная из дыма фигура убивает другую, как маг из далекого будущего презрительно сплевывает и бьет Алиму ногой по лицу. Видение пропало, в завитках поднимающегося над медной миской дыма иссякла сила.

Транс всегда притуплял эмоции, и в этот раз место осталось лишь пустоте и горечи. Триен знал, что грядущее таково,и старался оценивать его как данность, непреложный факт. У всякой жизни должен быть конец. Жаль, конечно, что Триен найдет свой так рано.

— Это правда, — раздался голос, сплетенный из нескольких.

Шаман поднял голову и встретился взглядом с Зеленоглазым, сидевшим там, где только что была Санхи.

— Я не сомневался.

— И ты не спросишь, как этого избежать? — красивое лицо северянина отражало лишь любопытство. Что примечательно, никакого сочувствия.

— Можно подумать, ты расщедришься на ответ, — хмыкнул Триен. — Но попытка не пытка. Можно ли избежать?

Зеленоглазый испытующе смотрел на собеседника:

— Можно. Для этого ты должен всего лишь выгнать свою гостью как можно скорей.

— Мне не нравится слово «выгнать». Я предпочитаю «снарядить в дорогу и снабдить всем необходимым», но, если поразмыслить, Фейольд взаперти. А если меня не будет рядом, то не наступит и это будущее, — Триен указал на дым в медной миске. — В таком случае она доберется до дома, до родных?

Смерть покачал головой:

— Нет, ее убьют. Даже если ты уговоришь ее задержаться у тебя на некоторое время. Она сможет вернуться домой только, если ты будешь сопровождать ее и убедишь идти не короткой дорогой через ущелье, а длинным путем в обход. Я подскажу нужный путь, если о нашем разговоре никто не узнает. Но какую бы дорогу ты ни выбрал, тебя ждет вот это, — Зеленоглазый кивнул на миску.

Шаман снова посмотрел на вьющийся спиралями дым, протянул руку, будто хотел погладить завитки.

— Определенность тоже можно посчитать счастьем, — вздохнул Триен и посмотрел в глаза Смерти. — Я Алиму не выгоню, не отпущу одну. Не обреку на гибель.

— Даже зная, чем это закончится? — уточнил собеседник, удивленно вскинув бровь.

Шаман кивнул.

— У тебя ещё есть неделька на раздумья, — успокаивающе заверил Смерть. — Ρешение должно быть взвешенным. Ты ведь не спросил, что случится с тобой после.

— По-моему, все довольно просто, — пожал плечами Триен. — Я умру. Болт в сердце несовместим с жизнью.

— Тело твое умрет, это и в самом деле так, — заверил Зеленоглазый. — Но ты не обретешь посмертие.

— Потому что мое решение идти навстречу такой судьбе ты посчитаешь самоубийством? — настороженно нахмурился шаман.

— Нет, не поэтому. Ты ведь не хочешь умирать и, хоть и не спрашиваешь, надеешься, что какое-нибудь заклинание или кольчуга спасут тебя, — горько усмехнулся северянин. — Не спасут. Ты ничего не сможешь сделать. В этом случае ты бессилен.

— И все же для тебя это не самоубийство, — уточнил Триен.

Смерть снова отрицательно покачал головой:

— Нет-нет, тут сложно. Ты ведь хочешь спасти ее, дать ей шанс на счастливую жизнь. Так что это не самоубийство. Посмертия ты не увидишь по другой причине, и имя ей Санхи.

— Ты умеешь заинтриговать, — вздохнул Триен.

— Ты должен был стать восьмым телом ее души и дара. Те шестеро, что были до тебя, превратились в ее подпитку и память, как теперь сама Санхи стала твоими знаниями. Ты научился обращаться к ним, пользоваться даром. Своим и ее. Если бы ты этим не овладел, она через сны управляла бы тобой. И постепенно ты сошел бы с ума.

— А раньше предупредить ты не мог? Не посчитал нужным? — хмыкнул Триен.

— Разве в этом предупреждении был смысл? — искренне удивился Зеленоглазый. — Я не мог тебя обучить, никто не мог помочь тебе совладать с даром и особым наследием. Ты уверен, что тогда, десять лет назад, ты хотел бы знать, что будет, если ты не обуздаешь магию и не подавишь душу Санхи? Она ведь подпитана шестью жизнями. Она была сильней тебя, намного сильней.

— Я уже спрашивал у тебя, как же так вышло, что она не смогла подмять меня. Может, ты теперь ответишь, почему у нее не получилось сделать со мной то же, что и с другими?

— Тебя защитил брат.

— Симорт? — Триен удивленно распахнул глаза. — Но он не маг. Εго даже не было рядом! Как он мог на что-то повлиять?

Смерть улыбнулся.

— Вы ведь не просто братья, вы близнецы. Ты ведь чувствуешь, если у него какие-то сложности или радость, а он, хоть и не маг, чувствует тебя. Так ведь?

Триен молча кивнул.

— Не только вы заметили эту связь. Она есть у всех близнецов, — подчеркнул Зеленоглазый. — Много лет назад даже считалось, что у близнецов одна душа на двоих. Это глупости, душ две, уж мне можешь поверить, — хмыкнул он, — но они очень похожи и действительно связаны. Именно эта связь и удержала тебя, усилила в тот момент, когда Санхи не ждала. Честно говоря, я опасался, она вспомнит поверье об одной душе у близнецов и не выберет тебя. Последствия другого выбора могли быть ужасными для Итсена.

Триен поспешно поднял ладони в останавливающем жесте:

— Погодь, я сейчас не могу думать о государствах.

— Это очень по-человечески, — хмыкнул Смерть, но замолчал.

Триен чувствовал на себе его взгляд, сосредоточенно разглядывал наполненную дымом миску. Роль связи с Симортом ошеломляла и радовала. На сердце становилось легче, горечь и пустота отступали. Приятное подтверждение тому, что братская любовь столь сильна и даже обладает собственной магией, грело душу и затмевало мысль о неотвратимой гибели.

— Ты сказал, что тело умрет, но не я сам, — уточнил Триен.

— Потому что ты не сам, — прозвучало так веско, что в дальнейших объяснениях уже не было нужды, но Зеленоглазый продолжал: — В этой телесной оболочке, заключено восемь душ, восемь магических даров. Слишком много силы, чтобы просто завершить существование. Так что после телесной гибели последует существование в качестве призрака. Очень длительное существование.

— «Οчень» — это сколько? — хмуро уточнил Триен.

— Века два, — оценка Заплечного прозвучала хуже смертного приговора. — Все зависит от того, будешь ли ты достаточно силен после гибели тела. Ведь с некоторой вероятностью это даже будет не призрак Триена Вельмса, шамана восточной части Аваина, а призрак Санхи. Она постарается найти себе новое тело и тем самым превратить существование души в полноценную жизнь.

— Это ужасно. Это нельзя допустить, — мрачно отрезал Триен.

— Я рад, что твоя первая реакция такова, — на серьезном лице Смерти безошибочно читалось уважение. — Очень многие увидели бы в моем объяснении возможность продлить жизнь. Возможно, обрести бессмертие.

Триен покачал головой, невесело усмехнулся:

— Ты же знаешь, что я отпустил хранителей. Они обрели посмертие, освободились, а я чувствовал их облегчение. Они были счастливы.

Он заглянул в глаза Смерти.

— Прошу, подскажи, что сделать. Как и мне заслужить полноценную смерть и посмертие?

Зеленоглазый вздохнул.

— Это и сложно, и просто. Ты только должен понимать, что это решение принимаю не я. Не я буду оценивать твои дела, Триен. Твои поступки во всей совокупности.

— А кто? Боги? — мысль об этом отозвалась благоговейным трепетом.

— Не только, — уклончиво ответил Зеленоглазый. — Но я не хочу навредить подсказками, четкими указаниями, что и когда делать. Этим я тебе точно не помогу.

— Меня вообще удивляет твое участие, — признался Триен и невольно сравнил себя с Алимой, вспомнив, с каким недоверием девушка спросила, почему он ей помогает.

— Ты подарил хранителям посмертие, — серьезно ответил Заплечный. — Сам нашел, как это сделать, и не ждал ни награды, ни благодарности. Для меня этот поступок много значит, ведь я сам не мог вмешаться в судьбы хранителей. Магические законы мира таковы, — он пожал плечами. — Мне хочется отблагодарить тебя, поэтому я помогу. Подскажу, какой выбрать путь, если ты все же решишься сопровождать мэдлэгч.

— Ρешусь, — кивнул шаман, бросив короткий взгляд на клубящийся и резко пахнущий дым.

— Ты не обязан это делать. Она тебе никто, — строго подчеркнул собеседник. — Ты можешь остаться здесь, дожить до старости, завести семью, как твой брат. Никто не заставляет тебя зарабатывать посмертие прямо сейчас. Напротив, к старости полноценную смерть будет проще заслужить. За десятки лет ты с легкостью наберешь достаточное число добрых дел, и я говорю не об обычных сказочных голодных старушках.

— Я догадался, — усмехнулся Триен.

— Подумай. Время у тебя есть, решение должно быть взвешенным, — серьезно глядя в глаза шаману, сказал на прощание Смерть.

Он пропал. В тот же миг погас костер, потускнела, будто подернулась пеплом, сияющая медь. Триен остался один на могиле своих предшественников. Порезанная ладонь болела, холод пробирал до костей. Шаман встал, поднял расшитый когтями животных плащ и завернулся в него. Мех пах полынью, которую часто использовала Санхи. Триен недолюбливал эту траву, придававшую сил духу шаманки, и брал ее только в случае крайней необходимости. Когда нужно было задействовать знания и умения предыдущих воплощений Санхи, когда своего опыта не хватало.

ГЛАВА 10

Кто бы мог подумать, что я просплю почти до полудня! Надо же, как меня вымотали последние недели. Хотя куда больше удивляло другое. Я спала в доме человека, доверять которому не могла. В доме шамана, способного в любой момент превратить мэдлэгч в ингредиент! И спала прекрасно, отдохнула и чувствовала себя вполне неплохо. Интри назвал бы меня беспечной, отец — глупой, но я просто радовалась возможности восстановиться.

Умывшись прохладной водой из белого кувшина, стоящего на подоконнике, расчесала и заплела волосы. В сложившихся условиях это оказалось неожиданно сложно, но именно неспособность левой руки справиться даже с таким простым заданием убедила меня остаться в этом доме. Шаман мог помочь, в этом я не сомневалась. Как не сомневалась и в том, что у его помощи будет цена. Нужно надеяться, я скоро пойму, какая именно, и успею вовремя сбежать.

В ларе нашлась длинная синяя юбка с белой вышивкой. Растительный узор вился по подолу, ткань легла аккуратными складками под широким матерчатым поясом, а черный жилет скрадывал то, насколько мешковатой выглядела светлая блуза. Получился костюм северянки, наверняка выглядевший на мне нелепо.

Когда я тихонько открыла дверь в большую комнату, застала шамана за готовкой. Молодой мужчина что-то перемешивал в круглом горшке, вкусно пахло мясом, печеной тыквой и специями. От голода свело желудок, и я, погладив криво заплетенную косу и проверив, не выбились ли пряди, поздоровалась.

— День добрый, Алима, — ответил шаман с поразительно спокойной, дружелюбной улыбкой. — Я не будил, подумал, тебе нужно набраться сил. Выспалась?

— Да, спасибо, — коротко ответила я, не упомянув, что давно не чувствовала себя такой отдохнувшей.

— Это замечательно. У нас сегодня поздний завтрак, — он указал на стол, и я заметила свежую повязку на его левой руке. — Проходи, садись. Чаю?

— Да, с удовольствием. Может, помочь? — предложила я, надеясь, он поручит мне что-нибудь. Тогда будет вероятность, что я смогу расплатиться за еду и кров, выполняя разную работу по дому.

— Нет-нет, не надо. Я уже почти закончил, — легко отмахнулся шаман.

Кажется, домработница ему не нужна. Жаль, хорошая была мысль.

Я села на то же место, что и вчера, поджала ноги и поймала себя на стремлении занимать поменьше места. Чувствовала себя ужасно неловко, и благожелательность этого человека ничуть не улучшала положение.

— Мясо будем на ужин есть, а сладкая каша уже почти готова, — жизнерадостно возвестил шаман и, открыв навесной шкаф, достал оттуда две чашки. — Ты против меда не возражаешь?

Я отрицательно покачала головой. Он довольно кивнул и достал из другого шкафа пузатый горшочек. Вскоре передо мной стояла большая чашка ароматного дорогого чая, а с медовой ложки в него тонкой струйкой стекал янтарный мед.

— Как рука? — размешивая мед, спросил шаман. — Болит? Кончики пальцев чувствуешь? Покалывание? Онемение?

Я рассказывала, отвечала на уточняющие вопросы и послушно протянула руку, когда было велено. То, что и его левая рука оказалась перевязана, долгое время вызывало лишь смутное беспокойство. Я была уверена, что повязка у шамана появилась не на ровном месте, что это как-то связано со мной. Память подсказала ответ, когда мужчина отошел к печи и, к счастью, не мог видеть выражения моего лица.

Учителя говорили, что некоторые шаманы, молодые, неопытные, тратят не только магическую, но и жизненную энергию, излечивая недуги. Εсли этот колдун из таких, то домашней работой я точно не отделаюсь, а сбежать отсюда будет еще посложней, чем из подвалов Старума!

Сердце тревожно забилось, ладони противно вспотели.

— А ты давно шаман? — прозвучало робко, вопрос наверняка показался хозяину если не глупым, то неуместным, но другая формулировка не придумывалась.

— Давно, — умостив одну глубокую белую тарелку в сгибе локтя, шаман взял вторую здоровой рукой. — Учился долго, восемь лет без малого, и уже десять лет работаю сам.

Он поставил передо мной тыквенную кашу:

— Если ты о своей руке переживаешь, то не стоит. Я знаю, что делаю.

Я кивнула, изобразила улыбку и поскорей опустила глаза в тарелку. Вот теперь стало по — настоящему страшно. Εсли опытный шаман заплатил за мое исцеление жизненной силой, то он не выпустит из когтей мэдлэгч! Не выпустит!

Ела медленно. Горячая каша помогала мне держать себя в руках и не стучать зубами о ложку от страха. Не могло же мне так не повезти! Он не кажется злым. Пусть магия заблокирована, пусть я не чувствую, что движет им, но… Οн ведь добр ко мне, вежлив. Это, конечно, может быть искусной игрой, влиянием на эмоции, но… Может, я надумала лишнее?

— Не могла не заметить твою повязку, — тихо, боясь лишний раз поднять глаза на шамана, сказала я.

— Порезался, — спокойный ответ, будто подобное было в порядке вещей. — Ничего страшного.

— Я могу помочь перевязать. Одной рукой это неудобно делать, — глядя, как он размешивает озерцо расплавившегося масла, пробормотала я.

— Это будет очень кстати. Спасибо за предложение, Алима.

Мужской голос прозвучал мягко, особенно подкупало то, что шаман часто называл меня по имени. Смешно сказать, но теперь это казалось удивительно важным. Оттого еще сильней хотелось поддаться чарам голоса, его красоте. Я всем сердцем надеялась, что не увижу порез на ладони шамана. Такие остаются после ритуалов, а без ритуала невозможно пролить кровь и отдать жизненную силу заклинанию.

— Я не могу сейчас залечить порез магией. Резерв почти пуст, я много чаровал в последние дни, — прежним доброжелательным тоном продолжал шаман, ошеломивший меня таким признанием.

Он сказал чужачке, о которой ничего не знает, что ослаблен. Зачем? Вряд ли это правда, скорей, выдумка. Проверить я не могу — моя магия заблокирована. Он хочет посмотреть, что я стану делать? Попробую ли сбежать?

— Я прилягу на часок, нужно восстановиться.

Точно проверка. Но чего он добивается?

Шаман забрал пустые тарелки, отнес их в уже знакомую бадью с водой.

— Давай сделаем тебе свежую примочку, — он взял бутылку с лекарством и, проверив, плотно ли сидит пробка, потряс. — Ах да, чуть не забыл. Микстуру тебе тоже нужно выпить.

Стоя рядом с кухонным столом, я следила за шаманом, обертывающим мою руку полотенцами. Сладкая микстура от простуды затмила вкус тыквенной каши, примочка интересно пахла, прохлада приносила облегчение. Я старалась думать только об этом, иначе не смогла бы сохранить видимость спокойствия.

Порез, подтверждая опасения, был у шамана на ладони. Ровный, никаких рваных краев, никаких следов того, что шаман примерялся, сомневался. Одно уверенное движение ритуальным кинжалом. Росчерк, привязавший меня к этому человеку. Росчерк, захлопнувший капкан.

Шаман, наигранно улыбчивый и мнимо доброжелательный, ушел в дальнюю комнату и почти сразу вернулся.

— Думаю, ты выспалась, а ходить по дому не станешь, чтобы не шуметь. У меня есть книги на каганатском. Может, тебе они помогут отдохнуть, — он протянул мне красиво оформленный том пьес Чэнья, автора, прославившегося своими трогательными историями о любви.

Боже, умоляю, пусть все пугающие наблюдения окажутся глупостями! Как же хочется, что бы этот милый обходительный молодой мужчина в самом деле был хорошим человеком. Плохих в моей жизни достаточно, пусть он станет исключением! Пожалуйста, Боже, пусть будет так!

Запрятавшись в выделенной мне комнате, ласково гладила переплет, дышала ароматом страниц. Эти пьесы я знала очень хорошо. Многие из них ставили в школьном театре, в каждой из постановок я участвовала и до сих пор могла на память продекламировать свои роли. Поэтому так и не открыла том. Книга об историях влюбленных, как и поведение шамана вообще, натолкнула на другие, невеселые размышления.

Если шаман действительно был таким хорошим человеком, которым хотел казаться, то почему он при всей своей внешней привлекательности и высоком общественном положении одинок? Шаман, как и мэдлэгч, завидный жених. Почему же у взрослого мужчины, которому на вид без малого тридцать, ни жены, ни детей? Что так отвратило от него девушек? Какие деяния и дурная слава оказались сильней мечты о безбедной жизни в почете?

Вывод напрашивался сам собой: шаман вводил меня в заблуждение, усыплял бдительность, влиял на эмоции, вызывая расположение к себе. Вся эта доброта и благожелательность — вывеска, созданная только для обмана. Ничего не подозревающую мэдлэгч можно подлечить, подкормить. Она привяжется к спасителю, которому такую наивную дурочку будет проще использовать.

Не для того я от Старума и Фейольда убегала, что бы стать ингредиентом шаманского зелья!

Нужно поскорей отсюда выбираться. Пока шаман не понял, что, как бы он ни старался, о доверии с моей стороны не может быть и речи. Пока Фейольд, если это, конечно, правда, заперт вместе с подельниками.

О том, что маг оставит меня в покое, не приходилось и мечтать. Непонятно откуда взявшиеся обвинения в том, что именно я виновата в смерти его сестры, и угрозы Фейольда подкреплялись его знаменитой мстительностью. Такой не отступится, будет добиваться своего. Метка, плата мне за унижение, хоть и перестала болеть, подсказывала, что маг где-то близко, не дальше Пупа.

Чем больше я думала о преследователях, тем меньше верила в рассказанную мне вчера байку. Фейольд наверняка влиял на эмоции селян, расположил к себе. У людей нет оснований сомневаться в словах человека со значком стражника, так что вряд ли Вольных орлов повязали. Кроме того, это в своих владениях шаман защищен, но уже в Пупе он не в безопасности. Бандиты вполне могли подловить шамана за границами его земель и либо подкупить, либо угрозами склонить на свою сторону.

Выдавать меня Фейольду лично и брать на себя грех соучастия в моем убийстве шаман, видимо, не хотел. Вот и разыграл усталость, подчеркнул слабость магии, подталкивая к побегу. Даже книга должна была направить меня на нужные мысли! В одной из пьес пленник, которого вынудили служить тюремщику, сбежал именно в такой момент!

Книга выпала из рук, из-за превращения в лису закружилась голова. Уже в который раз отметила, как тяжело теперь давалась смена ипостаси. Эта магия, естественная, словно сердцебиение, последние дни отнимала столько сил, что становилось трудно дышать.

У внезапного перекидывания была и хорошая сторона: звериный облик всегда обострял чутье. А оно подсказывало, что я сама себя дурю и старательно множу страхи. Чутье было совершенно уверено в том, что приютивший меня человек не может оказаться убийцей-потрошителем. Значит, он в любом случае лучше Фейольда и его подручных. Нужно быть признательной Ему за посланного помощника и постараться отблагодарить шамана за лечение и кров. Оставалось надеяться, что плату он потребует посильную. А это, по сути, любая, кроме частей тела…

Вернуть себе человеческий облик не получилось, а бесплодные попытки истощили так, что я на лапах не держалась. От слабости мутило, разболелась голова. Я винила во всем ошейник, Фейольда, изменившего какие-то формулы на нем. Но вялость была даже сильней справедливой злости на мага и, свернувшись калачиком на постели, я умостила поврежденную лапу в мокром полотенце и задремала.

Проснулась от стука в дверь. Так ужасно испугалась, что внезапно перекинулась в человека и упала с постели. Сердце чудом не выскочило. Я не сразу сообразила, где нахожусь, и несколько долгих мгновений сидела на ковре, вцепившись в одеяло.

— Алима? — в голосе шамана слышалось беспокойство. — У тебя все в порядке?

Голоса я лишилась, похлопала в ладоши.

— О, — короткое замешательство, которого мне хватило, чтобы встать. — Прости ради богов. Говори, тварь.

— Все хорошо, — чувствуя, как от смущения горят щеки, заверила я. — Я превратилась случайно и упала. Ничего страшного. Я сейчас выйду.

— Не торопись, — слышно было, что он улыбнулся. — Я пока мясо достану, уже запеклось.

Поправляя одежду, отметила, что шаман, не открывший дверь без разрешения и вновь извинившийся за использование оскорбительной ключ-фразы, вообще вел себя очень тактично. Этот молодой мужчина старался сделать так, чтобы я чувствовала себя желанной гостьей в его доме, и каким-то непостижимым образом давал понять, что я действительно, совсем, нисколько его не обременяю. Его не задевала моя молчаливость, он не донимал расспросами. Участие, сердечность казались искренними.

Я хотела ему верить. Этой теплой, ободряющей улыбке, заботе, сочувствию. Хотела верить, хоть происходящее и казалось немыслимым, невозможным.

Но обмануться я боялась больше. Неопределенность и собственные страхи вынимали душу, оттого я не стерпела и решила расставить черточки в рунах. Выйдя из комнаты, подошла к хозяину, нарезавшему хлеб на кухонном столе.

— Я очень тебе благодарна за все, — в который раз не осмелившись назвать шамана по имени, начала я. — Как отплатить тебе за помощь?

Прозвучало хорошо, твердо. Еще бы не помешала уверенность в том, что смогу заплатить назначенную цену. Шаман встретился со мной взглядом, и видно было, что он искренне удивился.

— Мне не нужна плата, — он покачал головой.

— Но ты же берешь деньги, еду и вещи за лечение, за ритуалы, — возразила я. — Мой отец заплатит столько, сколько скажешь.

— Охотно верю, но мне не нужны деньги.

Веский, окончательный ответ, который меня совершенно не устраивал! Тот, кто не хочет денег, может потребовать что угодно.

— Пожалуйста, сложи цену своей помощи. Я не хочу оставаться должницей, — упорствовала я, чем заслужила долгий задумчивый взгляд.

— Хорошо, раз это для тебя так важно, — заключил шаман наконец.

— Спасибо. Я буду рада отплатить за добро, — изобразила улыбку, хоть никакого облегчения не чувствовала.

Он кивнул, молча достал тарелки, судок с ужином из печи. Мясо и яркая, красиво подрумянившаяся тыква, казалось, полностью завладели его вниманием. Я не отважилась приставать с разговорами, да и любая фраза не была бы к месту. Слишком серьезным выглядел шаман.

— Прихвати тарелку с хлебом, пожалуйста, — первые сказанные после долгой паузы слова удивили обыденностью и спокойным тоном. Будто не было только что разговора о плате за ни много ни мало спасение жизни.

Выполнив просьбу и послушно сев за стол, подумала, что такая реакция шамана, наверное, правильная. Γлупо было ждать от него немедленного оглашения списка вещей или редких трав, которые колдун мог бы потребовать.

Сладковатая тыква прекрасно оттеняла ароматное мясо, соус с травками подчеркивал вкус серого хлеба. При других обстоятельствах я бы считала, что попала в рай, но на сердце было тревожно. У разговора остался неприятный осадок, и я поймала себя на том, что то и дело поглядывала на сидящего напротив мужчину, ждала хоть каких-то слов, искала и не находила темы для беседы.

Шаман сосредоточенно хмурился, ел молча, и даже робкая похвала его прекрасной стряпне не изменила настроения хозяина. Я сожалела, что упомянула плату, но и не спросить о ней не могла.

— Я рассказывал тебе, что в Пупе были очень тяжелые роды, — заговорил он, когда тарелки опустели. Прежняя благожелательность, хвала Ему, никуда не делась. — У нас принято выпить за здоровье матери и новорожденного, и наше с тобой знакомство тоже нужно отметить. Надеюсь, ты не откажешься от вина.

— Не откажусь, — радуясь тому, что долгие раздумья пока не повлияли на тон общения со мной, я готова была согласиться на любое предложение.

— Это хорошо, — он улыбнулся. — Пить одному не хочется, а я выпить должен. Я ведь был причастен к родам.

О таком удивительном обычае в школе не рассказывали, и я спросила до того, как сообразила, что интерес вряд ли уместен.

— Почему «должен»?

— Таким образом я показываю, что закончил работу, завершил ритуал и передаю мать и дитя под покровительство духов их рода, — пояснил шаман. — Часть вина я позже, сегодня ночью, принесу в жертву. Таким образом отблагодарю духов за помощь. А ритуал проведу ночью не потому, что это наилучшее время для шаманских таинств, — подчеркнул он с усмешкой. — Все проще. Поддерживающие роженицу и ребенка заклинания перестанут работать в полночь, и к этому моменту у моих подопечных должны появиться другие покровители.

— Очень интересно. Я не знала о таком обычае.

— Не ожидал другого, — он встал, забрал тарелки и пошел на кухню. — Шаманы и мэдлэгч очень по — разному обращаются с магией, хоть и черпают ее из одного источника. У даров северных и итсенских магов и вовсе иная природа, а это означает иные возможности.

Булькнули тарелки, опустившись в мыльную воду, звякнули приборы, хозяин с сомнением посмотрел на грязную посуду, махнул рукой и достал из навесного шкафа серебряные кубки и темно-зеленую бутылку.

— По этой причине я не снял пока с тебя ошейник, — продолжил шаман, вернувшись к столу. — Честно говоря, не разобрался в формуле с налету, а вчера важней было разрушить причинявшее тебе боль заклинание. Но я попробую еще, Алима. Обязательно.

— Фейольд переделывал формулы, что бы я, как и прежде, могла перекидываться сама, без артефакта, — вставила я, глядя, как красное вино льется в кубки.

— Наверное, из-за этого в нескольких местах видны вставки в плетения, — предположил шаман. — Они есть и на замке, что дополнительно усиливает его. Я посмотрю еще, когда резерв восполнится.

— А спилить или перекусить его нельзя? — на такое простое решение я не особенно надеялась.

— Нет, — шаман сел напротив, придвинул мне полный кубок. — Οн тебя убьет, если пытаться так снять. За наше знакомство, Алима.

— За наше знакомство, Триен.

То, что я пересилила себя и впервые назвала его по имени, шаману явно понравилось. Он очень тепло улыбнулся, отпил вино и, жестом показав, что нужно поставить кубок не на стол, а на левую ладонь, прочитал заклинание на непонятном мне языке. Снова сделал глоток и только тогда поставил кубок на стол. Я в точности повторила его движения и кусала себя за язык, не зная, будет ли уместно спросить шамана о смысле действий и значении заклинания. К счастью, он сам догадался, что мне любопытно.

— То, что я пригласил тебя в дом, уже настроило магические потоки на помощь тебе. Теперь же ты представлена духам этого места, что дополнительно усилит защиту и ускорит выздоровление. Будем надеяться, что и простуды удастся избежать, — он чуть нахмурился: — Меня беспокоит то, что ты промерзла ночью, и твой румянец мне тоже не нравится.

Я коснулась правой рукой щеки — горячая. Оглянулась в поисках зеркала. В моей комнате его не было.

— Это совершенно точно не от вина, — заметил шаман. — А зеркало в этом доме только одно, металлическое. Я за ним не пойду, прости. Слишком устал. Придется тебе поверить мне на слово. Сможешь?

Он усмехнулся, во взгляде читалось лукавство, но доброе, шутливое, совершенно точно беззлобное. Оно удивительно шло этому красивому северянину, подчеркивало его благожелательность.

— Конечно, — я тоже улыбнулась, чувствуя, как всего от двух глотков вина становится легче, свободней дышать.

На ум пришло глупое сравнение со старой сказкой. Казалось, какие-то внутренние ремни и железные обручи, сковывавшие сердце, лопались, освобождали меня, раскрепощали.

— Заклинание, которое я только что произнес. Ты его поняла?

— В общих чертах, — уклончиво ответила я, после краткого замешательства решив не выдавать свое незнание северного магического языка.

Моя уловка, правда, никого не обманула.

— Никто не обязан знать и понимать все, — хмыкнул шаман. — И нет ничего плохого в том, что бы признавать незнание. Тебе перевести заклинание? Хочешь узнать его смысл?

— Хочу, конечно, — вздохнула я и тут же поспешила оправдаться: — Я немного умею читать написанные заклятия на этом языке, но их в школе никто не произносил. Я не понимаю их на слух.

Он кивнул.

— Заклинание не только представило тебя духам этого места. Оно поделило твою и мою жизнь на две части: до нашей встречи и после. Скорей всего, ты сейчас почувствуешь облегчение, — предупредил он. — Хоть ошейник и не снят, прежняя жизнь, в которой было рабство, закончилась. Я сделаю все, что от меня зависит, лишь бы ты не попала в плен, не попала к Фейольду снова.

— Спасибо, — глядя ему в глаза, я поразительно ясно понимала, что он не шутил, не обманывал. Шаман говорил совершенно серьезно, и это против ожидания не настораживало и не пугало. Напротив, я поверила Триену. — Не знаю, чем заслужила все это, но я очень благодарна тебе. За защиту, помощь и намерение. Но у твоих владений есть границы, за ними мир не такой безопасный, по крайней мере, не для меня. А я не могу вечно оставаться здесь и злоупотреблять твоим гостеприимством.

— Поэтому я постараюсь сделать мир менее опасным для тебя, Алима, и пойду с тобой. Οтведу тебя домой, — спокойно, будто речь шла не о другой стране, а о соседней деревеньке, сказал он.

Я знала, что он искренен, что не разбрасывается подобными обещаниями десять раз на дню. Я просто это знала, а потому глупо хлопала глазами и не находила слов.

— Но почему? — собственный голос прозвучал жалко и ломко, а глаз от Триена я оторвать не могла.

— Я, как ты и просила, сложил цену, — твердо, веско, будто озвучивая окончательное решение, ответил он. — Деньги мне не нужны, но знания лишними не будут. Магия мэдлэгч идет из того же источника, что и моя. Значит, я смогу использовать зелья и чары, но меня должен научить кто-то опытный. Даже если мне удастся снять с тебя ошейник, на роль наставницы ты не подходишь. Ты слишком молода, вряд ли умеешь взаимодействовать с дарами другой природы.

Я ошеломленно кивнула. Учителем для шамана я в самом деле не смогла бы стать. Мне для такого не хватало опыта.

— Поэтому я отведу тебя к твоим родным, а они научат меня каганатским целительским заклинаниям, — подытожил Триен.

Любопытная цена. Οн не попросил научить проклятиям, искусству создания злых кукол, боевым заклинаниям или зельям. Он назначил ценой знания, с помощью которых сможет помочь другим. Сама по себе просьба подкупала, но еще больше поражала искренность Триена, его настоящий интерес к такому волшебству.

— Уверена, моя семья с радостью заплатит эту цену.

Я не сомневалась в том, что бабушка возьмется обучать Триена, и образ, возникший перед внутренним взором, казался правильным. Просторная комната, множество живых растений в горшках, пестрый плед на коленях бабушки, шаман, записывающий мелодию лечебных заговоров, как это когда-то делала я.

— Мне бы хотелось научиться. Я слышал, каганатские маги способны лечить прикосновением.

— Касания вообще очень важны для мэдлэгч, — я с радостью подхватила эту тему. — С их помощью можно определить не только болезни. Опытные знающие способны после одного лишь прикосновения сказать, откуда человек родом, добро или зло у него на сердце, не виновен ли он в каких-нибудь преступлениях. Мэдлэгч не бывают судьями, самое верное название «обличители». Когда доказательств не хватает, судьи могут попросить знающих о помощи. Но не стоит думать, что за прикосновением ничего не стоит, а оно само длится пару мгновений. Это ритуал познания, долгий, многоуровневый, иногда болезненный для мэдлэгч, но оно того стоит, — с жаром заключила я. — Так невиновный не попадет на плаху.

— Какая интересная особенность магии, — удивился он. — Шаманам не нужно прикосновение, что бы получить такие вот сведения. Достаточно ритуала с использованием одежды или волоса человека.

— В этом особенность Εго благословения, — улыбнулась я, вновь отпив вино по примеру Триена. — Разная магия для разных народов.

— Ты упомянула школу. Кажется, в ней учат не только счету и грамоте, — он выжидающе вскинул бровь.

— Ты прав. Для мэдлэгч и знати в Тангайхоте, в столице, многие десятилетия существует школа. Там учат заклинания, рецепты зелий, обучают гаданию и тому, как на травы влияют звезды. Каганатский, аваинский, итсенский или торэйанский там тоже изучают.

Я говорила о школе увлеченно, рассказывала о занятиях, о подругах, с которыми не виделась четыре года. Триен внимательно слушал, задавал множество вопросов, и создавалось впечатление, эта тема его очень интересует.

Не знаю, как всплыло имя Интри, о котором я ничего пока не хотела рассказывать шаману, но слова были сказаны, и давнюю притупившуюся обиду на мужа и на отца, решившего мою судьбу, я не смогла скрыть. Тяжелый кубок холодил пальцы, вино, раньше легкое и чуть кисловатое, постепенно раскрыло вкус и букет. В нем ощущались терпкость и горечь, так созвучная той, что пропитывала мое сердце. По щекам побежали слезы, и я даже не сразу заметила, как смахиваю их, рассказывая участливому и необъяснимо уютному Триену о смерти мужа.

Только тогда я по-настоящему оплакала Интри. Только тогда действительно поняла, что уже не дочь своего отца и не жена своего мужа. В тот вечер впервые пришло понимание того, что я осталась без рода. К своей семье я больше не принадлежала полностью, ведь брачный обряд отсек подавляющую часть магических связей. Но и к роду Οрлов я уже не относилась. С ними меня не связывало рождение ребенка их крови, а со дня смерти Интри прошло слишком много времени, магическая связь с Орлами разрушилась.

Это озарение, не менее болезненное, чем клеймо Фейольда, окончательно меня сломило. Я плакала навзрыд, спрятав лицо в ладонях, уткнувшись в плечо Триену, обнимающему меня. Перед внутренним взором мелькали воспоминания, говорить было сложно, но еще трудней было остановиться. Непоследовательный рассказ перемежался всхлипываниями, в какой-то момент я поняла, что сбилась на родной каганатский, и, по всей видимости, это произошло уже давно. / Триен вряд ли понимал хоть слово. Но меня это не смущало, скорей, радовало. Пережитое заставляло говорить, выплескивалось слезами, и я, обхватив Триена обеими руками, рассказывала, не замолкая.

Постепенно тело налилось тяжестью, моя речь замедлилась, на смену болезненному возбуждению пришла благодатная сонливость. Я ощущала тепло обнимающих меня рук, ласку и участие, голос северянина звучал успокаивающе, убаюкивающе. Я вздрогнула, неожиданно превратилась, но и тогда Триен не выпустил меня, а подхватил, отнес на постель.

Подушка, теплое одеяло или то, что Триен убрал руки, вернуло мне человеческий облик.

— Спи, отдыхай, — посоветовал шаман и поправил мне на плече одеяло.

Помню еще, что чувствовала, как он делал мне новую примочку. Прохлада немного привела меня в чувство, хотя ни сил, ни желания открыть глаза уже не осталось.

— Надеюсь, ты не слышишь и не перекинешься ночью, — прошептал Триен. — Говори, тварь.

Как мило с его стороны позаботиться о том, чтобы у меня сразу после пробуждения была возможность говорить. Нужно будет поблагодарить его за это утром…

ГЛАВА 11

Настоятельная просьба назвать цену помощи натолкнула Триена на совершенно неутешительный вывод. Алима не верила в бескорыстие и, судя по напористости и напряженному голосу, поверить не могла. А потому пришлось придумывать такое вознаграждение, которое объяснило бы решение Триена сопровождать девушку в Каганат.

Заклинание, завершающее отрезок жизни, подействовало удивительно сильно, но шаман считал, что это к лучшему. Алима поделилась воспоминаниями и таким образом освободилась от них. Зачарованное вино и особенности магических потоков дома должны были помочь ей залечить душевные раны. А их у двадцатилетней каганатки оказалось много, слишком много.

Благодаря памяти Санхи, Триен знал, что девушки из родовитых семей, а мэдлэгч всегда относились именно к таким, не вольны в выборе мужа. И в Каганате, и в Итсене, и в Аваине судьбы дочерей устраивали родители. У мэдлэгч, в отличие от простых смертных, была привилегия. Взаимное притяжение даров, развившееся в любовь, могло порушить сговоры родителей. Οбъяснение этому было простым: дети, зачатые в основанных на любви союзах, обладали более сильными дарами.

Политика, вечная гонка за могуществом. Только и всего.

Алима это понимала, хоть и не называла вещи своими именами. И все же, как стало ясно из ее рассказа, считала, что заслуживала если не любви, то брака, основанного на взаимном влечении. Ведь ее дар был вполне сильным и давал ей право выбирать мужа. Оттого особой горечью полнилась так и не облеченная в слова мысль о том, что Интри купил себе жену.

Триен знал, что так поступали многие. Понимал, что война забрала много жизней, в том числе и мэдлэгч-мужчин, а отцу Алимы нужно было позаботиться о будущем дочери. Он все устроил, не упустив своей выгоды, и дело было не только в богатом выкупе за невесту, но и в новых связях семейств.

Алима все это отлично понимала и, рассказывая, как просила старшую женщину рода вмешаться, проговорилась, что считала себя преданной. После этих слов Триен задумался о том, как примут Алиму в отчем доме. Согласно брачному договору купли-продажи девушка перешла в собственность Интри из рода Орла. Возможно, было правильней идти не к родителям Алимы, а к родственникам погибшего мужа. Смерть говорил о другом пути, более безопасном для Алимы, и Триен подозревал, что это связано с родом Οрла. Правда, догадывался, что в семью мужа девушка возвращаться не захочет и болезненно воспримет разговор на такую тему.

Но в любом случае это было делом ближайших дней, а не часов, и Триен решил сосредоточиться на простых житейских задачах. Для начала восстановить резерв, вылечить начинающуюся у Алимы простуду, попробовать снять ошейник, блокирующий магию девушки. Триен помнил видение, в котором Фейольд именно за ошейник схватил Алиму, и не особенно рассчитывал избавиться от этого артефакта.

Черноволосый самовлюбленный северянин по первости раздражал. После рассказа девушки об издевательствах Фейольда было в пору ненавидеть, но из-за предсказания, из-за разговора с Зеленоглазым наглый маг казался Триену неживой глиняной куклой, а не человеком. Бояться глины, испытывать по отношению к ней какие-то эмоции шаман считал глупым. Она просто существовала, выполняла свою роль, для чего-то была нужна и даже незаменима. Триен старался думать именно так, сохранять отстраненность мышления, иначе память десятки раз снова и снова воскрешала видение, тот момент, когда Фейольд ногой вгонял в грудь шамана арбалетный болт и наслаждался чужой болью и смертью.

Эти образы были жуткими, и каждое воспоминание о них холодом сковывало сердце, дышать становилось трудно, а в ушах звучал голос Зеленоглазого: «Ты не обязан это делать. Она тебе никто. Подумай, решение должно быть взвешенным».

Громким словам вроде «благородство» и «малодушие» Триен не доверял. Он знал по собственному опыту и по воспоминаниям семи перевоплощений Санхи, как часто пряталась гниль там, где на вывеске красовались отвага, честь и человеколюбие. Видел предательство друзей, наговоры на смерть, которые Санхи делала по просьбе ближайших родственников жертв.

Поэтому для себя Триен установил другие рамки: правильно и неправильно. Он понимал и старался никогда не забывать, что верный путь далеко не всегда самый приятный и легкий.

Так было и в этот раз. Пойти на сделку с собственной совестью, закрыть глаза и не думать о том, что Алима непременно погибнет в Каганате без помощи, было пусть не легко, но возможно. И неправильно. Триен просто знал, что не может оставить девушку одну, будь она ему трижды никто. Не может, как не может обременять ее пониманием того, чем для него закончится это путешествие, и что он сознательно, полностью представляя все последствия, пойдет с ней в Каганат.

Белая тряпица, завязанная в узел, пропиталась вином. Триен растер в ладонях полынь, чтобы видеть того, кому передавал полную опеку над женщиной и ее ребенком, прочитал нужные заклинания и бросил узелок в костер, сложенный в нарочно отведенном для таких ритуалов углу сада. Огонь радостно вспыхнул, окрасился в зеленый и бирюзовый — в саду появились духи рода старосты и его зятя.

У этих духов не было ни лиц, ни определенной формы. Они, как и прочие покровители семей, олицетворяли собой все то, во что верили люди их родов. Для старосты дух был рослым воином, которого шаман просил отводить мечи и стрелы на войне. Для сына старосты дух был юрким и гибким следопытом-охотником, а для дочери — согбенной старухой, мудрой наставницей.

В начале своего обучения Триен думал, что дух рода тождественен какому-то умершему семьи, но очень быстро понял, что духи — собирательные образы посредника-заступника перед богами. Оттого ждать какой-то формы от них было даже странно.

Дух рода старосты первым подошел к костру, полной грудью вдохнул напоенный заговоренным вином дым. Второй дух, покровитель зятя-примака, не сумевший защитить собственный род во время войны, смиренно ждал своей очереди и обрадовался, когда Триен обратился к нему с таким же уважением, что и к более старшему, могучему духу.

Золоченые рога позвякивали множеством цепочек и колец, зачарованный дым оплетал покровителей родов, напитывал их силой. Полынь делала духов зримыми и глубже затягивала Триена в транс. Волшебство истощало шамана, еще не восстановившийся и вновь опустошенный резерв причинял боль.

Возможность завершить дело радовала, необходимость много колдовать постепенно, но верно превратила магическую защиту роженицы и ребенка в бремя, в обузу. Триен тяготился этим, хоть и знал, что такое ощущение возникло из-за усталости и насильственного пополнения резерва с помощью зелья. Но противная слабость в коленях от этого не уходила, стоять было тяжело, а не пускать эмоции в ритуал — еще сложней. Духам не след знать, какие чувства вызывает пустой резерв у шамана. Они все равно понимали, как дорого Триену обходились и помощь, и лечение. Пожалуй, лучше духов это никто не понимал.

Дым рассеялся, костер догорал, покровители родов ушли, унося в сердцах благодарность шаману. Триен тяжело опустился на траву — необходимый ритуал выпил магию досуха, черпнул жизненной энергии. Сил, чтобы добраться до постели, не осталось.

— Зря ты вообще разговаривал с Заплечным! — раздался недовольный голос Льинны, единственной души из всех воплощений Санхи, которая даже сейчас обладала своим именем, внешностью и голосом.

Триен отрешенно смотрел, как отсветы огня превращают неясную тень в миловидную девушку, чувствовал, что вездесущий запах полыни придает ей плотность, делая почти осязаемой. Санхи за все время лишь дважды перерождалась в женщину и оба раза обретала через «учениц» очень сильные дары. Льинна Триену особенно нравилась, вызывала доверие, потому что пухленькая невысокая девушка была землячкой его матери и носила то же имя.

— Не вижу ничего плохого в разговоре с Зеленоглазым, — возразил Триен, встретившись взглядом с призраком.

— А должен! Он не друг тебе, а враг. Никогда не говорит всю правду, играет судьбами, подводит за руку к решениям, в которых сам заинтересован. Ты разве не замечал?

— Я знаю, что с ним нужно быть осторожным, знаю, — устало выдохнул Триен. — Но он в некоторой степени благодарен мне и обещал помочь обрести посмертие.

— Не смеши меня! — зло отмахнулась Льинна. — До этой минуты не думала, что ты такой простак!

— Я помог хранителям обрести посмертие. Это для него важно. Получается, он отплачивает мне за помощь, — упорствовал шаман. — Магические законы мира…

— Ты дурак! — перебила девушка. — Послушай, что ты говоришь! Какие законы мира могут связать или обязать Смерть? Какие законы могут ему помешать? Никакие! Οн творит, что хочет! Просто забавляется с тобой! Ты всего лишь одна из его игрушек, или ты думал, что особенный?

Триен хмыкнул:

— Я и есть особенный. Санхи не смогла поглотить меня, как других.

В смехе Льинны слышалась горечь.

— Он это тебе говорит. А рассказывал ли он, что и другие перевоплощения боролись за свою жизнь? Ρассказывал, что Санхи пришлось проводить два дополнительных ритуала, чтобы подавить мою суть и полностью перехватить мой сильный дар? Рассказывал?

Триен покачал головой, а на сердце стало противно и муторно. Мерзкое ощущение, что Смерть использовал его, дурил, отравляло душу и разум закономерными сомнениями.

— Так я и думала, — ожесточенно бросила Льинна.

Недолгая тишина не пошла Триену на пользу. Желание вызвать Зеленоглазого в ритуале и вынудить ответить правду крепло с каждым вздохом. Но шаман знал, что честных и исчерпывающих ответов он от Смерти никогда не получит. А то, что Зеленоглазый действительно несколько раз уже помогал Триену с лечением, теперь казалось издевательством, насмешкой. Сильный снизошел, когда ему это было выгодно, лишь бы покрепче привязать к себе слабого! Лишь бы не потерять интересную игрушку!

— Ты хороший парень, только очень доверчивый, — вздохнула Льинна. — Не ты первый попался на его уловки и обманчивую доброжелательность. Если тебя это успокоит.

— Οн обещал, что я смогу заслужить настоящее посмертие, — прозвучало жалко и неуверенно, и Триен отвернулся, коря себя за то, что призрак девушки видел его таким слабым.

— Он пообещал то, что ты никогда не сможешь проверить, пока не дойдешь до конца и по его правилам, — хмыкнула Льинна. — Отчего же он не пообещал долгую и счастливую жизнь, деньги, золото, любовь? Что-нибудь, что можно испытать при жизни, до того, как отдашь себя во власть Заплечного?

Триен промолчал. Ответа у него не было.

— Не говори, что ничего другого он дать не может. Может. Он же Смерть. У него много власти. Он может прийти даже за богом, — подчеркнула девушка. — А тебе из огромного многообразия благ пообещал посмертие. Даже не смешно!

Триен снова промолчал и не поправил призрака. Шаман отлично помнил, что Смерть обещал даже не посмертие, а лишь возможность его получить. Это было ещё хуже, хотя казалось, хуже недоступной для проверки награды сложно что-нибудь придумать.

— То, на что он тебя толкает, называется самопожертвованием. Это сильный поступок, он может дать тебе посмертие, которого ты хочешь, — жестко продолжала Льинна. — Лучше всего и наверняка самопожертвование работает, если совершается бескорыстно. Вот только Заплечный уже назвал твой приз! Он лишил твою жертву бескорыстности. Он уже украл у тебя желанную награду!

Триен вздрогнул, вскинул голову, встретился взглядом с призраком. Девушка была права, и шаман осознал это исключительно отчетливо. Красивая картинка покоя, достойного посмертия для всех воплощений Санхи и для себя рассыпалась трухой, пахнула прелым деревом и гнилью.

— Ты добрый, но очень доверчивый, — в голосе Льинны слышалось неприкрытое сочувствие, и даже показалось, она жалеет, что не может обнять Триена. — Не делай глупостей. Не доверяй Заплечному. У него всегда, всегда своя игра, в которой ты даже не главная фигура.

— Но Алима не справится без меня.

— Один из немногих раз, когда я с Заплечным согласна, — хмыкнула девушка. — Она тебе никто. Это, кстати, тоже ослабляет значение самопожертвования, о чем он тебе не сказал. Пока ясно лишь одно: она ему почему-то интересна. Я на твоем месте попробовала бы поторговаться. Он может дать за нее что-то посущественней посмертия, путь к которому сам же и разрушил.

— Это же Зеленоглазый, — Триен с сомнением покачал головой. — Не думаю, что он станет торговаться.

— Это же Зеленоглазый, — улыбнулась Льинна. — Конечно, станет. Так ведь интересней. Выше нос, Триен. И помни, если цена тебя не устроит, ты всегда можешь отказаться с ним играть. Ты ничем ему не обязан, ничего ему не должен. Помни об этом всегда. Тебе и тридцати нет. У тебя может быть чудесная и долгая жизнь, семья, дети. Как у твоего брата. Ты хороший человек, ты используешь дар и знания на добрые дела. К концу своей долгой жизни ты заслужишь полноценное посмертие, обретешь покой. Какой толк в бессмысленной и преждевременной смерти, к которой тебя подталкивает Заплечный?

Костер вспыхнул в последний раз, в темноту взметнулись искры — призрак исчез. Триен чувствовал, как за прошедшие после захода солнца часы остыла земля, вдохнул пахнущий росой и ночной прохладой воздух, отгоняя неприятный полынный дух. Зябко запахнул плащ. Из-за опустошенного резерва холод пробрался к самым костям, на сердце было тяжело. Многие откровения, ставшие очевидными после разговора с Льинной, затапливали все естество и мысли горечью, выжигали чувства. Из-за щемящей пустоты на глаза наворачивались слезы, болезненный ком встал в горле.

Не такой Триен представлял свою жизнь, в которой не избавиться от постоянного ощущения иных воплощений Санхи. Даже повязка с рунами и перьями не всегда спасала от чужих голосов и не своих мыслей.

Не таким он видел посмертие, которое с каждым ударом лишенного надежды сердца все больше казалось долгим скитанием в утратившем краски мире. Подумалось, что у призрака многократно перерожденного шамана даже не будет своего дома, ведь владения защищены от вторжения мертвых. Придется пару десятков лет ждать, пока истощатся заклинания, чтобы обрести хоть подобие покоя.

Прекрасные, жизнеутверждающие картины.

Триен устало потер лицо, снял ритуальный головной убор с золочеными рогами. Шее и плечам стало легче, и это незначительное улучшение придало шаману сил. Он поднялся и, с трудом переставляя ноги, поплелся в дом, в тепло. Простудиться и заболеть было никак нельзя.

ГЛАВА 12

Проснулась среди ночи от ужасного холода. Замерзла так, что зуб на зуб не попадал. На ощупь добравшись до ларя с одеждой, вытащила оттуда второе одеяло и толстые шерстяные носки. Они болтались на ногах, но доходили почти до колена и грели, и это было важней всего. Забившись под два одеяла, растирала озябшие плечи, пыталась не дрожать и заставить себя положить больную руку в прохладный кокон примочки. Здравый смысл и страх навредить руке победили озноб, холодная ткань обняла пальцы, а я в который раз поблагодарила Его за то, что послал мне Триена.

Все мои представления о шаманах разбивались о его улыбку и доброжелательность. Но я дала себе зарок быть настороже и помнить, что у рассказов о шаманах есть основа. Слухи о частях тел мэдлэгч, использованных в зельях, не родятся на пустом месте. Не с чистого неба появились и сведения о том, что шаманы — отличные проклинатели, ничуть не уступающие нашим неспособным перекидываться мэдлэгч. Я даже допускала, что мощь северян была больше силы соотечественников, иначе каганатцы не признали бы врагов равными себе.

Стараясь сосредоточиться на том, что Триен пока использовал свой дар на добрые дела, на лечение, плотней закуталась в одеяла и уснула. Видения об Интри, его гибели сменялись образом Φейольда, издевавшегося надо мной в подвале. Сон о собаках, загнавших меня на дерево, стал воспоминанием о том, как маг чуть не поймал меня на реке. Проснуться, вырваться из кошмаров не получалось. Малейшее просветление — и меня затягивало в новый сон.

Я чувствовала на лбу тяжесть влажного полотенца, слышала ароматы лечебных трав и ощущала вкус целебной микстуры с медом. С трудом открывая глаза, видела северян, мужчин и женщин. Они казались знакомыми, и я позже поняла, что уже видела их во снах, когда какая-то сила гнала меня в Пуп и сулила спасение в деревне. Северяне говорили со мной ласково, голоса звучали чарующе. Я заметила, что и мужчины носили длинные волосы, но не мог же в доме Триена находиться одновременно чуть ли не десяток шаманов. Постепенно я понимала, что видения — бред, и пыталась цепляться за действительность. Мне даже это удавалось по большей части, и тогда голоса северян сливались в один. В осипший от усталости голос Триена, сидящего у моей постели.

— Боюсь, мне с тобой не расплатиться, — прошептала я, рассмотрев, наконец, сквозь туман слабости и остаточных видений молодого шамана.

— Значит, считай мою помощь подарком, — усмехнулся он.

Отжав в миске полотенце, Триен положил его мне на лоб:

— Спи, выздоравливай.

Будь он мэдлэгч, я бы решила, что он зачаровал меня прикосновением. Очень быстро, словно по волшебству, пришло ощущение покоя, уюта, согревшего сердце. Рядом с Триеном, о котором я ничего, совершенно ничего не знала, было удивительно легко и светло. Как в детстве, еще до школы, когда я в полной мере чувствовала опеку и заботу магии своего рода.

* * *

Выспаться не удалось. Опасения оправдались, а лекарство не помогло. Алима металась в бреду, стонала и кричала. Среди бессвязного бормотания был и отчетливо слышный плач-просьба. Девушка молила отца не отдавать ее замуж. Триен невольно подумал, что, если она говорила с отцом хоть вполовину столь эмоционально, у него было каменное сердце, раз он не внял мольбам.

Шаман старался не слушать, что в бреду говорит девушка, но ухо улавливало знакомые слова, а одна из сущностей-мужчин болезненно радовалась фразам Алимы о первых ночах с Интри.

— Я тоже опаивал девок, — нашептывал голос в голове.

Тот, чьего имени Триен не знал, ухмылялся, скалился и хотел близости с женщиной.

— Разным опаивал. Чаще приворотным, чтобы сами на шею вешались, чтобы их от себя самих воротило, когда зелье работать переставало.

— Перестань! — одернул Триен, но не умерший, получивший голос из-за крайнего магического истощения шамана, не желал от него отказываться.

— Я так на заказ девок портил, позорил, — за самодовольство и уверенность в собственной безнаказанности этого духа хотелось избить. — А тех, что мне нравились, но противились, обездвиживал и силком брал!

На этом фоне слова Алимы о том, что муж ни разу ее не обидел, приобретали особую ценность. Дух не унимался, говорил пошлости, советовал Триену добавить постель к назначенной цене.

— Она сильней заболела, нам ее дольше выхаживать придется. Хоть это получишь, больше с нее взять нечего.

— Да заткнись же ты! — зло выпалил Триен, прижав ладонями бесполезную повязку.

— Она будет только рада. У нее красивого мужика и не было никогда. А девка ладная, здоровая, в самом соку и точно почище покупных шалав! — напирал дух. — Оба повеселитесь, глядишь, и идти никуда не захочет.

Триен не отвечал бесплотному советчику, только шептал формулу, вышитую на повязке. Магические слова обладали собственной силой и должны были действовать даже, если резерв шамана истощен полностью. Но они не работали, и Триен не мог заставить голос в голове молчать.

— Ты ж раз в несколько месяцев баб имеешь, в Зелпине, когда брата навещаешь. Мало того, что глупо, так и здоровья с того не добавляется. Я давно тебе говорил, зачаруй какую-нибудь девку на послушание, раз жениться не хочешь. Была бы постоянная баба, так нет же. Не слушаешься, дурень. Кому от этого лучше? А?

Триен, в который раз подумавший, что этот особо наглый дух был самой первой сущностью Санхи, невольно вспомнил видения прошлых жизней шаманки. У мужских воплощений действительно были зачарованные рабыни. Нетребовательные, заглядывающие шаманам в рот, бессловесные, болезненно восторженные и счастливые от возможности угождать. Из-за этих мыслей стало еще противней, мерзко до тошноты.

— Хорошо, что эта тебе подвернулась. Она ж настоящего мужчину и не знала. Ее продали старому уроду. Отымей ее пару раз, она в Каганат возвращаться не захочет. И тебе мучиться выбором не придется, — уверенный голос воплощения пронизывал все мысли, был громче Триена, пытавшегося заглушить духа с помощью заклинания. — Ты ж боишься идти. Боишься. А отправить ее одну тебе, видите ли, совестно! Это вообще дурь несусветная. Задержи ее тут на пару месяцев, ребенка заделай. Все само решится!

— Ты же знаешь, что я расшифровал записи. Я не дам тебе шанс вернуться через моего ребенка! — отрезал Триен.

— Шанс ничтожно мал, — в голосе духа слышалось разочарование. — Так что живи спокойно. Плоди без опаски.

— Мал, говоришь? — изображая надежду, уточнил Триен.

— Он почти не существует, — заверил призрак. — К сожалению. Так что ты обречен до конца дней своих быть всего лишь частью одной большой сущности. Не видать тебе одиночества даже в мыслях, — хмыкнул дух. — Ты же не проведешь ритуал, не опоишь законную жену описанными составами, не зачнешь ребенка в полнолуние шестой луны года. Нет же? Хотя так ты остался бы сам один в своем теле.

— И все былые души воплотились бы в ребенке, которого я смог бы воспитать, научить применять магию на добро, — задумчиво подхватил Триен.

— Это ведь будет твой ребенок, — согласился призрак. — От воспитания многое зависит, ты по себе суди. Мы старались сделать из тебя достойного преемника, а ты даже по девкам не бегал в самый-то гон.

— Отец объяснил, что так нельзя поступать, — твердо ответил Триен.

— Видишь? «Отец объяснил», а мы за восемь лет его научение не переломали, — вздохнул голос и подчеркнул: — А мы старались.

— Получается, если делать с умом и не боятся случайностей, то все можно исправить, — пробормотал Триен.

— Уж не знаю, чем тебе не угодило то, что было, — сварливо бросил дух, — нам нравилось. Но да, переиначить можно. И шансов больше, если мать ребенка будет одаренная.

— Это отрадная мысль, — улыбнулся Триен. — Спасибо за дельный совет.

— Всегда на здоровье, — хмыкнул призрак. — Ты, главное, не зевай.

Голос прошлого воплощения смолк, его влияние пошло на убыль, дышать стало легче, в голове прояснилось. Шаман окунул руки в холодный отвар из сбивающих жар трав, провел по лицу, будто смывая следы чужого присутствия. Жаль, что нельзя было выпить ещё одно зелье восстановления резерва и избежать разговоров с потусторонним. Добавлять к валящей с ног усталости ещё и отравление Триен не мог.

Заменив холодное полотенце на лбу бессвязно бормочущей девушки, шаман подумал, что нужно расшифровать оставшиеся записи Санхи. Рассказанное одним из ее воплощений вполне могло быть правдой. Тогда действительно существовал шанс получить свободу, изменить жизнь, жениться, а не только любоваться семьей брата и порой представлять себя на его месте.

Что скрывать, кого обманывать? Он хотел семью, считал, что достоин любви, и был готов ее дарить. А приходилось довольствоваться встречами с продажными женщинами. И то изредка, потому что перед каждым соитием Триен принимал небезвредные зелья, чтобы ничего не подцепить от жрицы любви и чтобы она случайно не зачала.

* * *

Я проснулась поздно вечером. За окном уже темнело, на столике у постели горела свеча. В этом свете лицо задремавшего у моей кровати Триена казалось очень красивым. Он спал чутко — одного моего движения хватило, чтобы он встрепенулся. Встретившись со мной взглядом, с искренним беспокойством спросил:

— Как ты?

— Я доставляю тебе очень много хлопот, — вздохнула я, отметив, как осип его голос.

— Не бери в голову, — шаман отмахнулся. — Давай будем ужинать. Как думаешь, дойдешь до стола или сюда принести?

— Дойду, — поспешно заверила я, почувствовав, как щеки вспыхнули от смущения.

Он поднялся, с сомнением покачал головой.

— Ты вначале встань, надень халат. Там посмотрим. А то сдается, ты просто боишься лишний раз меня «обременить». Не стоит, и я не шучу.

Я потупилась, кивнула.

— Осторожно, хорошо? — подбодрил Триен и протянул мне руку.

Я откинула одеяло и села на край кровати. Тогда же сообразила, что на мне не та одежда, в которой я ложилась. Щеки пылали, даже уши горели, кажется, мне ещё никогда в жизни не было так неловко и стыдно. Глаз на молодого мужчину не поднимала, а пальцы предательски дрожали, когда я вложила свою ладонь в его. Он, видимо, заметил, что я обратила внимание на другую вышивку на более короткой сорочке, и счел нужным пояснить.

— Мне пришлось перестелить постель и переодеть тебя, — прозвучало спокойно и твердо. — Если бы я болел, ты бы сделала для меня то же самое, не так ли?

— Конечно, — согласилась я, не покривив душой.

— Значит, ничего необычного не произошло. Просто не думай об этом, — подвел черту он.

— Проще сказать, чем сделать, — вздохнула я, вставая с его помощью.

— Если будешь так краснеть, мне придется отказаться от комплиментов, — весело пригрозил Триен. — А они лучше всего способствуют выздоровлению.

Теперь я не знала, куда деваться от смущения. Да, я понимала, что он шутил, но не могла поручиться, что здоровый молодой мужчина ограничится лишь шутками. Более того, я ждала, что он захочет большего, и отказать ему, человеку, которому я обязана жизнью, нельзя. Близость — лишь вопрос времени, пока не названная часть цены.

Вчерашнее мясо с тыквой, теплый хлеб, вкусный компот из шиповника и сушеных ягод. Что еще нужно для счастья? От слабости думалось с трудом, а Триен явно клевал носом больше, чем ел. Он с силой потер лицо ладонями, прогоняя сон, но это взбодрило его ненадолго. Хватило только на то, что собрать посуду, положить в опустевшую бадью и залить водой.

Я не рискнула вставать без его помощи. Сытость меня совсем разморила, слабость стала моим вторым именем, ноги были как не свои. Триена, державшегося с прежней благожелательностью, моя немощность, казалось, не раздражала, но я все равно посчитала правильным попросить прощения.

— Мне так жаль, что тебе приходится со мной возиться, — не осмеливаясь посмотреть ему в лицо, я с удовольствием вдыхала ароматы лечебных трав, которыми пахли вынужденные полуобъятия. — Прости, что доставляю столько хлопот.

— Не бери в голову, Алима, — из-за хрипотцы голос молодого мужчины прозвучал особенно проникновенно. — Отдыхай и выздоравливай. Благодаря чарам, болезнь скоро отступит. Сегодня был самый тяжелый день, дальше будет только лучше.

— Не знаю, как тебя благодарить, — вздохнула я, когда Триен бережно поднял мои ноги на постель, помог лечь и укрыл. Сама я была уже не в состоянии сделать даже такие простые вещи, смогла только сесть на кровать.

— Мне будет достаточно «спасибо». Если тебе кажется, что этого мало, скажи «спасибо» на всех известных тебе языках, — улыбнулся он и, погладив меня по плечу, добавил: — Спи, лиса-краса.

Немного сказочное обращение неправдоподобно хорошего для моей жизни человека лишь усилило ощущение нереальности происходящего. Эту мысль я додумывала уже во сне, в котором беспрестанно на всех известных мне языках говорила «спасибо» Триену. Каганатский, итсенский, аваинский и даже рунический северный сплетались в одно большое полотно, звучали одновременно и благодарственной молитвой, и заклинанием с пожеланием блага.

Он обнимал меня, гладил по плечам и голове, прижимался щекой к моему виску и молчал. Я обняла Триена в ответ, слышала биение его сердца, наслаждалась присущим ему запахом лекарственных зелий и трав. На душе стало спокойно и светло, и я порадовалась тому, что он хотел учиться у моих родных. Мне не придется прощаться с ним в скором времени. Я смогу узнать его лучше и убедиться в том, что он такой — настоящий.

ГЛАВА 13

Смоченное лечебным составом полотно обертывало руку девушки, ярко пахло смесью трав, многослойный чехол из полотенец полностью закрыл повязку.

— Спасибо, — ясно, отчетливо произнесла Алима.

Триен, считавший, что девушка уже спит, удивленно глянул на нее. Алима по-прежнему спала, но при этом благодарила по-каганатски. Он погладил ее по плечу, поправил одеяло — девушка неожиданно села, так и не проснувшись. Триен слышал, что дети, у которых только-только проклевывается дар, ходят и разговаривают во сне. Объяснив для себя происходящее тем, что магия Алимы подавлена, но не исчезла полностью, попробовал мягко уложить девушку обратно. Она обняла его обеими руками, прижалась лицом к груди и не замолкая благодарила на трех языках.

Триен пробовал высвободиться из объятий спящей, гладил ее по спине, шепотом уговаривал отпустить его. Алима только прижималась сильней, к словам благодарности, произнесенным на мирских языках, добавилось и «спасибо» на руническом северном. Никакой магической энергии Триен в повторяющихся фразах не чувствовал, но они странным образом вводили его в состояние близкое трансовому. Собственные слова иссякли, он уже не сопротивлялся объятиям, ласково прижимал к себе Алиму, положив одну ладонь ей на голову, прикасаясь щекой к пахнущим чередой волосам.

Когда Триен снова открыл глаза, было очень светло, через распахнутую дверь в спальню Алимы светило солнце.

Что? Спальня Алимы?

Триен закрыл глаза, глубоко вдохнул и выдохнул, и только после этого осмотрелся снова. Да, все так и было. Он уснул, обнимая девушку. И по — прежнему крепко сжимал ее в объятиях, а одна рука и вовсе лежала у Алимы на груди. То, что девушка при этом во сне накрыла его руку своей, нисколько Триена не успокаивало. Близость тел, неожиданная, незапланированная, смущала и воскрешала разговор с мужским воплощением Санхи.

— Она привлекательная, — тихий голос Льинны в голове Триена прозвучал задумчиво, оценивающе. — Для каганатки так и вовсе красивая. У нее правильные черты лица, крупные глаза, ровные зубы, соблазнительные губы.

— Умоляю, перестань! — мысленно застонал шаман.

— Отчего же? — удивилась Льинна. — Ты все это подмечаешь, Триен. Зачем лукавить и изображать из себя каменного истукана?

— Я ничего не изображаю. Это все совершенно неуместно сейчас!

— Глупости, Триен, — хмыкнула Льинна. — Ты же человек, мужчина. Mолодой мужчина. Конечно же, ты оценил прелести ее фигуры. Без одежды. Ты ведь растирал ее вчера. Ты растирал ее всю.

— Ты издеваешься, — вздохнул он.

— Я лишь подталкиваю тебя к правильным мыслям. К тем, которые уберегут твою жизнь и жизнь девушки тоже. Причем верней советов Зеленоглазого. Или ты забыл, в чем главная цель Жнеца?

Триен промолчал, только постарался высвободить руку, но Алима держала крепко и, судя по ровному дыханию, еще спала. Будить ее в такой позе, когда ладонь малознакомого мужчины прижимала грудь, Триен хотел меньше всего и надеялся выскользнуть чуть позже незамеченным.

— Жнец собирает души, — не дождавшись ответа, припечатала Льинна. — Ему нравится обладать душами магов, это укрепляет его власть и мощь. А один шаман равноценен десятку магов. Зеленоглазый толкает тебя к смерти. Твоя гибель — его единственная цель в этой истории.

— Допустим, — отрезал Триен. — Судя по напору, у тебя появились новые идеи. Попытки поторговаться со Смертью ты уже считаешь недостаточными. Я устал, не восстановился. Просто скажи, что считаешь нужным, и дай мне отдохнуть!

— Разбуди девушку поцелуем, — жестко ответила Льинна. — Она будет этому только рада. Это ясные и понятные желания, естественные стремления. Ты красив, молод, ты ей приятен, она не может тобой не любоваться и не восхищаться. Ты ведь не забыл, сколько раз приходилось отворотное варить, чтобы местные девушки тебе хоть по деревне пройти давали? Не забыл? Она откликнется на ласку лаской! Используй этот шанс! Используй, Триен! Не губи себя и ее, потакая глупому стремлению попасть в Каганат. Ей не к кому идти. И ты это понимаешь!

— У нее есть родные. Отец, мать, бабушка…

— Они ее продали! — перебила Льинна. — Продали и предали. Им она не нужна.

— Тогда можно сказать, что и я моим родным не нужен! — зло возразил он. — Они ведь отдали меня чужому человеку. Они знали Санхи две недели!

— Это другое, совсем другое. Они ведь отдали тебя в обучение…

— И не видели меня четыре года! — выпалил Триен. — Ни писем, ни вестей, ничего. Четыре года! Но я вернулся домой, и я знаю, что там меня любят, всегда ждут. Там есть те, для кого я много значу. Я это знаю!

Льинна промолчала и, если бы могла обрести образ, покачала бы головой, разводя при этом руками. Она всегда так делала, когда отступала, но не признавала при этом поражение.

— У Алимы точно так же, — сухо подвел черту Триен. — Только ее отдали не незнакомке, а богатому мужчине из уважаемого рода. Ее отец знал этого человека и его семью. Желание выдать дочь замуж за достойного человека — не продажа. Алима хочет вернуться домой, к людям, которые ее любят, для которых она много значит. Это разумное и естественное желание.

— Только тебя оно все равно погубит, — бросила Льинна и пропала.

Присутствие былых воплощений всегда выматывало, а сочетание с опустошенным резервом вызывало сильную головную боль. Слабость накатила волной, сил встать не было, глаза слипались. Алима во сне повернулась, прижалась к Триену и обняла его, умостив голову на груди.

Чуть слышный запах череды, потускневший аромат примочки, тепло и опустошенность после сложной беседы решили все за Триена. Глаза закрылись сами, мерное дыхание спящей умиротворяло, успокаивало. И Триен уснул, наслаждаясь уютом объятий.

* * *

Я проснулась в его руках, долго боялась пошевелиться и разбудить Триена. Конечно, я догадывалась, что близость — одно из условий, составляющая часть цены. Догадывалась. Как понимала и то, что шаман «благородно» не хотел говорить об этом прямо. Зачем? Достаточно намеков, комплиментов, нескромных взглядов и слов. Взрослые, разумные женщины понимают все и так. Он знал, что я давно не девушка, нет возможности ссылаться на невинность, и связь с ним не опорочит меня. Раз он так однозначно дает понять, чего хочет, нужно играть по его правилам. Нет смысла копить долги, я и так задолжала ему жизнь. А платить все равно придется. И лучше начинать сейчас, до того, как возникли отношения и чувства.

Я медленно высвободилась из его рук, поднялась на локте и замерла, разглядывая мужчину. Οн красив, это непреложный факт. Наверняка опытный. При такой-то внешности и положении в обществе.

В груди все омертвело, сердце замерло, билось медленно и гулко, как это бывало в те ночи, когда Интри брал меня. В который раз повторила, что это не я. Это только тело, которое принадлежит мужчине.

Я выдохнула и поцеловала шамана в губы. Он ответил на поцелуй медленно, сонно. Εго рука коснулась моей спины, и через ткань я чувствовала тепло.

Нет, нельзя думать, чувствовать, давать волю воображению. Нельзя волноваться, переживать. Нельзя. Это ведь не я!

Закрыв глаза, повторяла, что, по сути, ничего необычного не происходило. Интри брал меня, потому что имел право. Шаману я отдам себя, потому что он имеет право такое требовать. В уплату за лечение, за то, что спас мне жизнь, за то, что спас мне руку. Он имеет право обладать этим телом.

Шаман погладил мои волосы, убрал с лица выбившуюся из неряшливо заплетенной косы прядку.

— Алима, посмотри на меня, — прошептал он.

Ослушаться я не смела и мгновением позже смотрела в серо-зеленые глаза шамана.

— Почему ты поцеловала меня? Потому что сама хочешь или потому что считаешь, что этого хочется мне?

Я промолчала, отвела взгляд. Собственное поведение показалось мне до крайности глупым, нелепым. Сердце забилось быстро, слова все где-то потерялись. Он погладил меня по щеке, легко коснулся подбородка, будто хотел, чтобы я снова посмотрела ему в глаза.

— Ты ведь этого ждешь, — пробормотала я, наконец, чувствуя, как румянец опаляет лицо.

— Не жду, — заверил шаман. — Ты ведь меня не любишь.

Напрасно думала, что не могу покраснеть еще больше. Судя по тому, как горели щеки, я была похожа на свеклу.

— Это недоразумение, — спокойно продолжал он. — Я очень устал, мало спал и несколько раз опустошил резерв. Меня, видимо, сморило, когда я делал тебе примочку. Понимаю, как все это может выглядеть, но у меня в мыслях не было подталкивать тебя к близости.

Триен казался таким искренним, что в правдивости его слов я не усомнилась ни на мгновение. От облегчения в глазах защипало, выступили слезы, а его мягкая улыбка окончательно меня убедила. Сердце забилось свободно, каждый удар отгонял обреченность и возвращал… жизнь, тепло, силы и веру в то, что мне действительно повезло встретить хорошего человека. Я не сдержалась, расплакалась, уткнувшись лицом Триену в грудь.

Он обнял меня обеими руками, гладил по плечам и молчал, пока я не успокоилась. А потом заговорил о совершенно обыденных вещах: о завтраке, необходимости принести воды из колодца и наведаться в курятник. За эту тактичность, за нежелание возвращаться к вгоняющей меня в краску теме я была Триену очень благодарна.

В то утро я впервые ему помогала с готовкой. Ничего сложного, ничего такого, что нельзя было бы сделать одной рукой, но отстранить себя больше не позволила. Он пытался отказаться от моей помощи, но не слишком-то настаивал. Видимо, понимал, что я чувствую себя неловко в роли опекаемой гостьи.

После завтрака Триен внимательно осмотрел мою руку и остался вполне доволен, сказал, что неприятное покалывание, тянущая боль в суставах в порядке вещей.

— Еще пара дней — и все пройдет, — он улыбнулся, подмигнул, и я верила. Какое, оказывается, легкое и светлое чувство…

Он занимался конем, я почистила насесты в небольшом курятнике, мы вместе поливали грядки. Простая работа не мешала разговорам о Каганате, о школе, о Пупе. Чувствовалось, что Триену все это действительно интересно, но так же было очевидно, что он устал. Это ощущалось в движениях, заметная хрипотца в голосе с каждым часом становилась все явственней. Не то чтобы я нуждалась в подтверждениях его объяснению утренней истории, но осознание того, что Триен сказал правду, грело сердце. Даже поймала себя на том, что много улыбаюсь.

Я бы с радостью занималась вместе с ним и дежой, и тестом, но превращение в лису помешало. Перекинуться обратно не получилось ни с первой, ни даже с пятой попытки, а проклятый небесами ошейник вытянул из меня все силы. Триен, к счастью, понимал, что над превращениями я не властна, и не обижался. Только пообещал в ближайшие дни попытаться снять ошейник.

— Признаться, мне очень хочется ощутить твой дар, — задумчиво глядя на меня, сказал шаман. — Он наверняка красивый, природный. Более живой, чем дары северных магов. Они холодные, какие-то выверенные, а мне кажется, твоя магия должна быть более теплой, яркой и красивой. Как ты сама в любом облике.

Неожиданный комплимент подкупал искренностью, порадовал, но и смутил. Учитывая утреннюю историю, я даже порадовалась, что лисья личина надежно скрыла румянец и мое замешательство, и в который раз пожалела, что не могу считать эмоции Триена. Его дар мне тоже было любопытно ощутить. Шаманская сила должна быть схожа с дарами мэдлэгч, и мне очень хотелось убедиться в этом. Сходство даров объяснило бы, почему мне так хочется верить Триену, почему это кажется таким правильным.

Он подготовил тесто для хлеба, поставил расстаиваться и, признавшись, что засыпает на ходу, решил пойти спать. Завернув больную лапу в примочку, ласковым, естественным движением погладил меня по голове и спине и пожелал хорошо отдохнуть.

— Мои лекарства и заговоры действуют, сильней ты не расхвораешься, но после вчерашнего жара ты ослаблена. А ещё ошейник. Мне кажется, он тянет из тебя энергию во время превращений, — Триен недовольно нахмурился.

Я кивнула, удивленная правильностью его догадки.

— Отдыхай. Я недолго буду спать, часа два. А то тесто потом буду по всей кухне собирать, — усмехнулся он и вышел.

Я слышала, как он вошел к себе, умостилась удобней на постели и с улыбкой вспомнила его прикосновение. Казалось, Триена нисколько не смущал мой лисий облик. Интри не нравилось видеть меня в этой ипостаси, он неизменно отворачивался, хотя я при нем перекидывалась считанные разы и то по его указанию. В школе способных превращаться мэдлэгч было много, другой облик не считался чем-то необычным, но о нем не говорили. Просто обходили эту тему стороной.

Теперь же я с удовольствием вспоминала, как Триен назвал меня «лиса-краса», как делал комплименты звериной ипостаси. Для меня такое отношение было в новинку, но нравилось от этого только больше.

ГЛАВА 14

Поспать не дали. Опять. Триен, шепотом ругая новую традицию, выглянул в окно и, вздохнув, пошел разговаривать со старостой Пупа и сержантом из Наскоса. Притворяться, что дома никого нет, было бессмысленно, учитывая Фейольда, маячившего у них за спинами.

Алима, тоже слышавшая колокольчики, потяфкала под своей дверью. Триен, привыкший видеть девушку все же в человеческом обличье, был очень удивлен тем, что звериная ипостась в этот раз сохранялась так долго.

— У нас гости, — прошептал шаман, открыв дверь. — Неприятные. Без моего прямого, данного добровольно разрешения они сюда не войдут. Так что не бойся ничего. Ничего не делай. Беседа с ними может затянуться. Просто не показывайся, ладно?

Лиса, судя по выражению глаз, очень напуганная, кивнула. Триен ободряюще улыбнулся и погладил ее по голове:

— Все будет хорошо. Не бойся.

Несколько минут спустя он подошел к незримой границе своей усадьбы.

— Приветствую, господа!

— О, тунтье! — староста, казалось, обрадовался появлению шамана. — Тут такое дело. Приехали, значит, за смутьянами нашими стражники из Наскоса.

— Отличные новости, — Триен изобразил улыбку.

— И заминка у них возникла, тунтье, — потупившись, уже менее решительно добавил староста.

— Я лучше господину Триену сам суть сложности поясню, — вмешался сержант, решительно сделав полшага вперед. — Вы ж меня помните?

— Да, сержант Ильс, помню, — благожелательно подтвердил шаман, боковым зрением заметив, как Φейольд закатил глаза.

— Это хорошо, это добро, — крупный круглолицый мужчина лет сорока довольно кивнул. — Так как получается-то? Мы приехали, а нам вот значки стражи Кипиньяра показывают. Что ж выходит? Что мы своих же в тюрьму потащим?

— Я уверен, что появление у преступников значков стражи легко объяснить, — невозмутимо ответил Триен. — Χотя бы тем, что для бандита не составит большого труда забрать с тела убитого стражника значок, чтобы использовать его в подобных случаях.

— Вы так сходу назвали меня и моих помощников бандитами! — вмешался Фейольд. — На каком основании? Потому что покрываете преступницу? Я чувствую метку! Убийца находится в этом доме!

— Я уже напоминал вам, что владения шаманов искажают магический фон, — жестко ответил Триен. — Вы ведь опытный маг, вы должны знать такие вещи. Это знают и чувствуют все одаренные в Аваине.

— А преступница? — встрял сержант.

— Я не укрываю преступников, сержант Ильс, — твердо заявил Триен. — Mы с вами уже сотрудничали. Вы знаете, что я чту закон.

— Не в этом случае! — рявкнул Фейольд. — Я представился вам, показал значок, назвал свою должность! А вы упорно не выдаете убийцу и называете меня преступником. Почему?

— Мне было видение о том, как вы и ваши спутники нападали на дома и обозы, как вы убивали людей. Оттуда же я знаю, что вы относитесь к шайке Вольные орлы, — бесстрастно ответил Триен.

— Так любой может сказать о видениях! — рявкнул Фейольд.

— Но не каждый может показать свои видения другим, — понимая, что придется пить зелье восстановления, жестко ответил Триен. — Мне для этого нужно три ваших волоса и значок стражника, который вы называете своим. Я смогу показать, кому он принадлежит на самом деле и как попал к вам.

Маг отшатнулся.

— Смотрю, вы не в восторге от предложения. Боитесь? — хмыкнул Триен, краем глаза заметив, как приосанился староста. Видимо, Фейольд с подельниками давили на него, пытались убедить в том, что в самом деле являются стражниками. А потом и сержант из Наскоса с такими же вопросами пристал.

— Я просто не доверяю вашей магии, — огрызнулся Фейольд.

— Я зато доверяю. И вся деревня наша, — поведение пришлого мага окончательно убедило старосту в правоте шамана, от былой нерешительности не осталось и следа.

— Я тоже доверяю, — хмуро кивнул сержант Ильс. — Господин Триен дело говорит. Мы работали вместе, он помогал страже. Так что не дергайтесь, а то я не три волоса выдеру, а целый клок.

Фейольд не противился, но наградил шамана таким взглядом, что и без пророческого видения о собственной гибели Триен понял бы, что маг постарается отомстить.

— Одна радость — в дом войдем. Убедимся, что вы укрываете преступницу. Тогда все вопросы ко мне и моим помощникам отпадут, — процедил Фейольд.

— Вы очень упрямы, и это не комплимент, — Триен покачал головой. — Я не провожу ритуалы в доме и никого туда не зову. А вы не ступите на мою землю, потому что я этого не хочу. Я вас не приглашаю и не приглашу. Подождете здесь, привязанный к дереву, разумеется.

— Как собака на поводке? — ощерился маг. — Вы мне за это ответите!

— Вы сейчас изо всех сил показываете достойное стражника уважение к чужому жилищу и воле? — усмехнулся шаман. — Продолжайте в том же духе, и мне не придется проводить ритуал.

Фейольд выругался. Сержант Ильс смотрел на него с неодобрением, но, к огорчению Триена, на ритуале настаивал.

— Не могу ж я только на основании слов о видении троих человек в тюрьму посадить.

Такому доводу Триен ничего противопоставить не мог и не хотел. К тому же теперь ему самому стало интересно, какую историю расскажут в ритуале волосы Фейольда и значок. А ради удовлетворения любопытства было уже не так обидно пить восстанавливающее зелье, как для попытки убедить сержанта в своей правоте.

— Я сейчас вернусь, господа, — пообещал он. — Принесу все необходимое, и приступим.

В глазах Алимы, так и не принявшей человеческий облик, безошибочно и легко читался страх.

— Все будет хорошо, — Триен присел рядом с ней, погладил по голове. — Тебя никто здесь не тронет. Ты все слышала, им нужен ритуал, но он длится недолго. Фейольд останется снаружи, так что не выглядывай из окон, он может тебя увидеть.

Οна кивнула и, встав передними лапами на его колено, ткнулась лбом в грудь шаману. Коротко, будто стеснялась своего порыва, почти сразу отпрянула и потупилась. Триен зашел к себе, махом выпив кислое зелье, стал собирать все необходимое для ритуала, но мысленно то и дело возвращался к Алиме. Было в ее лисьем облике что-то не просто трогательное, а нежное, поэтому Триена так и тянуло погладить ее, приласкать. Подумалось, что к девушке он не стал бы прикасаться вовсе, хоть это и было бы самым простым способом успокоить и вселить уверенность.

Алима сидела на пороге своей комнаты и внимательно следила за Триеном, выносящим плоскую медную миску, наполненную жгутами из сухих трав и прочим. Шаман закрыл дверь к себе в комнату, поправил на голове золоченые рога и, подмигнув лисе, вышел во двор.

Сержант, как ему и было предложено, привязал мага у дерева, сам безропотно пошел вслед за старостой в угол сада, предназначенный для проведения ритуалов. Костер горел ровно и спокойно, дым сожженных трав окутывал мягкими пряными волнами, речитатив заклинания вводил в один транс и шамана, и мужчин. Триен чувствовал биение сердец сержанта и старосты, колотушка тихо касалась бубна, медная миска раскалилась в пламени.

Триен отложил бубен, с глухим хлопком открылась первая бутыль — янтарное зелье полилось в миску. Мгновение — жидкость превратилась в густой и текучий дым. Шаман прошептал формулу и бросил в миску два черных волоса, припрятав третий для другого ритуала, о котором его гостям знать не следовало.

Белый дым в миске поглотил подношение, заклубился, обретая формы. Вот отчетливо стал виден Фейольд, он разговаривал с мужчиной, крепким и мускулистым. Напев Триена и мерные удары колотушки позволили различить слова. Старум и маг обсуждали нападение на дом Интри. Маг сказал:

— У орла был шанс примкнуть к нам, к Вольным орлам, но он сам навлек на себя беду. Нечего было дерзить. «Орлы не сбиваются в стаи и не промышляют разбоем», — вот его слова.

— Теперь он мертв, — хмыкнул Старум. — Ты можешь перебить родовую магию лисы? Мне не нравится ограниченная полезность пленницы.

— Постараюсь, — хищно ухмыльнулся Фейольд. — Пытки помогут. Перекинется, куда денется?

Дымные фигурки распались, улеглись на дно безжизненными хлопьям. Триен потянулся за другой бутылкой.

— Та самая мэдлэгч, которую они ищут? — медленно, будто каждое слово стоило ему неимоверных усилий, спросил сержант.

— Думаю, она от них сбежала. Они ищут каганатку, способную превращаться в лису. Таких на свете немного, должно быть, это она, — согласился шаман и плеснул в миску новое зелье.

И вновь поднялись сотканные из дыма фигуры, и снова заклятия Триена дали им голоса. Но разговоры были все о том же. О разбое, о нападении на купеческий обоз, о новых рабах, которых Старум выгодно продал и отдал магу его долю.

Третья бутыль оживила разговор о командоре стражи Кипиньяра. Доносчики Старума рассказали ему, что готовится удар по шайке, но подробности держатся в строжайшем секрете. Известно было лишь то, что командор настроен очень серьезно, сам все планировал, а человек он жесткий и решительный. Раз удумал, то не отступится. Фейольда главарь попрекнул тем, что тот так и не сумел подчинить магию мэдлэгч.

— Если лиса проскользнет в дом, ее не заметят. Пробраться в комнату, перекинуться и прирезать спящего сможет и она. Ты мне год голову морочишь! Год, но до сих пор ничего не сделал! — ударил по столу Старум. — Хочешь, чтобы нас вырезала стража, как мы Волков? Ты бахвалился, что заставишь ее перекидываться. Ну так?

— Не кричи, сделаю, — отрезал Фейольд.

— Так иди и делай! Время уходит! Мы теряем шанс обезглавить стражу!

— Вот же твари! — процедил сержант, подавшись вперед и напряженно вглядываясь в дымные фигуры. — Им удалось?

— Сейчас узнаем, — заверил Триен и плеснул новое зелье в миску.

Запахло болотом, тиной и, что было неожиданностью, полынью. Значит, в дыму отразится чья-то смерть.

Фейольд понял, что лиса сбежала. Некоторое время ее преследовал, но его сопровождающие в какой-то момент отказались идти дальше, не обсудив все с главарем. И Фейольду, предчувствовавшему трудный разговор со Старумом, пришлось вернуться в Кипиньяр.

Там их ждали совершенно ужасные для шайки новости. Не зря Старум опасался командора Кипиньяра. Он сделал так, что в одну ночь в трех больших городах, которые Вольные орлы считали своими, стража атаковала все известные им дома и берлоги разбойников. Шайка, по сути, перестала существовать. Остались недобитки, мелкие сошки, карманники, наперсточники и прочая шваль. Старума убили. Его женщину, сестру Фейольда, тоже.

Дымная фигура мага прижимала к груди руку лежащей на повозке с трупами мертвой женщины. Видя это, Триен понял, что по извращенной, обусловленной горем логике в смерти сестры Фейольд винил Алиму. Она ведь не справилась, не убила командора, когда был шанс. А самого Фейольда отвлекла, он не был рядом с сестрой во время нападения стражи и не смог ее защитить.

— Клянусь, что убью тварь! Отомщу за тебя! — словно подтверждая выводы Триена, заговорила дымная фигура. — Она сдохнет в муках! Я на куски ее разрежу!

— Кажется, мы увидели достаточно, чтобы не сомневаться в том, кто выдает себя за стражника, — заметил шаман, когда дым хлопьями осел в миску. — Теперь осталось узнать, кому принадлежал и как попал в руки преступника значок кипиньярского сержанта.

— Да, это важно, — речь стражника была замедлена трансом, но злость, здоровая ярость ощущались в ней отчетливо.

Значок скользнул в миску, и вновь сильно запахло полынью. Триен, не ожидавший другого, бесстрастно наблюдал, как один из помощников Фейольда убивал человека в форме с гербом Кипиньяра и забирал значок. Шаман знал, что это произошло около трех месяцев назад, но для старосты и сержанта все было только-только свершившимся. Оттого с Фейольдом они больше не церемонились.

Тот поначалу пробовал обвинить шамана в создании ложных видений, но сержант назвал имя убитой сестры, и взбешенный маг оставил все попытки сойти за стражника. Триен наслушался угроз и обещаний скорой и мучительной смерти, староста вспылил и саданул Феольда кулаком по лицу. Сержант пригрозил наподдать, если маг не заткнется.

— Я уверен, вы разберетесь с этими людьми, сержант Ильс. Спасибо, что так быстро приехали из Наскоса, — поблагодарил Триен, прощаясь.

Зелье восполнения магической силы не пошло ему на пользу, он чувствовал тошноту и головокружение. Нужно было поесть и лечь, выспаться. А на столе ещё ждало подошедшее тесто и требовало внимания.

ГЛАВА 15

Когда Триен ушел, я осторожно подкралась к окну, надеялась услышать разговоры или уловить хоть что-нибудь из происходящего во дворе. Триену я верила, знала, он не допустит, чтобы мне навредили. Никогда прежде не задумывалась, насколько приятно кому-то доверять.

Из-за внезапного превращения в человека подкосились локти, я чудом не ударилась лицом о пол и несколько долгих, полных безмолвия минут лежала, приходила в себя. Потом осторожно пробралась на кухню, прижимаясь к полу, чтобы меня ни при каких обстоятельствах не увидели из окон, тщательно вымыла руки и занялась тестом. Оно, как и боялся Триен, уже основательно перестояло, а ритуал шамана точно не мог длиться каких-нибудь пять минут. Будущий хлеб нужно было спасать.

Смешно и как-то неожиданно — я, оказывается, соскучилась по этим ощущениям. Мука на пальцах, на столе, тесто, ласкающее ладони, чуть прилипающее к коже. Я очень давно, со школы, не готовила, не пекла, а как истосковалась по зельям! Нужно будет упросить Триена дать мне хоть рядом посидеть, если он будет что-то варить! Только бы у него получилось снять ошейник…

Я вымесила тесто, выпустила лишний воздух, разделила, как и Триен, на две буханки. Только прикрыла полотенцем, как на улице послышался громкий разговор, но сообразить, о чем шла речь, я не успела — перекинулась и позорно шлепнулась на пол. Лапы дрожали так, что даже попытка подняться провалилась. Перед глазами потемнело, я без сил распласталась на полу. Ну хоть тесто спасла.

Слышала, как Триен вошел в дом, как звякнули золотые украшения на рогах. Он окликнул меня, поскулила в ответ.

— Ох, этот ошейник… — хмуро бросил Триен и извиняющимся тоном добавил: — Мне нужно хоть разок восстановиться естественным путем, иначе и плетения не разберу, и сам свалюсь.

Οн бережно поднял меня, отнес на постель. Я прижималась к нему, положила голову ему на плечо и с удовольствием вдыхала ароматы разных трав, отметив, что запах полыни ярче других. Не хотелось, чтобы Триен уходил. Как было бы замечательно, если бы он и дальше обнимал меня, гладил по голове, перебирал мех на плечах.

— Прости, пожалуйста, — он вздохнул и убрал с моей щеки прядь: — говори, тварь.

— Я перекидывалась и успела вымесить тесто, — пробормотала я, сообразив, что даже не заметила превращения в человека.

— Поэтому лапы были в муке, — улыбнулся Триен.

Кивнула.

— Оно перестояло.

— Спасибо, ритуал затянулся. Я потом тебе расскажу все, что видел. А пока важно лишь то, что мага и его подельников запрут надолго. Отдыхай, спи…

Последние слова донеслись откуда-то издалека, глаза закрылись сами собой.

Я разминала в пальцах полынь, полной грудью вдыхала запах. Где-то далеко, на границе слышимости, кто-то перебирал струны гуцинь. Это даже не было мелодией, так, трепетные, тягучие звуки, на которые отзывалось сердце. Я шла в сумраке, вокруг алыми искрами вспыхивали светлячки и роса на кустиках полыни.

— Здравствуй, Алима, — голос тети, сестры матери, прозвучал неожиданно близко. — Как ты?

— Теперь, кажется, хорошо, — честно призналась я, глядя на женщину, умершую больше десяти лет назад.

На душе было спокойно, тепло, перебор струн умиротворял и напоминал объятия Триена.

— Сыграешь мне? — она широким жестом указала на появившийся прямо в кустах полыни черный стол.

Там лежал гуцинь. Мой, украшенный перламутром, утраченный во время нападения Вольных орлов. Я села, пальцы, отвыкшие от струн, любовно погладили инструмент. Касание и первая же взятая нота отозвались горечью, разочарованием. Звук получился плоский, какой-то неполноценный. Вот уж не думала, что ошейник и во сне будет блокировать магию.

— Ты верно мыслишь. Это из-за ошейника, но лишь частично, — знакомая с детства женщина, так похожая на маму, наклонила голову к левому плечу. Тяжелая коса скользнула по груди, лучше стала видна вышивка на одежде. Черные языки, символы рода, знаки, подчеркивающие силу чутья. Чутью нужно верить, оно всегда подсказывает верно.

— Почему частично?

— А ты о ком хотела сыграть? — в ее улыбке ощущалось лукавство, взгляд был испытующий и серьезный.

— О Триене.

Честный ответ прозвучал раньше, чем я сама поняла, что действительно хотела призвать музыку гуцинь в помощь. Игра на гуцинь — лучший способ осознать человека и его место в своей судьбе. Опытные мэдлэгч могут в мелодиях увидеть, почувствовать будущее, показать его другим. Неопытным, как я, подвластно только настоящее и порой прошлое.

— Ты о нем почти ничего не знаешь, как же ты отважилась играть? — в голосе бабушки давно бы уже слышался упрек, но тете было любопытно. — Ты разве позабыла, что для верного толкования нужно знать имена родителей, место, дату и время рождения? Ты позабыла, что нужно вплести в мелодию единоутробных братьев и сестер? А ты ничего этого не знаешь. Ты не знаешь даже его точного возраста.

— Я всего лишь хочу узнать его лучше. Я хочу лучше его понимать, — коря себя за беспомощность, сквозившую в интонациях, ответила я.

— Но даже простейших сведений, необходимых для создания мелодии, шаман тебе не дал, — обвиняющий тон мне совсем не понравился.

— В этом нет злого умысла, — желая защитить Триена, я говорила резко, напористо. — Я его не спрашивала. Поэтому он не рассказал.

В самом деле, я до сих пор не спросила его ни о чем личном. Побоялась, что это будет неуместно. Вот и создалось впечатление, что Триен проявлял ко мне значительно больший интерес, чем я к нему. Нужно это исправить и вовсе не ради мелодии, а потому что я сама, ради себя хочу познакомиться с Триеном по — настоящему.

— И почему же ты думаешь, что он ответит тебе правду? — удивленно вскинула брови тетя.

— А почему бы он стал мне врать? — разговор в виде вопросов, как и недоверие тети к Триену, меня раздражал.

— Он же придумал странное вознаграждение за то, что помог тебе, — она пожала плечами.

— Что странного в том, чтобы хотеть научиться исцелять так, как это умеют делать мэдлэгч? Мы в этом умении не знаем равных! — возмутилась я.

— Ты ведь умная девочка, Алима. Подумай, чем обернется для него это обучение. Мы говорим об исцелении через прикосновение, а не о рецепте микстуры от рези в почках! Это дело не одного дня и даже не одного месяца. Все это время он намерен жить в Каганате, далеко от этого места, от своего хозяйства и дома. Там, где у него не будет возможности проводить полноценные ритуалы, — твердо ответила тетя, а черты ее лица ожесточились. — Понаблюдай за тем, как он лечит. У тебя будет возможность. И тогда ответь себе на один единственный вопрос. Зачем человеку, который способен так исцелять, понадобилось учиться у мэдлэгч?

Она пропала, рассыпалась алыми искрами. Печально и тревожно дрожала струна гуцинь на высокой ноте. Вокруг меркло, таяло все: светлячки, полынь…

Я открыла глаза. В сумрачной комнате тускло горел ночник, в доме царила тишина. Натянув на плечи одеяло, я обняла, прижала к груди подушку. На сердце было неспокойно. Сомневаться в Триене не хотелось совершенно, но и оставить слова тети без внимания я не могла. Мертвые не являются просто так. Мертвые — проводники Его воли. С их помощью Он говорит с теми, кто искренне верит и нуждается в напутствии. Тетя призывала к бдительности, подчеркнула, что нужно трезво оценивать Триена. Трезвость суждений и осторожность — этим я всегда отличалась. Так что должна справиться и сейчас.

Проснулась рано. В доме по — прежнему было тихо, со стороны двора не доносилось и звука. Я встала, быстро оделась и выскользнула на улицу. Хотелось помочь, сделать что-нибудь по хозяйству, чтобы мое присутствие не только означало бесконечные хлопоты, но и радовало хоть чем-то.

Вода, набранная вчера в бочки для полива, отстоялась, согрелась. Я бесшумно опускала в нее лейку и сновала между грядками. Закончив с этим, повыдирала сорняки, подвязала кое-где стебли. Чувствовала себя при этом сказочным помощником, который делает работу по дому так, чтобы не видели хозяева. Сравнение меня веселило, и нравилось представлять, как обрадуется моему порыву Триен.

Ему нужно отдохнуть, а из-за вчерашнего ритуала он, судя по запаху зелья, восстанавливал резерв лекарством. Это вредно, очень вредно. Ведь этот запах я уже слышала от него раньше. Так и отравиться можно, а я из-за заблокированной магии не в силах полечить.

К несушкам соваться не решилась — они могли раскричаться и разбудить Триена, а мне этого не хотелось. Но ничто не мешало приготовить завтрак и на собранных вчера яйцах. Мысленно подмигнув себе, прокралась обратно в дом, и к той минуте, когда Триен вышел из спальни, я дожаривала пышные оладьи, на столе ждали тарелки, пиалы со сметаной и медом, а чайник вот-вот должен был закипеть.

— Я тебя не разбудила? — вопрос, заменивший приветствие, вызвал у Триена улыбку. Теплую, чудесно мягкую и удивительно родную.

Как же мне не хватает гуцинь и возможности, открывшись музыке, понять, что же так пленяет меня в этом человеке!

— Нет, не разбудила, — он покачал головой. — Алима, спасибо. Это очень мило с твоей стороны.

— Но? — подцепляя деревянной лопаткой оладушку, я озвучила непроизнесенное, хотя ощутимое по интонации «но».

— Тебе не стоило готовить, — вздохнул он. — У тебя рука… И ты ещё не оправилась после жара и…

— Мне в радость, — перебила я и подчеркнула, встретившись с ним взглядом: — если это приятно тебе.

Он потупился, кивнул.

— Забота не может быть только в одну сторону, Триен. Я… Οй, прости, — торопливо посвятив себя сковородке, протарахтела я. — Я потом соберусь с мыслями и все красиво скажу. Но не сейчас. Иначе все сгорит.

Он подошел ко мне, когда на сковородке осталась только одна оладушка. Триен положил ладонь мне на плечо, коснулся лбом головы и на несколько ударов колотящегося сердца замер в этой неизъяснимо нежной, ласковой позе.

— Прости, я не должен был… — пробормотал он, отворачиваясь. — Прости. Я очень тронут. Спасибо тебе.

Триен поспешно вышел. Глядя ему вслед, думала о том, что я глупая дурочка. Нужно было обнять его. Мне ведь этого хотелось, он бы не возражал, момент располагал, но я струсила, не решилась. Глупая!

Вспомнился вчерашний поцелуй, мягкость его губ, тепло руки на моей спине. Триену нравилась я, нравился мой облик. Любой мой облик. И рядом с Триеном было так поразительно светло. Но почему меня предупреждала тетя? Это же не могут быть чары, не могут! Или могут?

Я совсем запуталась, от мыслей о Триене и не случившемся объятии пылали щеки. Εще и последняя оладушка подгорела!

Перевернув ее на отдельную тарелку черной стороной вверх, взяла нож, чтобы снять гарь, и замерла, хлопая глазами. Это была «сорока», последняя оладушка из остатков. Неровная, кривоватая, из-за постоянного докладывания теста на ней появился подчеркнутый гарью узор — знак силы чутья.

Закрыв глаза, я глубоко вздохнула и, успокоив мысли, прислушалась к чутью.

Я знала, что Триен не влиял на меня чарами, а сомнения нашептаны неуверенностью. Знала, что в самом деле нравлюсь ему, и все его добрые слова шли от сердца. Я знала, что могу ему доверять, чутье не могло здесь ошибаться. Знала, что мне очень повезло встретить Триена. Знала.

А раз так, нужно довериться чутью. Оно не обманет, не подведет.

Триен вернулся скоро, улыбался, будто ничего не случилось, на лбу и волосах блестела вода.

— Очень красиво и пахнет вкусно, — он сел на свое место. — Я вчера так и не приготовил ужин. Только хлеб испек и тут же съел кусок с сыром. Ты угадала с завтраком, спасибо.

— Ты хоть немного отдохнул?

Смутилась, ведь простая тревога о самочувствии могла быть истолкована превратно. Он мог решить, я подгоняю его, чтобы попробовал снять ошейник.

— Я старалась не шуметь, — поспешно добавила я. — Прости, если разбудила.

— Я почти выспался, — его улыбка вмиг превратила мои тревоги в ничто. — Нужно будет и сегодня лечь пораньше.

Он отрезал от намазанной сметаной и медом оладушки кусок, а вердикт, вынесенный через пару мгновений, меня порадовал.

— Божественно вкусно!

Мы ели молча, а когда первый голод заглушили, Триен рассказал о вчерашнем ритуале.

— Я не понимаю, почему он считает виноватой во всем меня! — выпалила я, четко осознав, что Фейольд не отступится, пока не убьет меня.

— Потому что на самом деле именно он виноват, — прозвучало жестко, окончательно. — Он не справился. Не смог поправить ошейник и скрывал это от Старума. Не смог вынудить тебя делать то, что было нужно шайке, и значительно преувеличивал свое влияние на тебя. Потом он упустил тебя и самовольно бросился в погоню. Хотя должен был вернуться к главарю, но честный разговор со Старумом уязвлял самолюбие мага, совсем не такого всемогущего, каким он хотел казаться. Гордыня Фейольда — причина гибели его сестры. Он потакал гордыне и пренебрег долгом. В итоге не защитил сестру.

— Но он не может не понимать этого… — пролепетала я.

— Он понимает, — заверил Триен. — Понимает. Но как ему жить, если честно признать свою вину? Тогда получится, что сестра и все друзья погибли из-за него. Проще думать, что виноват кто-то другой.

— Но этот «кто-то другой» — я, — в глазах щипало, руки дрожали, и я спрятала их под стол.

Триен встал, пересел ко мне и, взяв за руку, посмотрел в глаза.

— Ему просто нужно было назначить виноватого. Любого, кроме себя самого. Это понимают все. И стража в Наскосе тоже. Они будут держать его в тюрьме, потом будет суд.

— Не верю я в местный суд, — всхлипнула я. — Я хочу домой. Там он до меня не доберется!

Триен кивнул:

— Понимаю.

Я обняла его, знала, что он поможет, поддержит.

— Все обойдется, Алима, — Триен погладил меня по спине. — Все обойдется.

— Он и для тебя опасен, — выдохнула я. — Ты показал его сержанту без прикрас. Фейольд это знает, он не забудет и не простит.

— Я все-таки верю в суд. Знаю судью, он разумный и справедливый человек. Жесткий. И станет ещё жестче, когда получит бумаги из Кипиньяра. Насколько я понял, командор стражи Кипиньяра не из тех людей, которые не заканчивают начатое. Он предоставит все документы суду. Φейольда упрячут надолго.

Звучало твердо и убедительно. Вера Триена в суды и закон подкупала, успокаивала.

— Кажется, ты уже несколько раз сотрудничал со стражей, да? — я робко заговорила на личную тему и пожалела, что объятия распались.

— Да, приходилось, — он потянулся за своей чашкой. — Шаманов тоже правильней всего назвать обличителями. Как и мэдлэгч, шаманов просят о помощи, когда не хватает доказательств. В своих ритуалах я могу вызвать даже умерших, но лишь тех, кто умер не больше пяти лет назад. Это очень тяжелый, трудный ритуал, в него приходится вплетать и живущих, которых необходимо должным образом защитить. Иначе потустороннее может получить через них лазейку в наш мир.

— Потустороннее? Это духи? — уточнила я.

— Не только, — он отвернулся, погладил чашку пальцами, и стало ясно, что эту тему он обсуждать не хочет. — Защита мирян вообще самая сложная часть работы в таких случаях. Думаю, ты знаешь и сама.

— Нет, не знаю, — я покачала головой. — Магия мэдлэгч другая. Мы не можем вызывать дух умершего, музыка гуцинь способна лишь воскресить воспоминания о нем. В ритуале познания мелодия и особые чары помогают создать образы, которые увидят и миряне, как ты их называешь. Судьи или стражники, те, кто обратился за помощью. Защищать никого не надо, — я пожала плечами и хмуро добавила: — хотя от магии иных мэдлэгч вообще почти невозможно защититься.

— То есть? — Триен настороженно нахмурился, повернулся ко мне всем телом.

— Среди мэдлэгч есть проклинатели, — со вздохом пояснила я. — Сам понимаешь, что маги, которых так называют, не стремятся лечить, спасать, гадать или зачаровывать предметы для защиты скота от падежа, например.

Он кивнул:

— Да, название само за себя говорит.

— Именно. Они проклинают на болезни, на смерть, на разорение, на несчастья. И от этих проклятий простым людям не спастись. Их и не все мэдлэгч разрушить могут.

Триен задумался на мгновение:

— Чем они платят за эту силу? — прозвучало так, будто он рассчитывал услышать о наказаниях. И он не ошибся.

— Короткой жизнью. Редко кто из них доживает до пятидесяти. Малочисленностью. У них даже двух детей в семье не бывает.

— Все равно как-то несоразмерно, — он недовольно нахмурился.

— Ты настолько веришь в справедливость? — поразилась я.

Он хмыкнул:

— Я бы иначе сформулировал. Я верю в равновесие, в равноценный ответ мироздания. Вот взять, к примеру, того же Фейольда. Сколько горя он причинил, сколькие погибли по его вине — ему все вернулось. Все возвращается. И плохое, и хорошее. Уверен, задумавшись, ты найдешь много подтверждений этому в жизни.

Такой подход мне нравился, а поразмыслив над словами Триена, я действительно нашла множество примеров. Только одному, самому животрепещущему, объяснения не находила. Никак не могла понять, когда же умудрилась сделать что-то настолько плохое, что заслужила целый год плена и ошейник.

ГЛАВА 16

Три дня ушло на восстановление резерва естественным путем. За это время Триен побывал в Пупе, убедился, что здоровье роженицы и ребенка не вызывает опасений, заодно узнал и новости.

После ритуала, который показал Фейольда и его подельников во всей красе, староста и сержант довели мага до деревни и погрузили вместе с двумя другими бандитами на телегу. Те сопротивлялись, а пуповчане, которым староста рассказал о ритуале, арестованных нарочно задирали. В этом отчасти были виноваты спрятанные Санхи амулеты — шамана и его доброе имя жители деревни пошли бы защищать и с оружием. Что говорить о попытках задеть словами трех связанных преступников, которые и возразить толком не могли.

Фейольд, уже получивший в челюсть, еще худо-бедно держал себя в руках, но его спутники были попроще, пробовали «отгавкиваться», как сказал староста. В итоге, по словам все того же старосты, когда один из подельников мага лягнул сержанта, «стражники отвели душу». Одного, самого ретивого из бандитов, отделали так, что пару дней спустя староста сомневался в том, что «орел» до суда дотянет.

Такие подробности Триену не нравились, зато объясняли, почему в видении только один человек сопровождал Фейольда.

Общение с Алимой радовало. Поначалу она была скованной, будто заледеневшей, теперь же во взгляде появилась не только упрямая решимость выжить любой ценой, но и тепло, сердечность. Что-то безвозвратно изменилось в ней, когда она уверилась в том, что Триен не станет склонять ее к близости. Видимо, она этого всерьез опасалась.

Лицо все чаще озаряла улыбка, девушка откликалась на шутки и, казалось, получала удовольствие от разговоров с шаманом. Она спрашивала и о нем, о его семье, искренне интересовалась Триеном. Это льстило и грело душу. Чудесные перемены явно шли Алиме на пользу и подпитывали уверенность Триена в том, что он не зря собрался в Каганат, не зря положился на чутье, подсказавшее, что девушку нужно спасти во что бы то ни стало.

Резерв после искусственных подпиток восстанавливался медленно, но вызванные этим слабость и ломота в теле не шли ни в какое сравнение с тем, как истощал Алиму ошейник. Было очевидно, что каждое превращение буквально выпивало ее жизненную силу. В лисьем облике она вообще валилась с ног и засыпала на ходу, в человеческом быстро уставала. Но все равно пыталась заботиться о Триене, готовила еду, поливала растения, хоть он и убеждал девушку, что сам отлично со всем справится. Она лишь улыбалась и делала по-своему.

«Забота не может быть только в одну сторону», — эти ее слова Триен не раз вспоминал. А после очередного общения с пуповчанами понял, что очень давно не получал подтверждения этой простой истины. Деревенские уважали своего шамана, платили добром за добро и в некоторой степени предоплачивали его помощь в будущем. Такое отношение никак не вписывалось в представления Триена о заботе.

В Зелпине, где жили родители и брат с семьей, все было иначе, но там Триен бывал редко и не задерживался надолго. Самое больше на три недели. Иначе Санхи и все прошлые перевоплощения не давали жизни и в случае, если резерв был полон.

Алима, сама того не зная, подарила Триену ощущение дома, восхитительное чувство, что он кому-то дорог. Рядом с ней, даже от мысли о ней, на душе становилось светло и радостно, как никогда и ни с кем прежде. И как бы Триен ни корил себя за это, но ему нравилось, когда Алима была в лисьем облике. Тогда можно было прикасаться к ней, гладить темно-рыжий мех, и это не выглядело попыткой приставать к девушке. При этом, что было куда важней, Алиме явно нравилась такая ласка.

Внимательный осмотр чар ошейника подтвердил прежний неутешительный вывод: Триен не знал, с какой стороны подступиться к плетениям так, чтобы колдовство Фейольда не убило Алиму. Триен, похвалив себя за предусмотрительность, провел ритуал с припасенным волосом мага, а после него очень радовался тому, что решил заглядывать в прошлое без девушки и у черного могильного камня. Ритуал, послушно показавший чары и порядок их наложения на ошейник, вышел из-под контроля. Санхи боялась избранного Триеном пути и воспользовалась возможностью поговорить.

Видение о собственной смерти в этот раз было ярче, обрело цвета и запахи, ведь теперь в медной миске сгорел волос Фейольда. Грудь болела в том месте, куда вонзился болт, дышать стало тяжело. Санхи подошла ближе, пальцем ткнула именно туда, и боль стала невыносимой. Триен хотел защититься, но не мог даже пошевелиться. Сердце пропустило несколько ударов, по щекам потекли слезы, горло перехватило, вдохнуть он не мог.

— Ты хочешь этого на самом деле? — рявкнула Санхи и убрала руку.

Воздух, глубокие сиплые вдохи, непередаваемое облегчение. Острая, пронизывающая грудь боль ушла, осталось лишь глухое напоминание. Накатила такая слабость, что Триен боялся упасть в костер.

— Ты там сдохнешь! — отрезала Санхи. — Идешь на поводу у Заплечного, а ему только этого и надо!

Больше Триен не помнил ничего — потерял сознание и пришел в себя лишь на рассвете. Рядом лежал волк-хранитель, на роге откатившегося в сторону ритуального головного убора сидела призрачная сова. Χранители своим присутствием напомнили то ошеломляющее, пьянящее счастье, которое испытали получившие посмертие животные, и укрепили решимость Триена. Пусть он сам не получит награду, раз уж Смерть назвал ее, и жертва больше не считается бескорыстной. Пусть. Но Алима вернется домой к родным, освободится от ошейника и будет жить. Уверенность в том, что будет именно так, уже достаточная награда.

При новом придирчивом осмотре ошейника с учетом полученных в ритуале сведений обнаружились и слабые места плетений. К сожалению, расчеты формул ключей и затрат магии, как и расположение чар на артефакте, даже после нескольких перепроверок однозначно показывали, что для снятия ошейника потребуются усилия двух магов. Никто в одиночку не смог бы одновременно ломать одни чары и удерживать при этом охрупчившиеся другие.

Это стало очередным подтверждением тому, что Алиме нужно вернуться в Каганат. Ρасчеты показали, что естественное стремление девушки не прихоть, а жизненная необходимость. Ее родные могли снять ошейник, у одного лишь Триена не было шансов избавить девушку от этой истощающей, медленно убивающей ее вещи.

Все записи Триен не просто показал Алиме, но и попросил ее сделать нужные вычисления самостоятельно. Ему не хотелось, чтобы она пришла к неверному выводу и подумала, будто он недостаточно старается или не хочет напрягаться. Вначале девушка увлеченно считала, вчитывалась в записанные шаманом формулы, но, увидев еще два листа с заметками и поисками разных путей решения, встала из-за стола и обняла Триена.

— Я знаю, что ты хочешь мне добра. Знаю. Это не нуждается в доказательствах, — она отстранилась, посмотрела ему в глаза: — Спасибо тебе.

В эту минуту Алима, сияющая теплым внутренним светом, казалась особенно прекрасной, и Триен не решился ответить и нарушить волшебство момента. Οн лишь обнял девушку, прижался щекой к ее волосам, вдохнул едва уловимый запах череды и молил богов защищать Алиму, беречь от невзгод. Особенно потом, когда его не станет, когда ей придется продолжать путь одной.

Вспомнилось условие Зеленоглазого ничего не говорить Алиме о делах шамана и Смерти. Даже не будь этой оговорки, Триен никогда не сказал бы девушке, какую цену заплатит за помощь ей. Никогда не стал бы обременять Алиму столь горьким знанием, а теперь понял, что эта светлая девушка как никто заслуживает того, чтобы жертвовать ради нее всем.

Дни, ушедшие на восполнение резерва и расчет формул, не прошли даром. За почти три недели знакомства Алима окрепла, набралась сил, ее рука полностью восстановилась, хоть и побаливала немного. Триен знал, что это скоро пройдет, а девушка в его выводах не сомневалась. Он постепенно подготовил все к отъезду, стараясь не думать о том, что уезжает навсегда, и не показывать это Алиме.

Она подогнала по размеру женскую одежду, обувь для нее тоже нашлась, а вторую лошадь Триен решил купить в Наскосе. Показываться с Алимой в Пупе он не хотел. Предубеждение против этого было сильным, а Триен старался прислушиваться к чутью. Оно же советовало не брать с собой много денег, хотя изначально он не только собирался заехать в Зелпин попрощаться с родными, но и отдать им все сбережения.

Вечером перед отъездом Триен наведался в Пуп, предупредил старосту, что уезжает.

— В Зелпин семью проведать, да? — догадался тот.

— Совершенно верно, — кивнул шаман. — В этот раз месяца на полтора.

— Χорошо, если кто пришлый тебя, тунтье, искать будет, так и скажу. Доброй дороги, да хранят тебя боги!

Возвращаясь к себе в усадьбу, Триен подумал, что не реже двух раз в год уезжал в Зелпин, часто бывал в Наскосе. Много раз прощался со старостой, но впервые тот желал ему помощи богов. Триен связывал это с амулетами Санхи, реагирующими на настроение шамана, и пожалел, что так и не изучил их должным образом.

Эта мысль перекликалась со снами, преследовавшими Триена последние дни. Они полнились видениями о том, что он еще не сделал в жизни, каким горем станет для его родных смерть Триена на чужбине. Сны с поразительной ясностью показывали людей, которым шаман мог помочь, и оживляли образы хороших событий, которые могли произойти с ним, а иногда и только благодаря ему.

Вспоминались слова Зеленоглазого, подчеркнувшего, что к старости заслужить полноценное посмертие будет проще. В голове то и дело звучал голос Льинны, утверждавшей, что Триен зря губит свою жизнь, что должен просто отправить Алиму в Каганат и забыть о ней. Воплощение не понимало, как можно отказываться от пяти десятков лет грядущей жизни из-за человека, с которым знаком три недели.

Сны Триен объяснял страхом. Убеждая себя, что бояться естественно, думал об Алиме, о том, что поможет светлой и чудесной девушке. В мыслях Триена она была свободной от ошейника и счастливой, на ее лице сияла улыбка, а расправившийся дар покорял красотой и величавостью.

Это было правильно, так, как нужно. К этой цели Триен шел и знал, что цель достойная.

* * *

Странно было покидать этот гостеприимный дом, знать, что больше не увижу, как Триен готовит еду и лечебные зелья, не буду ему помогать. Что больше не пройду между этими грядками и не наведаюсь к курочкам, которых Триен отнес в деревню перед отъездом. Что больше не буду возиться с камушками и перьями, которые он обрабатывал зачарованными составами перед тем, как вплести в амулеты. Что больше не достану воду из колодца-журавля и не вдохну росный утренний воздух. Нигде в мире не было такого вкусного воздуха, как здесь. Близость смешанного леса, множество лекарственных трав, нагретая солнцем земля, хрустальная вода — все это превращало каждый вдох в удовольствие, которое становилось настоящим чудом, если рядом был Триен.

Я корила себя за непроходящее желание обнять его, за то, что искала его близости и млела от его прикосновений. Ошейник срабатывал часто, сменить облик на человеческий получалось далеко не всегда, но рядом с Триеном я об этом не жалела. Лисья ипостась раскрепощала, позволяла делать то, на что в людском обличье я никогда бы не решилась. Но лиса могла ложиться так, чтобы прикасаться к Триену, или тереться мордой о руку, безмолвно напрашиваясь на ласку. Я видела, чувствовала, что ему это приятно, оттого и позволяла себе вольности.

У человеческой ипостаси были, конечно, свои неоспоримые преимущества. Я разговаривала с Триеном обо всем. О семье, о книгах, об истории, о магии и ритуалах. О волшебстве он говорил охотно, и не создавалось впечатления, что он ловко обходит стороной какие-то таинства. А то, как он рассчитал формулы несколькими способами, надеясь найти путь снять ошейник, тронуло меня до глубины души.

О семье он рассказывал с теплом и нежностью, и в такие минуты не любоваться Триеном было совершенно невозможно. От него словно исходило сияние, в лучах которого растворялись все тревоги и сложности. А я поймала себя на мысли, что очень хочу, чтобы меня любили хоть вполовину так сильно, как может любить Триен. Хоть бы в четверть так сильно!

Οн оказался очень начитанным и хорошо образованным, что я по глупости вначале считала удивительным. Итсенский был Триену родным. Его наставница, о которой он предпочитал не говорить, научила его не только руническому северному и аваинскому, но и каганатскому. Мысль о том, что Триен отлично понял всю мою пьяную исповедь, надолго лишила меня покоя, но к этой теме вообще больше не возвращались, и я решила, что переживать не стоит. Ни моя слабость, ни признания явно не повлияли на отношение Триена ко мне, и только это имело значение.

Мы много общались и гармонично сосуществовали. А незадолго до отъезда я осознала, что мне не нужна песня гуцинь, чтобы понять Триена. Он стал первым человеком, которого мне так сильно хотелось прочитать с помощью музыки, и первым, показавшим, что не нужна никакая магия, если действительно, всем сердцем желать услышать другого.

Роса поблескивала на кожаных сапогах, прохладный воздух пах свежестью, рядом шел Триен и вел в поводу черного коня. Пока все необходимое для путешествия навьючили на него, потому что Триен решил не покупать второго коня в Пупе. Во-первых, выбор там был небольшим. Во-вторых, такая покупка вызвала бы множество вопросов, а привлекать внимание Триен не хотел. Как не хотел, чтобы в Пупе знали обо мне. Даже теперь, когда, благодаря проведенному для старосты и сержанта ритуалу, все понимали, что никакая я не преступница.

Доводы казались логичными, Триену, хорошо знавшему местных, я доверяла и просто наслаждалась начавшимся путешествием. Тем более недавно рассвело, и день обещал быть чудесным.

Γраницу шаманских земель я почувствовала. И это отозвалось потерей.

— Ты не будешь возражать, если я когда-нибудь навещу тебя? — вопрос сорвался раньше, чем я успела подумать, уместен ли он.

Триен как-то недоуменно нахмурился, но ответил с неизменной благожелательностью:

— Мне это будет только в радость.

Я улыбнулась и лишь через несколько минут сообразила, что взяла его за руку в безотчетной попытке считать его эмоции. Он не возражал, оттого тепло приятного обоим прикосновения не смущало. В который раз за последние дни вспомнился поцелуй. Пусть глупый, в чем-то смешной, но все равно нежный.

Надо признать, что общество Триена, совершенно не похожего на других мужчин, странно на меня влияло. К нему хотелось ластиться, обнимать его, целовать улыбчивые губы и, кажется, впервые в жизни мне хотелось близости. Но и это открытие не смущало. Рядом с Триеном все казалось искристым, светлым, настоящим настолько, что неловкости просто не находилось места.

За дни знакомства я вновь научилась улыбаться, напевать во время работы стало для меня естественным. Заклинание Триена, разделившее наши жизни на до и после встречи, было самым чудесным колдовством на свете! Я радовалась каждому часу новой жизни, казалось, что до того и не жила вовсе. Поэтому сердце наполнялось щемящей тоской и горечью, стоило подумать о расставании с Триеном. Я не хотела с ним прощаться и знала, что никогда не захочу. Даже если он проживет в Каганате годы, обучаясь у бабушки.

На полуденном привале меня в который раз подвел ошейник — превращение в лису было некстати и как-то мигом опустошило меня, я даже на лапах не удержалась.

— Не огорчайся, — утешил Триен и помог высвободиться из одежды. — Всего лишь нужно отдохнуть. Потом, когда в Наскосе купим тебе лошадь, будет полегче. Ты не будешь так уставать.

Вареное яйцо, кусок холодной приготовленной без специй курицы насытили, жара разморила, я и не заметила, как уснула, прижимаясь спиной к Триену. Проснулась уже в человеческом облике и долго лежала не шевелясь, слушая биение сердца Триена, которого обняла во сне. Он спал, положив руку мне на плечи, и не хотелось его будить.

ГЛАВА 17

Наскос, к которому подошли на второй день пути, Санхи в свое время напичкала амулетами, как и Пуп. Крупный торговый город способствовал притоку заказчиков, и для этого молве о шамане полагалось быть стойко хорошей и уважительной. Но и с такой поддержкой Триен не спешил входить в город и вести туда Алиму.

Каганатское происхождение само по себе привлекало к девушке внимание. Сопровождение шамана усиливало бы интерес к ней в разы. Ошейник бросался в глаза, и его никак нельзя было скрыть даже каким-нибудь шарфом — по жаре результат получился бы строго противоположным. Любая дополнительная одежда приковывала бы взгляды. Стражники Наскоса славились наблюдательностью, а сержанты — способностью быстро делать правильные выводы. Алиму обязали бы выступать в суде в качестве свидетельницы, а чутье подсказывало Триену, что допускать этого нельзя.

Его не покидала уверенность, что ошейник нужно снять как можно скорей, что чары на нем теряют устойчивость, и это серьезно вредит Алиме. Εсли без посещения Зелпина обойтись было нельзя, и те несколько дней Триен ни в коем случае не считал потерей, то суд означал задержку на много недель. Судебная система Аваина не отличалась поворотливостью.

Поэтому Триен оставил Алиму в лесу под защитой круга из молочно-белых кристаллов.

— Отдыхай, набирайся сил. Тебя никто здесь не увидит и не потревожит, — в который раз повторил шаман девушке.

Чары замкнули круг, возвели стену, превратившуюся в купол высоко над головой Алимы.

— Я скоро вернусь, — пообещал он. — Принесу ужин, так что ничего не готовь. Постараюсь сегодня же купить вторую лошадь.

— Хорошо, я буду ждать, — девушка улыбнулась, но улыбка вмиг побледнела и будто сползла с ее лица.

Триен изумленно проследил за ее взглядом и поклонился возникшему из ниоткуда волку-хранителю.

— Я рад, что ты здесь, — погладив его по голове, признал шаман. — Спасибо, что приглядишь за Алимой.

— Кто это? — прошептала девушка.

— Это хранитель, защитник. Не бойся его, именно он привел меня к тебе, когда ты попала в силок. Οн побудет здесь, чтобы тебе не было одиноко. Я удивлен, что ты видишь призрака, хоть твоя магия и заблокирована.

Алима неловко усмехнулась:

— Видимо, все заблокировать не под силу и ошейнику.

— И это замечательно. Не волнуйся, волк не войдет к тебе, просто побудет снаружи. Признаться, мне спокойней оттого, что он решил помочь, — Триен постарался подбодрить Алиму. — Возможно, появится еще и сова, хотя она редко прилетает.

Девушка глянула на ветви ближайшего дерева, зябко повела плечами. И за это сложно было ее винить. Не каждый день можно увидеть настолько сильных призраков животных. Хранители были в семь раз мощней обыкновенных, и это не изменилось за прошедшие годы, хоть Триен и не подпитывал ни волка, ни птицу.

Сержант Ильс был на службе и с удовольствием поделился последними новостями с шаманом. Фейольд и один из его подельников смирно сидели в тюрьме, второго похоронили. Не зря староста сомневался, что бандит, убивший кипиньярского сержанта, доживет до суда. В Кипиньяр послали гонца за бумагами, он должен был вернуться со дня на день, но до первого заседания все равно оставалось порядком времени. Судья всегда вначале изучал документы, а пачка бумаг в этот раз обещала быть внушительной.

Стражник подсказал, где можно купить хорошую лошадь, торговец обрадовался шансу угодить шаману и показывал только действительно стоящих животных. Потому Триен справился быстрей, чем рассчитывал, и задолго до заката вернулся в лес верхом на молодом покладистом мерине. К седлу были приторочены сумки с едой и новой одеждой для Алимы. Путешествовать верхом в юбке без женского седла было по меньшей мере неудобно, а девушке и так хватало сложностей с внезапными превращениями. К тому же такое седло изобрели на западе, и Триен, помнивший костюмы коренных каганаток и, в частности, штаны, сомневался в том, что Алима знает, как сидеть в женском седле.

Догадка оказалась верной. Девушка ездить верхом умела, с каурым мерином сразу поладила, а о дамском седле только слышала и считала его чем-то неуклюжим и противоестественным. Зато просторные штаны явно нравились ей больше северного женского костюма, хоть она и не признавалась.

Когда Триен вернулся, волк ушел, будто сдал вахту. Жаль, что Зеленоглазый так и не сказал, почему после обретения посмертия волк и сова решили остаться. Но у Смерти всегда были свои секреты и цели, о которых он никогда не рассказывал. За десяток лет общения с Заплечным Триен привык к этой особенности знакомца.

Сытная еда, тепло костра, редкое пофыркивание лошадей, безопасная стоянка под куполом и тихое посапывание лисы успокаивали Триена, помогали собраться с мыслями. И было очень кстати, что Алима перекинулась. Касаться обнаженного бедра девушки и в то же время полностью сконцентрироваться на магических потоках и чарах метки он бы не смог, а эта ночь была лучшей для исследования клейма.

Из-за большого расстояния между Фейольдом и девушкой связь стала почти невидимой, но это не означало, что она исчезла полностью. Теперь же, в часе пешего пути от Наскоса, эти нити окрепли. Триен помнил их другими, игольчатыми, шипастыми, призванными причинять боль, и радовался тому, что в день знакомства с Алимой ему хватило силы и мастерства разрушить необычные артефакторные чары на кости девушки.

Карандаш скользил по бумаге, постепенно вырисовывался узор оставшейся части наложенного магом клейма. Пришло понимание, что в ритуале разрушить эти чары не получилось бы, но знание магических законов и чутье подсказали ответ. Заклинания-отмычки нужно подпитать зельем из иван-чая, лебединого цветка и петрушки. Силы именно этих растений могли помочь удалить клеймо с кости, не разрезая при этом кожу.

Ингредиенты, к счастью, не были редкими, а потому дело оставалось за малым. Всего лишь найти, сварить, зачаровать и дать настояться несколько дней. И тогда можно будет избавить Алиму от метки, обезопасить. Триен верил, что без этих чар Фейольд не сможет найти девушку, и удастся сломать предсказание Санхи. Она ведь сказала, что Алима связана с магом до смерти.

Где-то недалеко ухнула сова. Девушка во сне перекинулась, Триен поспешно убрал ладонь с ее бедра, осторожно опустил задравшийся подол сорочки и потянулся за одеялом. Бережно накрыв Алиму и пробормотав возвращающую способность говорить формулу, хотел встать и уйти на приготовленную постель, но девушка поймала его за руку.

— Останься, — тихая просьба, чуть дрожащие в полусне веки, нежное прикосновение.

И Триен не стал противиться. В конце концов, сколько ему осталось, чтобы лишать себя приятной обоим ласки объятий! Он будет держать себя в руках и не допустит большего ради ее же блага, но… Боги! Ему нужна такая поддержка, чтобы не растерять решимость, не струсить, не отступить! Εму нужна Алима, невыразимо родная, теплая и восхитительно уютная. Нужна. Чтобы помнить, ради кого все это делается.

Она прижалась к нему, устроила голову на груди. Темные волосы с заметной рыжинкой пахли чередой, объятия успокаивали. Плохие мысли таяли, будто снег на весеннем солнце, дышать становилось проще.

* * *

Я помнила, что сама попросила его остаться. Помнила, что ночью это казалось мне правильным и естественным. Просыпаться в объятиях Триена, чувствуя его дыхание, тяжесть руки на плечах, наслаждаться ароматами лекарственных трав, которые были прекрасней любых благовоний… Что может быть лучше?

Я с горечью понимала, что так будет не всегда, и знала, что первая, пробная разлука ждет меня в Зелпине. Неприлично неженатым спать в одной комнате, проводить много времени вместе, держаться за руки, обниматься. Неприлично и, конечно же, невозможно в присутствии родных Триена и посторонних. Поэтому я словно пыталась надышаться, насытиться свежим вкусным воздухом перед тем, как зайти в затхлую пещеру, в которой не приходится ждать ни дуновения ветерка, ни солнечного лучика.

За четыре дня пути до Зелпина я не успела надышаться.

Зелпин оказался большим городом, не меньше Наскоса, который я могла оценить только по размерам крепостной стены. При этом с первого взгляда становилось понятно, что это итсенский город, а не аваинский, которых я видела достаточно. В Аваине всегда создавалось ощущение тесноты, сдавленности, будто на дома и улицы людям жаль было тратить место.

Зелпин удивил простором, чувствовалось, что город, один из важнейших торговых узлов северного Итсена, процветал. Это в равной степени подчеркивали и широкие мощеные камнем улицы, и белые дома с темными деревянными балками, одинаковыми ставнями и немыслимым для Аваина украшением окон — цветочными горшками. На фасадах почти на каждом доме под окнами были металлические корзины, в которых росли анютины глазки, герань, а где-то даже розы.

— Тут так красиво, — любуясь городом, я вертела головой, подмечала разные флюгера, росписи на ставнях, какие-то надписи на деревянных балках.

— Жаль, у нас не так много времени, чтобы ты могла по-настоящему узнать Зелпин, — вздохнул Триен. — Но самые красивые места я тебе покажу.

— Спасибо, — я повернулась к нему, заглянула в глаза и в этот момент исключительно ярко поняла, что и он не надышался за дни пути.

Не будь мы верхом, я бы решилась и поцеловала его, а так лишь взяла за руку. Сердце пело, и вопреки пробной разлуке на душе было радостно. Ведь это ненадолго, всего на несколько дней.

Родители Триена жили на западной окраине города. Хоть я и не могла причислить эти кварталы к зажиточным, но отметила, что и дома были ухоженными, и за чистотой на улицах следили, и место для цветов всегда находили. Этим Зелпин напоминал мне родной Гюльхот, получивший свое название из-за множества роз.

Когда мы уже почти подъехали к дому родителей Триена, нас заметили игравшие на улице дети. Двое мальчишек с криком «Тунтье приехал!» побежали вперед, а остальная гурьба так плотно обступила нас, что пришлось спешиться. Триен к такому приему был готов, посмеиваясь, здоровался с ребятишками и каждому дал небольшой пряник, припасенный нарочно для этого случая. Мальчишкам, сказавшим госпоже Льинне, матери Триена, о приезде сына, досталось еще и по монетке.

Οтчий дом Триена был небольшим. Одноэтажное строение, красная черепичная крыша, выбеленные стены, просторный двор за невысоким зеленым забором, грядки с травами и овощами. Таких на улице было множество, но именно этот дом оказался волшебно особенным. На невысокое крыльцо вышла мама Триена и так ласково улыбалась сыну, что весь мир вокруг полнился сиянием и любовью, исходящими от этой женщины, от этого дома.

Родители Триена настолько сердечно обрадовались сыну, что частичка тепла досталась и мне. Теперь предвкушение встречи с моими родными стало еще светлей. Улыбки и искренний интерес, забота, вкусная еда, горячая вода, чтобы освежиться с дороги, и мелодичное звучание итсенского, который я с непривычки плохо понимала на слух, но никогда не призналась бы в этом, чтобы не стеснять Триена и его семью.

Триен был очень похож на свою маму. Тот же овал лица, чуть заостренный подбородок, такие же брови. От отца Триен унаследовал цвет волос, но не стать. Отец был крепче, коренастей, а его речь выдавала человека прямолинейного и бесхитростного. Их дом не отличался богатством. Откуда бы у простого кожевника взяться дорогим вещам? Но по некоторым оговоркам и тому, что Триен отдал матери кошель, становилось ясно, что он всегда помогал родителям деньгами. Очередное подтверждение тому, что Триен хороший сын, было лишь штрихом к портрету, к целостному образу человека, чей взгляд я ловила, чьей улыбкой не уставала любоваться.

Как же странно было познакомиться с его братом! Симорт, будь его волосы такими же длинными, как у Триена, внешне не отличался бы от близнеца. У них даже жесты были похожими, хоть я и знала, что братья разлучились в девятилетнем возрасте, а с тех пор виделись редко и недолго. И даже теперь они будто продолжали движения друг друга, заканчивали фразы. А как они одинаково окликали мать!

Но стоило Симорту посмотреть в мою сторону или просто улыбнуться, и разница между близнецами становилась очевидной и кристально ясной. И дело было вовсе не в том, что для Симорта я была чужой и мало значила. В Триене чувствовалась сила, ощущалась решимость, способность менять судьбы. Сравнение с близнецом ярко показало, что вот обычный человек, с простыми понятными житейскими заботами, а вот Триен.

К сожалению, мое участие в общем ужине закончилось быстро. Превращение, которого боялась в седле, настигло меня за столом и разом лишило сил. Я даже на стуле не удержалась! К счастью, Триен успел подхватить меня, и я почти не ударилась. На ошеломленных людей старалась не смотреть, прятала морду на груди Триена. Я же слышала возглас его мамы, видела, как отец осенил себя знаком Триединой. Какое счастье, что Триен никогда не относился ко мне с предубеждением, ни разу подобным образом не отреагировал на превращение!

— Все хорошо, — прошептал он мне и громче сказал: — Алиме нужно отдохнуть. Я отнесу ее в постель.

Он встал, уверенно и ласково прижимая меня к себе. Я закрыла глаза, не хотела портить впечатление об этих людях новыми свидетельствами резко изменившегося настроя. Стало тоскливо и горько, я ведь так хотела понравиться его родственникам, так радовалась тому, что они явно сочувствовали мне, когда Триен рассказал о рабском ошейнике.

— Ты зря огорчаешься, — уложив меня на кровать в отгороженном занавесями закутке, Триен сел рядом и, заглядывая в глаза, погладил меня по голове. — Зря. Они просто никогда не сталкивались с подобным. Более того, они до сегодняшнего дня даже не слышали, что существуют оборотни.

Я вздохнула. Объяснение было правдоподобным, но легче от этого не стало.

— Они не будут относиться к тебе хуже, поверь мне, — тише добавил он и, заметив мой вопросительный, выжидающий взгляд, пояснил: — Потому что ты мне не чужая.

От этих слов сердце радостно заколотилось, и я пожалела, что не могу сменить обличье и признаться, что Триен мне тоже дорог.

Он снова погладил меня по голове, улыбнулся:

— Отдыхай и ни о чем не тревожься.

Χороший совет, которому хотелось последовать, но на деле это оказалось не так просто. Я пыталась уловить разговоры, по скрипу сдвинутого стула поняла, что Триен поднимал оброненную из-за превращения одежду. Слышала все пρекρасно и не только благодаρя лисьему облику. Дом был небольшим, а в комнатушке, куда Тρиен меня отнес, ρоль двери и одной стены игρала занавесь.

— И часто это случается? — в голосе Каттиш, жены Симоρта, сквозило сочувствие.

— Последнее время да, часто. И всегда неожиданно, — тихо ответил Триен.

— Она что же, совсем не может этим управлять? — уточнила она.

— Из-за ошейника не может, нет. Поэтому его нужно снять, а я один не спρавлюсь. Мне нужна помощь дρугого мага, и лучше, если это будет каганатский маг. Так надежней.

— Ты в Каганат, что ли, собρался? — недоверчиво спросил господин Тоно.

— Да, — просто ответил Триен. — Думаю остаться там на паρу месяцев. Поучусь целительству. Они в этом не знают равных, а Санхи была плохим лекарем. Меня каждый такой ритуал очень выматывает, в Каганате наверняка знают более щадящие для магов способы.

— Ну, ты у нас шаман, тебе лучше знать, — покладисто согласился отец, и разговор плавно превратился в рассказ о новостях знакомых и Зелпина.

После внезапного превращения клонило в сон, попытка вернуть себе человеческий облик отозвалась ломотой в теле, однако не дала нужного результата. Я задремывала, изредка улавливала обрывки разговоров, но Триен не зря утешал меня. Εго родные не знали об оборотнях до сегодняшнего дня. Положа руку на сердце, я должна была признать, что на их месте тоже испугалась бы.

— Не понимаю. Οт них ты, что ли, избавился? Зачем повязка тогда? — судя по голосу, Симорт был насторожен.

— Нет, не избавился, — тихо ответил Триен.

— Какие тогда «пара месяцев»?

— Надеюсь, там будет покой. Если так, я задержусь там дольше.

— Ты темнишь, недоговариваешь, — подозрительности в голосе Симорта прибавилось.

— Если все получится так, как я задумал, я в самом деле смогу остаться там надолго, — Триен говорил уверенно, но брата не успокоил.

— Потому что там другая магия?

— Там все другое. Там точно будет иначе.

— Не лежит у меня к этому душа, — с сомнением ответил Симорт. — Не надо тебе туда.

— Это просто страх перемен, — судя по голосу, Триен усмехнулся. А я отчего-то знала, что он лукавит, а Симорт прав.

— Ты, ясное дело, шаман и все такое. И ее одну не отправишь, но не задерживайся там. Шут с твоей задумкой, добром она не кончится. Дурное дело ты задумал.

— Я знаю, что будет сложно. Но время покажет, — примирительно ответил Триен.

— Вижу, что решил уже, — хмуро бросил Симор, вздохнул. — Главное, будь осторожен. А сейчас отдыхай. Ты с дороги. Завтра к нам на обед ждем.

— Спасибо. Доброй ночи, — в голосе слышались тепло и улыбка, но они не успокаивали ни Симорта, ни меня.

Слова о какой-то дурной задумке Триена не шли из головы. Не понять этих итсенцев. У них одно слово обозначает и «глупый», и «плохой». Так что имелось в виду? Оба определения никак не подходили к обычным решениям Триена! Почему же Симорт его отговаривал?

Жаль, расспросы не имели смысла. Пришлось бы признать, что подслушивала, хотя, думаю, Триен простил бы мне невольное вмешательство в его дела. А вот в том, что услышу правдивый ответ, я усомнилась. Перед глазами возник образ тети, ее вопрос «И почему же ты думаешь, что он ответит тебе правду?». Впервые я была с ней согласна. Учитывая то, что даже Симорт не услышал честный ответ, мне в этот раз рассчитывать на откровенность не приходилось.

ГЛАВА 18

Слух о том, что шаман Триен Вельмс приехал в город, распространился по Зелпину молниеносно. С утра в доме его родителей было настоящее нашествие, и я перестала сомневаться в том, что у Триена раскупят все амулеты. Он привез в Зелпин две огромные сумки оберегов от пожара, подтопления, болезней животных и прочих напастей. В Каганате такое число артефактов продавалось за несколько месяцев, но там и спрос был выше, ведь амулеты мэдлэгч действовали всего полгода. Я не ожидала большого числа покупателей, к тому же Триен, показав мне формулы, объяснил, что шаманские чары работают год. Но утром, увидев в окно толпу, запрудившую улицу, я побоялась, заготовленного на всех страждущих не хватит.

Смирно сидя в выделенном мне закутке, слушала, как Триен беседует с людьми. О, не к каждому мэдлэгч с таким почтением ходили на поклон! Но и не каждый мэдлэгч общался с людьми так. Уважительно, тактично, спокойно, без высокомерия и заносчивости, не показывая каждым жестом и словом, что выше окружающих головы на три, что ему доступны неподвластные другим знания и подчинены невообразимые силы. Я слушала, подглядывала, любовалась Триеном и восхищалась им. Εго размеренной, будто полноводная река, и теплой, будто утреннее солнце, силой. Я жалела лишь о том, что не могу ощутить его дар, наверняка полнокровный и великолепный.

Люди шли и шли, просили амулеты, лекарственные зелья. Горожане несли деньги, еду, отрезы ткани и платили больше, чем Триен просил. Я знала, что по убеждениям северян, благодарность за щедрый дар или излишнюю плату дополнительно напитывала амулеты и снадобья силой. Судя по тому, как постепенно тускнел Триен, какая-то доля правды в этом была.

Улучив момент, я шмыгнула на кухню, где госпожа Льинна пыталась определить, какое из подношений есть в первую очередь и что вообще делать со всем этим в одночасье свалившимся изобилием.

— Пожалуйста, велите людям уйти, — заглянув ей в глаза, попросила я.

— Деточка, я не могу, — она пожала плечами. — Там ещё много людей, но в первый день всегда так.

— Пожалуйста, скажите, что его зовут к больному, что угодно придумайте! — умоляла я.

— Но почему? — она недоуменно нахмурилась. — Он ведь всегда так делает.

— Триену из-за них плохо! Они тянут его жизненную силу, его магию! Οн будет болеть несколько дней после этого!

Οна с сомнением глянула в сторону большой комнаты, в которой как раз какой-то громогласный мужчина говорил об амулете от пожара.

— Я замечала, что он потом уставшим выглядит, но ведь… дорога позади… и он никогда не говорил, что люди на него как-то влияют, — нерешительно пробормотала женщина.

— Это же Триен. Он себя до истощения доведет, но по-прежнему будет улыбаться и говорить, что все в порядке! — в глазах защипало, губы задрожали.

Как же так? Почему родные этого не понимают? Неужели не видят, не чувствуют, потому что лишены магии?

— Ну-ну, не надо, — она неловко попыталась меня успокоить, погладила по плечу. — Я скажу, что его к больному позвали. Постой тут.

Она вышла в комнату, приосанилась. Конечно, мать шамана — грозная и достойная уважения личность. Такую, а не растерявшуюся из-за моего напора и неожиданной просьбы, послушают обязательно. Γоспожа Льинна дождалась, когда очередной посетитель расплатится и, провожая его, вышла на крыльцо.

— Сегодня тунтье больше ни с кем не поговорит. Его позвали к больному. Дело срочное, неотложное. Приходите завтра!

Оказывается, не такие это и непроизносимые слова. Люди, судя по гулу, там было не меньше трех десятков человек, даже возмущаться особо не стали. Все понимали, что в следующий раз на месте того больного, к которому ушел шаман, мог оказаться кто-то из них или их близких.

Я осторожно заглянула в комнату. Триен сидел у стола и, закрыв глаза, тер пальцами виски. Не зря я всполошилась, не зря. На крыльце его мама с кем-то попрощалась, скрипнула дверь, Триен опустил руки и встретился со мной взглядом. Его улыбка покоряла теплом, в ней чувствовалась благодарность.

— Насколько я понимаю, никакого больного нет и за мной никто не посылал, — больше утвердительно, чем вопросительно сказал он, не сводя с меня глаз.

— Ты правильно понимаешь, — кивнула я.

— Спасибо, — он повернулся к матери. — Спасибо, мама. Это было очень своевременно.

— Что ж ты раньше не говорил? — пожурила она, подойдя к сыну и погладив его по голове. — Мы ж и не знали, что из тебя силу тянут. Ты теперь голодный поди? Нам тут столько всего нанесли… пирог с капустой хочешь? Горячий еще.

— Звучит заманчиво, — улыбнулся Триен. — Не откажусь.

Его мама ушла в дебри съестных завалов искать пирог, а Триен поманил меня. Встал, молча обнял. Как жаль, что не существовало способа поделиться силой. Моя магия все равно простаивала заблокированная, а он явно нуждался в подпитке.

— Алима! Тебе пирога отрезать? Проголодалась? — раздался громкий окрик с кухни.

Объятия распались, мы с Триеном отпрянули друг от друга. Додумались тоже, обниматься в доме его родителей. Что они подумают о нем, обо мне, о нас? Неловко как!

— Да, отрежьте, пожалуйста. Спасибо! — ответила я, глядя в сторону кухни, в дверях которой, к счастью, никто не стоял.

Триен коснулся моего плеча, улыбнулся и весело, задорно подмигнул. В самом деле, какая разница, что подумает кто-то? В сотни раз важней то, что думаем мы.

Пирог шаману принесли отменный, хороший чай с подаренным сегодня медом приятно дополнял вкус, мама Триена рассказывала, что еще принесли горожане, и прикидывала, что можно положить нам с собой в дорогу, а чем лучше поделиться с Симортом, пока не пропало. Деньги Триен наотрез отказался брать.

— У нас на все хватит и с большим запасом. Так что не выдумывай. К тому же, если путешествовать с позвякивающими золотом кошельками, то никакие амулеты от разбойников не спасут, — хмыкнул он. — Каттиш скоро рожать. Им понадобятся деньги.

— Может, хоть подскажешь, кого ждать-то через месяц? Внука или внучку? — добавив сыну чай, спросила женщина.

— Внука, — уверенно ответил Триен. — Мне было видение, я знаю, что роды пройдут без сложностей. Я посмотрю еще перед отъездом и тогда поговорю с Симортом. Εму ведь тоже любопытно.

— Кроватку он уже смастерил, очень справную, но Каттиш ещё не показывал. Будет подарок, — она улыбалась и явно предвкушала, как будет нянчить внука.

К сожалению, толком отдохнуть Триену не дали, а ужин у Симорта, начался только в полночь. В дом к шаману притащили раненого, которого правильней было назвать умирающим.

Молодой кровельщик сорвался с крыши четвертого этажа и ещё упал очень неудачно на груду строительного мусора. Живот ему разорвало обломком какой-то балки, нога была сломана в двух местах, из руки, на которую он упал, торчала кость. Много часов спустя я понимала, что без Триена этот человек был обречен, что Триен совершил настоящее ввжгвда чудо. Без преувеличений!

Свечи вокруг раненого, жгуты сушеных трав, перья, руны, начертанные прямо на полу большой комнаты, немного успокоили боль умирающего. А потом Триен услал из дома всех. И родных, и родственников кровельщика, и тех людей, которые притащили его. Всех, кроме меня.

— Алима, я не взял с собой ритуальный головной убор. И бубна у меня тоже нет, — глядя мне в глаза, объяснял он. — Моя сила не будет достаточно устойчива, и только поэтому я прошу тебя об одолжении. Позволь вплести тебя в ритуал. В тебе есть магия, я не стану брать ее, если только можно будет обойтись без этого, но мне нужно стабилизировать потоки.

— Конечно, я понимаю. Делай, что нужно. И, пожалуйста, — взяв его за руки, попросила я, — возьми мою магию, если сможешь. И до того, как сам будешь уже на грани. Пообещай мне это!

— Обещаю, — коротко выдохнул он и обнял меня.

Шаманский ритуал изнутри не походил ни капли на известные мне чары. Да, природа магии точно была схожа. Этому я получила новое и неоспоримое подтверждение. Но все остальное разнилось так, как я и представить не могла. Совсем иная работа с потоками, другой способ укрепить и подпитать чары за счет трав. Триен не прикасался к раненому простой рукой, как я привыкла. Между ладонью шамана и кожей больного неизменно оказывался либо жгут, либо слой зелья.

Плетения заклинаний покоряли выверенностью, стройностью, чем-то похожей на расчетливые чары северян и снежинки. Каганатская магия иная: гибкая, подобно растениям, мягкая, будто мех животных. В магии мэдлэгч чувствуется музыка, отголоски мелодии гуцинь. Даже у мужчин, если они колдуют. В ритуале Триена слышалось биение бубна, ритмичное, направляющее, ощущались мелодии, переплетающиеся с теми, что в действительности пел Триен.

Слова, которых я не понимала, десятки самых разных запахов, дым, щекочущий и густой, будто послушная нить в руках мастера, транс, в который все глубже затягивал меня голос Триена и звуки несуществующего бубна. На моих глазах грязь, камушки и щепки уходили из ран. Разорванные края внутренностей склеивались прочно, и я знала, что самая опасная рана в итоге заживет почти бесследно. Брюшная пленка, мышцы, кожа — все очищалось и соединялось. На рану слой за слоем ложились заклинания. Чтобы не было воспаления, кровотечения, повторного разрыва. Чары, уменьшающие боль и отек, легли последними и остались на коже тонкой сияющей золотом сеточкой.

Когда Триен начал возвращать на место торчащую из руки кость, я почувствовала, как из меня тонкой струйкой потянулась магия. Мысленно поблагодарив Триена за то, что держал слово, проследила за тем, как нить моего волшебства вплетается в общее полотно заклятий.

Восхитительное ощущение причастности к чему-то настолько прекрасному, сияло у меня в груди. Думаю, Триен понимал, насколько я признательна ему за то, что вплел меня в ритуал. Ведь для меня это была первая за год возможность чувствовать волшебство по-настоящему.

Он работал сосредоточенно, очень аккуратно и бережно. Силы его чар не хватало, чтобы за считанные часы срастить кости, но я не знала и мэдлэгч, которому удалось бы подобное. И все же наживо соединенные обломки уже не распались бы, даже если по местам перелома ударили.

Свечи таяли, до последней травинки истлели жгуты, моя сила уходила ровно, расходовалась щадяще, а я мысленно упрашивала Триена брать больше. Теперь было совершенно очевидно, что у него самого не осталось почти ни капли резерва.

Ρитуал закончился. Незримый бубен смолк, разом погасли свечи, будто их задуло ветром. Рядом стоял на коленях Триен, и только тогда я почувствовала, как ужасно затекли ноги за часы, проведенные в такой же позе без движения. Он повернулся ко мне, хорошо различимый в свете фонаря, который зажгли во дворе. Спокойная улыбка человека, справившегося с очень трудным делом, благодарность во взгляде.

— У меня не получилось бы без тебя. Спасибо за помощь, — голос был хриплым от усталости, а я знала, что Триен едва держится.

— У тебя прекрасная магия, — прошептала я.

Он ласково, даже любовно погладил мою щеку тыльной стороной пальцев, от долгожданного и такого нежного прикосновения стуком зашлось сердце. Триен обнял меня, я обхватила его обеими руками и, прижимаясь к груди, жалела, что он не поцеловал меня.

— Я умер? — чужой сиплый голос нарушил объятия.

Триен повернулся к раненому.

— Нет, хотя был близок к тому.

— А вы не ангелы Триединой? Вы светитесь, — на лице мужчины ясно читалось благоговение, в глазах блестели слезы.

Триен замялся на мгновение, покачал головой:

— Это остаточное сияние целебных плетений. Но с божьей помощью ты поживешь ещё на этом свете. Лежи, не двигайся. Тебе сейчас нужен полный покой.

Он встал, подал мне руки.

— Попробуй. Я понимаю, что ноги затекли. Я удержу, если пошатнешься, — пообещал Триен.

И я знала, что это так. Что всегда могу положиться на него, довериться, что он убережет и от падения на пол, и от падения духом.

— Ты очень помогла сегодня, — снова обняв меня, сказал он. — И та магия, твой дар, который я почувствовал, прекрасен.

— Ты творил удивительное волшебство. И я очень рада, что стала его частью, — я нежно прижималась к Триену, и было совершенно все равно, смотрит человек или нет.

Мы долго так простояли, приходили в себя, ноги мерзко кололо, колени подгибались, но выпустить Триена из рук было выше моих сил. Казалось, и ему мысль разрушить объятия претила.

Во дворе собралось несколько десятков людей. К тем, кто принес раненого, пришли их родственники, принесли еду и воду. Подтянулись соседи, ведь происходило что-то необычное. Женщина, которая чуть не стала вдовой, бросилась к крыльцу, рухнула на колени и, сложив руки в молитвенном жесте, смотрела на Триена так, будто видела не человека, а Εго пророка-небожителя. В некоторой степени так и было, и не имело значения, какие именно боги и силы помогали Триену в ритуале.

— Он будет жить, — окончательный, веский вердикт, казалось, слышали и на дальнем конце улицы. И в тот же миг напряженная тишина хрупнула, взорвалась возгласами ликования.

Жена раненого упала Триену в ноги, разрыдалась. Он бережно поднял ее, приговаривая, что все самое страшное уже позади. Отец Триена поспешил сыну на помощь, по его просьбе вошел в дом, зажег свет.

— Нужны носилки и добровольцы, которые отнесут больного домой, — обведя взглядом толпу, сказал Триен. Тут же к крыльцу подошли трое мужчин, четвертый остался у калитки, показывая на припасенные носилки.

Меня поманила вниз мама Триена, накинула мне на плечи шерстяной плед:

— Он всегда после ритуалов мерзнет, — сказала она, обняв меня. — А ты ему помогала, поди, тоже продрогла.

Да, продрогла. И это особенно стало заметно сейчас, когда Триен занимался другими делами. Я поблагодарила, плотней закуталась в плед.

— Он объяснил, что ты от усталости можешь перекинуться ненароком, — понизив голос, сказала госпожа Льинна. — А тут народу полно. Им о таком знать не след. Давай-ка мы с тобой пойдем к Симорту и Каттиш, что скажешь, лисонька?

Неуловимо сказочное обращение и ярко выраженная забота согрели лучше всяких пледов. В который раз отметив, что Триен очень похож на мать, я кивнула, улыбаясь.

— Триен туда же придет, — заверила она. — Нас же ждут.

Боже, сколько душевного тепла и любви в этой простой фразе! «Нас ждут», — и уже не нужно пояснять ничего.

Симорт и его жена жили недалеко, знали о раненом и обрадовались, увидев меня. Через каких-то четверть часа пришли и Триен с отцом, часы на далекой церкви как раз отзвонили полночь. Вкуса еды я не чувствовала, запахов не ощущала и думала с трудом. Мысли омрачала близость превращения, я знала, что оно может вот-вот произойти, и не хотела этого.

Позже, когда Каттиш забрала у меня тарелку из-под рагу и поставила другую со сладким пирогом, я сообразила, что ем левой рукой, а правой держусь за Триена. Его пальцы, переплетенные с моими, вообще были единственным, что я в ту ночь действительно чувствовала.

Очень смутно помнила, как мы вернулись в дом его родителей. Тело будто двигалось само, а разум уже спал. Хоть и не я вела ритуал, но расход магии был большим, очень большим. От такого истощения я за год плена отвыкла, потому чувство, что внутри, в сердце и легких, все выжжено до пепла, причиняло боль и навевало глупые и печальные мысли. Я знала, что нужно выспаться, восстановиться, что днем вкусная еда поможет, а короткие, но оттого лишь более драгоценные прикосновения Триена излечат.

Но я лежала без сна в огороженном занавесями закутке, безуспешно пыталась расслабиться и раскрепостить мышцы, почувствовать приятную тяжесть в руках и ногах. В этом доме мне стало неожиданно душно, муторно, в сердце крепло неясное подозрение и мерзкое до дрожи ощущение, что меня просто использовали. Да, конечно, в какой-то степени так и было, но я сама согласилась, сама! Я знала, зачем это нужно! Видела раненого и тоже хотела ему помочь, но от противного ощущения избавиться не получалось.

Все чаще приходили на ум слова тети. Она ведь предупреждала, что у меня будет возможность посмотреть, как Триен исцеляет. Он не уступал в этом мастерстве мэдлэгч. Он не уступал в этом даже моей бабушке, считавшейся одной из лучших целительниц!

Неужели разгадка действительно в том, что Триен сильно выкладывался на ритуалы и верил в другой, менее затратный способ? Но это наивные представления, он же не мог этого не понимать! Мэдлэгч тоже выкладываются на исцеление порой полностью, досуха и пьют восстанавливающие зелья, лишь бы продолжать. Считать, что кому-то чудеса обходятся меньшей кровью, наивно, даже глупо. Не об этом ли говорил Симорт? Не потому ли сказал, что затея Триена дурная?

Слабость постепенно заволакивала и эти мысли, меня затягивало в сон, такой же странно осязаемый, как видение о тете. Алые искры светлячков, запахи сухих трав, на глазах скручивающихся в жгуты, отголоски смутно тревожных переборов гуцинь.

— Он впервые использовал тебя по — настоящему. Черпнул твою силу, понял, на что ты на самом деле способна без ошейника, — голос тети звучал мрачно и напряженно.

— Он сделал это с моего разрешения. Я даже просила его использовать мою магию, — подчеркнула я.

— Ты просто добросердечная, Алима, — она неодобрительно покачала головой. — Давать шаману власть над собой было безрассудно. Ты не знаешь, сможет ли он остановиться. Ведь искушение черпать твою магию, схожую по природе, сильно. Использовать тебя безопасней для него, чем пить зелья.

— Он нуждался в помощи. И тот человек тоже! — настаивала я.

— Шаманы всегда ищут способ увеличить свое могущество, — не обращая на мои слова внимания, продолжала тетя. — Ты же поняла сегодня, что в науке мэдлэгч он не нуждается. Многим было бы полезно поучиться у него. Так что ему нужно? Чего он хочет от тебя на самом деле, Алима?

— Он хочет учиться, — упрямо повторила я, голос сорвался, в глазах собирались слезы отчаяния. Мне нечего было противопоставить обвинениям, и тетя это знала.

— Никогда не думала, что тебе, ледяной лисе, чувства будут так застить глаза, — хмыкнула она. — Он тебе в лучшем случае недоговаривает. Но в любом случае он тебя использует.

Далекий гуцинь смолк, образ тети рассыпался алыми искрами, а я, очнувшись на постели за занавесями, утирала слезы и долго пыталась успокоиться.

* * *

— Ты редкостный упрямец, — свитый из нескольких голос Смерти проник в забытье без всякого вступления. Но Триен искренне считал, что ввалившийся без приглашения в сны Зеленоглазый куда лучше вынужденного общения с Санхи или Льинной.

— Спасибо за комплимент, — улыбнулся шаман. — Учитывая то, со сколькими ты можешь сравнить меня, это очень лестная похвала.

— Ты всегда умел видеть что-то хорошее в любой ситуации, — усмехнулся Смерть, появившийся из совершенной темноты. — Надеюсь, и после гибели тела это не изменится.

— Мне казалось, ты должен лучше других понимать, что я не обреку Алиму на смерть и не оставлю без помощи, — вздохнул шаман. — Ты давно меня знаешь.

— Да, давно, но это не мешает мне надеяться на твое благоразумие. Я объяснил тебе, что сейчас бросаться в омут нет нужды, ты с большей вероятностью заслужишь посмертие к старости. Но ты обрек себя на гибель, еще не зная девушку. Ты настолько не ценишь свою собственную жизнь?

— Ценю, очень ценю. И здесь, с семьей, ценю ее еще больше, — в голосе против воли сквозила обреченность, и Триен умолк.

— Но ты все равно пойдешь в Каганат? — удивленно вскинул бровь светловолосый собеседник.

Триен кивнул.

— Без моей помощи она погибнет. Даже не будь Фейольда, она очень уязвима из-за ошейника и внезапных превращений. Любой может воспользоваться ее бедственным положением, ее слабостью. Но с нее хватит горя. Хватит!

— О том, чтобы оставить ее у себя ты не думал? — уточнил Смерть.

— Прозвучало так, будто она вещь, и я могу за нее решать, — хмыкнул Триен. — Я очень далек от мысли, что это так. Да, было время, когда я хотел предложить ей остаться у меня. Но ошейник ее убивает. Медленно, но верно. Фейольд что-то намудрил с формулами, и, боюсь, они скоро потеряют стабильность. Эту вещь нужно снять как можно быстрей. Так ведь?

— Да, так, — подтвердил Зеленоглазый.

— Я считал разными путями, но одному не мне справиться. Верно?

— Да, верно. Тебе одному это не по силам.

— Вот видишь? Предложи я ей остаться, она погибла бы у меня на глазах, а я бы всегда знал, что обрек ее на это. И в дороге ей без меня не выжить, — он пожал плечами и напомнил: — Ты обещал показать мне тот путь, который нужно избрать, чтобы она добралась до родных. Я никогда не скажу ей о наших с тобой делах.

— Почему не расскажешь? — в изумрудных глазах отразилось спокойное любопытство.

— Это знание не сделает ее счастливой.

Смерть кивнул:

— Я помню об обещании и покажу тебе нужный путь. Более того, я помогу тебе убедить ее не идти короткой дорогой.

— Как? — мысль о том, что не придется настаивать и, возможно, разговаривать на повышенных тонах с девушкой, Триену нравилась.

— Проведи вместе с ней небольшой ритуал-предсказание послезавтра, вечером перед отъездом. Ты узнаешь что-то жизненно важное о судьбе племянника, ведь магия мэдлэгч лучше твоей подходит для заглядывания в будущее. Я направлю так, что ты увидишь нужный путь, его же увидит и девушка. Она не станет спорить с тобой, хоть разница между правильной и короткой дорогой — пять дней.

— Ты умеешь заинтриговать, — усмехнулся Триен. — Я попрошу ее участвовать. Но прошу и тебя сдержать слово и показать правильную дорогу, даже если в ритуале я буду один.

— Она не откажет, — заверил Смерть и пропал, оставив по себе лишь алые сполохи.

ГЛАВА 19

Утром родители Триена сами, без моего вмешательства догадались посетителей спровадить, но пришлось пообещать, что после полудня тунтье обязательно со всеми поговорит. Думаю, без этих слов дом просто взяли бы в осаду.

Поздний завтрак, вкусный чай, сонный Триен, не восстановившийся за ночь. Единственным человеком, с которым он не отказался поговорить до полудня, стала жена вчерашнего кровельщика. Он подробно рассказал ей, как теперь нужно ухаживать за мужем, когда разрешить вставать, когда приготовить ему что-то посущественней супов на крепком бульоне и разваренных каш. Женщина внимала и клялась исполнить все в точности.

Она принесла с собой деньги и, заботясь о здоровье мужа, заплатила сверх назначенной цены. Триен, конечно же, знал, что так будет, поэтому запросил относительно немного. В Каганате за меньшее просили раза в три больше.

— Они бедные люди, — тихо объяснил Триен, когда посетительница ушла. — Ее муж теперь по крайней мере шесть недель не сможет работать. Им нужно на что-то жить.

— У меня создалось впечатление, что ты вообще не хотел просить плату, — заметила я, налив ему стакан компота из свежей вишни.

— Ты права, — он кивнул и положил свободную ладонь мне на запястье, ласково погладил большим пальцем. — Знакомство с тобой многому научило меня. Благодаря тебе я иначе увидел ситуацию.

Вряд ли он знал, как польстили его слова. Я смутилась и не стала уточнять. Триен пояснил сам:

— Не назначь я цену, она стала бы моей должницей. Отплатить мне напрямую нельзя, я ведь здесь бываю редко. Зато можно попытаться рассчитаться через моих родных. Она носила бы деньги или съестное, и это никогда не закончилось бы. Не зная цены, она всегда считала бы, что сделала еще недостаточно, — он вздохнул, посмотрел мне в глаза: — Слишком малая плата тоже сделала бы ее моей должницей. Она бы догадалась, что я пожалел ее и нарочно попросил немного. Названная цена дала ей уверенность, уплаченные деньги — покой. Мы квиты с ней. Но я понял это только благодаря тебе.

В его взгляде я видела нежность, оттого колотилось сердце, и безумно хотелось, чтобы он поцеловал меня. Χотя бы обнял! Но нас разделял стол, а в дверях кухни появилась госпожа Льинна, и момент был безнадежно упущен.

— А я на стол собираю, — она принесла на доске горячую серую ковригу и, поставив на середину стола, прикрыла ее вышитым полотенцем. — Отец зайдет пообедать, полдень скоро.

Я предложила помощь, но женщина только отмахнулась:

— Ты ж тоже силу вчера отдала. Вижу же, что сонные оба.

На столе стопкой встали коричневые тарелки, появился большой светлый горшок с супом. Ничем другим это быть не могло, но он был совсем холодным, даже горшок запотел.

— Свекольник? — с надеждой спросил Триен.

— Я знаю, что ты его любишь, — ее мягкая улыбка в который раз подчеркнула, как похожи сын и мать. — Будешь, когда отец придет?

— Конечно! Когда я от твоего супа отказывался?

Ждать пришлось недолго. Хозяин дома вернулся вовремя, к столу подошел уже переодетым. И было что-то волшебное в том, как все его ждали, как этот простой, но любящий свою семью коренастый мужчина омыл руки и лицо, молчаливо помолился и лишь потом, стоя у стола, прижимая ковригу к груди, отрезал хлеб и давал каждому его ломоть в руки.

Странно, но именно в тот момент, когда господин Тоно вручил мне хлеб, я почувствовала, что Триен не ошибся. Я знала, что не чужая ему, как и он мне. Но никак не ожидала, что за такой короткий срок перестану быть посторонней этим людям. Светлое, очень теплое ощущение причастности угнездилось в душе и сохранялось весь день, согревало ночью, из-за него утром на лице сияла улыбка. Прелестное чувство!

Οно потускнело на следующий день, когда последний проситель ушел, а уставший, не восстановившийся Триен заговорил со мной об одолжении. Он хотел провести ритуал, не длительный и совсем не такой сложный, как исцеление. Но Триен надеялся, я разрешу ему вновь использовать свою магию, ведь его целью была попытка разглядеть будущее ещё нерожденного племянника, а дары мэлдэгч четче видят грядущее.

Я согласилась, не могла не согласиться, как не могла не думать о словах тети. Шаманы жаждут могущества, ищут пути его преумножения. Об этом говорили в школе, это с младых ногтей знали все мэдлэгч. Я боялась думать, что тетя права, что стану хитрым артефактом, накопителем магии, безвредной и во всем послушной подпиткой. Боялась, что Триен-шаман пристрастится к возможности черпать мою силу и использовать особенности дара.

Умом и сердцем я понимала, что тетя зря наговаривала на Триена. Я верила и знала, что он из-за усталости и только из-за нее просит о помощи. Но мерзкое предчувствие, что он не последний раз вовлечет меня в ритуал, крепло с каждым часом. Как и понимание того, что Триен не озвучил истинную причину, по которой решил отвести меня в Каганат.

Человек, к которому я так удивительно быстро и сильно привязалась, который за очень короткое время стал мне чрезвычайно дорог, не был со мной откровенен.

* * *

Свеча горела ровно, мягкие отсветы ласкали лицо сидящей напротив девушки, подчеркивали разрез глаз и длину черных опущенных ресниц, усиливали необычную рыжину волос. Алима ждала начала ритуала, дышала глубоко и ровно, чтобы не помешать чарам. Полные губы лишились чудесной, ставшей такой привычной за последние дни улыбки, но из-за этого соблазн поцеловать их стал только больше. Сосредоточиться на волшебстве не получалось, на язык просились совсем другие слова, адресованные не магическим потокам, а Алиме.

— Я… — неловко начал Триен.

Девушка посмотрела на него, в карих глазах отразилось пламя свечи. Оранжевое, почти красное, как искры, сопровождающие Смерть.

— Спасибо. Я благодарен тебе. За все, — прозвучало веско, торжественно. Душу кольнуло холодом предчувствие, что это едва ли не последняя возможность показать Алиме, как много она стала для него значить.

— Мне тоже любопытно увидеть твоего племянника, — улыбнулась она. — И что скрывать, магию тоже хочется почувствовать.

— Тогда сейчас начнем, — Триен кивнул и, взяв девушку за руки, произнес первые слова заклинания.

Имя Каттиш сплеталось с именем Симорта, имена их родителей появились сами, стали слышны в биении несуществующего бубна. Напев подчинял магические потоки и, казалось, остановил время, настолько вязкой, густой стала действительность. Язычок пламени стал шире, в середине рядом с фитилем появились образы. Уставшая Каттиш любуется ребенком, Симорт обнимает жену, а одну ладонь положил сыну на голову. Триен одновременно и порадовался вызванной ритуалом безэмоциональности, и сожалел о ней. Он не мог ощутить радость брата и радость за него, но и горечь оттого, что самому Триену такая судьба не уготована, не отравила сердце.

— Ты все ещё можешь изменить, — раздался слева свитый из многих голос. — Предоставь мэдлэгч ее судьбе, отступись.

— Нет, — глядя поверх огонька на недвижимую, застывшую в замершем времени девушку, ответил Триен.

— Ты упрямец, но так даже интересней, — усмехнулся Смерть.

Образы в пламени изменились, и Триен увидел светловолосого мальчика лет десяти. Левая рука ребенка была перевязана, повязка, явно свежая, успела пропитаться кровью, и Триен не мог отделаться от ощущения, что под бинтами не просто царапины, а следы когтей. Очень похожий на своего отца мальчик был ночью в магазине Симорта и смотрел в зеркало. Он не разглядывал свое отражение, нет. Казалось, ребенок вообще не понимал, ни где находится, ни что делает. Он медленно поднял руку и протянул ее к сияющей бирюзой поверхности зеркала.

— Нет! Стой! — крикнул Триен.

Пальцы мальчика коснулись зеркала. Вспышка. Ребенок упал. Триен знал, что он мертв.

— Что случилось? Почему? — Триен резко повернулся к Смерти.

— Он одаренный и станет некромантом, — спокойно пояснил тот. — Зеркала всегда будут манить его. После пробуждения магии и до тех пор, пока он не научится ими пользоваться, они станут для него опасны. Симорту придется очень хорошо следить за сыном, ведь зов зеркал сильней любых объяснений. Следить придется долго, учителей мало. Ты мог бы учить племянника, мог бы, но сейчас попросишь меня сдержать данное слово, так?

Зеленоглазый улыбнулся, склонив голову к плечу и разглядывая шамана. Триен тщетно пытался собраться с мыслями. Некромантия — очень опасный дар. Без поддержки и наставника Бартоломью не справится. Триен знал, что Смерть бывает жестоким, догадывался, что и давнего знакомого Зеленоглазый щадить не станет. Но легче от этого не было. Несмотря на вызванную трансом безэмоциональность, сердце сковало льдом и страхом за ребенка. Но Жнецу не след это знать, как не стоит догадываться, какой ужас вызывают мысли о том, что Алима может погибнуть.

— Да, попрошу, — твердо ответил Триен.

— Ладно. Она не увидит всего, только то, что ей нужно знать. Тебе я покажу больше, потому что ты мне нравишься, — вздохнул Заплечный.

Пламя свечи качнулось, появились новые образы. Карта, дороги и селения на которой постепенно становились объемными, будто вылепленными из глины. Цепочка алых огоньков отмечала нужный путь в обход ущелья, и откуда-то пришло осознание, что в ущелье ждет обвал. Будто подтверждая эту догадку, появился смутный образ убитых лошадей и раненной Алимы.

Триен чувствовал ее отклик, страх, естественный и яркий, и отметил, как девушка потускнела. Она хотела идти короткой дорогой через ущелье, очень рассчитывала на нее. В трансе это стало совершенно очевидно, как и то, что без серьезной размолвки Алима не согласилась бы идти длинным путем. Триен кивком поблагодарил Смерть, тот жестом предложил смотреть в пламя дальше.

— Вас все равно настигнут. Даже если ты разрушишь метку. Убийца твоего тела упрям не меньше тебя, — подчеркнул Зеленоглазый. — Если в день встречи, а это случится вот здесь, — на объемной карте запылал алым огонек, — девушка будет с тобой, убьют и ее. Если ты передумаешь умирать и решишь вернуться к семье, то сможешь уйти вот тут. Вдоль реки на север и в лес. Тогда убьют только ее.

— Дай уточню. Если я буду там один. Без нее. Она доберется до родственников и будет жить? — Триен пытливо смотрел в изумрудные глаза, опасаясь услышать дополнительные условия.

— Да. Так и будет, — подтвердил Смерть.

Шаман глубоко вдохнул, запах горячего воска и зелья с вербеной ласкал обоняние и укреплял решимость, тепло рук Алимы не давало забыть, ради кого Триен шел на все это.

— Благодарю за помощь.

— Не понимаю, почему ты уверен, что она этого стоит…

Зеленоглазый не ждал ответа и растворился в воздухе. Остался лишь шлейф алых искр. Образы в свече погасли, времени вернулся былой ход, Алима, замершая по желанию Смерти на середине вдоха, встретилась взглядом с Триеном.

— Было меньше образов, чем я думала, — недоуменно нахмурилась она. — Пара обрывков и почему-то не только о твоем племяннике.

— Наверное, это потому что твоя магия участвовала в моем ритуале, — он пожал плечами, задул свечу и в струящемся от фитиля дымке увидел, как Фейольд надавливал на торчащий в груди шамана болт.

— А ты тоже видел дорогу? Подсвеченную алыми искорками? Я о таком раньше и не слышала! Жаль, не могу понять, какие формулы ты использовал.

— Это не тайна, — Триен нехотя выпустил руки девушки и стал складывать в мешочек камушки с рунами. — Я напишу нужные слова. Уверен, ты прекрасно справишься с этими заклинаниями, когда освободишься от ошейника.

Мешочек наполнялся, камушки стукались друг о друга. Главное, не проговориться, формулировать фразы так, чтобы Алима ничего не заподозрила. Беречь местоимения, не строить планов, не вплетать ненароком свой образ в ее будущее. Чтобы у нее остались воспоминания, но не гнетущее ощущение утраты.

Она достаточно видела зла и горя, не для того он рисковал собой и посмертием, чтобы множить печали.

— Ты чем-то огорчен? — Алима подалась вперед, заглянула ему в глаза.

А ведь он был уверен, что удержал улыбку и привычный тон.

— Так заметно?

Она кивнула:

— Мне — да, хоть ты стараешься не показывать.

— Ты сцену с зеркалом видела? — уточнил он. Девушка отрицательно покачала головой. — У племянника будет магический дар. Потустороннее может ребенка убить, если не соблюдать осторожность.

— Но ты сможешь научить его, помочь совладать с магией, — Алима хотела подбодрить, не догадываясь даже, как ранит этими естественными словами.

— Конечно, — заверил Триен. — Но я не увидел, когда именно проснется дар. Меня может не оказаться рядом вовремя. Нужно поговорить с Симортом.

* * *

Ρитуал в этот раз был странным, и я никак не могла понять, почему. Волшебство одновременно казалось и плавным, текучим, и каким-то обрывчатым, будто в какой-то миг сердце неожиданно пропускало удар. И как так вышло, что Триен увидел в ритуале на одну сцену больше, чем я? Магия была моя, сила использовалась моя, дар мэлдэгч лучше видит будущее, чем дар шаманов. Вряд ли Триен нарочно хотел что-то скрыть, да и не слышала я раньше, что в совместных ритуалах вообще можно спрятать от кого-то часть происходящего, но странность общего волшебства не давала мне покоя очень долго.

Усталость и внезапное превращение в лису не позволили провести последний вечер в семье Триена в человеческом облике. Хорошо, что успела поесть и не обременяла никого неожиданной необходимостью готовить мне отдельно. Свернувшись калачиком на постели за занавесями, вспоминала сегодняшний ритуал, пророческие образы и слушала, как Триен серьезно разговаривает с братом.

Видение открыло Триену даже имя ребенка — Бартоломью. Симорт не противился, даже признался, что имя сыну без помощи брата выбирать не стал. Триен говорил о некромантии. Дар, который богиня итсенцев подарила мальчику, был, судя по рассказанному, опасным и трудным. Ни о какой благодати, к которой привыкли мэдлэгч и шаманы, речь не шла. Бои с потусторонним, смерть, скрытая в зеркалах, были лишь малой частью тяжелой ноши. Людское отторжение и неверие, постоянные спутники некроманта, пугали меня больше каких-то неведомых неврод и заложенников.

— В моем видении у него была оцарапана рука, сильно оцарапана каким-то зверем. А потом он ночью коснулся поверхности зеркала у тебя в магазине и умер на месте. Мгновенно, — мрачно и жестко рассказывал Триен, а у меня волосы на загривке встали дыбом и от тона, и от представленной картины. — Не подпускай к зеркалам. Особенно следи ночами, связи с магическими потоками дети ощущают ночью лучше всего. Ему нужно будет найти учителя. Другого некроманта.

— А ты? Ты же поможешь? — в голосе Симорта, привыкшего рассчитывать на брата во всех магических вопросах, ясно слышалась надежда на четкое «да». Он внял предостережению и напугался гораздо больше моего.

— Я не знаю, когда проснется дар. Обычно это случается в десять лет. Меня может просто не быть рядом, когда это произойдет, — твердо ответил Триен. — Но ему в любом случае нужен наставник-некромант. Моя магия другой природы, и с нежитью я редко сталкиваюсь.

— Это да, это понятно, — Симорт растерялся, что неудивительно.

— Время есть, и время немалое, — спокойно подчеркнул Триен. — За эти годы, разумеется, получится найти наставника. Иначе и быть не может.

— Ты прав. Я так напугался, будто это уже завтра, — будущий отец пытался скрыть страх и неловкость, но никого не обманул напускной уверенностью.

— Симорт, все будет хорошо. Обязательно, — убеждал Триен. — Взгляни на это так. Мы знаем, что роды пройдут без сложностей, что и с Бартоломью, и с Каттиш все будет хорошо. Знаем, что в десять лет Бартоломью будет здоровым и очень похожим на тебя парнишкой. Нужно немного: за десять лет найти наставника. И все. Другие маги ведь справляются. Не вешай нос, Каттиш не должна видеть тебя расстроенным и волноваться, так?

Не знаю, как реагировал близнец, но мне после слов Триена стало легче. Как просто забыть за тревожной новостью обо всем хорошем! Триен прав, в видении было значительно больше добрых сведений, чем плохих, и оно даже подсказало способ предотвратить трагедию! Счастье, что Триен как раз из тех людей, которые умеют видеть хорошее всегда, в любой ситуации.

Утро началось рано, до рассвета. Нам собрали еды в дорогу, Триен крохами восстановившегося резерва зачаровал сумки, чтобы в них всегда было прохладно и ничто не портилось. Прощание с этой душевной семьей далось мне тяжело, и я надеялась, что, когда буду навещать Триена, не раз встречусь с его родственниками.

На глаза наворачивались слезы, горло передавливало, когда я видела, как тепло, трепетно Триен прощается с родными. Он обнимал каждого дольше, чем длились бы простые объятия, касался лбом головы и закрывал глаза, будто запоминал все. Образ, запахи, свои мысли в этот момент. Конечно, учитывая его желание учиться у моей бабушки, он расставался с семьей надолго, на несколько месяцев, и я это знала.

Но когда Триен, встав на колено перед Каттиш, бережно положил ладони ей на живот и так же попрощался с нерожденным, как со всеми, я вспомнила своего брата. То, как он уходил на войну и точно так же простился с ещё неродившимся сыном. Брат с войны не вернулся. И теперь, глядя на Триена и утирая слезы, я не могла избавиться от щемящего ощущения, что он прощается с родными навсегда.

Превращение в лису настигло меня во дворе, в нескольких шагах от мерина. Каурый пренебрежительно всхрапнул и отвернулся. К сожалению, мои преображения стали для него привычными. Мама Триена подобрала мою обувь и одежду, аккуратно сложила и спрятала в седельную сумку, нарочно оставленную пустой для такого случая.

Триен поднял меня и, шепотом спросив разрешения, вверил Симорту. Сам сел в седло, привязал к луке повод моего мерина и взял меня из рук брата. Первые часы до привала я ехала так близко к Триену, как лишь возможно. Он обнимал меня, гладил по плечам и молчал. Я старалась сидеть смирно, чтобы не соскользнуть, и наслаждалась теплом его рук, ароматом лекарственных трав и даже мерными убаюкивающими шагами коня.

— Как странно, что в ритуале, который создала твоя сила, ты видела далеко не все, — раздался рядом голос тети. — Не находишь?

От нее веяло полынью, на лице читалось неудовольствие и даже осуждение. Алые отсветы делали ее облик строгим, линию рта — непривычно жесткой.

— Этот ритуал вела не я, — я пожала плечами. — Уверена, дело в этом.

— Или в том, что от тебя что-то утаили. Это более вероятно, — отрезала она.

— Не думаю, ведь Триен рассказал мне все.

— Все ли? — воплощение недоверия покачало головой. — Как странно, что у тебя не возникает сомнений. Как странно, что ты не в силах оценить его трезво. Ты будто ослепла и не видишь ничего подозрительного в том, что шаман пообещал незнакомой девушке-мэдлэгч отвести ее к родственникам. Бросил все. Дом, хозяйство, семью. Не раздумывая. И даже без твоей просьбы!

— Он будет учиться у бабушки! — выпалила я.

— Ты резко поглупела за последние недели! Ты же сама видела, ему не нужна эта наука!

Я отшатнулась. Казалось, она вкладывала в слова магию, иначе почему они хлестали так больно?

— Вспомни тот разговор, девочка. Вспомни! Он сам решил сопровождать тебя. Сам вызвался. А цену сложил потом, когда ты настояла.

— Алима! — его голос пробился в видение. Тетя досадливо поморщилась, ее облик померк.

Я открыла глаза, часто моргала, пытаясь прогнать алые искры. Сообразила, что перекинулась в человека и лежу в тени под деревом.

— Кажется, тебе снился кошмар, — участливый Триен заглядывал в лицо, мягким движением убрал прядь с моего лба.

Я бросилась ему на шею и, уткнувшись лицом в грудь, плакала. Почему тетя предупреждает меня? Почему хочет, чтобы я не доверяла Триену? Это же Триен! Родной, замечательный, добрый и такой светлый Триен!

Он положил одну руку мне на голову, другой гладил по спине, повторял, что это был всего лишь сон, что все прошло, все плохое позади. Как же я хотела, чтобы это действительно было таĸ!

ГЛАВА 20

Граница Каганата приближалась с ĸаждым часом. От мыслей об этом пело сердце, я радовалась тому, что сĸоро, уже очень скоро буду слышать воĸруг родную речь, попробую привычную с детства еду, вдохну запахи специй и совсем другой воздух степи. Пусть родной город стоял на холмах в дне пути от настоящей степи, но именно она в мыслях была равна дому. Приволье, необъятный простор, пестрые ковры цветов весной, горы на горизонте. Я любила степь любой: заснеженной, напоенной дождем, стремительно разворачивающейся и будто обнимающей всадниĸа, пружинящей под лапами и даже разгоряченной, иссушенной зноем.

Триен расспрашивал о Каганате, живо интересовался всем и говорил, что видит то, о чем я говорю, стоит лишь заĸрыть глаза. Но либо предупреждения тети насторожили меня, либо он действительно переменился за пять дней пути до границы Аваина. В нем все чаще ощущалась суровость, между бровей то и дело залегала морщина, пропадала родная улыбĸа, а лицо вообще казалось ожесточенным. Таĸим он становился, если думал, что я не вижу. И быстрый возврат ĸ привычной благожелательности, стоило мне ĸак-либо выдать себя, никаĸ не мог успоĸаивать.

Я нескольĸо раз пробовала выяснить, что беспоĸоит Триена. Не переживает ли он о том, что много недель проведет в чужой стране, не тревожится ли об оставленном доме и Пупе. Заводила разговоры о его семье и том грядущем, ĸоторое он видел. Но я неизменно получала спокойные ответы, в его тоне сквозила уверенность в будущем и в том, что все сложится отлично. В такие минуты его улыбка покоряла теплом, слова — искренностью, и казалось немыслимым, что Триен, принимающий все решения вдумчиво и с открытыми глазами, мог в чем-то сомневаться.

Но на душе было неспокойно, и это не затмила даже радость от того, что на третий день пути по земле Каганата Триен пообещал скоро попытаться разрушить метку. Еще один шаг к избавлению от рабства, от прошлого, ещё одно доказательство того, что Триен желал мне лишь добра. Почему, почему к нему так плохо относилась тетя? Что она видела с другой стороны мира?

* * *

Чем ближе был Каганат, тем ясней становилось, что в этот раз нет в запасе никаких спокойных трех недель. Былые воплощения донимали ночами, не давали выспаться. Льинна и сама Санхи несколько раз появлялись даже днем. Триен видел пока очень смутные образы призраков в тенях, но отчетливо слышал голоса. В такой дали от черного камня и могилы своих предшественников Триен надеялся, призракам не хватит силы затянуть его в ритуал, как это порой делала Санхи. К тому же резерв был полон и давал шаману возможность сопротивляться чужой воле.

— Ты делаешь глупость! Опомнись, пока не поздно! — в трещинах коры дерева, к которому на время привала Триен привязал лошадей, отчетливо виделось лицо Льинны.

Шаман прошептал заклинание, написанное на повязке с рунами, но любые чары были бессильны остановить одно из сильнейших воплощений Санхи.

— Ты сошел с ума? Ты же понимаешь, что Зеленоглазый не наградит тебя никак!

— Он сказал, решение принимает не только он, — мысленно ответил Триен.

— О боги, Триен! Я никогда, никогда до сего момента не считала тебя лишенным мозгов! — завопила Льинна, хватаясь руками за голову. — Решение принимает он и только он! Единолично! Он — Смерть!

Триен промолчал. О том, что идет на все ради Алимы, а не столько ради себя, он никому признаваться не собирался.

— Небо! Я все это время пыталась что-то объяснять полудурку! — в ее крике слышалось отчаяние. — Ты просто погубишь себя, а мог бы жить. Жить, Триен! Завести детей, наставлять племянника, помочь ему справиться на первых порах с тяжелейшим даром! Ты мог бы стать счастливым! Но вместо этого ты выбираешь болт в сердце? Серьезно?

— Я уже решил. Я хочу заслужить посмертие, настоящую смерть. И для тебя тоже!

— Тронута, — зло бросила она. — Ах, спасибо, позаботился! Не получишь ты никакой смерти! Я уже объясняла, что у твоей жертвы есть цена, она не бескорыстная больше! Ничего, окажешься на моей стороне, я тебе тумаков задам! Будет поздно, но хоть душу отведу!

Она пропала, Триен тяжело вздохнул, потянулся за флягой и заметил, что Алима смотрела на него. Улыбка и напускная уверенность ничего не исправили. Девушка чувствовала, что что-то происходит, пыталась помочь, подбодрить, но правду он рассказать не мог. К сожалению, отговорки Алиму не успокаивали, а подтачивали отношения. Учитывая скорую разлуку и выбранный им путь, Триен считал, что это не так плохо. Если отношения испортить, то, когда Алима узнает, что с ним случилось, ее сердце не будет болеть.

Зелье для разрушения метки Триен сварил на одном из привалов. Травы нужно было зачаровать, а в Зелпине на это не хватило резерва. Слишком много всего навалилось, а брать силу Алимы он считал неправильным, что бы там ни нашептывала Санхи в часы его магического истощения. Триен, тяжело переносивший опустошенность резерва после общения с горожанами и очень сложного целительства, даже не возражал шаманке. Он нисколько не удивился ни хищническим советам наставницы, ни тому, как она радовалась самой возможности черпнуть чужую силу.

— У нее покладистый дар, — отметила Санхи. — Она привыкла подчиняться мужчине, это чувствуется. Вначале отцу, потом мужу. Зря ведешь в Каганат, зря. Она бы подчинилась тебе с удовольствием. А в Каганате что? Кому она нужна, вдова, ни разу не отяжелевшая за три года? Найдут еще одного мужа-старика, лишь бы с рук сбыть. А тебе б польза была.

Ее последующие поучения мерзко перекликались с советами и воспоминаниями мужской сущности, но Триен сдерживался, молчал. Знал по опыту, не дождавшись ответов, призрак скорей уйдет. Но над словами шаманки он потом задумывался не раз, пытаясь представить себе дальнейшую судьбу Алимы. Мысль, что Санхи, предрекавшая ей новый принудительный брак со стариком, была права, не давала покоя.

Граница Каганата осталась позади, до указанного Смертью места было не больше пяти дней пути. Зелье настаивалось, резерв восстановился естественным путем, а это означало возможность провести ритуал и заглянуть в будущее Алимы. Оставалось лишь дождаться, когда девушка уснет.

Молочно-белые кристаллы кварца сияли в траве, прозрачные стены барьера куполом смыкались высоко над головой. Эта земля только считалась каганатской, но жили здесь преимущественно аваинцы. Триен подозревал, что эти люди, увидев ошейник Алимы, скорей расскажут Фейольду о беглянке, чем ее соотечественники. Рисковать не хотелось, к тому же из слов девушки следовало, что и сейчас, через пять лет после окончания войны, аваинцы были настроены к каганатцам враждебно. А внезапное превращение в лису создавало дополнительную опасность вызвать на себя агрессию местных. Поэтому на ночлег и привалы устраивались не в селениях, а под открытым небом. Благо, защитный купол давал возможность отдыхать обоим одновременно.

Костер потрескивал поленьями, от реки веяло прохладой, сладковато пахли прибрежные цветы, квакали лягушки. Триен давно снял с одежды лисьи шерстинки и тихо, стараясь не разбудить Алиму, готовился к ритуалу. Свеча, камушки с рунами, попытка успокоиться, пропустить через себя магические потоки этого места, сосредоточиться.

Фитиль загорелся, ласковое пламя, похожее на лисий хвост, вильнуло призывно, будто хотело, чтобы в него заглянули. Триен сжал в кулаке мех, шепотом сказал заклинание.

— Без напева ты не справишься, — хмыкнула Санхи, появившаяся напротив.

— Спой ты, — глядя ей в глаза, велел Триен.

— О как! Отчего вдруг такая честь? — серые глаза призрака заблестели от предвкушения, но в линии тонких губ чувствовалась привычная хищность.

Триен догадывался, что Санхи не зря появилась и все равно перенаправила бы в какой-то момент ритуал так, как нужно было ей. Но объяснение озвучил другое, льстящее падкой на похвалу шаманке:

— Ты гораздо опытней меня. Сможешь больше увидеть даже в такой дали от дома и без поддержки ритуальных предметов.

— Разумеется, — на лице женщины отразилось превосходство. — Ты тоже смог бы лет через пятнадцать достичь моего уровня мастерства. А собираешься бездарно от всего отказаться. И зачем? Какой смысл спасать мэдлэгч, если она все равно никогда не будет принадлежать себе?

— Я уверен, что будет, но пламя покажет ясней, — спокойно подчеркнул Триен.

Санхи в ответ запела. Голос шаманки черпал силу Триена, звучал плавно и ровно. Чары оживляли руны на камушках, дарили им цвета и собственные звуки. Казалось, камни и воздух дрожали, пели вместе с Санхи. Пламя свечи взметнулось ввысь, пахнуло полынью, и у Триена сжалось сердце — не смерть хотел он видеть в пророческом огне.

Вглядевшись в образы, прочувствовав их, он выдохнул с облегчением — Санхи, сделавшая все по-своему, направила ритуал вначале в прошлое. События, которые она решила показать ученику, произошли шесть лет назад.

— Это Интри из рода Орла, — в трансе голос шаманки стал низким и гулким. — Мэдлэгч уже почти не связана с его родом магией, как жена с мужем, след блекнет и к концу этого месяца испарится. Траур подойдет к концу. Но пока связь можно использовать, чтобы показать тебе это.

Образ хмурого одноглазого каганатца с решительным взглядом пропал, из пламени на Триена смотрел молодой мужчина. Приятная внешность, умные глаза, легкое превосходство на лице — и этот каганатец умер не своей смертью, ощущения Триена не обманывали. Из-за усилившегося запаха полыни на сердце было пусто, словно кто-то скорбел по убитому так сильно, что готов был мстить до самой своей смерти. По коже прошел мороз, когда образ молодого каганатца сменился видением, в котором ожесточенные, жаждущие отмщения мужчина и женщина стояли у могильного камня.

— Один из братьев Интри-орла повздорил с Ираимом из рода Хараал, с проклинателем. И убил единственного потомка сразу двух родов, — каждое слово Санхи казалось ударом похоронного колокола. — Родители убитого, их ты видишь сейчас, прокляли весь род Орлов, всех живых, всех нерожденных, всех магией связанных.

Триену подумалось, что многие родители, будь у них подобные силы, поступили бы так же.

— Интри знал о проклятии, когда женился? — уточнил Триен. Он и до этих откровений был о муже Алимы невысокого мнения, но не хотел, чтобы оно упало еще ниже, чтобы неприятие стало презрением.

— Знал, — осклабилась Санхи. — Поэтому женился на мэдлэгч, надеялся, что магия ее рода убережет его. Поэтому и уехал так далеко от родной земли, надеялся, что сила заклятия ослабнет в чужой стране.

— Не ослабла, — зло выдохнул Триен.

— Нет, знамо дело. Интри-орел с самого начала был обречен. И жена, которую он взял, тоже. Теперь проклятие настигнет и ее.

— Осталось лишь до конца месяца потерпеть, она не будет больше связана с Орлами, — возразил Триен. — А когда я разрушу метку, Алима будет в безопасности. Фейольд не сможет ее отследить.

— Приятно, что ты внимательно слушал, — усмехнулась Санхи. — Что ж ты так печешься об этой мэдлэгч, а?

— Она ничего не сделала, чтобы заслужить смерть. И плен она тоже не заслужила.

— Ты все еще веришь в равновесие? В равноценный ответ? — удивилась шаманка.

— Конечно. Это вряд ли изменится, — отрезал Триен.

Санхи злорадно рассмеялась:

— Смотри!

Свеча вспыхнула вновь, в ее пламени появились новые образы. В видении Алима спрыгнула с мерина во дворе большого дома, со слезами на глазах бросилась обнимать какую-то женщину, похоже, мать. Ошейник снять удалось, это Триен увидел в следующей сцене. В которой Алиму, безропотную и подавленную, выдавали замуж опять. Но второй женой уже женатого мужчины.

Никакая пресловутая безучастность, обусловленная ритуалами, больше не имела над Триеном власти. Умом он понимал, что в Каганате у вдовы, не забеременевшей за три года брака ни разу, год прожившей в плену у бесчестных северян, было лишь две возможные судьбы. Жизнь с родителями до конца дней или такой вот брак. Брак давал хотя бы надежду на материнство, на благорасположение мужа, на подобие счастья. Ρодители хотели дочери добра и потому решили ее судьбу таким образом.

Но сердце Триена бунтовало, в душе поднимались злость и решимость. Он смотрел на потухшую, будто омертвевшую Алиму и бесился из-за невозможности что-либо изменить. Она ведь всегда была решительной, целеустремленной! В ней чувствовался стержень! Всегда!

Почему же она позволила решать за себя? Почему сломалась?

— Вот равноценный ответ мироздания той, на которой нет вины! — в голосе Санхи, постоянно высмеивавшей упрямую веру ученика в равновесие, слышалось торжество. — Вот как ее родители позаботятся о благополучии дочери. Вот как они утешат ее!

В пламени появился новый образ: старшая жена попрекала Алиму тем, что мужчина взял вторую жену не по любви, а лишь потому, что родители девушки предложили богатое приданое. Алима, отяжелевшая от нового мужа, не плакала, но слезы стояли в ее глазах. С одного взгляда было ясно, что «несчастна» стало ее вторым именем.

Триен молчал, стиснув зубы. Санхи не нуждалась в словах, и без них чувствовала гнев и отчаяние ученика, ведь в какой-то мере она была с ним одним целым. Оттого ухмылка шаманки, показавшей на примере важного для Триена человека, что вера в равновесие наивна, стала воплощением злорадства.

— Конечно, родители могли оставить ее в доме, — в голосе Санхи слышалось легкое осуждение. — Могли. Но у них на шее и так одна женщина, которую никуда не пристроить.

Триен вопросительно вскинул бровь, и шаманка милостиво пояснила:

— Невестка. Она ведь родила им внука, стала полноценной частью их рода, а муж ее погиб на войне. Вдов, обремененных детьми, замуж не берут и не отдают.

Глубокий вдох, медленный выдох — безнадежная попытка смириться с тем, что родители действительно хотели Алиме лучшей доли. Наверное, понимая это, она и сломалась.

— Какой смысл в твоих метаниях, Триен? Какой смысл в твоей жертве? Что с ней, что без нее у Алимы нет жизни. Не будет она счастлива. Ты пытаешься спасти человека, но в итоге получится лишь одушевленный и глубоко несчастный сосуд для четырех детей от нелюбимого мужа. Хотела бы она себе такую судьбу?

Санхи пропала, ритуал закончился, в дыме потухшей свечи отчетливо виделся Фейольд, ногой вгоняющий болт в грудь Триена. Тело в этом месте противно саднило, шаман досадливо потер его пальцами.

— Любопытно, что мысль об убийстве врага тебе ни разу даже не приходила в голову, — раздался рядом голос, сплетенный из нескольких.

— Я никогда не убивал и не хочу начинать, — тихо, чтобы не разбудить девушку, ответил Триен.

— Из-за посмертия? — голос и приподнятая бровь Зеленоглазого выдавали любопытство.

— И по этой причине тоже, — признался шаман. — Если смогу, я буду защищаться, это естественно. Я не пойду как баран на заклание. Я знаю, что, где и когда случится. Постараюсь себя обезопасить, чтобы выиграть Алиме время.

— Боюсь, последняя фраза нуждается в пояснении, — нахмурился Смерть.

— Есть только один способ разлучиться на время нападения, — пожал плечами Триен. — Ссора. Серьезная настолько, чтобы каждый из нас пошел потом своим путем. Чтобы она гнала коня и мчалась вперед, не разбирая дороги.

— И что станет поводом для столь судьбоносной размолвки? — Смерть выжидающе приподнял брови.

— Εще не знаю, — честно признался шаман. — Не знаю. Но понимаю, что это единственный путь. Тогда она будет далеко, Фейольд ее не выследит, ведь метку я разрушу. Обязательно разрушу.

— Мне всегда нравились решительные люди, — хмыкнул Зеленоглазый. — Но ты готов идти до конца даже после увиденного? То, что тебе показали, правда. В тех пророческих образах не видно счастья.

— Что я могу сделать, чтобы оно было в ее жизни? — прозвучало жестко, отрывисто, и Триен сжал кулаки.

Собеседнику не след знать, как тяжело шаману идти намеченным путем, как больно понимать, что девушка, ради которой Триен подставлял себя под удар, станет очередной заложницей старинных традиций Каганата.

— Ты собрался умирать через пять дней, — неопределенно повел плечом Смерть. — Ты ни на что больше не сможешь повлиять.

— Жаль.

— Мне тоже. Но я напоминаю, что ты можешь повернуть назад. Ты не должен это делать. Не должен прямо сейчас выслуживать посмертие и рисковать собой. Подумай хотя бы о Бартоломью. Ему понадобится твоя помощь. Знания, которыми ты мог бы с племянником поделиться, в свое время спасли бы другие жизни.

— Спасибо за напоминание. Я уже все решил, — твердо встретив взгляд Смерти, ответил Триен.

Слова о племяннике, которому гибель дяди могла навредить, били особенно болезненно из-за видений о безрадостном будущем Алимы. Но Зеленоглазому показывать это не стоит.

— Как знаешь…

В воздухе на несколько мгновений повисла россыпь алых искр — Смерть ушел. Триен тихонько, стараясь складывать камушки в мешок так, чтобы они не стучали друг о друга, убрал все ритуальные принадлежности. В тусклом свете защитного купола Алима казалась хрупкой и особенно прелестной. Триен с горькой усмешкой в который раз отметил, что ни один из потусторонних собеседников ни разу не назвал девушку по имени, будто подчеркивая этим, что не стоит к ней привязываться. Прямо или косвенно и воплощения, и Зеленоглазый давали понять, что мэдлэгч десятки, девушек тысячи, и глупо, исключительно глупо рисковать самым дорогим на свете ради одной из множества подобных и призрачной надежды обрести настоящее посмертие.

Триен никому из них не объяснял, как дорога ему Алима, насколько он ценил каждое мгновение в ее обществе. Как найти слова, чтобы описать чудо, которым стали отношения? Как сказать, насколько драгоценными были прикосновения?

Положив ритуальные вещи к остальным, Триен лег рядом с Алимой. Она почти сразу повернулась к нему во сне, обняла. Мысль о том, что нужно своими руками разрушить особое волшебство, которое последнее время творилось между ним и девушкой, отравляла сердце. Поправив одеяло на плече Алимы, Триен решил, что о будущей ссоре и ее обосновании подумает утром.

ΓЛАВА 21

Метка зудела, что, учитывая обстоятельства, не удивляло. Запертый в тюрьме Фейольд думал обо мне, наверняка уже отвечал на первые вопросы судьи, изучившего дело. Я не жаловалась, упомянула об этом лишь раз, когда Триен начал готовиться к ритуалу разрушения клейма. Подумала, ему нужно знать, что метка сейчас активна. Он кивнул так, будто не удивился нисколько, и даже заверил, что из-за этого будет легче работать, потому что плетения видней.

Подчеркнутая взаимосвязь показалась мне странной. Узоры каганатских магических меток становились видней только в том случае, если поставивший клеймо был неподалеку. Но в северных артефакторных чарах я не разбиралась и поверила знатоку. Триен к ритуалу подготовился основательно и явно с глубоким пониманием вопроса.

Травы, которые он заговорил и настаивал несколько дней, были особенными, потому что мы собирали их вместе в Зелпине. Ходили по городу, рассматривали украшенные, нарядные дома, обсуждали историю. Иван-чай сорвали на берегу реки, питавшей город и разделявшей его на две неравные части. Лебединый цветок напоминал о прудике рядом с залом собраний, где в далекие времена, когда Зелпин еще принадлежал Аваину, заседали годи, священники Триединой, старосты и военачальники. Теперь этот дом стал ратушей. А петрушка напоминала о родителях Триена, ведь я сорвала ее с грядки у них во дворе.

Мне казалось, зелье, хранящее в себе частичку силы того места, откуда Триен родом, обязательно поможет. С мыслью, что у Триена непременно получится разрушить клеймо с первого раза, я позволила затянуть себя в транс.

Напев убаюкивал, чудилось, я лежала в лодке, которую покачивали мягкие волны. Глаза слипались, сердце билось в такт мелодии, теплая ладонь Триена касалась моего обнаженного бедра. Οн сотню раз извинился за такую предосудительную близость и раз двести объяснил, что иначе никак нельзя.

Он так мило смущался, что я с трудом противилась соблазну поцеловать Триена. Сил бороться с желанием придавал неприятный разговор, который Триен затеял за несколько часов до ритуала. После этой беседы поцелуи казались неуместными.

Он всего лишь спросил, каким я представляю свое будущее после возвращения к родителям. Честное признание в том, что совершенно не задумывалась о дальнейшей жизни, Триена не удивило. К сожалению, он подчеркнул, что я не просто дочь своих родителей, а вдова, причем бездетная вдова.

— Это хорошо, иначе ты была бы привязана к роду Орла не только магией, но и кровью, — прозвучало не только задумчиво, но и так, будто Триена успокаивала эта мысль.

— Я бы не стала у них жить в любом случае, — хмуро ответила я.

Он тяжело вздохнул:

— Традиции бывают сильней воли одного человека. И родители из лучших побуждений могут попытаться устроить твою судьбу, — он взял меня за руку, посмотрел в глаза и жестко продолжил: — Пообещай мне, Алима, что будешь решать сама за себя. Пообещай!

— Обещаю.

Я обняла Триена, так искренне верившего в то, что я сама могу определять свою судьбу. Но на сердце стало неспокойно, ведь он был прав.

Традиция определяла мне роль жены, чьей-то второй жены, учитывая вдовство. На большее рассчитывать вряд ли приходилось. Хорошо, что не задумывалась об этом до слов Триена, ставшего теперь чем-то запретным. Даже стеснялась лишний раз сесть рядом с ним в человеческом облике, ведь беседа напомнила, что я вдова Интри, время траура по которому еще не истекло. Мне неприлично так явно показывать расположение к другому мужчине. Да что там, даже взгляды в сторону Триена и те предосудительны!

Страшно даже задумываться о том, как трудно мне будет сдержать данное ему слово. Дочь, вернувшаяся в родительский дом, уже ничего не может решать сама.

Эти мысли просочились в транс, пронизанный голосом Триена, его магией, которую из-за ошейника я не чувствовала. Оттого на душе было тяжело, горько. Глупо, но хотелось закрыть глаза, хорошенько сосредоточиться и оказаться в другом месте. В доме Триена. Вместе с ним возиться с тестом, поливать грядки, помогать делать амулеты, наслаждаться каждой минутой. Лишь бы он был рядом.

Я не готова расставаться! Не готова! Пусть он подольше учится у бабушки, пусть это длится месяцы, а то и год!

— Ты плачешь. Тебе больно? — прорвался сквозь вызванную трансом дремоту голос Триена.

— Нет. Не больно, — прошептала я и постаралась успокоиться.

Тщетные попытки. Мысли о будущем чьей-то второй жены не шли из головы, и я все отчетливей понимала, что противостоять отцу не смогу, как не смогла отказаться от брака с Интри. Кажется, Триен это понимал, потому и хотел, чтобы я дала слово. С этим обещанием, опорой, костылем будет проще бороться за себя.

Я открыла глаза, сморгнула слезы и посмотрела на Триена, погруженного в работу. Любовалась им, всем сердцем благодарила за помощь и самоотдачу, за душевное тепло, за то, как изменило меня наше знакомство. Кажется, только рядом с ним я по-настоящему поняла, что значит быть живой.

Сосредоточенный Триен хмурился, явно подошел к какой-то сложной части плетения метки. Между бровей залегла глубокая морщина, светлая полоса от повязки, которую он снял на время, выделялась ярче. Триен, мрачный и решительный, неожиданно прошептал имя матери — справа от него появилась призрачная фигура полной миловидной девушки! Она склонилась к рукам Триена, прищурилась, будто вглядывалась в плетения.

Рядом с первым призраком появился еще один. Тоже женщина, пожилая, худая и показавшаяся мне жестокой, несгибаемой, резкой. Несколько ударов сошедшего с ума сердца — рядом с Триеном появилось ещё пять призраков-мужчин. Я отметила длинные косы, всмотрелась в лица. Я знала этих призраков! Они вели меня в Пуп, зазывали в деревню! Их я видела в горячечном бреду, когда Триен лечил меня!

Но кто они? Триен знал их по именам. Девушку звали Льинна, как и его мать. Пожилую женщину — Санхи. Οбе явно помогали Триену советами, как и один из молодых мужчин!

Стало жутко и холодно, противно шевельнулись волосы на затылке. Санхи посмотрела на меня, ее губы исказила хищная усмешка. Я вздрогнула, в тот же миг осознав, что тайна Триена, которую только сейчас случайно узнала, для меня опасна. Смертельно опасна.

— Не бойся. Я почти закончил, — приглушенный трансом голос Триена показался полным угрозы, а Санхи и двое молодых мужчин не сводили с меня глаз. Они оценивали, примерялись и выглядели в те минуты чуть ли не кровожадными и точно способными на убийство.

Что все это такое? Во что я впуталась? Кому доверилась? Не об этом ли предупреждала тетя? Она со своей стороны мира наверняка видела этих призраков!

Серебристые полупрозрачные фигуры пропали.

— Все, — выдохнул Триен и отстранился. — Ты в порядке?

— Да, все хорошо. Спасибо тебе, — совладав с голосом, ответила я.

Он кивнул, потянулся за повязкой с перьями и рунами, которые я за столько времени не смогла прочесть.

— Нужно поужинать и ложиться. Завтра долгий, трудный день, — он подал мне руку, помог встать.

Я пообещала приготовить все, чтобы он отдохнул. Триен поблагодарил за заботу и, порадовавшись тому, как предусмотрительно мы принесли хворост к стоянке до ритуала, взял котелок и ушел к ручью за водой. Я развела костер, вбила в землю две рогатины, чтобы повесить котелок, расстелила одеяла, но мысли были только о Триене.

Участие на лице, ласковая улыбка, спокойный взгляд, нежелание показывать, как устал после ритуала, — все, как всегда. Но теперь это настораживало. Жесткость, решительность, поджатые губы — таким он был, когда думал, что я не вижу. Так какой же он настоящий? Чего хочет на самом деле? Почему решил отвести меня домой без всякой просьбы? Тетя правильно подчеркнула это. Он предложил сам, а цену я вынудила назвать. Но зачем ему в Каганат? Зачем ему к моим родным?

* * *

Ритуал забрал больше резерва, чем Триен рассчитывал. Не зря мама всегда говорила, что работа подскажет, как ее нужно делать. Метка в ритуале показала себя совсем не так, как предполагалось изначально, и вероятность того, что кость сломается вместе с ней, была огромной. Пришлось обращаться за помощью к прошлым воплощениям, делиться с ними силой, руками Льинны и других удерживать охрупчившиеся нестабильные плетения. Οн старался не причинять Алиме боли, но дополнительные ограждающие девушку заклятия ослабляли его самого, истощали.

От расхода волшебства мутило, болела голова, и Триен с радостью ухватился за возможность хоть немного побыть наедине с собой и не показать Алиме, как трудно ему пришлось. Зачерпнув ледяной воды, плеснул себе в лицо, потер затекшую за несколько часов шею.

— Ты дотянул до последнего дня, — в голосе, свитом из нескольких, не слышалось осуждения.

— Я мог бы ответить полуправдой. Сказать, что забочусь о ней, что не хотел оставлять со всеми внезапными превращениями без присмотра. Но не буду, — вздохнул Триен, снова намочил руки и провел ими по лицу. — Мне трудно с ней расстаться. Вот правда. И мне страшно. Боюсь отступиться в последний момент. И я даже не представляю, как с ней ссориться.

— Οбычно люди задаются вопросом «как перестать ссориться?», — хмыкнул Зеленоглазый. — Думай, Триен. Около девяти утра завтра вы минуете мост. Когда он станет виден, обрати внимание на звериную тропу справа. Она ведет к реке. Это твой последний шанс вернуться и предоставить мэдлэгч ее судьбе. Если ты решишь идти до конца, к мосту ты должен подойти уже один.

— Возможно, это глупый вопрос… Но что будет, если я поссорюсь с Алимой, она уедет, а я, вместо того, чтобы подойти к мосту, сверну на ту тропу? В предопределенный час Фейольд не встретит никого.

— Ищешь путь к спасению? Это хорошо, а то я уж подумал, ты совсем не дорожишь жизнью, — спокойно, будто речь шла не о судьбах вовсе, ответил Смерть. — Ты разрушил метку, это так. Будь она обычной, можно было бы сделать так, как ты предлагаешь. Но Фейольд наложил клеймо на кость, он превратил мэдлэгч в артефакт. А они…

— Некоторое время сохраняют свои свойства, если сделаны из кости или рога, — закончил за него Триен. — Теперь понятно. Он сможет ее отследить и нагнать, если его не отвлечь от погони.

— Совершенно верно. Арбалетные болты и заклятия летают быстро и далеко. Маг убьет мэдлэгч, но на каганатской земле смерть будет почти мгновенной. Она даже не поймет, что случилось. Не такой и плохой конец, если задуматься и вспомнить видения о ее будущем, — Смерть не сводил с Триена пытливого взгляда.

— Я уверен, что она сможет отстоять себя. Она сильная, — прозвучало жестко и веско, но скепсиса в улыбке знакомца не стало от этого меньше.

— Спасибо за объяснения и за напоминание тоже, — шаман посмотрел в изумрудные глаза собеседника. — Думаю, следующий раз мы встретимся на твоей стороне.

Смерть медленно кивнул, словно поклонился, и исчез.

— Метка еще щекочется, — осторожно, будто боясь задеть, сказала Алима.

Триен взял протянутый ему кусок хлеба с копченым мясом, поблагодарил. Как вовремя он поговорил с Заплечным именно об этом. Вопрос не застал врасплох.

— Это потому, что она была наложена на кость. Кость и рог славятся тем, что несколько часов сохраняют свойства артефактов. А твоя кость еще и живая, так что, думаю, ты будешь чувствовать метку ещё весь завтрашний день. Это пройдет.

— Хорошо бы, потому что она по-прежнему активная. Будто Фейольд где-то рядом, — вздохнула Алима и поменяла тему. — Кажется, мы завтра подойдем к мосту. К нему же подходит та дорога, что ведет через ущелье. А за мостом, на той стороне реки, уже начинается исконно каганатская земля. Там мэдлэгч уважают, никто не откажется помочь. Можно будет заходить в города, останавливаться на постоялых дворах.

— Кто-то соскучился по кровати? — усмехнулся Триен, поправив ветку в огне.

— Есть немного, — Алима улыбнулась.

Он встретился взглядом с кареглазой девушкой и понял, что ссориться будет завтра, а сегодня подарит себе последний спокойный вечер с Алимой. Все равно долго общаться Триен был не в состоянии. Из-за расхода резерва и необходимости искать помощи у былых воплощений ломило кости и раскалывалась голова, клонило в сон, даже есть не хотелось. Он старался этого не показывать, но Алима не первый раз удивила его чуткостью. Как странно, что лишенная магии девушка так безошибочно угадывала его состояние и сама предлагала отдохнуть.

* * *

Вести себя, как обычно, было сложно. То и дело вспоминался взгляд той женщины, Санхи. Люди с добрыми намерениями и хорошим сердцем так смотреть не могут! А она подсказывала Триену, пользовалась его доверием, он обращался к ней за помощью. Я считала ее кем-то вроде своей бабушки Цэрэн. Не глава рода, но решающее слово за ней, ей не перечили. Если Санхи что-то велит Триену, может ли он ослушаться?

Чем дольше я размышляла над тем, что видела и чувствовала, тем больше укреплялась в мысли, что нет, не может. От этого сердце билось с перебоями, дрожали руки, зябли плечи, хоть я и сидела рядом с костром. Даже обрадовалась, когда Триен лег спать, — не нужно следить за выражением лица и бояться насторожить или настроить Триена против себя. Εсть время подумать в тишине и одиночестве.

Ощущение, что я впуталась во что-то очень жуткое, а опасность исходит от Триена, с каждым ударом сердца становилось сильней. Все попытки успокоиться, мыслить здраво, честно оценивать Триена, от которого я до сего момента не видела ничего, кроме добра и душевного тепла, проваливались. Все усилия не давать воли страху разбивались о хищный взгляд жестокой Санхи. Ее образ вновь и вновь вставал перед глазами, подсвеченный красными сполохами. К нему добавились лица шаманов-мужчин, смотревших на меня с той же алчностью, теперь в их глазах было и предвкушение.

«Они — не Триен», — повторяла я снова и снова. — «Он не может хотеть мне зла. Я просто накручиваю себя!»

Эти фразы стали заклинанием, почти действенным, почти успокоившим меня к тому времени, когда каша, которую я готовила на завтрак, наконец, разварилась. Я добавила ветку в огонь, ввысь полетели алые искры.

— Ты все ещё ему доверяешь?

Я подняла глаза, встретилась взглядом с тетей, сидящей на другой стороне костра.

— Да. Целиком и полностью, — храбрясь, соврала я.

Она усмехнулась.

— Сама знаешь, что обманываешь и меня, и себя. Мне-то что? Я уже на другой стороне, мне никто навредить не может. Обманывая себя и доверяя шаману, ты лишь приближаешь момент, когда тоже окажешься на этой стороне мира. Только и всего.

— Это Триен! Он не причинит мне зла! — отчаянно возразила я.

— Это шаман, который очень заинтересован в мэдлэгч. В тебе, — жестко отрезала тетя. — Почему он сам решил провожать тебя? Что ему от тебя нужно? От тебя и от нашей семьи? Что?

— Учеба, — пролепетала я единственный ответ, который знала. В глазах щипало, горло перехватило. Я знала, что вру сама себе, а это опасно.

— Ты до сих пор не выяснила правду? Так и не спросила его? — тетя была поражена моей глупостью, потрясающей беспечностью.

Я лишь коротко покачала головой, смахнула слезу со щеки.

— Я предпочитаю думать, что ты на самом деле умней, чем сейчас кажешься, — глядя на меня, как на главное разочарование своего посмертия, продолжала тетя. — Мне нравится считать, что ты использовала шамана, чтобы добраться под защитой до исконной земли Каганата. До тех мест, где тебе уже будет не нужна его помощь. Я с удовольствием предполагаю, что ты и не собиралась заканчивать дорогу с ним. Что ты намеревалась его бросить, едва завидишь мост. Мне трудно представить, что ты всерьез собиралась провести в Каганат шпиона, выведывающего тайны мэдлэгч.

Я закрывала рот ладонью, чтобы не всхлипывать. По щекам катились слезы. Все, о чем говорила тетя, было неприменимо к Триену, к нам. Но и оценивающий взгляд примеряющейся ко мне Санхи я из памяти выбросить не могла.

— О чем ты подумала, когда осознала, что попала в силок шамана? О чем? — допытывалась тетя.

— Ο зельях из органов мэдлэгч, — просипела я. — Об опасности.

— Именно. Первое впечатление — восприятие чутья. Его нельзя обмануть! Рассудок потом пытается это сделать, ему хочется верить, что все хорошо. Но чутье сразу тебе сказало, что ты в большой опасности рядом с шаманом.

Она помолчала, окинула меня долгим, полным сочувствия взглядом:

— Я желаю тебе прозреть, — сказала тетя и пропала.

Я беззвучно плакала, обхватив себя руками. Долго пыталась успокоиться, хотела подойти к ручью умыться, но в который раз с горечью убедилась, что без разрешения Триена за границы защитного круга не выйти. Незримая стена между молочно-белыми кристаллами теперь, после разговора с тетей, казалась тюрьмой, клеткой. Стало совсем тошно.

Ближе к рассвету я каким-то чудом уснула, сидя у костра. Так и не смогла заставить себя лечь рядом с Триеном.

ГЛАВА 22

Триен проснулся, когда солнце показалось над горизонтом, выглядел посвежевшим, улыбался. Я засуетилась, пытаясь скрыть неуверенность в нем, хотела набрать воды и приготовить чай, но Триен позвал меня, мягким движением обнял за плечи одной рукой и предложил полюбоваться восходом.

Я стояла рядом, дышала присущим ему ароматом лекарственных трав, прижималась головой к плечу и молчала, глядя на солнце. Ни его красота, ни туман в долине, ни далекие горы не радовали меня. Триен этого не знал. Не знал он и того, как ранил нежным доверительным жестом, когда коснулся щекой моей головы и надолго замер в этой позе.

О каком доверии могла идти речь, если я до сих пор не знала истинных целей своего спутника? Я даже не догадывалась, что на самом деле движет им!

Солнце встало, смотреть на него стало больно. И, объяснив свои слезы этим, я поспешила к ручью, порадовавшись тому, что защита снята. Умывшись холодной водой, немного привела себя в чувство. Красные блики в ручье напомнили о Санхи и придали мне сил задать все же важный вопрос, на который за несколько недель знакомства так и не получила ответ.

Вернувшись на стоянку, застала Триена за необычным в это время занятием. Он разбирал седельные сумки.

— Мы уже давно в пути, часть запасов съели. Нужно иначе распределить вес, — пояснил он, встретив мой удивленный взгляд.

Я не спорила. Мне было чем заняться и без этого. Он закончил довольно быстро. Я старалась в его сторону не смотреть, готовила чай, разливала воду по флягам. И все равно не могла отделаться от ощущения, что оказавшиеся на мерине сумки тяжелей тех, которые Триен оставил себе. С другой стороны, я ведь легче его. Ρазумное решение одинаково нагружать животных.

Ели молча, пока ложки не начали скрести по дну котелка.

— Мне нужно спросить у тебя кое-что, — прозвучало гораздо решительней, чем я себя ощущала.

— Что? — Триен отставил кружку на землю, посмотрел на меня.

— Почему ты сопровождаешь меня? — спросила я, чувствуя, что опять услышу неправдивый ответ. Не обманулась.

— Я собираюсь учиться у твоей бабушки целительству. Забыла? — он удивленно вскинул бровь.

— Не забыла. Как не забыла и то, что это цена, которую я вынудила тебя назвать. Но это не твоя начальная цель. Ты помогал мне до того, сам вызвался отвезти меня в Каганат. Без просьбы. Ты явно что-то иное хочешь получить в качестве платы, но пока так и не сказал, что.

— А я думал, ты поверила, что я отнесся к тебе по-доброму, — он досадливо покачал головой, нахмурился, сложил руки на груди. — Ты хорошо разыгрывала доверие.

То, что он уходил от ответа, меня пугало и раздражало. Поэтому заговорила резче, чем следовало:

— С моей актерской игрой разберемся позже. Ты увиливаешь. Просто скажи, с какой целью ты мне помогал. Почему решил ехать в Каганат? Почему?

— Я уже отвечал на этот вопрос, — сердито бросил он. — Раз мой ответ тебе не нравится, предложи свой. Ты наверняка что-то придумала!

— Я не хочу ничего придумывать. Скажи, честно скажи сам, почему шаман помогает мэдлэгч!

Он молчал. Εго поза, взгляд, все, совершенно все бесило меня просто ужасно.

— Почему шаман помогает мэдлэгч? — крикнула я.

— А зачем шаманам мэдлэгч? — с издевкой спросил он. — Ты до сих пор не догадалась?

— Я думала, эти шаманские зелья — сказки!

— О, ты знаешь о зельях? — осклабился он. Никогда до сего момента не думала, что увижу такое пренебрежительно-злорадное выражение на его лице. Отпрянула, сжала руку в кулак. — Об амулетах из костей и зубов тоже знаешь? А о том, что зачарованный глаз мэдлэгч может спасти жизнь даже умирающему шаману, слышала?

— Зачем ты меня пугаешь? — я отодвинулась от этого чужого и жесткого человека.

— Ты хотела ответов. Вот тебе, пожалуйста, — хмыкнул шаман. — А почему ты о зельях только сейчас заговорила, догадываешься?

Я отрицательно тряхнула головой.

— Каганат рядом, — припечатал он. — Я больше не могу изменять твои эмоции.

Я вскочила, отступила на несколько шагов. Он так и остался сидеть, только буравил меня взглядом. Жестким, решительным, кровожадным. Даже более страшным, чем у Санхи.

Во рту пересохло, ладони мерзко вспотели, я сильней сжала ложку, которую все ещё держала в руке. Пусть не нож, но хоть какое-то оружие! Сердце заходилось стуком, и слова незнакомца, которым за считанные минуты стал Триен, я разбирала с трудом.

— В тебе нет магии. Она заблокирована. Из тебя не получится сделать зелья. Но ты убедишь своих родных доверять мне, и моя помощь тебе окупится многократно. У меня будет не одна, а по меньшей мере пятеро мэдлэгч для компонентов. Причем один из них ребенок. Их органы самые ценные. Но ты это и так знаешь.

— Εсли твой план такой изначально, зачем ты мне это рассказываешь? — отступая к лошадям, я неотрывно следила за вставшим с бревна Триеном. — Я ведь предупрежу их!

— Как? — мерзко усмехнулся он. — На тебе ошейник, формулами которого я делиться не собираюсь. Без формул его не снять. Превращение в лису лишает тебя голоса. Ключ-фразу знаю только я. Писать ты не сможешь. Я отрублю тебе руки и скажу, что нашел такой. Учитывая смерть Интри и ошейник, мне поверят.

Я швырнула в него ложку. Он увернулся. Но мига мне хватило, чтобы вскочить на коня. Шаман заклятием вышиб меня из седла. Я упала, быстро встала. Пользуясь тем, что его конь встал на дыбы и прикрывал меня, кинулась к своему мерину. Тот волновался, но слушался.

Всполох — заклятие просвистело в локте от морды мерина! Угодило в сук, к которому привязали поводья. Я рванула повод, доломала сук, выдергивая кусок коры. Ударила мерина по бокам, направила к мосту.

Скорей, быстрей! Подальше отсюда, от этого чудовища в человеческом облике! От заклятий, взрывающих землю за мной!

* * *

Триен тяжело опустился на бревно у остывающего костра, устало потер ладонями лицо. Он не любил влиять на эмоции других, но знал, как это делать, и без зазрения совести воспользовался умениями, чтобы настроить Алиму против себя. Ближе к полудню чары рассеются, девушка постепенно поймет, что он лгал, и, возможно, захочет вернуться. Но к тому времени животному понадобится отдых, Алима вообще будет далеко. А чем дальше от Триена, тем ближе к дому, тем больше сомнений в том, что возвращаться следует. Учитывая все ужасы, которые он наговорил, у Алимы вообще не должно возникнуть желания вновь видеть его.

Залив костер остатками чая, Триен подобрал брошенную девушкой ложку, помыл котелки, приторочил их к седлу, как и всегда. Коня шаман давно успокоил чарами, но тот все равно поглядывал на хозяина с осуждением, недовольно фыркал, тряс головой.

— Она простит меня. Я в это верю, — погладив его по шее, вздохнул Триен. — С тобой тоже все будет хорошо. Каганатцы прекрасно обращаются с лошадьми. И здесь привольней, чем дома. Ты привыкнешь. Тебе тут понравится.

Конь убежденным не выглядел.

Через какой-то час пути вдалеке показался мост. Тогда же Триен увидел спасительную тропу, но с дороги не свернул. Скалы по правую руку постепенно теряли в высоте, слева открывался прекрасный вид на долину. Поля, небольшие деревеньки, настоящих городов немного, по пальцам пересчитать. Восточней все было иначе. Там пролегал широкий торговый тракт, по нему шла большая часть караванов. Ущельем, отделенным от Триена скалами, и той дорогой, которую посоветовал Зеленоглазый, пользовались редко. В основном для доставки срочных сообщений и небольших грузов. Οбвалы случались часто, поэтому ложной картине в ритуале Алима поверила и согласилась не идти коротким путем.

Триен очень надеялся на то, что умная девушка сможет сопоставить все куски мозаики и понять со временем, что он ни в коем случае не хотел ей вреда. Даже то, что он вышиб ее из седла, прошло бесследно, ведь Триен окутал Алиму защитным коконом. Она даже не ударилась. Он надеялся на прощение, на то, что не останется в ее памяти жестоким убийцей, способным ради своих целей отрезать ей руки. Не могла же она всерьез в это долго верить!

Слева в неглубоком ущелье текла река, через которую мост и перебросили. Он был все ближе. Солнце припекало, и Триен пожалел, что забыл привязать одну шляпу к седлу мерина. А ведь казалось, обо всем подумал…

Мост. Широкий, деревянный, добротный. Домик смотрителей прижался на берегу к скалам так, чтобы камни закрывали от непогоды. Рядом на веревках вялилась рыба, за забором ходили куры. Слишком спокойное место для засады, но Триен все равно набросил защиту и на коня, и на себя.

Плату за проезд смотритель, крупный каганатец, судя по виду привыкший орудовать не мечом, а молотком и рубанком, потребовал небольшую, вопросов задавать не стал, хотя и окинул северянина долгим взглядом. Триен расплатился, похвалив себя за предусмотрительность. Он давно еще настоял на том, чтобы у Алимы в кармане были деньги. Воспользовавшись ими, девушка с некоторой вероятностью не сразу поймет, что оба кошелька, все припасы и даже тетрадь с детальным описанием формул ошейника и путей решения лежат в сумках мерина.

Смотритель велел спешиться, шаман не спорил. Проходя по мосту, отметил веревки, к которым наверняка крепились ловушки для рыбы. Естественное использование того, что под рукой. Житейское, простое. Триен поймал себя на мысли, что последние недели, после того, как принял решение, вообще стал многое подмечать. Он и раньше был наблюдательным, теперь же вбирал образы, звуки, запахи. Будто пытался прожить оставшиеся дни и часы полнокровно, осознавая каждое мгновение.

Вспомнился сегодняшний восход, Алима, прислонившаяся к плечу, тонкий аромат череды, которой она мыла волосы, тепло объятий. Последних объятий. О ссоре и всех тех кошмарах, которые он наговорил лишь потому, что Алима боялась услышать именно их, Триен старался не думать.

Мост закончился, второй смотритель потрошил рыбу и даже не отвлекся от своего занятия, когда Триен прошел мимо. Дорога раздваивалась, но шаман, не колеблясь, выбрал путь на юго-восток. Туда, где тропу ограждали нагромождения светлых камней. Алима торопилась домой и не стала бы делать крюк.

В душе поднялась запоздалая злость на Фейольда. Пришли непрошенные мечты о том, как чудесно все могло бы сложиться, не будь этого человека. И даже мысль о возможном посмертии для былых воплощений Санхи и для себя уже не утешала. Триен надеялся, что ему удастся обезвредить мага. Ранить или связать. Тогда можно будет вернуть его в тюрьму, а потом приехать к Алиме. Название города и приблизительный путь туда Триен знал.

А раз так, то не все потеряно. Есть шанс поговорить с Алимой, объяснить, зачем пугал ее, зачем врал. Сказать, как она изменила его жизнь, сделала ее яркой и чудесной. Признаться, что никогда и ни к кому не испытывал таких чувств…

Болт целил в грудь шаману, но Триен заклятием отбросил его в сторону. Щит прикрыл от чар Фейольда и треснул. Напуганный конь рванул вперед, Триен только успел выпустить повод. Ничего. Если получится выжить, конь вернется. Если нет — о нем позаботятся.

Новый болт — шаман отправил его обратно. Крик боли, ругательства из-за камня. Молния пробила щит и застряла в нем в пяди от лица Триена.

Разрушить щит, укрыться за камнем, сделать новый заслон, толще, надежней прежнего, и слушать, не взведут ли арбалет.

Щелчка не было, но Триен слышал быстрые шаги, заметил движение, увидел Фейольда. Еще один удар магией был таким сильным, что Триен еле удержался на ногах. Заслон обуглился, осыпался. Новый Триен поставить не успел — белый всполох, правое плечо пронзила дикая боль, в глазах потемнело. Триен привалился к камню.

Фейольд подходил к нему осторожно, смог защититься от атаки, но третий заслон шамана ему уже нечем было пробивать. На то мощное заклинание ушел чуть ли не весь резерв северянина.

— Вот мы и встретились, господин Триен, — на губах осунувшегося, потрепанного мага играла презрительная ухмылка. — Скажите мне, где тварь, и я отблагодарю вас. Убью быстро.

— Удивлен тем, что вижу вас, господин Фейольд, — глядя в глаза своему возможному убийце, спокойно ответил шаман. — Я был о стражниках Наскоса лучшего мнения. Они прежде очень болезненно воспринимали смерти своих и не отпускали преступников. Как же вам удалось выбраться?

Подняв с земли камешек, Фейольд бросил его в заслон. Если таких ударов будет много, щит рухнет, а новый Триену создавать нечем. Много сил ушло на то что, чтобы вызвать у Алимы животный ужас и отвращение к себе, чтобы атаковать ее, одновременно прикрывая щитами, и так избежать случайных ранений.

— Вы недостаточно хорошего мнения о Вольных орлах, — наставительно и с чувством собственного превосходства заявил маг. — У нас всюду свои люди. И гонец командора из Кипиньяра — один из них. Немного хитрости, подкупа и одно убийство — рецепт свободы.

— Вы, разумеется, надеялись именно на такой исход, — Триен проводил взглядом еще один отскочивший от щита камень.

— Я знал, что так будет, — жестко подчеркнул Фейольд. — А на что рассчитываете вы, заговаривая мне зубы, я не понимаю.

В барьер полетело сразу несколько камней помельче.

— Единственное, на что я не рассчитываю, так это на ваши здравый смысл и совесть, а все остальное вполне может произойти.

— Не смей меня совестить! Ты покрываешь убийцу! — рыкнул маг.

— Слышать такое от вас, бахвалящегося чужими смертями…

Плечо болело сильно, истощенный резерв саднил щемящей пустотой. Это раздражало, злило, и Триен дразнил противника. Выхода он не видел, использовать магию не мог, левой рукой орудовать кинжалом умел плохо, а потому был согласен с Фейольдом только в одном: лучше закончить все быстро. А там будь, что будет. Главное, что Алима в безопасности.

* * *

Сердце колотилось, мне было страшно, как никогда в жизни! Я понукала мерина, мчалась к спасительному мосту! Там свои люди, свои, они укроют, помогут, защитят меня от чудовища!

По щекам текли слезы, ветер бил в лицо и сушил их. Боже! Как я могла так ошибаться в Триене? Доверяла, искренне считала, что мне повезло встретить хорошего человека… Спасибо, что уберег меня и мою семью от смерти! А сердце я как-нибудь потом соберу по осколку.

Мерин устал, пошел медленней, я не подгоняла, ведь за мной никто не гнался. На дороге больше никого не было, и я плакала навзрыд, долго не могла успокоиться. Вспоминались объятия, ласковые слова, нежные прикосновения, трогательная забота и чудесное, совершенно волшебное душевное тепло. Все это оказалось ложью, наведенными чувствами! Как жестоко было обманывать меня так! Бесчеловечно!

Постепенно страх уходил, зато крепла жуткая злость на шамана. Да я Φейольда ненавидела меньше! Не так яро! Не будь ошейника, я бы вернулась, лишь бы испепелить этого богомерзкого лжеца!

Мелькнула мысль рассказать смотрителю моста о шамане, но, потеряв меня, тот вряд ли сунется дальше в Каганат. Его план пошел прахом, поймать меня он не сможет, я этой гонкой выиграла себе пару часов. Он не дурак, кто угодно, но не дурак. Он понимает, что проиграл.

Копыта мерина стучали по доскам широкого моста, второй смотритель проверял ловушки, свисающие с перил. Достал из одной рыбину, сунул в ведро, а ловушку, простую клетку без изысков и приманки, опустил в реку. Наблюдая за ним, почувствовала себя такой же глупой рыбой, которая попалась в бесхитростную ловушку. Какое счастье, что я не ушиблась, когда шаман скинул меня со своего коня! Я не смогла бы убежать, если бы сломала себе что-нибудь, а при ударе такой силы это было вполне возможно.

Мост закончился, я снова забралась в седло, направила мерина к дому. Проезжая мимо нагромождения больших валунов по обеим сторонам дороги, не могла избавиться от ощущения засады. Сердце билось тревожно, взмокли ладони, и я обрадовалась, когда снова выехала на открытое пространство. Оглянувшись, убедилась в том, что из-за валунов не видны ни мост, ни противоположный берег, где сливались выход из ущелья и подходящая к нему по берегу дорога. Значит, шаман, если вдруг решит ехать за мной, не увидит, куда я свернула на развилке.

Вдохнула воздух исконно каганатских земель, закусила губу, чтобы не плакать по тому волшебству, которое оказалось мороком и ложью. Угораздило же меня влюбиться в шамана!

Перед внутренним взором возник образ Триена, вспомнились его улыбка, доброта. В Зелпине он ведь был таким же, когда думал, что я не вижу, не наблюдаю за его общением с просителями. Ладно бы он наводил морок только для меня, но нет же! Триен, будто солнце, сиял для всех!

Как он мог превратиться в чудовище? За несколько минут стать не просто неприятным, а отвратительным, мерзким и до жути пугающим нелюдем? Это невероятное перевоплощение! Так не бывает!

Солнце припекало, хоть до полудня было еще очень далеко. Шляпа осталась на привале, а упасть где-нибудь на дороге от солнечного удара на радость шаману мне хотелось меньше всего. Я спешилась, завела мерина в тень деревьев, привязала к ветке. Себе места не находила и сновала туда-сюда, вытаптывая дорожку в высокой траве.

Отрицать дальше было глупо. Я влюбилась в Триена. Первый раз в жизни влюбилась. Чутье все время подсказывало, что и я ему дорога. Пусть он не говорил ничего о чувствах, но то, как он смотрел на меня, как искал общества, как обнимал… У всего этого не было другого объяснения! Не было!

Но сегодня утром я его резко, за мгновение возненавидела. Будто какой-то голос поселился во мне и науськивал на Триена. Еще и навязчивые видения, образы Санхи и других призраков. Поразительно яркий, необъяснимый страх, с которым никак не удавалось совладать. Потом ночной разговор с тетей, ее подозрения. Она словно натравливала меня на Триена. Зачем?

Стало интересно, какую конечную цель назвал бы Триен, если бы я сама не упомянула зелья. А я сказала о них только из-за разговора с тетей.

Пять шагов в одну сторону, пять обратно.

Если близость Каганата так влияет на чары, создающие эмоции, понятно, почему казалось, что Триен изменился за последние дни. Морок слабел, стали очевидней и жесткость, и напряженность, и даже суровая решимость. Но странно, что морок рухнул махом, а шаман ничего не сделал, чтобы его удержать.

Пять шагов к мерину, он волновался, наблюдая за моими хождениями. Я погладила его по морде, снова отошла.

Ясно, что Симорт назвал планы по убийству моей семьи «дурным», то есть плохим делом. Понятно, почему шаман сомневался в том, что ему удастся задуманное. Убить пятерых мэдлэгч в сердце Каганата и уйти живым? Это же бред! Как, почему я в это поверила?

Сердце билось, как бешеное, руки дрожали, и я, сцепив пальцы, держала их у лица. Меня все время швыряло от ненависти к шаману к попыткам оправдать его и найти разумное объяснение происходящему.

Тетя говорила, нужно вспомнить первую встречу, первое впечатление. Да, я испугалась вначале, испугалась шамана. Но стоило посмотреть ему в глаза и увидеть за пугалом для непослушных мэдлэгч Триена, как пришло осознание, что передо мной не злой человек, а сострадательный. Вот первое впечатление. Вот оно!

Чутью нужно верить! Оно не обманывает никогда. А сейчас оно говорило, что если Триен и врал мне когда-нибудь, то сегодня утром! Но зачем? Зачем ему понадобилось пугать меня? А эта внезапно возникшая ненависть — наверняка его чары! Он хотел, чтобы я уехала одна. Он прогонял меня! Почему?

А зачем выбил из седла? Будь он убийцей-потрошителем, он бы связал меня чарами и не дал убежать. Триен же попал в меня! Странно, что ни удар магией, ни удар о землю я вообще как-то не почувствовала. Ни тогда, ни сейчас. Ни боли, ни царапины, ничего! Триен что, защитил меня от себя же? Но если хотел, чтобы я уехала, почему не дал это сделать?

Вспомнила, что он занимался сумками. Бросилась к мерину, дрожащими руками ковыряла ремешок. Неужели все дело в том, что я просто села не на ту лошадь? Застежка поддалась, клапан открылся.

В сумке была тетрадь. Та самая, в которой подробно расписаны формулы ошейника и все расчеты. Рядом деньги.

Боже, зачем Триен это сделал?

Я отступила от мерина, глубоко дыша, попыталась успокоить мысли и хотя бы унять дрожь. Как и желала мне тетя, я прозрела, но картина складывалась совершенно непонятная.

Триен, которого я люблю и которому определенно дорога, прогнал меня. Все приготовил для моего побега, воздействовал на эмоции, чтобы совершенно точно отвратить меня от себя и напугать, а потом ещё и напал.

Зачем?

Послышалось хлопанье крыльев, и на ветку напротив меня села призрачная сова. В такой близости от духа стало не по себе, но я твердо встретила взгляд птицы. Οна медленно обернулась через левое плечо. Словно в трансе я повторила ее движение и увидела, как по дороге мчится конь Триена. Без седока!

Ошалевшее от нахлынувшего ужаса сердце чуть не выскочило из груди, я бросилась на дорогу останавливать животное. Конь, увидев знакомого человека, встал, тяжело всхрапывая, бил землю копытом. Я взялась за узду и будто наяву услышала голос Триена: «Пожалуйста, позаботьтесь обо мне. Мой хозяин погиб».

О нет, только не это! Объясняя коню, что он должен отвезти меня к хозяину, забралась в седло и тут же позорно шлепнулась на землю! Из-за треклятого ошейника сменилась ипостась!

Ждать обратного превращения бессмысленно. Триену нужна помощь и срочно! Я побежала к мосту, принюхиваясь к запахам, которые с той стороны нес ветер. Чем ближе я была к валунам, тем ясней ощущался запах крови.

Боже! Убереги Триена, умоляю!

Я мчалась, не чуя ног, прислушивалась к тому, что было впереди. Валуны, так насторожившие меня пару часов назад, были все ближе. Светлые камни на ярком солнце казались белыми. Справа среди камней поблескивал металл. Там же стонал какой-то мужчина, хвала Ему, не Триен. На той же стороне, между валунами и деревьями, ждали лошади.

— Еще раз. Где тварь? — донесся до меня усиленный эхом голос.

Я застыла на месте, сердце обмерло, оборвалось. Этот голос я бы узнала из тысяч.

Фейольд.

— Где?

Я подкралась ближе, увидела, как маг, стоящий на колене, резко наклонился. Триен закричал от боли. Я бросилась вперед. Фейольд выпрямился, сжимая в руке окровавленный кинжал. Я подпрыгнула, вцепилась зубами ему в руку. Οн вопил, вскочил, хотел меня стряхнуть или схватить за ошейник.

Я отскакивала, цеплялась снова, пыталась укусить за ноги. Защищала раненого Триена. Он даже не мог встать. Маг ругался, пробовал меня пнуть, но теперь я не на привязи! Теперь, когда мне есть за кого бороться, со мной не так просто справиться!

Я не дам убить Триена!

— Пристрели ее! — закричал Фейольд. — Пристрели!

Я услышала щелчок арбалета, повернулась, чтобы знать, откуда пойдет болт. Мига хватило Фейольду — он поймал меня за ошейник. Металл впился в горло, дышать стало нечем. Я вырывалась, царапалась, раскроила холеную рожу мага когтями. Он выругался, тряхнул меня и, вскрикнув, выпустил. Я упала, проворно отскочила за камень, а когда выглянула на дорогу, увидела Фейольда. Триен выдернул из бедра мага кинжал. Фейольд упал на колени, беспомощно ловил ртом воздух, в груди у него торчал арбалетный болт.

Несколько коротких хриплых вздохов — кончено. Фейольд упал вперед, вгоняя болт глубже в грудь.

— Алима! — шепотом позвал Триен. — Стрелок ещё опасен.

Я кивнула и осторожно, так, чтобы меня не было видно, пробралась ко второму разбойнику. Готовилась к новой драке, но обошлось. Стрелок был ранен, болт прошил ему плечо и, судя по тому, как сильно пропиталась кровью одежда, повредил крупный сосуд. Удивительно, что разбойник ещё мог стрелять. Не удивительно, что он теперь был без сознания.

Мрачно подумав, что он вообще вряд ли придет в себя, забрала колчан с болтами. Ипостась сменилась на человеческую, я чудом удержалась на гладких камнях, но превращение было очень кстати. Я унесла и арбалет, и кинжал. На всякий случай.

Триен лежал в той же позе, опираясь на правый локоть. Выглядел ужасно, но улыбнулся мне.

— Прости, ради богов. Говори, тварь, — прошептал он.

— Ты не за ключ-фразу должен просить прощения, — подчеркнула я, отбросив оружие и подходя ближе. — А за то, что прогнал меня. Куда он тебя ранил?

— Какой из ударов ты имеешь в виду? — уточнил Триен так легко, будто не испытывал боли.

Я встала рядом с ним на колени и с нарастающим ужасом поняла, что его одежда в пяти местах пропитывалась кровью. И большое пятно расползалось на животе.

— Ему хватило сил на заклятие оцепенения. Я не мог защищаться. Прости.

— Но переборол чары, чтобы защитить меня, — просипела я, сморгнув слезы. — Ложись, я помогу. Посмотрим, что можно сделать.

Если бы я не поддержала, он упал бы на землю. Бледнел на глазах, но я верила, что все обойдется. Верила. До того момента, как расстегнула его рубашку. Печень… Эта магическая сволочь ударила Триена в печень!

— Алима, — Триен еле шевелил губами. — Помни свое обещание. Ты обещала решать за себя сама. Сдержи слово.

— Не вздумай умирать! — я вцепилась ему в плечо. — Не вздумай!

— Прости.

Время между ударами колотящегося сердца растянулось на века. Я смотрела в глаза Триена и видела, как в них меркнет свет. Боже! Нет, этого не может быть! Не может! Я не допущу!

* * *

— Поздравляю, ты справился, — раздался слева свитый из многих голос.

Триен повернулся к Смерти.

— Она в безопасности. Это самое главное. Надеюсь, Алима сможет сдержать данное мне слово.

— Это будет трудно сделать, — глядя на девушку, зажимающую обеими руками рану на животе Триена, сказал Смерть. — Придется пойти против традиций народа, против воли семьи, сопротивляться каждый день фразам «мы ведь хотим тебе только добра»…

— Но она справится? — напористо уточнил Триен.

Зеленоглазый пожал плечами:

— Надеюсь.

— Ну да, я почти забыл, с кем разговариваю, — хмыкнул шаман. На сердце было пусто, даже посмертие, к которому Триен шел столько времени, не интересовало. Значение имела только Алима, солнечный свет, подчеркнувший рыжину темных волос, слезы, текущие по щекам, решительно сжатые губы.

— Почему ты не сказал ей, что любишь ее? — с видом исследователя полюбопытствовал Смерть.

— Не думал, что это так заметно.

— Триен, — в голосе Зеленоглазого послышался укор. — Я же знаю людей с момента их сотворения. Мне заметно. Хотя в твоем случае это видно было всем. И твоим родителям, и брату. Так почему ты ей не сказал?

— А разве от понимания, что хоронит не просто доброго знакомого, а человека, который ее любил, Алиме было бы легче? Она стала бы счастливей с этим знанием? — коротко глянув на собеседника, ответил Триен. — Нет, не стала бы.

— Ты все-таки это сделал! — голос разъяренной Льинны прорезал окружавшую собеседников серость. — Не держите меня! Я обещала дать ему тумаков! Сейчас он у меня получит!

Появившаяся девушка полыхала праведным гневом и отбивалась от двух мужских воплощений Санхи, которые пробовали ее останавливать.

— Рад вас видеть, — усмехнулся Смерть, сделав шаг навстречу троице и другим воплощениям.

— А, Заплечный, добился, чего хотел? Ну и кому от этого лучше? — накинулась на него Льинна. — Может, Триену, которого ты так беззастенчиво использовал? Может, Алиме, которая потеряла его? Кому?

— Тебе, Льинна, — мягко ответил Смерть и распахнул объятия. — Иди ко мне. Ты ведь давно этого хочешь.

Она замерла на несколько мгновений, кивнула и, шмыгнув носом, обняла Зеленоглазого. В его руках она растворилась, и Триен чувствовал, что Льинна счастлива. Мужчинам Смерть подавал руку, и они тоже были рады обрести посмертие. Для них оно означало покой и надежду на возрождение через время.

Санхи подошла последней.

— Ты обыграл меня, — мрачно бросила она. — Признаю. Я ещё могу понять, что ты использовал этого остолопа, чтобы добраться до меня, но мэдлэгч приплел зря. Не будет ей счастья. Не мог другую обреченную выбрать?

— Ты просто злишься из-за проигрыша, — усмехнулся Смерть. — И тем не менее добро пожаловать на мою сторону. Я ждал тебя здесь много десятков лет.

Санхи поклонилась ему и пропала. Единственный призрак, который не был рад обрести посмертие.

— Спасибо, что все-таки решил дать посмертие, — поблагодарил Триен. — Я, признаться, не рассчитывал.

— Знаю, — спокойно ответил Зеленоглазый. — Ты устоял перед всеми искушениями, твоя жертва ради любимой была совершенно бескорыстной. Твои последние и первые слова на грани отражали заботу лишь об Алиме, о ее счастье.

— Санхи не раз говорила, что Алима не будет счастлива. Она сказала правду? — прислушиваясь к отголоскам эмоций шаманки, спросил Триен.

— Οна злая обиженная женщина, ни разу в жизни не любившая. Οна хотела сказать гадость, — вздохнул Зеленоглазый.

— А ты — Смерть и не любишь отвечать на вопросы, — без всякого раздражения добавил Триен.

— Ты прав, — усмехнулся собеседник. — Не люблю. Особенно если ты просишь предсказать то, что увидишь сам. Какой интерес жить, если знаешь все наперед?

Триен нахмурился:

— Жить?

Смерть всегда разделял полноценную жизнь от существования призраков и нежити. Всегда.

Зеленоглазый кивнул и указал на Алиму. Под пальцами лишенной магии мэдлэгч сияло целительное заклинание.

— Как? — ошеломленно выдохнул Триен.

— Вы с ней связаны, как ты связан с Симортом. Помнишь того кровельщика? Человек, побывавший на краю, эту связь видел очень отчетливо. Алима нашла способ и вернет тебе жизнь. Я верю, что ты проживешь ее с пользой, и надеюсь, будешь счастлив.

* * *

Ладони на рану, прижать. Магия — это воля. Это в первую очередь воля и умение сосредоточиться. Я хочу исцелить и знаю формулу. Слова одно за другим связываются между собой, задают направление, но у меня нет силы, русло моей реки пустое.

Формула вводит меня в подобие транса, я повторяю слова снова и снова. Сила, где она, когда так нужна?

В вязкой, тягучей, охватывающей столетия минуте приходит озарение — хранители родов! Триен столько жизней спас, стольким помог, хранителям исцеленных пора отплатить добром за добро!

В трансе звучит мой гуцинь, я зову покровителя своего рода. Я тоже обязана жизнью Триену. Хранительница моей семьи появляется, вижу ее лицо. Она похожа на бабушку, но лишь похожа. Пожилая мэдлэгч улыбается, становится у меня за спиной, кладет ладонь на мое плечо — ее магия проходит сквозь меня, испачканные кровью пальцы начинают светиться.

Мужчина, похожий на кровельщика, появляется следующим и так же делится со мной силой. Духи приходят, их много. Их больше трех десятков! Они становятся у меня за спиной, кладут ладони друг другу на плечи и рады помочь. Их сила и магия наполняют меня, перетекают в Триена. Мои руки светятся, заклинание создается правильное. Сквозь застилающие глаза слезы я вижу золотое полотно плетения и, залечив смертельную рану, перенаправляю силу дальше, лечу все, что можно.

Его первый вздох я чувствую пальцами, слышу, но боюсь посмотреть в лицо. Слишком поверхностный этот вздох. Я страшусь ошибиться.

Новый вздох, глубокий, свободный, лишает меня сомнений. Я поворачиваюсь и смотрю Триену в глаза. Он улыбается мне теплой родной улыбкой, и нет на свете ничего драгоценней и желанней.

Он отводит глаза, обводит взглядом хранителей и кивает им. Он искренне благодарен, они это знают без слов и уходят один за другим.

Транс закончился, времени вернулся привычный ход, сияние под моими пальцами погасло. Триен сел, обнял меня. Я обхватила его обеими руками так сильно, будто эти объятия нужны, чтобы закрепить эффект заклинания, иначе все лечение напрасно. Слов не было. Только слезы облегчения, только счастье оттого, что мы оба живы.

ГЛАВА 23

Второй разбойник умер, лошадей, привязанных в тени, мы забрали. Триен сказал, это будет плата жителям деревни за похороны мага и его подручного. Шаманский конь вернулся к хозяину, а мой мерин спокойно ждал нас в тени деревьев.

Серьезный разговор я откладывала до подходящего момента. Когда никакие житейские мелочи не будут отвлекать, когда Триен обмоется и переоденется из окровавленной одежды в чистое, когда я приведу себя в подобающий вид. Мы устроились у дерева, я достала из сумки хлеб и сыр на перекус, Триен протянул мне вымытую редиску.

— Ты ведь знал о Фейольде, — прозвучало обвинительно, но тон смягчить не вышло. — Не отпирайся. Я видела, как ты прощался с родными.

Он вздохнул и честно ответил:

— Да. Я знал. Метку раньше разрушить не получалось. Если бы я его на себя не отвлек, он бы выследил тебя и убил. Поверь, это был единственный способ уберечь тебя.

— Ценой твоей жизни? — возмутилась я.

Он отложил хлеб на полотенце, повернулся так, чтобы смотреть на меня прямо.

— Алима, послушай. До конца выслушай, хорошо?

Я кивнула, встретила взгляд серьезных серо-зеленых глаз.

— Если для того, чтобы ты была жива и счастлива, понадобится моя жизнь, я ее отдам. Потому что я люблю тебя.

— Ты поражаешь меня, Триен, — ошеломленно вглядываясь в лицо этого удивительного мужчины, я не знала, что делать. Плакать или смеяться от счастья. — Ты одновременно такой умный и ужасно глупый. Как же ты не понимаешь, что без тебя мне моя жизнь не нужна? Потому что я люблю тебя.

Он поцеловал меня. Нежно, ласково, и я отвечала на самый желанный поцелуй в жизни, от которого сладко заходилось сердце, и я забывала, где нахожусь. Важен был только Триен. Чудесный, родной, любимый. Рядом с ним, в его руках я была на своем месте, а это даже больше, чем дом.

Мы оба хотели большего, много большего, чем поцелуи, но место не располагало, а Триен еще и подчеркнул, что вначале нужно спросить разрешения моих родителей и пожениться. Действительно, как я могла подумать, что правильный и порядочный Триен решится на внебрачную связь? Но это было так трогательно, так уважительно по отношению ко мне и законам Каганата, что нарушить правила хотелось только сильней.

Немного меня отрезвило то, как на северянина-шамана смотрели мои соотечественники в ближайшей деревне. В Аваине и Итсене я привыкла, что к словам Триена относились с уважением, его совета спрашивали, никому и в голову не приходило оспаривать сказанное им. А каганатцы насторожились, о доверии не было и речи. Люди, даже мужчины, предпочитали разговаривать со мной. Закрадывалось подозрение, что, если бы я не объяснила произошедшее, Триена посадили бы в тюрьму, обвинив в убийстве двух человек.

Как все же странно, что Триен моим соотечественникам настолько чужд. На меня на севере с такой подозрительностью не смотрели! Хотя надо признать, что там доброжелательное отношение ко мне создавал один взгляд на моего спутника-шамана. Здесь же моя неочевидная и недоказуемая принадлежность к роду мэдлэгч никак не спасала ситуацию. Удивительно.

Из-за отношения каганатцев к Триену я предложила и дальше устраиваться на ночлег под открытым небом. Скрытые защитным куполом от глаз и ушей посторонних мы нежились в объятиях друг друга и целовались в те немногие часы, которые ошейник позволял мне проводить в человеческом облике.

Артефакт срабатывал все чаще, истощал безмерно и задерживал нас в пути. Триена это беспокоило, но он неизменно меня подбадривал, брал к себе в седло и считал дни до Гюльхота. Их оставалось всего пять.

Мой ошейник был не единственным артефактом, свойства которого изменились в Каганате. Триен перестал носить повязку, сказал, что в ней больше нет нужды. Я спросила, почему, а тема оказалась неожиданно очень трудной. Он рассказал мне о своей наставнице, Санхи, о других воплощениях и о том, что они обрели посмертие. Триен подчеркнул, что эту тайну, кроме меня, знает лишь Симорт, и объяснил, какова была роль брата во всей этой истории.

Я о подобном прежде никогда не слышала, откровенность ценила безмерно и секрет обещала хранить. Ρассказ Триена объяснял очень многое. И одиночество такого видного жениха, и невозможность долго путешествовать, и подслушанный мной разговор с Симортом, и даже изменившееся в Каганате поведение Триена. Призраки былых воплощений не давали ему покоя.

До Гюльхота оставалось всего три дня пути, а магия ошейника уже не просто мешала, а отравляла существование. Из-за нее я перекидывалась раз в час, к полудню была в полуобморочном состоянии и почти не соображала. Знала, что Триен взял меня к себе седло и приспособил два полотенца так, чтобы мне было удобно отдыхать и не соскальзывать.

Я не помнила ни ужина, ни привала, не осознавала, что происходило вокруг. В плотном мареве слабости ощущала постоянное движение и цеплялась за голос Триена, уговаривавшего меня потерпеть еще немножко.

— Мир этому дому! — ясно и громко произнес Триен на каганатском. Надо же, не замечала раньше, как другой язык изменяет его голос. — Мне нужно немедленно поговорить с господином Азатом. Немедленно!

С господином Азатом? Это имя моего отца! Мы уже в Гюльхоте?

— А кто приехал? — сторож на воротах никакой почтительности к шаману не выказывал.

Я удивилась такому непростительному для работника мэдлэгч безрассудству, выглянула из-за плаща Триена. Щурясь в свете фонаря, посмотрела на незнакомого человека.

— Его дочь, — отрезал Триен. — Это очень срочно!

— Я скажу ему, — недоверчиво ответил сторож. — Подождите тут.

— Я не буду ждать, — в этих словах наверняка была магия, потому что сторож без пререканий пропустил нас во двор, а сам велел заспанному парнишке сообщить о госте.

Триен спешился, прижимая меня к себе одной рукой. Тогда же я заметила, что только светает. Мы, оказывается, ехали всю ночь. Триен залез в седельную сумку, достал что-то, велел позаботиться о конях.

— Они очень устали. Мы за сутки только раз останавливались, — услышала я сквозь наваливающийся сон.

За пазухой у Триена было хорошо, тепло и уютно, я запряталась обратно так, что торчал только нос, и уснула.

* * *

— Эй, господин. Подождите! — наперерез Триену, идущему к большому дому, бросился пожилой каганатец в наспех надетом кафтане.

— Я же сказал, мне нужен господин Азат. Где он?

— Господин в это время спит! — с вызовом ответил слуга.

Триен коротко выдохнул, указал на лису, которую придерживал левой рукой.

— Это Алима. Его дочь. Εсли в ближайший час не снять с нее рабский ошейник, она умрет.

Слуга отшатнулся, недоверчиво нахмурился, глянул на Алиму, снова на шамана.

— Проходите в дом. Господин сейчас подойдет, — пообещал слуга. Щелкнул пальцами, привлекая внимание мальчишки: — Проводи господина в гостиную.

Сам побежал к другому входу.

Гостиная оказалась большой комнатой с двумя мягкими диванами, украшенными пестрыми подушками. Мальчик зажигал светильники, и с каждым новым огоньком помещение становилось просторней и приветливей. Триен не садился. Придерживая Алиму одной рукой, ходил туда-сюда по мягкому ковру, прислушивался и поглядывал на часы.

Отпущенное время он нарочно приуменьшил, а опасность для девушки, к сожалению, не преувеличивал.

Родителям Алимы понадобилось меньше десяти минут, чтобы проснуться, спешно одеться и прийти в гостиную. И двухминутного объяснения хватило, чтобы они поверили и прониклись серьезностью ситуации. Изучение формул потребовало больше времени, но оба мэдлэгч были опытными магами и разобрались довольно быстро.

— Вы, наверное, хотели бы участвовать? — предположил господин Азат.

— Хотел бы, — честно признался Триен. — Но доверю ритуал вам. Я двое суток не спал. А здесь нельзя ошибиться.

— Но присутствовать, думаю, не откажетесь? — уточнила госпожа Сайна и, не дожидаясь ответа, поманила Триена. — Пойдемте, не нужно, чтобы вы изводились в неведении здесь.

Он кивнул и пошел следом за целеустремленным господином Азатом и его женой, которая все время оглядывалась на Алиму. Лиса спала и не заметила даже того, что мать погладила ее по голове.

Комната для ритуалов находилась в другом крыле здания и больше всего напоминала храм. Высокий круглый потолок, множество окон с цветными узорами, десятки свечей, алтарный камень в центре. Пока хозяева зажигали свечи и перешептывались, Триен положил лису на алтарь. Тихо приговаривая, что все будет хорошо, нужно лишь немного потерпеть, был рядом с ней, сжимал в ладони теплую лапу, гладил по плечам.

— Зачем? — напряженный вопрос хозяина.

— Формулы северные, — коротко ответила женщина. — Я такие первый раз в жизни вижу. Мне будет спокойней, если помощь будет рядом.

— Ладно, — сухой ответ, данный нехотя.

Триен, услышавший разговор, усмехнулся. За вежливостью заботливого предложения госпожи Сайны на самом деле скрывался личный интерес. Если Алима привыкла к таким отношениям, не удивительно, что она все время искала, в чем же выгода, корысть Триена. Не удивительно, что долго не могла поверить в искренность. Тем прекрасней и драгоценней была сердечность, с которой Алима помогала Триену, делилась силой в ритуалах и не ждала ничего в ответ, кроме улыбки и слов благодарности.

Свечи горели ровно и ярко, пахло сандалом и незнакомыми пряностями. Господин Азат попросил гостя отойти и сесть у стены. Там на полу лежали подушки, и Триен, нагромоздив их друг на друга, устроился так, чтобы видеть Алиму. Хозяин дома положил у головы дочери открытую тетрадь с расчетами, выпростав открытую ладонь, прощупывал плетения, сверял с тем, что Триен описал. Госпожа Сайна закрыла дверь, опустила щеколду, и уже через минуту начался ритуал.

Триен видел волшебство, отмечал, как с магией работали мэдлэгч, и верил, что они справятся. В сиянии нитей госпожа Сайна казалась очень похожей на Алиму. Тот же разрез глаз, аккуратный нос, красивые губы. На отца девушка внешне была похожа меньше, но в тот момент, когда господин Азат осознал, какой ритуал нужен, стало очевидно, что Алима его дочь. Тот же стержень, такая же решительность.

Триен старался думать только об этом и верить, верить в то, что родителям девушки удастся снять ошейник, тянущий из Алимы жизненные силы. Что господин Азат, понимая, что ошибка может быть смертельной, смирит гордыню и попросит о помощи, если будет нужно. Что Санхи ошиблась, назвав Алиму связанной с Φейольдом до смерти. Что получится обмануть губительное проклятие Орлов, с которыми девушка будет связана еще десять дней.

Встало солнце. Заиграли яркими красками витражи, разноцветные пятна света легли на противоположную стену. Судя по чарам, все шло так, как должно было. Триен зяб от усталости, кутался в плащ, обхватил себя обеими руками и ждал, наблюдая за магическими потоками.

Солнце поднялось высоко, красные, желтые и синие лучи доползли до самого алтарного камня. Раздался хруст — ошейник рассыпался. Господин Азат с явным облегчением вздохнул, отступил от камня. Госпожа Сайна погладила дочь, так и не вернувшую себе человеческий облик.

— Я думал, она перекинется, — признался Триен, подходя к алтарю.

— Она очень истощена, у лисьей ипостаси больше сил, — тихо пояснила госпожа Сайна. — Она поправится.

— Маг, который сделал, а потом исправлял ошейник, расшатал формулы, — зло бросил хозяин. — Руки поотрывать мало!

— Он мертв. Этого достаточно, — хмыкнул Триен и, мягко отстранив господина Азата, взял лису на руки. — Куда ее отнести?

Женщина бросила короткий удивленный взгляд на мужа, и только тогда Триен сообразил, что в хозяйскую часть дома посторонних обычно не пускают. Но ни отец, ни мать Алимы не стали убеждать гостя, что ему лучше подождать, а они справятся сами. Госпожа Сайна указывала дорогу, завела на второй этаж в светлую просторную комнату, отдернула прозрачный полог кровати, жестом предложила Триену уложить лису на подушки.

— Ей нужно отдохнуть, восстановиться. Вы очень вовремя ее привезли. Спасибо вам, — заглянув в глаза шамана, поблагодарила госпожа Сайна.

— Я не мог сам снять ошейник, а второго мага для поддержки в Аваине не так просто найти, — Триен сел на край кровати, положил руку на плечо лисы. Естественно и просто, как делал всегда.

Госпожа Сайна прокашлялась и как-то торопливо сказала:

— Вы валитесь с ног от усталости. Пойдемте, я покажу гостевую комнату. Об Алиме не беспокойтесь, пойдемте.

Дорогу туда Триен не запомнил. Напряжение последних дней пропало, сменилось облегчением и покоем. Алима избавлена от ошейника, дальше может быть только лучше.

ГЛАВА 24

— Доброе утро, Алима, — мамин голос, ласковое прикосновение, запах ее духов с легкой нотой черной смородины.

Я открыла глаза. Это не сон. Порывисто сев, обняла маму. Οна расплакалась, прижимая меня к себе, легко покачивалась, словно убаюкивая, прогоняя тревоги. Как в далеком детстве.

— Я очень скучала по тебе, по отцу, — призналась я, не выпуская маму из рук. Глупо, но боялась, мне все же снится, и до Гюльхота еще несколько дней пути.

— Мы тоже скучали, милая. Мы тоже. И волновались, мы же знали, что Интри убили. Но теперь все закончилось. Ошейник вчера утром сняли. Я тебя теперь так далеко не отпущу. Эта затея Интри с Аваином никогда мне не нравилась, но он был так уверен в том, что сможет там разбогатеть.

— А где Триен? — спросила я о важном, прервав разговоры о том, что больше значения не имело.

Мама отстранилась, заглянула мне в лицо, погладила по щеке:

— Шаман в доме для гостей. Отдыхает с дороги. Проспал вчера целый день, не притронулся к ужину. А завтрак ему уже отнесли.

Она улыбнулась. Выверенная улыбка знатной женщины, которой не к лицу долго общаться с простолюдином и интересоваться им больше, чем велят законы гостеприимства. Холодный, чуть настороженный взгляд показывал, что никакого особенного расположения Триен пока не заслужил и вряд ли это изменится. Поразительно, как много боли смогли причинить несколько мгновений, за которые пришло осознание того, что мои родители не примут Триена.

— Вы не пригласили его к столу, — я попыталась сделать из этого вопрос, но ответ был уже известен. Конечно, нет. Кто им, членам одной из древнейших знатных семей Каганата, Триен в самом деле?

— Мы признательны ему за то, что он привез тебя. Отец отблагодарит его. Щедро, в пределах разумного, конечно. Шаманы славятся ненасытностью, когда речь заходит о золоте, — в ее голосе слышалось легкое пренебрежение к чужой слабости. — Если, конечно, он не пользовался твоей беззащитностью и женской уязвимостью. Ты понимаешь, о чем я?

Я отрицательно покачала головой.

— О близости, Алима.

— Нет, ничего не было, — поспешно заверила я.

— Хорошо, — кивнула мама. — Мне будет приятно отблагодарить его и отпустить с миром, а не хоронить человека, опозорившего наш род.

— Триен очень хороший. Вы просто его не знаете!

Моя попытка защитить его разбилась о спокойную улыбку:

— Милая, ты еще, в сущности, такое дитя. Все хорошие, когда хотят что-то получить.

Я открыла рот, чтобы возразить, но мама будто не заметила, встала, пошла к двери:

— Скажу отцу, что ты проснулась. Велю подавать завтрак. И ты нам расскажешь, что случилось, и как ты здесь оказалась одна.

— Я не буду есть без Триена, — заявила я, оскорбившись, что его даже не посчитали за человека.

— Ты, наверное, прослушала, — мама посмотрела на меня, как на капризного несмышленыша. — Ему уже отнесли завтрак.

— Значит, я не буду есть до обеда, — прозвучало резко и решительно. — Я не буду есть без Триена.

— Алима, что это за глупости? — пожурила мама. — Понимаю, что ты к нему могла привязаться за время пути, но…

— Он спас мне жизнь, — жестко, не терпящим возражений тоном перебила я. — Он вылечил меня. Он был ко мне добр, как никто прежде. Οн оберегал меня по дороге из Аваина сюда, когда моя магия была нестабильна, когда я после каждого непроизвольного перекидывания падала без сил.

— Алима, детка, — мама попробовала меня увещевать, но я была непреклонна.

— Либо Триен будет есть с нами как почетный гость. Либо я не буду есть вообще. За год плена привыкла голодать.

Подумать только, я впервые в жизни противоречила матери. Мама, ошеломленная моим беспримерным упрямством, долго молчала, смотрела на меня оценивающе, серьезно.

— Я поговорю с отцом, — пообещала она и вышла.

Только тогда я выдохнула, но никакого облегчения не испытала. Это пока даже не было победой. Не такого отношения к Триену я ждала от родных, не такого. Но они ведь просто не знали ничего!

В дверь постучали, вошла незнакомая служанка, почтительно предложила помощь. Небо, я уже и забыла, каково это — иметь прислугу. За год от столького можно отвыкнуть.

Молодая женщина принесла платье, одно из тех, которые шились еще до моего замужества. Помню, что не взяла его и многие другие, потому что они казались мне, отданной замуж без любви, слишком жизнерадостными. Теперь прелестное голубое платье, которое тогда считалось вполне скромным, поразило богатством ткани и отделки. От этого я тоже отвыкла.

Тонкое белье, дорогая одежда, расшитая серебром домашняя обувь, традиционные украшения в косах, совсем немного косметики, чтобы подчеркнуть брови, глаза и губы, — из зеркала на меня смотрела девушка, которую я позабыла.

Покладистая, хорошая, а это значит послушная дочь. Каганатская аристократка, свято берегущая честь рода. Чтящая традиции жена, покорная воле мужа, подчиняющая его интересам свою жизнь и магию. Кротость и смирение, осознание собственного места в мире, своей роли и обязанностей по отношению к семье и роду в целом.

Я — вдова, ни разу не отяжелевшая в браке, прожившая в плену иноверцев год. Само по себе это большой удар по чести семьи и по моей репутации, а я еще путешествовала вместе с мужчиной-шаманом.

Естественно, что первым делом, даже до того, как узнала, что вообще случилось, мама поинтересовалась, не пришлось ли мне платить собой за помощь. Этот вопрос самый важный. Он определяет мою судьбу. Он влияет на всю семью, ведь я вернулась в родительский дом под защиту и покровительство отца.

По закону и чести Орлы могут потребовать, чтобы я жила у них, чтобы стала женой одного из их рода. Даже траур ещё не закончился, я связана с семьей мужа магией. Отцу наверняка предстоит объясняться с Орлами, ему придется просить поддержки у своего старшего брата, главы рода, чтобы оставить меня здесь.

Как мне в голову пришло настаивать на своих условиях? У меня нет на это права, мое положение сейчас неустойчивое и неопределенное. Это Триену я могла говорить, что не вернусь в род Орлов, но на самом деле не могу даже повлиять на то, как долго отец разрешит шаману гостить в своем доме!

Я — дочь. У меня есть только одно право: соглашаться с решениями отца.

Отец определяет все. И мою судьбу тоже. По правде говоря, он даже порадуется, если кто-нибудь из Орлов заявит свои права на меня. Отцу не придется искать мне нового мужа. О том, что в поисках нет нужды, он еще не догадывается. Но как расположить отца к Триену, если он начал общение с гостем в таком ключе?

— Голубой тебе к лицу, — мама, появившаяся бесшумно, жестом отослала служанку. — Ты чудесно выглядишь, дочь.

Серьезное обращение подсказывало, что разговор легким не будет.

— Спасибо, — я оторвала взгляд от изящной и дорогой красавицы в отражении. — Ты поговорила с отцом о Триене?

— Да, он не считает правильным так привечать иноверца и шамана, и все же согласен сделать исключение, учитывая значимость его поступка. Но способ, которым ты добилась этого согласия, он считает порочным и недостойным.

Справедливый укор, учитывая мое положение.

— Простите. Триен много для меня значит.

— Мы с отцом это понимаем, Алима, — строго подчеркнула мама. — И то, что тебе пришлось нелегко, тоже, но…

— Боюсь, не понимаете, — я отрицательно покачала головой, непривычно звякнули украшения. Мама, которую я перебила, недовольно поджала губы. — Триен проспал весь вчерашний день. С ним вы еще не разговаривали. Как же вы можете знать, что Интри убили у меня на глазах? Что меня год держали в рабском ошейнике? В подвале? Это счастье, что родовая магия меня защитила. Я была в лисьем облике это время! — я говорила все напористей, громче.

Пусть складывает руки на груди и хмурится. Пусть!

— Как вы можете понимать, что я чудом сбежала?! Несколько раз едва не погибла, а Триен спас меня? Спас, рисковал жизнью ради меня. А не только привез из города в город! — под конец я сорвалась на крик, но не стыдилась этого.

Боже, помоги ей понять, пожалуйста!

Мама молчала, долго смотрела на меня. И я с горечью думала, что она, привыкшая не просто к достатку, а к роскоши, не в силах представить и осознать то, что я сказала. Для нее «год в лисьем облике, в ошейнике, на каменном полу впроголодь» — слова, не складывающиеся в картины.

Я шагнула вперед, взяла ее за руку, накрыла сверху второй ладонью и посмотрела в глаза:

— Считай меня, мама.

Οна закрыла глаза, через ладони пошел поток волшебства. Я вызывала в памяти картины. Одну за другой. После ритуала Триена эта боль притупилась, но и той, что осталось, хватило. Мама пришла в ужас и плакала, а ее захлестывало все новыми и новыми образами.

— Я и представить не могла такое, — просипела она, убрав руку намного раньше, чем досмотрела до конца.

— Понимаю, — тихо ответила я, глядя, как она утирает слезы. — Вам просто нужно познакомиться с Триеном. Он очень хороший, лучший. Вы поймете.

Она кивнула и шепотом пообещала поговорить с отцом ещё раз.

В трапезной накрыли стол, и по обилию моих любимых блюд сразу стало видно, что завтрак праздничный. Отец, сидевший во главе стола, спокойно улыбнулся, будто мое требование пригласить Триена нисколько его не раздражало. По тому, как говорила со мной мама, я понимала, что отец очень сердит на меня, но не хочет портить первый после моего возвращения завтрак. Только поэтому он пошел на уступки, только поэтому не показывал истинных чувств.

Повинуясь жесту отца, я подошла, преклонила колено, как подобало незамужней дочери. Он погладил меня по плечу, поцеловал в лоб.

— Мы рады, что ты вернулась, дочь.

— Я счастлива быть здесь, — встав с его разрешения, смиренно ответила я. Обращение лишь подтвердило мои выводы. Отец недоволен мной.

— Приятно видеть, что ты ещё не забыла традиции, — он оценивающе посмотрел на меня. — Надеюсь, ты сможешь объяснить человеку, который привез тебя, как следует вести себя за столом? У нас нет деревянных ложек. Не хотелось бы, чтобы он испытывал неловкость.

— К счастью, Триен не нуждается в моих наставлениях, отец, — стараясь не показывать, как оскорбило меня это замечание, ответила я. — Он хорошо образован и умеет обращаться со столовыми приборами. По-каганатски он тоже свободно говорит.

— С ужасным акцентом, — добавил отец.

— Главное, что все понятно, — миролюбиво добавила мама.

Сердце билось противно, тревожно. На душе было пусто, и удерживать почтительно-благожелательное выражение лица стало почти невозможно. Очень хотелось выйти из комнаты, просто быть в другом месте, а потом проснуться и обнаружить, что все это неприятие — обыкновенный кошмар.

— В какой комнате для гостей его поселили? Я зайду к нему, — предложение прозвучало робко. Хорошо, что глаз на отца я без разрешения по-прежнему не поднимала. Он не увидел, что я вот-вот расплачусь.

— За ним пошлют, — отец кивнул старшему слуге, тот вышел из трапезной. — Моей дочери не к лицу самой приглашать к столу шамана-чужака.

Я уже открыла рот, чтобы возразить, чтобы объяснить, как неверно отец оценивает Триена, как нечестно по отношению ко всем нам закрывать глаза шорами предрассудков, но вмешалась мама.

— Алима, детка, садись. Господина Триена позовут, ты ещё не пришла в себя после того, как мы сняли ошейник. Счастье, что господин Триен очень тщательно просчитал формулы и приехал с уже готовым решением.

Я села на свое место рядом с мамой, обратила внимание на то, как недоуменно хмурится Зула, вдова моего брата. Видимо, перемена настроения мамы была яркой. Место по правую руку отца, место моего племянника и наследника семьи, пустовало. Ребенка не хотели показывать шаману, уверена, дело было в этом.

— Это аваинские формулы и явно другой природы. Не шаманские и уж точно не наши, — прежним ровным тоном продолжала мама. — Без расчетов господина Триена мы потеряли бы много времени, пытаясь разобраться с хитрыми чарами истощающего тебя ошейника. А ты уже не просто не могла перекидываться в человека. Ты почти не просыпалась. Господин Триен очень вовремя привез тебя и, я в этом уверена, не в первый раз помогал тебе за время знакомства.

— Ты права, мама, — со всей почтительностью ответила я, понимая, что мама пытается успокоить отца перед встречей с Триеном. — Он не раз помогал мне, защищал и никогда не просил никакой награды, кроме обыкновенного «спасибо».

Нужно время. Нужно просто дать маме немного времени. Она сможет настроить отца иначе, мне не придется выслушивать нападки на Триена и тратить все силы на то, чтобы защищать его.

ГЛАВА 25

Триен, улыбчивый и спокойный, поздоровался на каганатском с хозяином дома, с его женой, с Зулой, которая была выше меня по положению, потому что родила сына, и лишь потом со мной. Триен знал обычаи Каганата и не ошибся ни в очередности, ни в обращении. Я чувствовала, что маме это нравится. Это укрепит ее голос в защиту Триена.

Я же радовалась возможности посмотреть ему в глаза, улыбнуться и приходила в ужас от того, насколько немыслимым теперь казался лишний взгляд в его сторону! Отец и Зула, не знавшие ничего о Триене, отгораживали семью от шамана магическими барьерами. Незримыми, но ощутимыми и приводившими меня в отчаяние.

Отец решил, что лучшей темой для беседы с человеком, которого он не хотел видеть в своем доме, будут блюда на столе, подчеркивание дворянского происхождения моей семьи и того, что далеко не каждому оказывают честь и приглашают за стол как равного. Отец упомянул ошейник, намекнул на радость, которою они с мамой испытали, не обнаружив в убивающих меня плетениях типичных для шаманской магии узоров. Намекнул, не обвинил прямо, и это уже следовало считать успехом.

При этом имя Триена произносила только мама, отец предпочитал обходиться без этого знака уважения. Зула в беседу не вмешивалась, я молчала, следуя традиции и не желая дерзостью настраивать отца против Триена. Отец и так был не в духе.

Когда речь зашла о благодарности за мое спасение, отец не допускающим пререканий тоном назвал сумму и милостиво пригласил Триена отдохнуть в доме для гостей пару дней перед дальней дорогой домой. Вот так, заплатить за меня, как за доставленный товар, и выгнать посыльного.

Я оскорбилась ужасно, хотя не понимала, как можно было ждать чего-то иного. Как еще мой отец мог поступить с иноверцем, чужестранцем и шаманом? В глазах стояли слезы, поднять взгляд ни на кого не могла, горло передавил болезненный ком. Только сделала Триену знак не вмешиваться и не возражать. Попытки сейчас настоять на своем могли привести лишь к тому, что Триена выгнали бы из дома и из города. К сожалению, условных знаков придворных, которым обучали в столичной школе, Триен не знал.

— Когда Алима настояла на том, чтобы я сложил цену своей помощи, я отказался от денег. Откажусь от них и сейчас, господин Азат. Меня значительно больше интересуют целительные заклинания. Я был бы рад учиться у вас, госпожи Сайны или госпожи Цэрэн, — он упомянул имя бабушки, а я почувствовала, как усилилось отторжение отца. — Алима предполагала, что такая плата возможна.

— Моя дочь слишком юна и неопытна, чтобы даже предполагать, какая плата возможна, а какая недопустима, — в голосе отца слышалось высокомерие, и сердце болезненно сжалось из-за предчувствия очень трудного разговора о том, как я могла осмелиться пообещать кому-то поделиться знаниями мэдлэгч.

— Надеюсь, вы сможете простить ее за то, что она дала вам ложную надежду, — продолжал отец. — Единственная возможная плата — золото. Если предложенная сумма кажется вам недостаточной, мы можем обсудить ее завтра, но намного она не изменится. Уверен, вы это понимаете.

— Мне будет очень приятно, если вы подумаете о возможности учить меня, — без вызова, так, будто не ожидал ничего другого, ответил Триен. — Ваша дочь, господин Азат, может подтвердить, что навык у меня есть. Вам не придется начинать обучение с пустого места.

— Даже принимая во внимание услугу, которую вы оказали моей семье, мой ответ не изменится. Тут и раздумывать не о чем, — отрезал отец. — Мне было интересно пообщаться с вами. Надеюсь, в вашей комнате есть все, что вам нужно для полноценного отдыха. Если чего-то не хватает, скажите слугам. Все необходимые припасы вам подготовят уже завтра вечером.

Он поднялся, оканчивая завтрак и аудиенцию. Зула и я, младшие женщины в семье, немедленно встали и вышли из трапезной. Нам не полагалось оставаться с гостем дольше, чем с ним общался глава семьи.

Я не ошиблась, предсказывая трудный разговор с отцом. Это был сущий ужас. Даже та беседа, когда я умоляла не выдавать меня за Интри, блекла в сравнении.

Тогда отца всего лишь злило мое нежелание, которое он объяснял незрелостью мышления. Теперь же я предстала чуть ли не предательницей всех убеждений мэдлэгч, готовой подставить под удар шаманов севера все магическое сообщество Каганата. А это было равносильно государственной измене.

Отец распекал меня, совестил, укорял, ругал за обещанную Триену плату и за утреннюю строптивость. Я стояла, опустив очи долу, не смея даже вытереть слезы. Что там говорить о возражениях? Мне было позволено говорить только, когда отец выплеснул всю злость и сел в кресло за рабочим столом. Чувствовала себя допрашиваемой преступницей, потому что отец записывал мой рассказ, а уточняющие вопросы задавал так обвиняюще, что хотелось под землю провалиться.

Мама присутствовала при беседе, но не вмешивалась. Поначалу я этому удивлялась, надеясь на ее поддержку. Потом поняла, что она знает отца лучше и подгадает время так, чтобы он воспринял слова верно. Оставалось лишь надеяться, этот момент будет еще сегодня-завтра, потому что Триену и так недвусмысленно указали на ворота.

Я очень боялась, что Триена действительно выгонят, что ни мама, ни бабушка не станут его учить. Это означало отсутствие времени для того, чтобы переломить отношение отца к человеку, которого я любила всем сердцем. Это означало долгую настоящую разлуку с Триеном! Борясь с отчаянием, предложила отцу провести ритуал познания. Так я могла показать ему больше образов и эмоций, чем маме, лучше объяснить, что для меня значит Триен и как я ему дорога.

Отец отказался и после этого предложения выставил меня из кабинета.

Когда этот кошмар, который по нелепой ошибке назвали разговором, закончился, меня ждало еще одно испытание — Зула. С невесткой мы до моего замужества и отъезда ладили хорошо, теперь же она казалась совершенно чужой, до назойливости любопытной и даже бестактной.

Я понимала, что ни один голос за Триена не будет лишним, а потому рассказывала, отвечала на многочисленные вопросы. Зула ахала, ее полные губы были приоткрыты в постоянном удивлении, богатые украшения в волосах и на груди позвякивали, когда она всплескивала руками. Чем дольше длилась беседа, чем больше вопросов я слышала, тем больше убеждалась в том, что мой брат выбрал в жены очень красивую, но простодушную девушку, свято верящую в то, что отец во всем прав. Образец смиренной и почтительной невестки, счастливой тем, что родила семье наследника.

С ней я не откровенничала, не говорила о чувствах к Триену. Это могло лишь навредить. А завершение разговора было отрезвляющим. Зула утешила меня тем, что все злоключения остались позади и теперь не надо ни о чем беспокоиться, ведь отец в ближайшее время подберет мне нового мужа.

— Ты понимаешь, что на роль единственной жены тебе рассчитывать не приходится, — вздохнула она. — Но после жизни в Аваине среди иноверцев ты, безусловно, найдешь общий язык с первой женой нового мужа. Господин Азат будет рад услышать подтверждения тому, что ты легко сходишься с людьми.

— Отец велел тебе расспросить меня? — стараясь не выдать накатившее отчаяние, спросила я.

— Конечно! Господина Азата очень огорчило твое сегодняшнее глупое поведение. Как тебе только в голову пришло настаивать?

Я промолчала. Раз в конце долгой беседы она не поняла ничего, то уже и не способна осознать.

В дверь постучали, вошла приставленная ко мне служанка и сообщила, что скоро обед.

— Надеюсь, в этот раз господин Азат шамана не пригласил? — капризно спросила Зула.

— Нет, госпожа. Не пригласил и уже дал указание отнести ему обед в дом для гостей, — поклонилась служанка.

И это ответ отца на мой рассказ? На все то, что я сказала о Триене? Это его реакция на беседу с мамой, которая, казалось, готова была поддержать меня? Он не хотел понимать! Упрямство, спесь, гордыня… Чем бы он ни руководствовался, отец выбрал непонимание и неприятие. От этого в глазах собирались слезы отчаяния, а сердце выжгла горечь.

— Я ужасно устала, — вздохнула я. — Зула, попроси за меня, пожалуйста, прощения у родителей. Я прилягу, мне нужно отдохнуть.

— Госпоже принести что-нибудь сюда? — предложила услужливая женщина.

— Нет, благодарю. Сон — все, что мне нужно, — заверила я.

Зула переживала, что утомила меня долгими разговорами, но скоро ушла. Отец не терпел опозданий, а ей ещё нужно было зайти за сыном. Она даже не поняла, что я нашла отговорку, приличную причину, чтобы не есть без Триена. И как я раньше не видела, насколько бесхитростную, идеально покорную жену выбрал брат?

Расплатой за попытку настоять на своем стал ещё один тяжелый разговор с родителями.

— Ты забыла, кто ты! — разозленный моими уловками отец обвиняюще указывал на меня пальцем. — Ты позволяешь себе непотребные выходки!

— Я плохо себя чувствую и не хочу есть.

Тихий ответ разъярил его ещё больше.

— Вся прислуга знает о твоем требовании. Все в состоянии сделать правильные выводы. Ты позоришь семью!

— Позорно обращаться с человеком, спасшим мою жизнь, так, будто он отребье, — твердо ответила я. — Позорно вести себя так, словно он посыльный, доставивший ненужную вещь.

— Да как ты смеешь? — вскипел он.

— Говорить правду легко, — посмотрев ему в глаза, жестко ответила я.

Пару мгновений мне казалось, он меня вот-вот ударит. / Видела по лицу, что ему очень этого хотелось, но отец стиснул зубы, резко выдохнул и, сжав кулак, опустил руку.

— Дочь, тебе пришлось нелегко, ты вынуждена была бороться за себя, — вмешалась мама, подойдя ближе. — Но теперь ты в безопасности. В доме, где тебя любят и не хотят зла. Ты привыкла от всех защищаться, но в этом больше нет необходимости, милая.

Οна увещевала меня, но ее ласковые интонации оказывали и на отца благотворное влияние. Он вздохнул спокойней, злости немного поубавилось, но лишь немного, и я знала, что он не переменит отношения к Триену и не забудет мою строптивость.

— Вполне может быть, что ты действительно не голодна и плохо себя чувствуешь. Опустошенный резерв, ошейник и долгая дорогая не способствуют прекрасному самочувствию, — мягко говорила мама, будто обнимая словами. — Ты отдохнешь, восстановишь силы, успокоишься. Ты многое пережила, но это теперь в прошлом. Ершистость больше не нужна, милая. Уверена, пройдет совсем немного дней, ты почувствуешь, наконец, что ты дома, и снова станешь нашей почтительной, покладистой дочерью, которую мы любим, которой мы очень дорожим. Нам всем нужно немного времени.

— Ты права, мама, — согласилась я, подумав, что она лаской скорей добьется от отца нужных решений, чем я скандалами. — Я очень устала и плохо себя чувствую. Простите, если была резка. Я не хотела никого задеть и обидеть.

— Отдыхай, дочь, — значительно спокойней посоветовал отец и вышел.

Мама последовала за ним, на прощание осуждающе покачав головой и шепнув:

— Твоя строптивость ни к чему хорошему не приведет. Одумайся и веди себя достойно.

Они ушли, дверь закрылась, я без сил села в кресло и старалась не смотреть в зеркало. Собственное отражение было немым укором, напоминанием о том, что от дочери одного из древнейших родов Каганата ждут иного поведения, что родители правы, а я разочаровала их. Отец закономерно сердится на меня, бесправную дочь, посмевшую на чем-то настаивать.

На ужин Триена тоже не пригласили, и я вновь сказалась больной. В этот раз обошлось без трудной беседы, видимо, мамины слова о понятной слабости повлияли на отца. На завтрак я не пошла и, хотя от голода подводило живот, не притронулась к еде, которую служанка принесла мне в комнату.

Да, я непокорная, непослушная, неудобная дочь, но мое требование не было чем-то запредельным и совершенно невыполнимым.

Ближе к полудню зашла мама. Огорченная, серьезная и уставшая.

— Отец очень зол, — опустив приветствие, начала она с главного. — Твое упрямство делает все только хуже. Я советую тебе спуститься к обеду и вести себя так, как следует достойной дочери уважаемого семейства. После долгих уговоров отец согласился дать тебе ещё сегодняшний день на то, чтобы исправить поведение. Завтра на рассвете шаман уедет. Если ты и после этого не спустишься на завтрак, отец будет вынужден зачаровать тебя и волшебством призвать к порядку.

Не думала, что настолько взбесила отца, раз он грозился применить болезненные чары.

— Ты и во время взросления не была такой нездорово скандальной, дочь, — подчеркнула мама. — Мы тебя просто не узнаем и очень разочарованы твоим поведением. Одумайся, пока не поздно.

Она ушла, не дав мне даже возможности что-то возразить. Дверь закрылась, я осталась наедине с отчаянием. Я даже не могла сама сходить к Триену, поговорить с ним. Женскую часть дома, учитывая множество просителей, обращающихся за помощью к мэдлэгч, охраняли. Меня бы немедленно вернули в комнату, доложили бы отцу, и скандал вышел бы на новый виток.

ГЛАВА 26

Обед прошел без меня. К принесенной еде, хоть плов и пах совершенно изумительно, а спелые ягоды просились в руки, я не прикоснулась. Сказала, что не буду есть без Триена, значит, не буду. И никакие чары это не изменят! Никакие и никогда! Придется отцу возвращать Триена, если не захочет смотреть, как я умираю от истощения.

Служанка, зашедшая за подносом, принесла сумку с моими вещами. Видимо, отец прямо не запретил передавать мне что-то от Триена, иначе я никогда бы не увидела ни полюбившийся гребень, ни вышитую сорочку с рунами-оберегами, ни темную аваинскую юбку, ставшую привычной, более привычной и желанной, чем драгоценные платья.

Записки, к сожалению, не было. Служанка по своему почину не взяла и представила это заботой обо мне и моем добром имени. Надо признать, на такое рвение тюремщицы я не рассчитывала. Чудом сдержалась и не наговорила резкостей еще и ей.

Γолод, усиливающийся с каждым часом, подпитывал злость и решимость.

Я не сдамся! Я не позволю разлучить нас с Триеном! Не позволю!

Зеркало отражало аваинскую меня. Подогнанная по размеру одежда, коса без украшений, обувь без изысков, ни следа косметики на лице.

Эта я более настоящая, чем дорогая безвольная кукла, которой нельзя ничего.

Я вырвалась из плена не для того, чтобы стать чьей-то рабыней, заложницей традиций. Не для этого!

Служанка, которую я встретила в коридоре, не посмела и рта открыть, увидев меня. Охранник осекся, стоило на него глянуть. По дороге к дому для гостей меня попытался перехватить старший слуга, но я не останавливалась и не отвечала ему. Не хотелось нагрубить человеку, которого знала с детства.

— Триен! — громко позвала я, распахнув двери дома для гостей. В нем было десять комнат, и дергать ручки всех мне не хотелось.

— Алима, — он вышел из дальней комнаты, выглядел одновременно и обрадованным, и удивленным. Будто не ждал уже меня увидеть до вынужденного отъезда.

Я побежала к нему, обняла, обхватив обеими руками, дыша ароматом целебных трав и одним с Триеном воздухом. Сердце по-прежнему билось, как перед боем, но теперь, рядом с Триеном, я знала, что справлюсь.

— Пойдем, — заглянув ему в глаза, тихо сказала я. — Нужно поговорить с моей семьей. Но я здесь не останусь.

Он выдохнул с облегчением, улыбнулся.

— Я верил, что ты обретешь силу.

Я держала его за руку, вела вперед уверенно, целеустремленно, решительно. Шла по знакомым с детства плиткам, по украшенным дорогими коврами коридорам, мимо драгоценных ваз и тяжелых подсвечников. Как странно быть здесь и одновременно не быть дома!

Старший слуга торопливо распахнул перед нами двери трапезной. Удивление на лице отца сменилось негодованием, а заговорить я ему не дала.

— Я очень люблю вас всех, но завтра уезжаю вместе с Триеном.

— Алима! — воскликнула мама так, будто большей глупости в своей жизни не слышала.

— Я люблю Алиму, она любит меня и приняла предложение стать моей женой, — вмешался Триен.

— Об этом не может быть и речи! — рыкнул отец.

— Мы собирались просить вас о благословении, — продолжал Триен так, будто его не перебивали. — Но ошейник спутал все планы.

— Моя дочь не станет женой иноверца-простолюдина. И уж тем более не станет женой шамана! — вскочив со своего места, крикнул отец.

— Тогда мы уедем уже сегодня. Без благословения, — отрезала я. — Я не останусь здесь и никому не позволю ломать мне жизнь!

Судя по выражению лица, отец был в таком бешенстве, что мог и проклясть. Я подняла правую руку, готовясь поставить щит.

— Азат, — раздался спокойный голос, — сядь.

Бабушка? Мне даже не сказали, что она приехала! А я, влетев в трапезную, ее не заметила.

Отец стиснул кулаки, выдохнул, но сел. Бабушка Цэрэн, его мать, единственная, кого он слушался. Спасибо, Боже, что послал ее!

Бабушка повернулась на стуле так, чтобы из-за высокой спинки видеть и Триена, и меня. Долго рассматривала обоих, а в трапезной воцарилась тишина. Сердце колотилось, как после быстрого бега, моей решимости не убавилось ни на грош, и я была очень признательна Триену за то, что он дал мне самой набраться храбрости бороться за нас. Я сама осознала, насколько сильна. Οн чуть сжал мою руку, подбадривая, я ответила пожатием.

— Господин Триен, подойдите ко мне, пожалуйста, — вежливая просьба прозвучала сухо, взгляд бабушки был серьезным.

Я выпустила его руку и с замиранием сердца смотрела, как он подходит к столу.

— Когда я раскладывала карты несколько дней назад, очень удивилась тому, что они пророчили встречу с настоящим шаманом, — усмехнулась бабушка. — В Каганате днем с огнем не найти такую невидаль. Помогите мне встать, господин Триен. Вы высокий молодой человек, а я старая женщина, которой трудно задирать голову, чтобы вас разглядывать.

Триен послушно протянул ей ладонь для опоры, бабушка Цэрэн поднялась и, встретившись со мной взглядом, подмигнула. На душе стало спокойней. Хитрюга у меня бабушка, это бесспорно. Она успела за эти краткие мгновения считать Триена!

Она выпустила его руку, долго смотрела на него и молчала, поглаживая браслет.

— Доужинаем потом, сейчас обстановка не располагает, — решила бабушка, постаревшая за те годы, что мы не виделись. Казалось, она стала еще ниже и суше. Но взгляд был таким же цепким, и ум, я в это верила свято, не утратил остроты. — Ничто так не помогает собраться с мыслями после размолвки, как музыка. Вы ведь любите музыку, господин Триен?

— Конечно, госпожа Цэрэн. Каганатские мелодии очень красивы, и я получаю истинное удовольствие, слушая, как Алима поет, — поддерживая тон великосветской беседы, ответил Триен.

Мама бросила на меня удивленный взгляд, и я только тогда сообразила, что никогда не пела дома.

— Отлично, — просияла бабушка. — Тогда вам наверняка понравится, как звучит гуцинь.

Я мысленно застонала. В прошлый раз бабушкин гуцинь выдал меня замуж за Интри, в то, что в этот раз он будет на моей стороне, я очень сомневалась. Γуцинь не любит северян.

Бабушка, пригласив всех послушать музыку в гостиной, шла вместе с Триеном первой и, к вящему неудовольствию отца, говорила с шаманом, как с равным себе. Она спрашивала, где он живет, кто его родители, откуда он родом. Я жалась к ним, не хотела идти рядом с отцом, от которого волнами распространялся гнев.

В гостиной, которую я не видела годы, многое изменилось, но комната все равно была уютной, в воздухе витал запах сандала.

— Алима, внучка, поставь мой гуцинь на стол, будь так добра, — в голосе бабушки слышалась ласковая улыбка, и отец недовольно зыркнул на меня.

По его мнению, я не заслуживала такого доброго обращения, а напрашивалась на суровое наказание. Выполнив просьбу, отходить от стола и инструмента я не собиралась. Бабушка пригласила Триена сесть на диван, подошла ко мне, положила руку на гуцинь.

— Пожалуйста, не играй сегодня, бабушка Цэрэн, — шепотом, но напористо попросила я. — Твой гуцинь определяет судьбы. Я не хочу, чтобы кто-то за меня определял мою.

Она погладила меня по щеке теплыми мягкими пальцами, улыбнулась.

— Ты изменилась, Алима. Я считаю, что это хорошо. Играй. Мы собрались здесь слушать твою песнь. Будь честна с собой, с нами, со струнами. Я разрешила им. Не бойся ничего, бойся лишь быть не до конца откровенной.

Бабушка отошла, села в кресло так, чтобы видеть всех. Мне же, несмотря на ее наставление, стало страшно. Я не играла больше года! Резерв не восстановился, магии во мне сейчас было очень немного, а гуцинь без нее не запоет! Если не будет волшебства, не появятся образы, и моя музыка не будет иметь ценности и смысла!

Я сидела перед старинным инкрустированным перламутром гуцинь и не решалась коснуться струн. Отец нетерпеливо прокашлялся, мама растерянно переводила взгляд с него на бабушку, Зула, пыталась умостить на руках сына так, чтобы он не ерзал. Триен. Родной, уютный, любимый. Οн ободряюще улыбнулся мне, и мелодия полилась.

Это была песнь о нем, обо мне, о нас. О том, как много мы значим друг для друга, как гармонично сосуществуют наши дары, как удивительно светло на душе рядом с Триеном и сколько горечи и боли принесло то, что родные не попытались даже понять. В музыку вплелась несбывшаяся надежда на мамину помощь, разбитая мечта о родительском благословении для нас с Триеном, и разочарование из-за отказа отца провести ритуал познания.

Мелодия подчеркнула мою вину за то, что я начала с требования там, где следовало начать с объяснения. А из-за тоскливых нот на глаза наворачивались слезы, ведь мы все знали, что и подробные, честные, искренние объяснения ничего не изменили в лучшую сторону. Отец лишь стал нетерпимей.

Струны спели о том, как сильно я по-прежнему надеялась на понимание родных и на то, что не придется рвать сердце на части. Разве может счастье быть полноценным, если связи с семьей разорваны?

Я не смотрела ни на кого, лишь выплескивала с помощью музыки наболевшее, говорила о том, что за два дня так и не смогла донести до родных. Не потому что я не старалась, а потому что натыкалась на стены. Меня не хотели слушать.

Я была откровенна со струнами, честна с собой и с миром, и гуцинь стал инструментом моей души.

Последняя нота повисла невысказанным вопросом. Что станет со всеми нами? Миром или злом мы расстанемся? Станет ли моя семья бедней на одну меня или обогатится Триеном и его родственниками, теплыми и душевными, принявшими меня, лучше любых магов почувствовавших, насколько близки мы с Триеном?

Я подняла глаза, встретилась взглядом с любимым, с человеком, с которым хотела прожить всю жизнь. Он все понимал и тоже сожалел о том, как здесь все обернулось. О другом он мечтал, и его надежды отражали мои.

Зула плакала, обеими руками стискивая притихшего сына. Мама утирала слезы, во взгляде читалась просьба о прощении. Οтец на меня не смотрел, бабушка тоже. Ее внимание было приковано к сыну, и все ждали его слов.

— Господин Триен, я прошу вас не уезжать завтра. Нам с вами о многом нужно поговорить. Я буду рад, если вы примете это приглашение, — фразы прозвучали поразительно спокойно, ровно, без гнева, затмевавшего разум отца последние дни.

— Благодарю, господин Азат. Я с удовольствием останусь в этом благословенном доме, — почтительно ответил Триен.

— Давайте вернемся за стол, — предложила мама, нарушая торжественность момента. — Алима, там твои любимые мясные рулетики с кунжутом и утка с айвой.

Εе голос дрожал, казалось, она боялась, что я снова откажусь есть.

— Я с радостью попробую, — заверила я и добавила: — В Аваине айву не знают.

Мама подхватила простую тему, встала, увлекая за собой Зулу и мальчика. После музыки гуцинь говорить о серьезном не было ни нужды, ни смысла. Слова слишком слабы и не могут справиться, передать всю многогранность переживаний. А тот, кто не понял музыку, не поймет уже ничего.

Триена мама тоже вовлекла в беседу, и так получилось, что из гостиной я выходила последняя.

— Сразу видно, что она твоя дочь. Такая же свободолюбивая и упрямая, — расслышала я слова бабушки. — Думаю, ты гордишься ею. Постарайся ей это показать.

Во время ужина отец говорил мало, зато внимательно слушал. Триен рассказывал бабушке о своем доме, о семье. Говорил о Пупе и о тех людях, которые приходили к нему за советом, предсказанием, лечением или оберегом. Он, не представляя это страшной тайной и великим секретом, рассказал о значении ритуального головного убора и объяснил, откуда взялось стойкое убеждение в том, что шаманы больше всего на свете жаждут золота. Речь шла об украшениях для ритуальных рогов, усиливающих шамана, стабилизирующих его магию во время сложных ритуалов.

Бабушка всем этим интересовалась искренне, многое уточняла, а потом ошеломила меня тем, что пригласила нас с Триеном к себе уже завтра.

— Мне так любопытно посмотреть на шаманскую магию! Столько лет живу, а ни одного ритуала не видела, — на Триена она смотрела с непосредственным предвкушением. — Мы многому можем научиться друг у друга. У магии одна природа, один источник!

На отца, резко отказавшегося делиться знаниями, я старалась не смотреть. И без того понимала, что он сердился. Бабушке Цэрэн он противоречить не мог, но и быстрое изменение мировоззрения было просто немыслимым для него. Отцу требовалось несколько дней, чтобы свыкнуться с чем-то и пересмотреть отношение.

Оттого я была безмерно признательна бабушке за приглашение. Терпеть ощутимое на магическом уровне отторжение, чувствовать возводимые барьеры, натыкаться на постоянное неудовольствие отца не хотелось. Наблюдать, как мама мечется между ним и мной, пытаясь примирить стороны, было тяжело. Все это не улучшало отношения, а лишь усиливало напряженность.

Сытость немного пригасила мою воинственность, нежный поцелуй Триена на ночь и тепло его объятий успокоили сердце. Я сделала все правильно, хотя открытое противостояние с семьей причинило боль. Я все сделала правильно. Для нас и для себя.

ГЛАВА 27

Утром после завтрака мы уехали вместе с бабушкой. Она выглядела уставшей, отец — не выспавшимся, и я могла поклясться чем угодно, что ночью они долго беседовали. Разговор явно пошел отцу на пользу. Его взгляды и жесты изменились. Если раньше в них сквозило высокомерие и пренебрежение, если каждое движение подчеркивало, насколько ценно то, что господин Азат снизошел до разговора с шаманом, то теперь в глазах отца я замечала интерес. Спокойный, без настороженности и отторжения.

Бабушка жила на окраине соседнего города в небольшом доме у реки. Знакомые с детства звуки и запахи, привычные грядки с целебными травами, множество цветов в тенистом саду. Как ни горько это было признавать, но здесь дышалось легче, потому что не чувствовалось постоянного давления долга, запретов и чужой воли. Здесь я действительно верила, что отец сможет понять, Триен тоже на это надеялся.

Ритуалы бабушка Цэрэн уже многие годы проводила только для своих родственников и не лечила посторонних. Волшебство отнимало много сил, их бабушка, выучившая себе на смену нескольких мэдлэгч, берегла. Оттого и дом был небольшим, и для гостей не построили отдельный домик, и слуг у бабушки жило всего четверо.

Особое очарование дому придавали два больших рыжих кота. Пожилого я помнила с детства, он учил меня, шаловливого лисенка, охотиться и лазать по деревьям, а теперь, видимо, передавал свой опыт общения с лисятами-мэдлэгч молодому коту, которому предстояло уже скоро заботиться о моем племяннике.

За время пути бабушка отдохнула и, не желая тратить время, в тот же вечер провела ритуал познания, чтобы лучше понять Триена. Он длился несколько часов и без меня. Бабушка даже взяла с меня слово, что я не буду подслушивать ни в соседней комнате, ни в саду. Я знала, что это честно, что такие ритуалы очень личные, но сгорала от любопытства и держалась изо всех сил. Кот, устроившийся у меня на коленях, точно не дал бы нарушить обещание.

После ритуала бабушка Цэрэн казалась задумчивой, но довольной. И хоть она и до ритуала тепло относилась к Триену, чувствовалось, что увиденное пришлось ей по душе. Во время позднего ужина она увлеченно обсуждала с ним лечебные заклинания, некоторые формулы. Εе глаза горели азартом, а сама она будто помолодела на несколько лет.

Признав, что улучшать целительские навыки Триена просто некуда, бабушка искренне восхищалась тем, как взаимодействовала наша магия во время лечения кровельщика. Она несколько раз сказала, что никогда не видела такого взаимопроникновения даров. Эти слова грели сердце и казались драгоценной заслуженной похвалой.

Уже на следующий день бабушка начала нас учить. Устроила нам с Триеном некое подобие экзамена по травам и зельям, провела несколько занятий по гаданию с помощью карт и дыма…

Многое я учила еще в школе, но за годы магического бездействия почти забыла. Большая часть этих знаний была Триену в новинку. Какие-то сведения оказались совсем новыми для меня, но не для него. То, что мы и здесь дополняли друг друга, бабушку забавляло. Порой казалось, некоторые задания она давала только, чтобы посмотреть, как мы будем справляться с ними вместе.

В первую неделю дважды приезжал отец, разговаривал с Триеном. Первый раз при бабушке и без меня, второй раз наедине. Прислушиваясь к эмоциям отца, чувствовала, что его отношение к случившемуся меняется. Я верила, он сможет понять, если захочет. Судя по тому, как искренне меня обнадеживал Триен, отец понять хотел.

Поэтому меня очень беспокоило то, что он пропал на две недели, а в гости приезжала только мама. Она уговаривала меня не волноваться, объясняла, что у отца просто много дел. Я пообещала себе быть терпеливой и дать ему столько времени, сколько понадобится. Теперь, когда бабушка взялась учить нас с Триеном, оно было.

В одно из своих посещений мама привезла мне подарок — гуцинь. Традиционный черный лак, перламутр, символизирующий мудрость, и изящная золотая вязь, сплетающая северные руны в молитву о спокойствии и благоденствии. Я провела по ней пальцами, подняла на маму удивленный взгляд: обычно гуцинь не украшали ни золотом, ни северными рунами.

— Я не хотела говорить, пока инструмент не был готов, — ласково накрыв мое запястье ладонью, улыбнулась мама. — У тебя своя судьба. Не такую я представляла, не о такой думал отец. Она иная, она неразрывно связана с Триеном, с шаманской магией, которую твой дар может подпитать своей музыкой. Оттого в украшениях золото, укрепляющее дар шамана.

— Это означает, что вы благословите нас? — сердце заколотилось взволнованно и радостно.

Мама кивнула.

— И отец? — уточнила я.

— Да, и отец, — подтвердила мама. — Он порой бывает жестким, нетерпимым, но он любит тебя, и эта любовь сильней упрямства.

Она сказала это просто, как непреложную истину, оттого в глазах защипало, и слезы сдержать не удалось. Мама пересела ближе ко мне, обняла.

— И он, и я любим тебя и желаем добра. Мы не сразу осознали, что наше понимание добра не равно тому, что ты считаешь счастьем для себя. Мы постараемся это исправить и, надеюсь, вы с Триеном сможете это понять.

Я кивнула и вытерла непослушные слезы. Мне было проще понять родителей, высокомерие, которое они показывали сначала, их неприятие, потому что они ведь были моими родителями. Триену я за прошедшие дни несколько раз объясняла, почему моя семья отреагировала так и вряд ли могла воспринять новости иначе. Мне казалось, он принял случившееся как данность, хоть она не могла радовать. И мы оба были благодарны бабушке Цэрэн за то, что она пригласила нас и дала возможность пересмотреть отношения с моей семьей. Нам всем это пошло только на пользу.

* * *

Триен никогда прежде не думал, что музыка может обладать такой силой, способна столь ярко и живо передавать тончайшие оттенки эмоций. Гуцинь, который Алима не зря называла инструментом души, пел и менял мир вокруг себя, изменял людей. Волшебная мелодия была сильней слов, сильней признаний в любви. Лишь услышав перебор струн и песнь Алимы, Триен понял, насколько совершенным было чувство любимой. Сердце пело от радости, и важней на свете не существовало ничего.

В тот же вечер пришло осознание того, что препятствий для свадьбы нет и быть не может, что благословение родителей Алимы можно считать полученным. Мэдлэгч, разумеется, чувствовали все эмоции, заложенные в музыку. Нужно быть не просто жестокосердным, а бессердечным, чтобы пытаться противопоставить что-то людям, связанным таким прекрасным чувством.

Песнь закончилась, гуцинь смолк, последние ноты повисли в воздухе невысказанными вопросами. Такая же неопределенность сквозила и в каждом жесте господина Азата, человека, чье благословение Триен хотел получить. Потому что это было бы правильно, потому что искреннее одобрение господина Азата казалось прекрасной конечной целью. Если бы родители Алимы дали согласие на брак под давлением госпожи Цэрэн, то свадьба как таковая не стала бы для Триена достойным завершением долгого похода на восток. Триен ценил искренность и хотел получить настоящее благословение, данное от сердца, а не из-под палки.

Потому Триена так радовало желание господина Азата в самом деле понять будущего зятя. Потребовалось достаточное количество такта и большие запасы терпения, чтобы выдержать первый разговор с будущим тестем. К счастью, госпожа Цэрэн хорошо знала своего упрямого сына и не оставила господина Азата наедине с шаманом в первый раз. Иначе о взаимопонимании не пришлось бы и мечтать.

Беседа не была простой, господин Азат многое изначально ставил под сомнение. От способностей шамана принимать магию мэдлэгч до возможности сделать Алиму счастливой в доме, в котором не было ни одной служанки. Удивительно, но, общаясь с будущим тестем, Триен чувствовал себя более мудрым и уравновешенным человеком, чем тот, которым представлялся господин Азат. Судя по улыбкам госпожи Цэрэн, она сложившуюся ситуацию расценивала так же.

Триен даже порадовался тому, что не сказал Алиме о проклятии, лежащем на роду Οрлов. Она не использовала этот довод в спорах с отцом, господин Азат не оскорбился из-за справедливого упрека, и уязвленное самолюбие не ухудшило отношения еще больше. Проклятие Орлов Триен показал госпоже Цэрэн во втором ритуале, и по отголоскам ее гнева на соплеменников понял, насколько разрушительным был бы всплеск злости господина Азата, узнай он о проклятии от дочери или от чужака-шамана.

— А я до того искренне сочувствовала Орлам, потерявшим трех мужчин за четыре года, — старая мэдлэгч зло отложила трубку, которую курила в ритуале. — Но смерти не вызывали подозрений. Интри погиб на чужбине от рук разбойников, как и его дядя, ребенок умер после рождения. Это бывает.

Она сложила руки на груди, откинулась на спинку кресла, раздраженно поджала губы и долго молчала. Триен не нарушал ход мыслей бабушки Цэрэн.

— Я сомневаюсь, что Интри действительно знал о проклятии, — подвела итог своих рассуждений мэдлэгч. — Скорей всего, он лишь догадывался. Орлам нет смысла это скрывать, напротив, если обличить проклинателей, их род лишат магической силы. Дары заблокируют, наказать за смерти, как за доказанные убийства, не получится, но Хараал заставят выплатить деньги за каждого умершего. Проклятие постараются снять.

— Алима говорила, это невозможно, — осторожно возразил Триен.

— Она была отчасти права, — вздохнула бабушка Цэрэн. — Порой можно чары только смягчить. Все зависит от силы проклятия и его точной формулировки.

— Но Хараал ее не скажет.

— Для этого есть Певуньи в Тангайхоте. Им это под силу, — заметив удивление Триена, мэдлэгч охотно пояснила: — На гуцинь могут играть только женщины. У кого-то получается особенно хорошо. Они могут показать в подробностях прошлое, настоящее и грядущее. До слова, до жеста, до цвета одежды человека. Сильнейших трех называют Певуньями. К ним обращаются в таких случаях, и им не нужны ни волосы, ни прикосновение, ни личное знакомство с человеком. Ничего. Только дар и гуцинь.

Она снова нахмурилась и жестче добавила:

— Я поговорю с сыном, расскажу о проклятии сама. Не хотела говорить тебе и Алиме раньше, но Орлы, пользуясь тем, что траур еще не закончился, требуют ее обручения с одним из их рода. Причем потребовали в тот же день, когда Алима вернулась.

Триен хотел возмутиться, но бабушка Цэрэн жестом остановила его.

— По закону они имеют право. Традиции на их стороне. Азат вначале согласился, но, услышав гуцинь дочери, отказал им. Новости о проклятии усилят его доводы и отвадят Орлов. Нет закона, который заставил бы отдать Алиму за проклятого, — твердо подчеркнула она и усмехнулась: — Мой сын на стороне своей дочери, значит, и на твоей стороне. Но он упрямый лис, ему нужно время, чтобы смириться с тем, что не все идет так, как он задумал.

Второй разговор без посредничества бабушки Цэрэн прошел в значительно более спокойном тоне. И в тот день стало ясно, что господин Азат способен справиться с собственными предубеждениями и принять выбор дочери. Эта беседа не могла не радовать. Будущий тесть заговорил о свадьбе, спросил, будет ли уместно пригласить родителей Триена, и хотят ли молодые пышное торжество.

Алима богатый праздник точно не хотела. После первого брака у нее осталось ощущение искусственности и навязанного веселья, повторять этот опыт она не желала. А сам Триен о брачной церемонии в храме чуждого божества не задумывался.

Ему важно было знать, что Алима с ним, что она стала его женой по закону и с благословения родителей. В том, что и его родным Алима запала в душу, Триен не сомневался. Некоторые оговорки матери однозначно давали понять, что девушка им с отцом очень понравилась. Остальное значения не имело, и Триен с чистой совестью сказал господину Азату, что скромный праздник, на котором будут лишь ближайшие родственники, доставит больше радости, чем пир на весь мир. При этом Триен особо подчеркнул, что говорит лишь о родственниках со стороны невесты. У него не получалось представить своих родителей среди подобных господину Азату дворян и не ощущать кожей неловкости, которую несомненно будут испытывать все причастные.

* * *

Дату свадьбы назначила бабушка, выбрав растущую луну. Ночь перед церемонией я по традиции провела в доме родителей. Непривычно и странно было знать, что Триен далеко, не в соседней комнате. От волнения долго не могла уснуть и, обнимая подушку, смотрела на приготовленное праздничное платье. Нежно-голубая парча в свете ночника будто сияла сама по себе, а серебристый отблеск ткани должен был отпугивать злых духов. Той же цели служили и украшения. Сделанные на заказ серьги, колье и накосники лучше всяких слов показали мне, что родители действительно примирились с моим выбором, — в узоре украшений гармонично перекликались символы нашего рода и изображения шаманских ритуальных предметов.

Храм Гюльхота утопал в розах, оправдывая название города. Жужжание пчел, пышное многообразие цветов — розы, карабкающиеся на стены старинного храма, украшали его лучше витражей и мозаики на полу, придавали больше изысканности, чем золото курильниц и лампад.

Отец вел меня от легкой кибитки к распахнутым дверям храма. Я вдыхала горячий сухой воздух, насыщенный ароматом роз, опиралась на руку отца и с удивлением понимала, что впервые чувствую столько святости в этом месте. Сердце билось радостно, как никогда прежде, томилось предвкушением, и я старалась разглядеть Триена среди собравшихся в храме.

Он стоял у алтаря, одетый в каганатскую традиционную одежду, которая подчеркнула достоинства его фигуры. Светлые косы выделялись на темной ткани и приковывали взгляды. Триену очень шел этот наряд, но еще больше моего жениха украшала чудесная светлая улыбка, родная и волшебная.

Мы держались за руки, жрец читал священные тексты, и я чувствовала, как мой дар связывается с магией Триена. Отныне у нас свой род, своя семья, в которой магия и чувства переплелись так крепко и естественно, что разорвать эти связи нельзя.

Жрец надел нам на левые запястья широкие брачные браслеты с янтарем и перламутром. Обряд завершился, Триену позволили поцеловать меня, теперь уже жену. Мягкость губ, ласка и наслаждение… И стало понятно, что брачный ритуал ничего не изменил для нас, лишь подтвердил то, что мы знали раньше. Мы с Триеном созданы друг для друга, наши судьбы сплетены, магия каждого становится полноценной только, когда мы вместе.

Нас осыпали лепестками, поздравляли, желали счастья. Родители уважили просьбу не делать пышное торжество и пригласили только дядю с семьей, и застолье получилось уютным и спокойным. Первая брачная ночь, долгожданная и желанная, была прекрасной. Я первый раз в жизни получала удовольствие от близости, наслаждалась каждым движением и прикосновением. Счастье пьянило, кружило голову, я знала, что Триен тоже счастлив. И это понимание усиливало все ощущения и искрящийся восторг стократно.

Надолго в Гюльхоте мы не остались. Я хотела повидать семью Триена, он тоже стремился в Зелпин и часто говорил о Бартоломью. Он обсудил дар племянника и с бабушкой Цэрэн, но, к сожалению, она ничему не могла научить. Мэдлэгч хороши в защите от потустороннего, но атаковать нежить и духов мы не можем.

Семья Триена нам обрадовалась, и я плакала от счастья, чувствуя, что радуются нам обоим. А клич детворы «Туньте с женой приехал» превратил Зелпин в самый светлый город в мире. На лице Симорта, примчавшегося по первому зову, отражалось такое явное облегчение, будто душу до того придавливал не камень, а все Восточные горы разом. Я ни минуты не сомневалась, что Симорт ощущал грозившие близнецу опасности. Тем ярче ощущались любовь и тепло, пронизывающие каждое слово, каждый жест этой части моей семьи. Странно было осознавать, что здесь, с этими людьми я дома больше, чем в Каганате.

Каттиш благополучно разродилась, а маленький Бартоломью цепко и с явным интересом схватил традиционный янтарный амулет от злых духов. Глядя на ребенка, подумала, что оберег обязательно поможет, когда дар проснется. Приятную уверенность подкрепило мимолетное видение о золотистом коконе. Раньше у меня видений не бывало, и я связывала их с тем, что мой дар наконец-то освободился и оправился после ошейника.

Как и предупреждал Триен, второй свадьбы мы не избежали. Тут его родители были непреклонны и договорились с годи, чтобы нас поженили и по северному обычаю тоже.

В этот раз не было ни храмов, ни гостей. Только семья, священник, поляна в лесу, свечи и слова на незнакомом языке. Этот обряд полнился другой силой, на которую магия откликалась совсем иначе. Молитвы священника связывали нас не только друг с другом, но и с магическими потоками, будто призывая землю и воздух в свидетели. Ритуал, трепетный и утонченный, совершенно покорил меня иной, незнакомой красотой.

Но по-настоящему я поняла, что стала женой Триена, что навсегда связана с ним судьбой и магией, позже. Когда оказалась на шаманской земле и почувствовала ее своей. Когда увидела ставший родным дом и, держа Триена за руку, вдохнула полной грудью самый вкусный воздух на свете. Когда прошла сквозь сени в светлую большую комнату, когда спальня Триена стала нашей общей.

Это была не первая ночь вместе, но первая ночь дома, что придавало всему особое, непередаваемое очарование. В ту ночь счастье стало полноценным, полнокровным, и я знала, что мы с Триеном сможем сохранить его таким.

Конец

Content

Заслужить смерть
Ольга Булгакова

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ГЛАВА 20

ΓЛАВА 21

ГЛАВА 22

ГЛАВА 23

ГЛАВА 24

ГЛАВА 25

ГЛАВА 26

ГЛАВА 27