Маура О’Коннор

Как мы ориентируемся. Пространство и время без карт и GPS

Хоакину и Тарику

Незачем строить лабиринт, когда им и так является вся Вселенная.

Хорхе Луис Борхес

M. R. O’Connor

WAYFINDING

The Science and Mystery of How Humans Navigate the World

© M. R. O’Connor, 2019

© Гольдберг Ю.Я., перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2021

КоЛибри®

* * *

Маура О’Коннор – выпускница Колумбийской школы журналистики, журналист и репортер, пишущая на темы внешней политики, международного развития, науки и этики. Вела репортажи из Африки, Афганистана и Гаити. Ее статьи публиковались в Foreign Policy, Slate, The New Yorker, The Atlantic, Atavist, Nautilus и Harper’s. В 2016 г. получила грант Программы научной журналистики МТИ.

Трубный глас, призывающий нас отложить смартфон, выйти из дома и исследовать окружающий мир подобно нашим предкам – пока мы еще не полностью разучились делать это.

Sydney Morning Herald

Рассказ О’Коннор о теории когнитивных карт отличается серьезностью и полнотой охвата. И обычные читатели, и мастера ориентирования найдут здесь для себя нечто новое.

Science Magazine

О’Коннор пишет не только о том, что владение искусством находить свой путь – неотъемлемый признак рода человеческого, но и утверждает, что навыки составления когнитивных карт полезны для здоровья. Для этого она путешествует по Арктике, австралийскому бушу и Южно-Тихоокеанскому региону – без GPS.

Bustle.com

В этой лиричной книге о нашей маленькой сияющей планете и необычной науке о том, как мы ищем на ней свои пути, О’Коннор напоминает: исследование – это путешествие и понимание, и иногда мы лучше видим себя и окружающий мир, когда стоим на нехоженой тропе.

Дебора Блюм, журналист, директор программы Knight Science Journalism в МТИ

Эта книга, раскрывающая столько тайн, – словно великое приключение. О’Коннор ведет своих читателей навстречу миру, к тому, что скрыто в глубине наших душ. Найдите свой путь вместе с ней.

Николас Карр, автор книги «Стеклянная клетка»

Всестороннее исследование человеческого разума и навигации. О’Коннор сплетает воедино разные науки без лишних сложностей, и это увлекает до самой последней страницы.

Мэри ван Балгой, исполнительный директор Женского географического общества

Пролог

Уверенно идти своей дорогой

На плато к востоку от Денвера мы арендовали машину и поехали строго на юг по прямой как стрела федеральной автостраде № 25 к городам Колорадо-Спрингс и Пуэбло. Я смотрела, как мимо со скоростью 110 километров в час проносится равнина, на которую отбрасывают причудливые тени кучевые облака у нас над головой. Миновав границу Нью-Мексико, мы повернули на юго-запад, обогнули Государственный лесной заповедник Санта-Фе, проехав через Симаррон, затем повернули на запад к Игл-Нест и Энджел-Файер. Ночевали мы в мотеле в Таосе, и утром мне пришла идея посетить местные горячие источники на берегу реки Рио-Гранде. Я ввела название источника в навигационное приложение на своем телефоне, после чего мы выехали из города и, следуя указаниям навигатора, свернули на грунтовую дорогу, которая вела к поросшей полынью долине. Потом мы долго петляли по грунтовым дорогам, не имевшим названия. Я прилежно следовала указаниям телефона, пока вдруг не поняла, что дорога закончилась и ехать дальше некуда. Мы вышли из машины, навстречу облачкам пыли и примятой полыни, прошли вперед метров пятнадцать и оказались на краю утеса. Наклонившись вперед, я увидела внизу, метрах в тридцати, волны Рио-Гранде.

Наверное, где-то поблизости был горячий источник, и если бы мы захватили с собой веревки и страховочное снаряжение – или парашют, – то могли бы спуститься с меньшим риском для жизни. Нелепое положение, в котором мы оказались, заставило меня рассмеяться. Но потом я задумалась: в результате каких математических вычислений, основанных на неизвестной и, возможно, устаревшей карте, появился этот убийственный маршрут? И почему, думала я, мы наивно верили бестелесному алгоритму и его основанным на данных спутников указаниям, которые привели нас к крутому обрыву? Я забыла, что телефон ничего не знает ни о том, могут ли люди летать, ни о сезонных изменениях русла Рио-Гранде, поскольку у него отсутствует личный опыт, а есть только программа, которую мог составлять человек, ни разу не бывавший в Нью-Мексико.

Известная романистка Одри Ниффенеггер писала, что заблудившиеся люди по-разному реагируют на ситуацию, в которой оказались. Некоторые паникуют. Другой вариант реакции – «признать, что вы оказались не в том месте, и изменить свое восприятие мира»[1]. Мы вернулись к машине и уселись на теплый капот. Отрезанные от пуповины GPS, мы другими глазами взглянули на окружавшую нас местность. Перед нами простирался лабиринт из кустов, тянувшихся на многие километры, до самого подножия гор, на которые теперь наползали лиловые тени приближающейся грозы. Как называлось это место? Мы понятия не имели. Карты у нас тоже не было. Со своего импровизированного наблюдательного пункта мы смотрели, как надвигаются два грозовых фронта, с севера и с юга. Вихри и громовые раскаты стремительно приближались, словно перекати-поле по степи. На землю упали первые капли дождя, и мы поспешили выбраться из пустынного лабиринта на мощеную дорогу, которая приведет нас в безопасные, обозначенные на карте места.

Я еще долго вспоминала то чувство дезориентации, испытанное в Нью-Мексико. Меня поражало то, до какой степени электронное устройство влияет на мое перемещение по миру, как оно завладело моим вниманием, приглушило восприятие и убаюкало до состояния, близкого к пассивности. И я стала иначе относиться к технике, которую держала в руке, – с подозрением. Мне было двадцать шесть, когда появились первые смартфоны с навигационными приложениями, – в детстве, подростковом возрасте и в начале взрослой жизни для ориентации на местности я опиралась на опыт, привычку, разведку, бумажные карты, дорожные указатели, рассказы других людей, а также на метод проб и ошибок. Смартфон я купила, уже учась в аспирантуре, когда подрабатывала газетным репортером, – для того чтобы прочесывать окраины Нью-Йорка в поисках сюжетов и освещать срочные новости. Всего несколько десятилетий тому назад правительство Соединенных Штатов оберегало технологии геолокации как военную тайну. А теперь я могу узнать широту и долготу того места, где нахожусь, с точностью до нескольких десятков метров, свою скорость с точностью до сантиметра в секунду, время с точностью до миллионной доли секунды, и это дает мне надменное ощущение власти над окружающим миром. Мой телефон быстро – оглядываясь назад, можно сказать, что пугающе быстро, – превратился в единственное средство моей навигации, и в этой зависимости я была не одинока. В 2008 г., когда у меня появился смартфон, всего 8 % владельцев мобильных телефонов в Америке пользовались навигационными приложениями для доступа к картам и прокладки маршрута; в 2014 г. таких было уже 81 %. За период с 2010 по 2014 г. количество устройств GPS удвоилось, с 500 миллионов до 1,1 миллиарда. Некоторые маркетологи прогнозируют, что к 2022 г. их количество увеличится до 7 миллиардов, в основном за счет использования GPS за пределами Европы и Северной Америки. Возможно, вскоре почти у каждого на земном шаре будет свое устройство GPS.

Персональные приборы спутниковой навигации – это апофеоз блистательной эпохи человеческих путешествий, эпохи гипермобильности. У большинства людей есть возможность отправиться туда, куда они хотят, и тогда, когда они хотят, преодолевая расстояния, немыслимые для наших предков, со скоростями, которые показались бы фантастическими всего сто лет тому назад. То, что раньше считалось экспедицией, превратилось в каникулы. Путешествие стало увеселительной прогулкой. Когда в 1271 г. венецианец Марко Поло отправился на Восток, ему понадобилось четыре года, чтобы добраться до Шанду и империи хана Хубилая – в наше время это территория Китая. На родину он вернулся лишь через двадцать лет. В 1325 г. Ибн Баттута, один из величайших путешественников Средневековья, отправился в Мекку, но зашел далеко на запад, дойдя до Мали, и далеко на восток, сумев добраться до Китая. На это ему понадобилось двадцать девять лет. Технология изменила само понятие путешествия: английское слово journey происходит от латинского diurnalis, «дневной». В древнеримскую эпоху за день можно было преодолеть максимум 50–65 километров – верхом. С 1950-х гг., с началом эры реактивных самолетов, любой, кто может заплатить за билет и имеет паспорт, способен за день проделать путь, который раньше занимал всю жизнь – и на котором путешественника поджидали самые разные опасности, в том числе голод и смерть. Такая свобода радует. То, чего мы добились, поразительно; доступ, которым мы обладаем, беспримерен. Но нам стоило бы задуматься о том, что мы утратили в этом процессе сжатия пространства и времени. Путешественница Гертруда Эмерсон Сен, которая в 1925 г. основала Женское географическое общество, 50 лет спустя задавалась вопросом, являются ли сегодня «путешествия в Арктику, Антарктику или любую другую удаленную область, куда теперь можно долететь за несколько часов, столь же захватывающими, как наши, в былые дни, когда мы плыли на медленных грузовых пароходах, ехали на верблюдах и лошадях или шли пешком»[2].

Поистине, за последнее столетие способы путешествий и взаимоотношения с пространством и временем менялись с невероятной скоростью. Мы превратили дороги в автострады, авиаперелеты стали массовыми, а поезда – сверхскоростными; скоро наши автомобили, возможно, станут беспилотными. Маршалл Маклюэн был убежден, что «после трех тысяч лет взрывного разброса, связанного с фрагментарными и механическими технологиями, западный мир взрывается вовнутрь. На протяжении механических эпох мы занимались расширением наших тел в пространстве. Сегодня, когда истекло более столетия с тех пор, как появились электронные технологии, мы расширили свою центральную нервную систему, объяв весь мир, и упразднили пространство и время, по крайней мере в пределах нашей планеты»[3].

Были и другие эпохи бурных изменений в способах наших путешествий по земле. Переход от кочевых групп охотников и собирателей к оседлым общинам и в конечном счете к государствам, который произошел примерно 10 тысяч лет назад и получил название неолитическая революция, политолог из Йельского университета Джеймс Скотт назвал процессом утраты навыков. На каждом этапе, пишет он в книге «Против зерна» (Against the Grain), необходимые для выживания навыки «существенно сужались и упрощались»[4]. Возможно, это слишком мрачный взгляд на человеческую цивилизацию, но Скотт утверждает: переход к оседлому образу жизни привел как минимум к тому, что внимание людей к практическому знанию природы, питанию, ритуалам и самому пространству значительно ослабло. (По утверждению Скотта, древние китайцы назвали кочевые племена, которые присоединялись к государству, «вошедшими на карту».) Вероятно, в этот период сократилась и потребность в рискованных путешествиях, предпринимаемых ради охоты и поиска ресурсов. Какие-то тропы превратились в дороги, связав постоянные поселения, и во многом устранили необходимость полагаться в путешествии на память и ориентиры. Как пишет нейропсихолог Альфредо Ардила, «на протяжении тысячелетий выживание человека зависело от правильной интерпретации пространственных сигналов, от памяти на места, от вычисления расстояний и так далее, и человеческий мозг великолепно приспособился для обработки такого рода информации о пространстве»[5]. До недавнего времени подавляющее большинство людей путешествовали без материальных карт.

Дешевые и точные устройства GPS появились в телефонах всего лишь около десяти лет назад, а сегодня эра бумажных карт и ориентирования на местности уже кажется древностью. Технология GPS стала незаменимой, превратившись в универсальное средство, которое помогает не заблудиться и не терять время. Многие используют эти устройства даже для самых коротких перемещений, чтобы вычислить самый быстрый и рациональный маршрут. В газете Boston Globe одна журналистка писала о том, как недавно отправилась с семьей в путешествие на машине без навигатора. Запад от востока они отличали по Полярной звезде и тени от телеграфного столба – как в «старые добрые времена»[6]. Для тех из нас, кто помнит времена без GPS, это погружение в новую нормальность кажется внезапным, а его последствия раздражают. Кажется, эти старые добрые времена были… вчера?

Скорость технологических перемен такова, что нам бывает сложно задать правильные вопросы. Но в Нью-Мексико я задала себе такой: что происходит, когда мы доверяем навигацию гаджету? Даже предыдущее поколение навигационных приборов – компас, хронометр, секстант, радио, радар – требовало от нас внимания к окружающему миру.

Поиски ответа привели меня в неожиданные области. Что конкретно делает человек, когда ориентируется на местности? Чем мы отличаемся от птиц, пчел и китов – и почему? Как скорость и удобство технологии повлияли на наше передвижение по миру и на наше представление о своем месте в нем? Поиски материала для этой книги в разных областях человеческой деятельности – от экологии перемещений и психологии до палеоархеологии, от лингвистики и искусственного интеллекта до антропологии – открыли для меня удивительную историю происхождения способностей человека к ориентированию, а также их влияния на эволюцию нашего вида. Я разыскала людей в трех разных регионах – Арктике, Австралии и южной части Тихого океана, – которые используют традиционные, или естественные, методы навигации для путешествий на большие расстояния, с помощью природных ориентиров, без каких-либо карт, инструментов или гаджетов. Для таких людей, как я, выросших в окружении карт, подобная навигация является настоящим откровением, новым взглядом на мир, возможностью поразмышлять над пространством, временем, памятью и путешествиями.

Люди относятся к отряду приматов, и поэтому мы полагаемся на биологическую «прошивку» и генетические программы, которые говорят животным, где те находятся и куда им идти. Но кроме того, мы развили когнитивные способности, основанные на восприятии и внимании, и это дает нам свободу перемещаться куда угодно. Для нас навигация – это не чистая интуиция, а процесс. Перемещаясь в пространстве, мы воспринимаем окружающую среду и направляем свое внимание на ее особенности, собирая информацию или, как еще говорят, строя внутреннее отображение, или карту, которая «помещается» в нашу память. Из потока информации, поступающего к нам во время движения, мы создаем истоки, последовательности, пути, маршруты и места назначения, а они становятся частью нарративов с начальными точками, серединами и конечными пунктами. Именно эта способность организовывать и запоминать свои путешествия помогает найти обратную дорогу. Более того, совершенные по дороге открытия мы соединяем в догадки и знания, которые направляют нас и помогают ориентироваться в последующих путешествиях.

Основой успешной навигации человека служит способность запоминать прошлое, воспринимать настоящее и представлять будущее – цель или место, которых он хочет достичь. В этом смысле навигация предполагает не только физическое перемещение в пространстве, но и мысленное путешествие во времени, которое мы называем аутоноэтическим сознанием. Слово «ноэтический» происходит от греческого νοέω, что означает «я воспринимаю» или «я понимаю», а термин «аутоноэтический» в настоящее время используется для описания нашей способности мысленно представить себя как автономных деятелей во времени, что обеспечивает возможность для саморефлексии и самопознания. Какие анатомические особенности мозга делают возможным чудо сознания?

Некоторые области мозга отвечают за пространственную память; к ним относятся и фронтальные и теменные доли. Но нейробиологи выяснили, что главная зона мозга, отвечающая за навигацию, ориентирование и составление карт, – это гиппокамп, область серого вещества в височной доле, имеющая характерную изогнутую форму, напоминающую бараний рог. Если остановить непрерывное, похожее на фейерверк возбуждение клеток гиппокампа, человек теряет способность находить дорогу и узнавать места, в которых он уже был. Люди, перенесшие травму или даже удаление гиппокампа, описывают свое состояние как похожее на сон, в котором исчезла память о местах, а также о событиях, которые там происходили, и каждый опыт воспринимается ими как новый. Они утрачивают эпизодическую память – способность вспоминать события прошлого, – и уже не могут формировать новую память, жизненно важную для создания чувства «я».

У млекопитающих гиппокамп играет решающую роль в записи в долговременную память информации, отвечающей на вопросы: что, где и когда. Исследователи спорят, является ли эпизодическая память уникальной для человека или присутствует у других видов, но мы единственные из животных, которые могут вспоминать события своей жизни и выстраивать их в последовательность, формируя личность. Только у людей гиппокамп – это ключевая точка автобиографии и всей жизненной истории вплоть до нынешних мгновений. Кроме того, гиппокамп – это движущая сила нашего воображения: без него люди не могли бы представлять себя в будущем, делать прогнозы или ставить перед собой цели.

Иногда гиппокамп называют человеческим GPS, но такая метафора принижает возможности этой удивительной и чрезвычайно пластичной области нашего мозга. Если GPS фиксирует положение или координаты в пространстве, которые остаются неизменными, то гиппокамп, по мнению нейробиологов, выполняет уникальную работу для каждого из нас: строит представления о местах на основе нашей точки зрения, опыта, воспоминаний, целей и желаний – и предоставляет инфраструктуру для личности.

Гиппокамп неугомонен. Нейробиолог Мэтт Уилсон обнаружил, что, когда крысы засыпают после прохождения лабиринта в его лаборатории в МТИ, нейроны, участвующие в составлении внутренней карты пространства, продолжают возбуждаться. Наблюдая за распределением их активности, Уилсон мог сказать, какая часть лабиринта снится крысе. Гиппокамп животного воспроизводит опыт, приобретенный при движении в пространстве. По мнению Уилсона, именно во сне гиппокамп консолидирует память и ищет правила и закономерности в накопленном опыте. «Идея вот в чем: во время сна вы пытаетесь понять смысл того, что уже узнали, – говорил Уилсон. – Вы заходите в огромную базу данных опыта и пытаетесь выявить новые связи, а затем построить модель, чтобы объяснить то, что с вами происходило. Мудрость – это основанные на опыте правила, которые позволяют принимать правильные решения в новой ситуации в будущем»[7].

Почему у людей природа так тесно переплела пространственную навигацию и память? Что появилось первым? Загадочная эволюционная история гиппокампа указывает на то, чем мы отличаемся от своих предков-приматов, и на то, каким образом это отличие, возможно, сформировало наш разум. Нейробиолог Элеонор Магуайр считала навигацию основным типом межвидового поведения, общим для разных видов животных, потому что «филогенетически гиппокамп – древняя часть мозга, и ему присуща совокупность нейронных связей, которые могли развиться для решения задач навигации»[8]. Но нейробиолог Говард Айкенбаум, ныне покойный, считал маловероятным то, что навигация является главной функцией гиппокампа. Несколько десятилетий он исследовал поведение крыс в лабиринтах и пришел к выводу, что первостепенной задачей для гиппокампа всегда была память. «Если бы основной целью была навигация, это означало бы, что курица знает, как перейти через дорогу, но не знает, зачем ей туда идти, – говорил он. – Мне трудно поверить, что память не является адаптивной чертой, появившейся раньше. Кур, скорее всего, ведет некий импульс вроде такого: на той стороне дороги есть кое-что очень хорошее, и мне туда нужно»[9]. Айкенбаум описывал эту нейронную сеть как некий изумительный, грандиозный органайзер мозга, способный картировать и упорядочивать многомерные аспекты наших впечатлений не только в том, что касается пространства, – но в самом широком плане, от времени как такового до социальных отношений и музыки.

Современные исследования показывают, что на объем гиппокампа каждого отдельного человека может влиять опыт, а размер этой области менялся по мере эволюции всего нашего вида. И пусть даже нам известно, что перемены в нашем гиппокампе, вызванные пережитым опытом, не передаются потомкам, но мы передаем им гены, влияющие на объем гиппокампа; исследования показали, что размер гиппокампа на 60 % определяется наследственностью. Николь Барджер из Калифорнийского университета в Сан-Диего обнаружила, что гиппокамп человека на 50 % больше, чем был бы у человекообразной обезьяны с таким же размером мозга, как у нас. Чем объясняется такая разница с нашими ближайшими родственниками? Какое воздействие определило эволюцию гиппокампа далеких предков человека?

Возможно, это связано с их путешествиями. Люди – единственный вид, занявший все географические ниши; они распространились по планете так, как ни одна другая форма жизни. Но мы не знаем, где здесь причина, а где следствие: способны ли мы к дальним путешествиям из-за большого гиппокампа – или у нас большой гиппокамп, потому что он необходим для дальних путешествий? Но нам точно известно, что приблизительно 50 тысяч лет назад мы вышли из Африки. Примерно 20 тысяч лет назад наши предки добрались до Азии и Европы. 12 тысяч лет назад мы колонизировали весь земной шар.

Интересно представить, какими были путешествия в ту далекую эпоху. Может, наши предки постоянно блуждали, нерешительно, шаг за шагом, продвигались на неведомые земли, страшась неизвестности? Или они были подобны астронавтам, когда каждое новое поколение брало новые рубежи топографии и знания? Были ли эти путешествия намеренными или представляли собой череду счастливых случайностей? Возможно, наши когнитивные способности помогли создать средства для осуществления этих путешествий или, наоборот, дальние путешествия способствовали появлению новых методов навигации, а в конечном итоге – формированию и развитию культуры и традиций, которые прочнейшими эмоциональными узами привязывают нас к родному дому. Все средства, используемые сегодня, – дороги, указатели, карты, компасы, GPS – являются порождением культуры. Но большую часть своей истории человечество перемещалось по земле, используя в качестве ориентира сам ландшафт. А перемещались мы много.

Доподлинно неизвестно, как быстро происходило это перемещение: на протяжении жизни многих поколений или всего лишь одного. Недостаток археологических и палеонтологических данных затрудняет моделирование потоков миграции на протяжении длительных периодов. Но было бы интересно подумать над тем, запрограммированы ли люди на любознательность и исследование нового. Разные этимологические корни английского слова seek («искать», «стремиться») указывают на потенциальную значимость такого поведения. На санскрите корень sag имеет значение «выслеживать». На латыни sagire означает «быстро или тонко ощущать», а sagus – «пророческий» или «вещий». Эти навыки просто должны были стать неотъемлемой частью всех достижений нашего вида, пока мы охотились, занимались собирательством, устанавливали социальные связи и находили дорогу.

На уровне ДНК имеются свидетельства того, что определенные цепочки генов в нашем генотипе проявляют себя как порыв к исследованию нового. В конце 1990-х гг. Чуаншен Чен и его коллеги из Калифорнийского университета в Ирвайне начали изучать гены дофаминовых рецепторов, особенно аллели (варианты гена, наследуемые от каждого из родителей и расположенные в наших хромосомах), гена, получившего название DRD4. Было показано, что чувствительность к дофамину влияет на поведение животных, связанное с поисками нового, а также на скорость и энергичность движений. Исследователи хотели понять, является ли присутствие у данного человека более длинных аллелей гена DRD4 результатом естественного отбора в процессе миграции. В таком случае у кочевых народов должна наблюдаться более высокая пропорция длинных аллелей по сравнению с народами, которые вели оседлый образ жизни.

Они проанализировали данные 2320 человек и обнаружили, что длина этого гена дофаминового рецептора коррелирует с расстоянием, на которое представители этого народа мигрировали от места происхождения Homo sapiens в Африке. Однозначных выводов сделать нельзя, поскольку дофамин коррелирует не только с исследовательским поведением, но и с другими характеристиками. Тем не менее исследователи выдвинули несколько интересных идей относительно переплетения генов и истории. Например, у евреев, мигрировавших далеко на запад в направлении Рима и Германии, наблюдалась бо́льшая пропорция длинных аллелей, чем у тех, кто направился на юг, в Эфиопию и Йемен. То же самое можно сказать о представителях группы народностей банту, которые пришли в Южную Африку из Камеруна. На Сардинии, географически наиболее близкой к родине семейства языков ее жителей, длинных аллелей вообще не встречается. У народов, населяющих острова Тихого океана, предки которых проделали самый длинный миграционный путь в истории человечества, доля длинных аллелей выше, чем у любой другой группы в Азии. Более поздняя работа, которую в 2011 г. выполнили Люк Мэтьюз и Пол Батлер (объектом исследования был тот же аллель гена DRD4), показала более широкий генетический профиль того, что ученые называют склонностью людей к «поиску новизны», включая генетические «капризы», которые, возможно, и определили предрасположенность наших предков к исследовательскому поведению – стремлению ко всему новому и готовности рисковать. (И напротив, биологи обнаружили, что устойчивость шимпанзе к новому стрессу настолько низка, что перемещение в новую окружающую среду или в новый заповедник часто оказывается для них смертельным.) Быстрая миграция человека, предположили Мэтьюз и Батлер, способствовала отбору тех, кто был менее уязвим к новым стрессовым факторам и чья способность стремиться к риску толкала их на исследование новых земель.

Похожие силы отбора, по всей видимости, действовали и на другие биологические виды; природа порой благосклонна к энергичным и мотивированным исследователям, и она создает животных, которых порывы, желания и биологическая «прошивка» побуждают к грандиозным путешествиям. Вспомним бабочку монарха, которая на зиму мигрирует на юг, в центральные районы Мексики, а затем на своих ярких крыльях, похожих на витражи, возвращается на север, преодолевая четыре с лишним тысячи километров, чтобы питаться растениями, выделяющими млечный сок, и откладывать на них яйца. В 2010 г. биологи выяснили, что самки бабочки монарха, которые улетают дальше всего от дома и усерднее ищут подходящие растения, откладывают больше яиц. Десятки тысяч жизненных циклов бабочки монарха создали организмы, чьи ДНК словно пропитаны побуждением лететь как можно дальше. Монархи мигрируют на такое расстояние, что путешествие растягивается на несколько жизненных циклов. Бабочки, которые отправляются в полет, погибают в пути, и до пункта назначения добираются их правнуки. Биологи называют это однонаправленной миграцией: отдельные особи перемещаются в одном направлении, но вся популяция совершает круг. Но как потомки тех, кто не проделывал этот путь, знают, куда лететь?

Загадка не ограничивается чешуекрылыми. 50 разных видов стрекоз проделывают такой долгий путь, что насекомые умирают, не достигнув цели путешествия, которое завершают их потомки. Один из малоизвестных чемпионов миграции – растительная тля. Эти насекомые весной и летом живут на одном растении и выводят потомство; потомки улетают на другое растение, откладывают там яйца, из этих яиц на свет появляются новые тли – и вот они-то и возвращаются на исходное растение, дом их бабушек и дедушек, где они никогда не были! Ученые пытаются понять, какие механизмы дают этим живым существам такие способности к навигации. А я при этом еще и завидую их непоколебимой решимости жить и их способности всегда знать, откуда они пришли и как туда вернуться.

Биология не снабдила человека средствами, исключающими вероятность заблудиться, но нам на помощь пришла культура. Мы изобрели системы знания для организации сведений об окружающей среде, чтобы ориентироваться в ней, а также культурные механизмы передачи этих знаний следующему поколению. Зачастую сложные для навигации однообразные ландшафты – пустыня, море, лед – приводили к появлению очень сложных систем, для овладения которыми требовались годы обучения и опыта. На таких огромных просторах для выживания необходимы развитое восприятие, наблюдательность и память. Солнце, небо, звезды, ветер, деревья, приливы, горы, долины, снег, лед, муравейники, песок, животные – все это становилось навигационными ориентирами, когда интерпретировалось во взаимосвязи друг с другом. Как отметил авиатор Гарольд Гатти, «вы никогда не заблудитесь, если вас ведет природа»[10].

Начав собирать материал для книги, я обнаружила, что, несмотря на путешествия по всему миру, мое умение ориентироваться на местности ничтожно по сравнению с тем, на что способен человек. По мере развития культуры мы осваиваем разные ментальные модели, традиции и практики. Мы проходим курс по развитию внимания, как выразился психолог Джеймс Гибсон. Меня заинтересовал вклад культуры в нашу способность к навигации. С раннего детства мы находимся под влиянием языковой среды, природы, технологий и социально-экономических процессов, которые определяют наше мышление и видение. Некоторые люди рождаются в культурах, не имеющих письменности, другие уже в раннем возрасте осваивают алфавит. Одни учатся определять север и юг по земле и воде, другие осваивают искусство навигации по запутанным городским улицам, запоминая, сколько раз свернуть налево и направо.

В последние десятилетия антропологи и психолингвисты обратили внимание на удивительное разнообразие систем навигации и начали описывать их. Жители европейских городов, охотники из Арктики, рыбаки, выходящие в море на каноэ, кочевники пустыни – все они используют уникальные методы и навыки, чтобы ориентироваться на местности и определять свое местоположение. Отличия наблюдаются даже на местном уровне, среди соседних регионов, островов или общин. Русский антрополог Андрей Головнев обнаружил, что ненцы, народность, живущая на северо-западе Сибири и занимающаяся разведением северных оленей, ориентируются совсем не так, как их соседи ханты. Головнев объясняет: «Ненцы словно видят себя с высоты птичьего полета как перемещающуюся по карте точку, тогда как ханты видят дерево и идут к нему, затем замечают холм и движутся по направлению к нему, запоминая все детали ландшафта своих охотничьих угодий»[11]. Эти разные стратегии распространяются и на другие практики. Ненец начнет чинить заглохший двигатель с того, что сядет перед ним и представит все этапы процесса. Ханты сразу начинают откручивать винты, потому что их руки «помнят» конструкцию двигателя. Два разных способа навигации, по всей видимости, отражают разные способы интерпретации окружающего мира.

А что, если восприятие того, что ты заблудился, тоже определяется культурой? Что, если GPS – это устройство, предназначенное для определенных состояний, обусловленных культурой, и для людей, лишенных возможности получить и непосредственные впечатления, и общие знания о каком-либо месте? Конечно, GPS может использоваться и используется для решения самых разных задач, зачастую творческих или помогающих спасти жизни людей. Например, участники проекта Confluence стремятся сфотографировать все места на земном шаре и используют GPS, чтобы их отыскать. GPS помогает сирийским беженцам пересекать Средиземное море и находить убежище в Европе. Многие люди используют спутниковую навигацию для исследования мест, куда они, возможно, никогда не смогли бы отправиться, не будь у них GPS. Навигационные приборы мгновенно снабжают нас огромным количеством накопленных знаний. Но, что еще важнее, они не требуют от нас хранить информацию в своей памяти, а именно это до недавнего времени требовалось для успешной навигации.

Через много лет после того, как мы заблудились в Нью-Мексико, я поняла, как чувствуют себя некоторые потерявшиеся люди и насколько необходим для них такой инструмент, как GPS. На севере Австралии я познакомилась с пожилой женщиной из племени джаун, Маргарет Кэтрин. Ей было уже за восемьдесят, но все детство она кочевала вместе с семьей в окрестностях реки Манн. Однажды я спросила ее, что она делала, когда терялась в буше. Рассмеявшись, она взяла мой блокнот и нарисовала, как термитники всегда ориентированы по оси север – юг, как звезды указывают направление ночью, как все скалы, деревья, теснины и холмы были созданы ее предками, путешествовавшими по миру во Время сновидений. Их маршруты и ориентиры запечатлены в песнях, которые Маргарет учила и запоминала всю жизнь. В этом месте, которое казалось мне однообразной пустыней, лишенной каких-либо отличительных признаков, она просто не могла заблудиться – это был ее дом.

Впоследствии Кен Макрури, изучавший иннуитских собак и искусно управлявший собачьей упряжкой, описывал похожий уровень глубокого знания местности у иннуитов. Проведя несколько десятилетий вместе с охотниками в Канадской Арктике, он отмечал: «Они не могут заблудиться. И собаки не могут, никогда. Пятнадцать или двадцать лет назад, когда люди начали сбиваться с пути, старые иннуиты отказывались верить, что это правда. Они не представляли, что такое возможно»[12].

Антрополог Томас Видлок объяснял мне, что люди склонны рассматривать навигацию с точки зрения западной культуры, когда некто пытается нанести на карту неизведанную территорию. За годы путешествий с бушменами по пустыне Калахари он, наверное, ни разу не сталкивался с тем, чтобы они не знали, где находятся. «Вы уезжаете на выходные в национальный парк Йеллоустон, и вам требуется найти дорогу в незнакомом месте, которое вы считаете диким. Нам, западным людям, очень трудно не считать универсальным свой подход “давайте завоюем мир”, – говорит он. – Попытка нанести на карту территорию, с которой вы еще не знакомы, – это на самом деле очень специфическая историческая ситуация. Этот навык полезен империалистам, стремящимся основать колонии. GPS – также очень полезный инструмент для путешествия по незнакомым местам». Но стремление исследовать неизведанное – это «совсем не такой тип мышления, как у аборигенов Австралии, бушменов или северных народов, – продолжает Видлок. – Они не стремятся колонизировать мир и захватить места, в которых никогда не были. Они мобильны, но в ограниченном смысле, в границах более или менее определенного космоса. Они не заходят на неизведанные территории. Они делают нечто совсем иное»[13].

Я решила поговорить с людьми, которые практикуют «нечто совсем иное». Многие из этих уникальных практик были забыты или утрачены в результате культурной ассимиляции, угнетения и исчезновения языков. В современном мире исчезают местные культуры, меняются и создаются новые границы, сокращаются маршруты или открываются абсолютно новые. Двигатель внутреннего сгорания, скорость движения по проложенным дорогам, картография, GPS, колонизация – все это изменило методы навигации, которыми пользуются люди, будь то на американском Среднем Западе или на островах в южной части Тихого океана. В некоторых местах я находила людей и организации, которые считают возрождение практик традиционной навигации частью самоопределения и сохранения культуры. Беседуя с ними, я надеялась лучше понять ценность и значение этих практик в нашу эпоху сверхмобильности или даже испытать то, что Робин Дэвидсон считает настоящим путешествием: «Взглянуть на мир иначе, хотя бы на мгновение»[14].

Не существует термина, способного охватить все разные процессы и системы навигации у людей. Антропологи, нейробиологи и психологи продолжают спорить о процессах, определяющих, что и как мы делаем, и в книге я исследую их дебаты. Впрочем, я думаю, что наиболее полно суть явления передает такое понятие, как нахождение пути. В общем случае нахождение пути – это использование и организация сенсорной информации из окружающей среды для понимания того, в каком направлении нам двигаться. Географ Реджинальд Голледж определял нахождение пути как «способность определить маршрут, запомнить его и пройти по нему по памяти туда и обратно, приобретая знания об окружающей среде»[15]. В более глубоком смысле это понятие предлагает новый способ осмысления нашей связи с миром.

Четыреста лет назад французский философ Рене Декарт пытался объяснить восприятие человека и начал с теории о том, что душа может находиться в непосредственном контакте только с мозгом, но не с миром за пределами нашей головы. Согласно декартовской модели, восприятие – процесс механистический, и мы представляем внешний мир в своем разуме потому, что он являет собой образ, созданный посредством физиологического процесса. Это основа картезианского дуализма – идеи о том, что сознание нематериально, а разум и тело фундаментально отделены друг от друга. Прошло несколько столетий, прежде чем была опровергнута научная догма о том, что восприятие есть результат мыслительных операций.

Американский психолог Джеймс Гибсон, родившийся в 1904 г., интересовался зрительным восприятием, но его не устраивало предположение о дуалистическом различии между двумя мирами: материальным и ментальным. Изучая водителей и летчиков, Гибсон пришел к выводу, что восприятие и поведение представляют собой единый биологический феномен, а люди и животные напрямую воспринимают свое окружение в акте познания или посредством контакта с ним. Человек – это не разум, помещенный в тело, а организм, который является частью окружающего мира. Гибсон назвал свою теорию экологической психологией, и она привела к новому пониманию навигации.

Гибсон описывал процесс навигации как составление схемы окружающей среды из движущегося наблюдательного пункта. При перемещении из одного места в другое у человека формируется оптический поток того, что Гибсон назвал превращениями, совокупностью связанных последовательностей, в которой мы видим то, что может быть поворотом дороги или вершиной холма. Эти превращения связывают перспективные виды, открывающиеся нашему взору. Превращения и возможности дают нам информацию, необходимую для управления движением и навигации. «Органом зрения принято считать глаз, связанный с мозгом, – писал он в работе “Экологический подход к зрительному восприятию” (The Ecological Approach to Visual Perception). – Я же собираюсь показать, что органом зрения является система, в состав которой входят глаз, голова и тело, способное передвигаться по земле. В этой системе мозг – всего лишь один из ее центральных органов. В том случае, когда нам не мешают, мы можем свободно рассмотреть то, что нас заинтересовало, подойти к этому предмету, обойти его вокруг, рассмотреть его со всех сторон и отправиться дальше. Такое зрение я буду называть естественным»[16]. Позднее Гибсон отверг идею существования в мозгу когнитивной карты и для описания пространственной навигации использовал термин нахождение пути. Разум неотделим от окружающей среды, а восприятие от знания; нахождение пути – это способ прямого восприятия, предполагающий объединение в реальном времени восприятия и движения. Свою книгу «Чувства как воспринимающие системы» (The Senses Considered as Perceptual Systems) он посвятил «всем, кто хочет искать себя»[17].

В настоящее время немногочисленная группа антропологов и психологов приняла из экологической психологии Гибсона модель навигации, в которой поиск пути считается малоизученным аспектом нашего повседневного материального бытия в пространстве. А поскольку именно через поиск пути мы получаем доступ к окружающему миру и выстраиваем согласованные действия по отношению к реальности, этот поиск особенно важен сегодня, когда нас так и тянет все время смотреть вниз, на всякие устройства с аппаратами, а думаем мы только о своем индивидуальном бытии. Теперь я считаю, что поиск пути – это деятельность, которая способна привлечь наше внимание к местам, укрепить нашу связь с ними.

В эпоху социальных перемен и экологических нарушений возможность воссоздания связей с окружающей средой кажется невероятно важной. Но есть и прагматические соображения. Нейробиология не только открывает разнообразное и прекрасное влияние гиппокампа на жизнь человека, но и показывает, что может произойти, если мы неосмотрительно примем технологию, из-за которой снизим активность этой части мозга и будем использовать гиппокамп лишь для выполнения пошаговых инструкций. Растущее число исследований, раскрывающих тайны восприятия пространства, а также памяти и старения, указывает на серьезные неврологические последствия пассивности гиппокампа: со временем может уменьшиться его объем, и это неблагоприятно скажется на нашей способности решать пространственные задачи. Например, группа ученых из Университета Макгилла в Монреале в серии исследований, проведенных в 2010 г., показала, что тренировка памяти и ориентации в повседневной жизни увеличивает объем серого вещества в гиппокампе, а вот недостаточное использование этих функций может способствовать развитию когнитивных расстройств у людей пожилого возраста. Атрофия гиппокампа связана со множеством проблем, в том числе с болезнью Альцгеймера, посттравматическим стрессовым расстройством, депрессией и деменцией. (Одна из исследователей, Вероника Бобот, рассказала корреспонденту газеты Boston Globe, что больше не использует приборы спутниковой навигации для определения маршрута.) Могут ли пошаговые инструкции GPS в долговременном плане оказывать слабое и потенциально негативное влияние на нашу жизнь? Исследований, предназначенных для прямой проверки этой связи, не проводилось, но научные данные указывают на возможность того, что со временем полный переход на технологию GPS повысит риск нейродегенеративных заболеваний.

Тем временем исследователи, изучающие развитие ребенка, все чаще рассматривают способность к исследованию, к самостоятельной игре и самостоятельному передвижению как важные аспекты когнитивного созревания, усиливающие память и способность строить модели психического состояния и для себя, и для других. Однако свобода и возможность передвижения детей во всем мире, от Японии до Австралии и от Европы до Америки, все больше ограничиваются такими факторами, как избегание риска и сокращение доступа к улице. Для людей из «поколения смартфонов» путешествие без GPS становится таким же неудобным в повседневной жизни, как письмо от руки или обращение к энциклопедии в поисках информации.

Гарри Хефт, специалист в области экологической психологии, работавший с Джеймсом Гибсоном, говорил мне, что его раздражают современные студенты. «Я почти не преувеличиваю: они не могут найти дорогу, если у них нет GPS. И к тому же меня тревожит еще один аспект: они и истории почти не знают. Для меня история очень важна: она дает мне почувствовать, где я нахожусь. Не думаю, что они получили хорошее историческое образование, и я не понимаю, как они определяют свое место в мире. GPS – лишь маленький пример. Меня беспокоит, что у моих студентов нет ориентиров. Думаю, это основа бытия: человеку необходимо чувствовать, где он пребывает»[18]. Тристан Гули, британский писатель и приверженец «естественной навигации», говорил мне, что исчезновение традиций ориентирования и их замена современными технологиями указывают на культурное и философское обеднение. «Когда мы находим путь по GPS вместо ориентиров, доступных в самой природе, мы обесцениваем опыт путешествия», – считает он[19].

Антрополог Тим Инголд рассматривает современные высокотехнологичные средства передвижения с их постоянным стремлением к большей эффективности и удобству как дальнейшую коммерциализацию нашей жизни. «Мы хотим двигаться все быстрее и быстрее, потому что думаем, что в это время ничего не происходит, – говорит он. – В этом есть и политический аспект: современное путешествие – это условие развитого капитализма. Время, проведенное в самолете, – это упущенная возможность, ведь его можно было бы потратить на другое, например – на зарабатывание денег». Инголд, который преподает в Абердинском университете в Шотландии, много писал о роли движения в жизни человека. Он говорил мне: «Жизнь – это движение, которое происходит в реальном времени, и это следует ценить»[20].

Возможно, идея о том, что каждая поездка, прогулка, исследование, экспедиция, миграция, путешествие и одиссея, которые могут занимать минуты, часы или годы нашей жизни, исполнены смысла, – это романтическая фантазия, пронизанная ностальгией по воображаемой старине, по давно минувшей эре кочевничества, пеших прогулок и паломничества.

А может, нахождение пути – это столкновение с тем чудесным фактом, что мы есть и что мы живем на этом свете? Может, оно требует с вниманием оглядеться вокруг, вовлечься и мыслями, и чувствами в окружающий мир, будь то дикая природа или город? И может, оно даже зовет вспомнить о том, как мы любим свободу, исследования и родной дом?

Часть I

Арктика

Последнее бездорожье

Британскому каперу Мартину Фробишеру потребовалось пять лет подготовки и 56 дней плавания, чтобы в 1576 г. «открыть» Баффинову Землю в Арктике. 440 лет спустя реактивный Boeing 737, преодолев разницу широт в 23 градуса, доставил меня туда за 12 часов. С борта самолета я не могла разглядеть город Икалуит: белые облака были столь густыми и низкими, что я увидела аэропорт, только когда шасси самолета уже почти коснулись взлетной полосы. Крепость из желтых блоков, похожих на кубики LEGO, – это самый оживленный аэропорт на землях иннуитов, территории Нунавут на востоке Канадской Арктики; за год он принимает около 100 тысяч пассажиров – в два с лишним раза меньше, чем нью-йоркский аэропорт имени Джона Ф. Кеннеди за день. Мы спустились по металлическому трапу навстречу ледяному ветру, швырявшему нам в лицо мокрый снег. Внутри я стояла у одинокой ленты для багажа и смотрела, как пассажиры ждали, пока из самолета выгрузят гигантские сумки-холодильники с замороженными продуктами, закупленными в Оттаве. Меня уже предупреждали о ценах на еду в Икалуите: пакет апельсинового сока стоит 20 долларов, а томатный соус на вес золота. Я с трудом подняла свой вещмешок, до отказа набитый сухофруктами, вяленым мясом и пакетиками супа, закинула на плечо и пошла к ждавшему меня в холле Рику Армстронгу, тридцатипятилетнему жителю Арктики и директору Исследовательского института Нунавута. Армстронг любезно пригласил меня поселиться в его спальне для гостей. Я забросила сумки в кузов его пикапа, и мы поехали по улицам города.

Икалуит, расположенный на берегу широкой бухты рядом с устьем реки, раньше был исходным пунктом для охоты на северных оленей. С наступлением лета люди, стремясь добраться до кочующих оленьих стад, уходили отсюда примерно на сто километров в каменистую тундру, взяв с собой собак, нагруженных мясом и другой провизией. Сегодня стада северных оленей не столь многочисленны, а город полон легковых автомобилей и грузовиков, несмотря на то что самая длинная дорога проходит из одного его конца в другой. По словам Армстронга, поездка по ней занимала 20 минут. Большинство улиц были грунтовыми, и лишь немногие имели название. Адрес определялся по номеру, присвоенному в порядке возведения домов с момента основания города в 1942 г.

Фробишер отправился в Арктику на поиски легендарного Северо-Западного прохода. Бывший капер, он не слишком хорошо владел искусством навигации и сам себя называл «плохим учеником»[21]. Его обучение состояло из краткого шестинедельного курса у английского алхимика и математика Джона Ди, который также занимал должность королевского астролога. Ди предсказывал наступление апокалиптического нового мирового порядка на основе английского протестантизма, в котором королева была воплощением короля Артура, а он сам – воплощением Мерлина, ее мудрого советника, наделенного магической силой и надзиравшего над Британской империей.

С помощью Ди Фробишер приобрел самые совершенные средства навигации, доступные на рынке XVI в.: два десятка компасов и непонятные предметы с латинскими названиями: Hemispherium, Holometrum Geometric и Annulus Astronomicus. Ди научил его пользоваться параболическим компасом, измеряющим магнитное склонение, то есть разницу между направлениями на магнитный и истинный север, и деревянным инструментом под названием баллистелла, измерявшим высоту солнца или Полярной звезды над горизонтом: так можно было вычислить широту судна и определить, насколько южнее или севернее экватора оно находится. Что касается долготы, координаты на оси восток – запад, тут Фробишер мог опираться только на навигационное счисление пути, оценивая направление и пройденное расстояние, поскольку до того момента, как один английский часовщик все же сумеет понять, как определять долготу в море, должно было пройти еще 200 лет. Для своих вычислений Фробишер взял на борт 18 «часовых» склянок. Моряки бросали в воду лаг, привязанный веревкой к кораблю, по склянкам измеряли время, по нему оценивали скорость, а по ней, в свою очередь, подсчитывали расстояние, пройденное кораблем, и определяли его положение на оси восток – запад. И наконец, Фробишер по совету Ди приобрел карту земного шара Герарда Меркатора, первую, на которую были нанесены локсодромии – спрямленные навигационные пути, спроецированные на плоскость карты.

Я выбрала Арктику потому, что за последние четыреста лет ее ландшафт практически не изменился – как и за тысячу лет до этого. Это одна из последних территорий без дорог на нашей планете. В нескольких сотнях метров от города здесь уже нет домов, фонарей, автомобилей, железнодорожных веток, указательных знаков, вышек сотовой связи – только лед, снег, скалы в самых разных, переменчивых сочетаниях. Большинство обычных навыков навигации в этом окружении оказываются почти бесполезными. GPS работает до тех пор, пока не разрядится аккумулятор, и прибор может без всякого злого умысла вести вас по опасным маршрутам – на непрочный морской лед или в эпицентр снежной бури. Магнитное поле стремится выгнуть стрелку компаса вниз. Даже естественные ориентиры ненадежны. Летом исчезают звезды. Зимой солнце всходит на юге и заходит на севере. И путник не может доверять Полярной звезде: за полярным кругом вы уже на севере. Со сменой сезонов меняется и внешний вид ориентиров – снег накапливается, лед тает.

Тем не менее на протяжении нескольких тысяч лет иннуиты прекрасно себя чувствовали в Арктике: они были бесстрашными путешественниками и охотниками. Какие тайные умения в поиске пути позволили им этого достичь? «Когда приключение не идет к нему, эскимос отправляется на его поиски», – писал в XX в. антрополог и писатель Жан Малори в своей классической книге «Последние короли Туле»[22]. Малори описал первые встречи европейцев, таких как Фробишер, и иннуитов как встречи между «так называемой развитой цивилизацией» и «анархо-коммунистическим обществом»[23]. Но столкнулись и два способа воспринимать пространство: друг другу противостояли те, кто стремился завладеть им, и те, кто стремился его узнать. Иннуиты выжили в экстремальных условиях окружающей среды, досконально изучив ее географию. Пешком, на нартах или каяке они добирались до мест охоты и стоянки, менявшихся в зависимости от сезона, – точно так же, как делали их предки, мигрировавшие в Арктику через Берингов пролив. Перемещение и связанные с ним знания были необходимы для выживания, что было непростой задачей в этих предельно сложных и постоянно меняющихся условиях.

Археолог Макс Фризен, специализирующийся на Арктике, полагает, что образ жизни первых обитателей арктических широт, пришедших сюда приблизительно в 3200 г. до н. э., вероятно, отличался от образа жизни всех прочих этнографических групп «необычайно высоким уровнем мобильности и активного исследования ранее неизвестных мест»[24]. К 2800 г. до н. э. эти палеоэскимосы добрались до Центральной Арктики, а еще через несколько сотен лет – до севера Гренландии. Они передвигались пешком и на каяке, но преодолевали огромные расстояния, чтобы охотиться на морских млекопитающих, овцебыков и северных оленей с помощью гарпуна, а также лука и стрел. Приблизительно в 1000 г. до н. э. к первопроходцам присоединились неоэскимосы – их также называют представителями культуры Туле, – которые искали гренландских китов и металлы, строили большие, обтянутые шкурами лодки и запрягали в нарты нескольких собак. Подобно палеоэскимосам, эскимосы культуры Туле могли перемещаться на огромные расстояния; более того, превосходили первых в искусстве навигации. Если миграция палеоэскимосов через Арктику заняла несколько столетий, то, по мнению Фризена, некоторые племена эскимосов культуры Туле, прямые предки современных иннуитов, могли преодолеть эти пространства за одно поколение.

Мне говорили, что до сих пор сохранились круги для шатров, оставленные культурой Туле (камни, предназначенные для крепления шатров из звериных шкур в тундре), старые запруды на реках, где ловили рыбу, и пирамиды из камней, служившие для хранения мяса или рыбы – или для указания на то, где находятся припасы. Некоторые стойбища использовались на протяжении нескольких столетий и приобретали особый запах, на который могли ориентироваться охотники, прокладывая путь. Нитью, связующей поколения, служил ландшафт. «Даже кладбища и то, что оставили предки, – рассказывает Лео Уссак, житель полуострова Кудлулик. – Каллунаат [белый человек] чувствует то же самое при виде старой хижины предков – вот почему у каллунаат на юге есть музеи. Так чувствуют иннуиты, когда отправляются на охоту и видят то, что оставили наши предки»[25].

Невероятно, но факт: случаи масштабной миграции иннуитов, как у их прямых предков, представляющих культуру Туле, наблюдаются и в нашу эпоху. Последняя из известных миграций из залива Камберленд на Баффиновой Земле в гренландскую Ииту произошла в 1863 г.; ее задокументировал полярный исследователь иннуитского и датского происхождения Кнуд Расмуссен. Маршрут проходил через острова, фьорды, открытый океан, а возглавлял переселенцев шаман Куитларссуак, который, по всей видимости, слышал от китобоев о других иннуитах, живущих за морем. Куитларссуака так это поразило, что он загорелся идеей найти этих иннуитов и подтвердить их существование. Затем он убедил 38 мужчин и женщин отправиться в путешествие вместе с ним. Они снарядили десять нарт, нагруженных охотничьим снаряжением, каяками, шатрами и одеждой из шкур, и отправились в дорогу. Каждый раз, когда перед ними возникало препятствие, душа Куитларссуака взлетала в небо, чтобы с высоты птичьего полета обозреть местность и найти самый лучший путь. После шести лет непрерывного движения путешественники добрались до Ииты и встретились с инууитами, живущими на севере Гренландии; поселившись там, они обменивались инструментами и вступали в смешанные браки с местным населением. 50 лет спустя Кнуд Расмуссен в своих знаменитых путешествиях встречался с членами той экспедиции и их детьми.

В свой первый вечер в Икалуите я оделась потеплее и отправилась на южную окраину города, прокладывая путь через стайки маленьких детей, игравших в снежки или гонявших на велосипедах. Рядом с большинством домов стояли снегоходы – один, два, а то и три, – а также камутиик, открытые нарты, в которые раньше запрягали собачьи упряжки. В наше время их корпус изготавливают из фанеры, а полозья – из прочного пластика. Вдоль изогнутого берега бухты я дошла до дороги, ведущей к туристическому центру Униккаарвика, где проходил фестиваль канадского кино. Люди брали пакетики с соком и пластиковые стаканчики с попкорном. Я села на пол перед чучелом моржа и стала смотреть фильмы. Автором сценария и режиссером одного из них была Найла Инукшук, молодая женщина из Честерфилд-Инлет, поселка с населением в триста человек на западном берегу Гудзонова залива. В основе ее фильма лежит старинная инууитская легенда, пересказанная в стиле современного фильма ужасов. Юноша отправляется на охоту и останавливается на ночлег рядом с покинутым иглу, нарушая табу. В наказание злой дух убивает собаку, а затем приходит за самим охотником. Зрители вскрикивали от страха и восторга, следя за напряженной и кровавой кульминацией.

Я вышла из туристического центра поздно вечером, в половине десятого, но над Икалуитом разливался голубоватый свет, достаточно яркий, чтобы видеть все вокруг. Назад я пошла вдоль старого кладбища на краю города и остановилась рассмотреть несколько десятков деревянных крестов, торчавших из мерзлой земли. К западу, на крутом склоне холма, сияли фары снегоходов, на которых подростки гоняли вверх-вниз по твердому насту. Еще дальше, к заливу, где впервые высадился Фробишер, простирался морской лед, а напротив меня находился массивный полуостров Мета-Инкогнита, что в переводе с латинского означает «неизвестные пределы» – так его назвала королева Елизавета, и это название по сей день украшает современные атласы и Google Maps. Мои мысли вернулись к финалу фильма Инукшук. «Земля не меняется, – говорил голос за кадром. – Сегодня у тебя есть красивые вещи, но ты не должен от них зависеть. Если завтра ты их лишишься, сможешь ли ты жить на Земле? Сможешь ли охотиться?»[26]

Соломон Ауа – сказочный исполин.

Он крушит камни голыми руками, чтобы сделать алмазы. Когда он смеется, спутники слетают с орбиты. Его кровь используют для вакцин от гриппа. Легенды о его грубой силе привели к тому, что его прозвали «арктический Чак Норрис», а его подвиги стали мифическими, так что жители Нунавута придумали для него хештег, #awafeats. Ауа совершал подвиги еще в то время, когда покинул свой инуксук, традиционное каменное жилище, на Луне и приветствовал там Нила Армстронга. Да что там! Подвиги были и тогда, когда по велению Ауа белый толстяк с Северного полюса начал развозить подарки детям всего мира! Но и в реальной жизни свершения Ауа столь же невероятны. Он может за 40 минут в одиночку построить иглу. Однажды он вместе с братом отправился охотиться на плавучие льдины – туда, где встречаются океан и морской лед, – и их снегоход провалился в трехметровую трещину в льдине. На ветру, скорость которого достигала 80 километров в час, они сделали парусник из своего камутиика, используя брезент и весла, и скользили по льду, пока их не спасли.

Поэтому я была немного удивлена, встретив невысокого человека с румяными щеками и седеющей бородкой, обрамляющей лучистую улыбку. Я пожала морщинистую руку Ауа, счастливо избежав травмы, и мы сели в кабину его светло-голубого пикапа. Я сказала, как рада удаче, – мне удалось встретиться с ним в разгар охотничьего сезона, связанного с непрерывными странствиями. Вычислить время посещения Нунавута было очень непросто. Мне требовалось попасть сюда, когда морской лед все еще сковывает залив, поскольку в противном случае я не смогла бы отправиться на охоту. Годом раньше сильный южный ветер привел к тому, что лед продержался на несколько недель дольше обычного, но теперь я опасалась, что все будет с точностью до наоборот: лед сойдет в самом начале весны и я приеду слишком поздно для каких-либо путешествий. Быстрое изменение климата сделало прогнозы в Арктике практически невозможными. Но мой приезд каким-то образом пришелся на самый подходящий момент: морской лед был толстым, а температура держалась ниже нуля, так что лед оставался твердым и подходил для быстрого передвижения на снегоходах и нартах.

Но я не понимала, что эти идеальные условия сильно осложняли поиски охотников. Жителей Икалуита охватила настоящая лихорадка. Солнце едва успевало садиться, как вновь запрыгивало на небо, словно йо-йо. Свет пронизывал все, не угасая ни на минуту. Похоже, в городе никто не спал. Со дня на день могли прилететь гуси, пришло время охотиться на куропаток и ловить рыбу. Тюленей было великое множество. Следующий шанс выйти на охоту представится только через несколько месяцев после того, как растает снег. Помня об этом, я позвонила Ауа, хранителю традиций и уважаемому лидеру общины, и робко спросила, сможет ли он уделить мне тридцать минут, чтобы рассказать о том, как находит дорогу в тундре. Он искренне рассмеялся: «А тридцать лет у вас есть?»

Мы поехали в его любимый ресторан с подходящим к случаю названием, «Приют навигатора», и устроились за пластмассовым столом. Ауа заказал только чашку горячего черного чая, сказав мне, что дома на ужин его ждет традиционная еда, которую он очень любит, – сырое мясо: тюлень, рыба, кит или морж. Потом он начал рассказывать. Он сказал, что если я хочу разобраться, как иннуиты находят путь на местности, то должна понять: большинство людей просто любят путешествовать, а иннуиты должны. Эта необходимость означает, что они иначе воспитываются: с юного возраста их постоянно учат – на практике – искусству путешествия и выживания. «Я родился в землянке, – сказал Ауа. – Мой отец учил меня так: если было трудно, спрашивал: “Что будем делать?” Я думал, что он должен найти выход, но отец спрашивал меня: “Что ты будешь делать?” Он знал, как поступить. Он знал, где находится. Но хотел, чтобы я думал и учился»[27].

Ауа, один из одиннадцати детей в семье, вырос в Митиматалике (бывшем Понд-Инлет), деревне, которая была названа в честь охотника, погибшего в бурю на дальней оконечности Баффиновой Земли, в восемнадцати градусах широты от Северного полюса. Уроки, которые преподал ему отец с помощью непосредственного наблюдения и опыта, были особенно важны для обучения навигации. Ауа рассказал мне одну историю. В девять лет он вместе с другими мальчиками отправился по морскому льду на охоту за тюленями. Когда они были километрах в пятнадцати от берега, туман сгустился, и им пришлось возвращаться, пока видимость не упала до нуля. Отец управлял снегоходом, а мальчики ехали сзади в камутиик. Через какое-то время отец остановился. «Вы знаете, как мы попали в это место?» – спросил он. Мальчики признались, что не следили за маршрутом. «Мы не знали, где находимся», – вспоминал Ауа. Отец продолжал расспрашивать. Где было солнце, когда они ехали к месту охоты? Где они видели тени на земле? Были ли они темнее с одной стороны? «Так он нас учил. Задавал вопрос, – рассказывал Ауа. – Мой отец никогда не хотел, чтобы я ходил в начальную школу. Очень не хотел».

Вероятно, немного найдется на земле народов, у которых переход от кочевой жизни к современной произошел так быстро и внезапно, как у иннуитов. За 20 лет, с 1950-х до 1970-х гг., почти все население перешло к оседлой жизни в поселках, под управлением канадского правительства. На север пришли деньги, бензиновые двигатели, телефоны, телевизоры, самолеты, больницы, школы и продовольственные магазины. В мгновение ока – по историческим меркам – иннуиты освоили новый язык, новые продукты и средства передвижения. Скорость изменения культуры была столь высокой, что иннуитская собака, на протяжении тысяч лет позволявшая местному населению путешествовать и выживать, почти исчезла.

Первые контакты с каллунаат, по всей видимости, относятся к X в. – сначала это были норвежцы, затем европейские путешественники, а в XVII в. появились китобои. Рыбаки и китобои принесли с собой новые орудия: металлические ножи и иглы, ружья, ткань. Приезжали миссионеры, которые пытались «цивилизовать» иннуитов, обратив их в христианство; англикане и католики соперничали друг с другом, стараясь увеличить число своих единоверцев. Миссионеры познакомили местных жителей со слоговым алфавитом, чтобы новообращенные могли читать Библию. Охотникам и их семьям объясняли, что в воскресенье нужно сидеть дома. Шаманизм и древние традиции, такие как татуировка на лице женщин, были запрещены. Ущерб для культуры от встречи с каллунаат – не говоря уже об алкоголе и европейских болезнях – был огромным. Но некоторые глубоко укоренившиеся аспекты жизни иннуитов остались нетронутыми. Независимо от того, обратились ли они в христианство, люди должны были путешествовать и охотиться, чтобы выжить.

Все начало меняться только в XIX в., когда Компания Гудзонова залива, которой владели англичане, начала строить фактории в Восточной Арктике. Компания продавала меха на европейских рынках, и многие иннуиты стали охотиться на животных, чтобы обменять их шкуры на табак, оружие и продукты. Фактории превратились в центры экономической активности, и они притягивали к себе семьи иннуитов, побуждая переходить от полукочевой жизни к оседлой. Торговля мехами также серьезно повлияла на отношение иннуитов к путешествиям. Антрополог Сара Боунстил писала, что капканный промысел был очень трудоемким и отвлекал людей от традиционных занятий, таких как охота. Этот сдвиг, в свою очередь, усиливал зависимость от продуктов питания, поставляемых Компанией Гудзонова залива, и охотникам приходилось ставить еще больше ловушек, чтобы продавать добычу – и на полученные деньги покупать еду уже себе.

В 1930-х гг. цены на меха резко снизились и численность северных оленей сократилась. Многие иннуиты оказались на грани голода, и канадские власти приняли законы, возлагающие на правительство ответственность за их выживание. После окончания Второй мировой войны Министерство здравоохранения и социального обеспечения начало внедрять патерналистские программы социальной инженерии, предназначенные для ассимиляции иннуитов в общество белых людей, якобы с гуманитарными целями. Закон обязывал отправлять детей в школы-интернаты, и многих разлучали с семьями. В школе детей наказывали, если они говорили на иннуитском языке, инуктитуте. Правительство строило поселки для оседлого проживания и давало иннуитам дома, поощряя их к наемному труду в горнорудной отрасли и сфере обслуживания. Была создана инфраструктура здравоохранения, и женщин поощряли рожать детей в больницах. Пациентов с туберкулезом помещали в санатории на юге; канадское правительство было убеждено, что сможет более эффективно помогать иннуитам, если они перейдут к оседлому образу жизни.

Родители Соломона Ауа жили в эпоху этих исторических событий. Его мать, Агалакти, родилась на стойбище и в возрасте тринадцати лет была выдана замуж за его отца, которого тоже звали Ауа. В книге «Сакиюк» Агалакти рассказывает антропологу Нэнси Вахович о том, как в 15 лет родила свою первую дочь, которую назвала Оопа. Следующие 30 лет они вели кочевую жизнь – охотились и торговали с факториями. Ауа отправлялся на охоту на нартах, на лодке или пешком, а его жена шила одежду из оленьих шкур для мужа и детей. Когда на одно из стойбищ иннуитов пришли англиканские миссионеры, Агалакти и Ауа крестились, взяв имена Апфия и Матиас, а имя Ауа стало фамилией. В 1961 г. канадские власти заставили семью Ауа отдать детей в школу-интернат, чтобы те могли выучить английский и подготовиться к работе по найму. «Им пришлось, таков был закон: все ученики должны были жить в школе. Все мои дети были такими маленькими, когда пошли в школу. Казалось, они становятся все младше и младше, – вспоминала Апфия в 1990-х гг. – Мы оставляли их там, но очень, очень скучали по ним. Мы так скучали!»[28]

Соломон был восьмым ребенком в семье, и, когда ему исполнилось семь лет, родители обратились к властям с просьбой оставить его у себя. Вместо него они предложили отправить в школу двух других детей – чтобы один их сын мог охотиться с отцом. Они хотели, чтобы Соломон перенял образ жизни и традиции иннуитов.

Когда за детьми в Понд-Инлет пришла лодка, чиновники взяли на борт Соломона, чтобы вылечить ожог на руке, который тот получил от горячего тюленьего супа. Но, когда муж Агалакти пришел забрать Соломона домой, он обнаружил сына в классе – его отправили в школу. «Мой муж спросил учителя, может ли он забрать сына, учитель ответил, что нет, и они начали спорить. Они сильно кричали, а потом мой муж взял Соломона за руку и вывел за дверь. Он был очень, очень сердит. Он даже не остановился, чтобы взять парку Соломона. На обратном пути в стойбище мой муж отдал Соломону свою парку»[29]. У Соломона было одиннадцать братьев и сестер, но только он один вырос в тундре.

В Арктике солнце – плохой помощник в навигации. За полярным кругом зимой оно исчезает за горизонтом, а летом никогда не заходит. И только в марте есть краткий период, когда оно восходит на востоке и заходит на западе. Чтобы вычислить направление по солнцу, нужно знать его сложную, постоянно меняющуюся траекторию на небе в каждое время года, и, хотя многие охотники умеют это делать, они никогда не полагаются на солнце как на главное средство для навигации. Они используют целый набор подсказок, рассказывал Ауа, зачастую в сочетании друг с другом, чтобы ориентироваться в любую погоду и в любом арктическом ландшафте. Одна из таких – заструги, или снежные наносы, напоминающие волны. Представьте, что вы находитесь недалеко от поселка Санираяк (его также называют Холл-Бич), говорит Ауа. Место абсолютно плоское – ни гор, ни других ориентиров. Но в начале зимы выпадает свежий снег, образуя мягкие сугробы, которые называются улуангнак – то есть «в форме щеки». Затем начинает дуть ветер, уангнак, с северо-северо-востока. Уангнак разрушает сугробы, меняя их форму. «Они вытягиваются вот так, – Ауа высовывает язык, так чтобы его кончик был направлен вниз. – Это называется укалурак, снег «в форме языка». Он указывает на север. Как понять, куда идти, если вам нужно на запад или на восток? Просто идите поперек языков».

Ауа берет лежащие на столе пакетики с виноградным и апельсиновым желе и раскладывает их, иллюстрируя свою мысль. Например, вы направляетесь на юг, к океану, сказал он и положил пакетик желе на край стола. Или вам нужно на север, в тундру, – другой пакетик оказался в центре стола. «Выходя из поселка, вы смотрите на языки и отмечаете, под каким углом их нужно пересекать. Вверх? Поперек? Или в направлении на десять часов? На один час? На обратном пути все наоборот. Если вы пересекали языки прямо вверх, то назад должны идти вниз».

В разных культурах направление ветра обозначают по-разному. В древней Ирландии каждый ветер имел свой цвет; например, юго-восточный ветер назвался глас, то есть сине-зеленый, что переводится как «цвет неба в воде»[30]. Иннуиты различают характер и настроение ветра. Уангнак обычно считается женским ветром: он дует порывами, то усиливаясь, то затихая. Именно эти непредсказуемые капризы придают снегу вид укалураит, и, поскольку это самый холодный из ветров, снег становится твердым. Даже если на какое-то время ветер меняется, укалураит сохраняет форму сугроба, а если его занесет свежим снегом, твердый слой останется под ним в целости и сохранности. В книге «Арктическое небо» (The Arctic Sky) навигатор Джордж Каппианак описывает ветер нигик как мужской. Он дует непрерывно и выравнивает снег. Уангнак и нигик связаны между собой. Когда она дует особенно сильно, он смягчает ее воздействие. Укалураит очень важен для навигации на открытой местности, например на морском льду, где может не оказаться никаких ориентиров. Во время снежной бури, когда не видно луны, звезд, солнца и природных объектов, привлекающих внимание, ориентироваться можно по укалураит. Поселок Митиматалик, в котором вырос Ауа, расположен в гористой местности, и там укалураит не столь важен. Ауа рассказывал, что научился использовать для навигации созвездие Большой Медведицы, или Туктурйюит, – положение этих звезд на небе помогало определить время и направление.

Кроме ветра, звезд и снега, объяснял Ауа, можно обратиться за помощью к географии и скрытой в ней логике. Например, вокруг Икалуита, говорил он мне, хребты и долины тянутся на юг, к морю. Они могут служить своего рода компасом, а особенности каждого или каждой из них можно использовать в качестве ориентиров. Людям, выросшим на юге, в это трудно поверить. Для непривычного человека арктический пейзаж, даже в гористой местности, выглядит обескураживающе однообразным. Самые высокие деревья размером с кустарник, а растительность везде практически одинаковая – пятна мха и лишайника на камнях. Все груды камней похожи друг на друга. И кажется, что определить разницу между двумя заснеженными долинами невозможно.

«Все места в тундре выглядят одинаково, – соглашается Ауа. – Но на самом деле они разные! Если присмотреться, можно увидеть, что здесь есть большой камень. Другое место кажется таким же, но там нет большого камня. Нужно искать детали». По мнению Ауа, этот навык является главным в умении ориентироваться на местности: иннуиты обладают способностью замечать мельчайшие изменения в деталях и хранить в памяти громадное количество зрительной информации. «Я сам и всякий, кто когда-нибудь бывал в том или ином месте, точно знаем, как оно выглядит. Если вы живете в каком-то месте, то находитесь там ежедневно и знаете его как свои пять пальцев. Так ведь говорят на английском?»

Но потом Ауа говорит мне, что многим охотникам не обязательно видеть детали того или иного места, чтобы запомнить их, – достаточно слышать их описание. Ауа рассказал мне историю о своем друге: ему нужно было доставить продукты из Иглулика в Понд-Инлет, расстояние между которыми по прямой составляет 400 километров. Этот человек никогда не был в Понд-Инлете, но другой иннуит, уже проделавший этот путь, рассказал ему, что́ тот увидит, если не будет отклоняться от маршрута. «Ему сказали: пойдешь туда – увидишь вот это, – объяснял Ауа. – Потом свернешь и пойдешь по долине, а когда долина закончится, увидишь два холма и перейдешь через них. Ему все рассказали, и он прошел по морскому льду до Понд-Инлета».

Я посмотрела на стол с разложенными пакетиками желе и спросила: «Хорошо, но почему вы думаете, что у иннуитов и каллунаат память работает по-разному?»

«У нас сотня мегапикселей памяти, а не один, – ответил Ауа. – А еще причина в том, что нас учат с помощью рассказов. Наша память гораздо больше. У меня нет научных данных на этот счет. Вероятно, все дело в том, как хранится память. Слова, которым нас учат, рассказы – мы все сохраняем в памяти. Вот почему нас учат обращать внимание на детали. Путешествуя, ты помещаешь это важное место в свою память».

Дома Ауа ждал ужин. Когда мы встали и вышли на улицу, на пронизанный солнечным светом, но ледяной воздух, я спросила: «Ваши дети любят путешествовать?» – «О да, – ответил он. – Очень любят. Природа придает вам сил, эмоциональных и физических. Это медикамент или медитация, называйте как хотите. И так будет всегда».

Ландшафты памяти

В 1818 г. шотландский капитан Джон Росс организовал еще одну экспедицию в Арктику в поисках Северо-Западного прохода. Как и некогда Фробишер, он взял с собой все имевшиеся в то время на Западе навигационные инструменты. В основе этих инструментов лежало представление о пространстве и времени, сложившееся еще у шумеров, которые изобрели лунный календарь, разделили время на часы, минуты и секунды, в результате чего появились часы, телескопы, секстанты, картографические инструменты и карты.

Во время экспедиции Росс встретил двух охотников-иннуитов и показал им приблизительную карту местности. Эти охотники никогда прежде не читали карт, однако узнали все места между Иглуликом и Репалс-Бей в радиусе нескольких сотен километров и показали на карте свой маршрут к кораблю – продолжительностью в девять ночей. А затем они дополнили карту Росса, нарисовав береговую линию к северу и западу от судна и изобразив на ней мысы, заливы, реки, озера и стойбища, а также описав свои обычные маршруты. Росс был впечатлен, однако иннуиты не видели в своих способностях ничего необычного. Они сказали Россу: если ему требуется настоящая помощь, чтобы найти дорогу, то у них есть знакомые, которые знают еще больше. Дневник Росса изобилует рассказами о таких встречах, когда иннуиты обладали поистине неисчерпаемой информацией о земле.

Уильям Парри, который также искал Северо-Западный проход, в 1820-х гг. восхищался «поразительной точностью»[31] карт, созданных иннуитами, и их способностью отобразить каждый поворот и изгиб арктической топографии и береговой линии. Парри был убежден, что без помощи карты, которую нарисовал ему проводник, он никогда бы не нашел путь через пролив Фьюри-энд-Хекла. В 1860-х гг. американский иссследователь Чарльз Френсис Холл нанес на карту береговую линию залива Фробишер, попросив иннуита Коойессе сесть у корабельного руля и рисовать карту побережья, мимо которого они проплывали. Позже, в 1880-х гг., датский исследователь Густав Хольм, который провел два года в путешествиях по востоку Гренландии, собрал несколько карт побережья, составленных иннуитом Кумити. Это необычные карты: на кусках дерева вырезана сложная, извилистая линия. «На деревянной карте обозначены все места, где есть развалины старых домов (это превосходные места для причаливания лодки), – писал Хольм. – На карте также указано, где можно волоком перетащить каяк между двумя фьордами, когда путь вокруг лабиринта, разделившего эти фьорды, перекрыт морским льдом»[32]. Эти карты были тактильным и визуальным путеводителем, рельефной моделью контуров местности, которые, возможно, задумывались для того, чтобы определять направление при помощи пальцев.

Кнуд Расмуссен тоже был удивлен встречей с иннуитами, жившими вдали от моря: те никогда в жизни не видели ни бумаги, ни карандаша, но могли точно отобразить на рисунке местность и показать самые удобные маршруты, когда их просили. Он использовал одну из таких карт, составленную иннуитом Пукерлуком, чтобы преодолеть несколько сотен километров от реки Казан в Центральной Канаде. «Архивные данные и современные картографические исследования подтверждают, что большинство иннуитских карт, тщательно проверенных за сто лет использования сторонними исследователями и учеными, оказались необыкновенно точными отображениями чувственно воспринимаемых ландшафтов», – пишет географ Роберт Рандстром[33].

Похожие обмены знаниями из области навигации происходили и на другом конце планеты. Когда британский капитан Джеймс Кук в 1769 г. прибыл на корабле «Индевор» на полинезийский остров Таити, он познакомился там со жрецом с острова Раиатеа. Этого человека звали Тупайя, и он рассказал Куку о долгих морских путешествиях, которые его народ совершал к далеким островам. Кук расспросил его о методах навигации. «Эти люди выходят в море и путешествуют от острова к острову на несколько сотен лиг, и солнце служит им компасом днем, а луна и звезды – ночью», – писал он. Кук попросил Тупайю нарисовать ему карту, и когда полинезиец «понял, что такое карта и как ею пользоваться, по его указаниям была составлена карта, причем он всегда указывал ту часть неба, в направлении которой был расположен тот или иной остров, одновременно отмечая, больше он или меньше Таити, гористый или равнинный, населенный или безлюдный, а также прибавлял любопытные истории, связанные с некоторыми из них»[34].

Тупайя умер от малярии в 1770 г., но его карта стала одной из самых знаменитых в истории навигации – в основном потому, что никто не мог понять лежащей в ее основе логики. На нее были нанесены 74 острова, разбросанные по территории, превышающей территорию Соединенных Штатов – это треть южной части Тихого океана, – однако для человека западной культуры их взаимное расположение не имело смысла. Как бы мы ни складывали или поворачивали карту, никакая система координат не выявляет систему, которой руководствовался Тупайя, указывая местоположение островов. Следующие несколько сотен лет историки пытались проанализировать географические взаимоотношения, изображенные на карте. Но даже в 1965 г. некоторые исследователи полагали, что Тупайя, вероятно, вообще не рисовал эту карту, потому что «неграмотный человек в принципе не способен перенести свои географические знания на плоский лист бумаги»[35].

Похоже, очень и очень часто первые контакты обескураживали европейских исследователей. Представители культур, с которыми они сталкивались, не имели ни компасов, ни астролябий, ни баллистелл, ни хронометров, но тем не менее умели находить дорогу на местности, не отмеченной на карте и зачастую суровой и безжалостной.

Долгое время популярная теория навигации гласила, что аборигены находят дорогу с помощью бессознательной интуиции, поскольку они ближе к животным, тогда как европейцы утратили эту способность в процессе эволюции.

Корни этой идеи можно проследить как минимум до 1859 г., когда русский натуралист Александр Миддендорф предположил, что птицы во время миграции ориентируются по магнитному полю. Некоторые ученые выдвинули гипотезу, что такая способность также есть у детей и «отсталых народов»[36], обладающих чувством направления, бессознательным инстинктом, который помогает им находить дорогу. В 1857 г. один из британских чиновников в Индии писал: «На равнине Синда… где нет ни естественных ориентиров, ни дорог, лучшие проводники, похоже, могут рассчитывать только на своего рода инстинкт… который, по всей видимости, подобен инстинкту собак, лошадей и других животных»[37]. В 1874 г. прибывший в Новую Зеландию английский исследователь Чарльз Хефи описывал маори И Куху как человека, «обладающего инстинктивным чутьем за пределами нашего понимания, которое позволяет ему находить дорогу в лесу, когда не видно ни солнца, ни какого-либо удаленного объекта. Посреди путаного лабиринта оврагов, чащоб и прогалин он идет вперед, в одном направлении, отклоняясь от него только тогда, когда нужно обогнуть препятствие, – и так до тех пор, пока он не укажет на зарубку на дереве или на отпечаток ноги в траве, которые подтверждают, что он на верном пути»[38].

За год до экспедиции Хефи научный журнал Nature предложил высказать свое мнение относительно этой загадочной способности, и одну из статей написал не кто иной, как Чарлз Дарвин. Он привел свидетельства Фердинанда фон Врангеля, русского исследователя с немецкими корнями, который писал о том, что сибирские казаки могут ориентироваться на бескрайних просторах, «руководимые каким-то безошибочным инстинктом»[39]. По словам Дарвина, «сам он [Врангель], опытный геодезист, употребляя компас, не мог бы сделать того, что легко проделывали эти дикари». Дарвин предположил, что «какая-то часть мозга специализировалась на функции направления» и что «все люди способны к этому, а туземцы Сибири, по-видимому, в замечательной степени, хотя, вероятно, бессознательным образом».

Для Дарвина эта бессознательная навигация служила подтверждением того, что в организмах проявлялось «сохранение полезных изменений ранее существовавших инстинктов»[40], а также того, что мозг человека сохранил наблюдаемые у животных (тех же странствующих голубей) способности находить путь домой из удаленных мест. У тех людей, для которых этот инстинкт оказывался полезным, он усиливался и улучшался привычкой. Дарвин признавал, что способностью к навигации обладают все люди, но пытался поместить навыки «дикарей» в эволюционную иерархию, в которой белая европейская культура могла быть только вершиной. Поэтому искусство навигации можно было объяснить только как результат близости к животным на эволюционном дереве, а умение ориентироваться в окружающей среде и взаимодействовать с ней является биологически предопределенным, подсознательным и инстинктивным. В начале XX в. был изобретен термин «шестое чувство» для объяснения того, как слепые люди избегают препятствий; этот же термин использовался в отношении групп, проявлявших необыкновенные способности к навигации.

Но похоже, Дарвин обошел молчанием ключевой аспект рассказа фон Врангеля. Исследователь писал, что его проводник, казацкий сотник Татаринов, как будто руководствовался инстинктом, однако он же отмечал, что многолетний опыт позволял его спутнику полагаться на свои воспоминания, прокладывая путь среди «спутанных гряд торосов», «сворачивая то направо, то налево», но так, что память и наблюдение взаимно уравновешивали друг друга, и он ни разу не сбился с пути. «С моей стороны, я следовал по компасу за извилинами дороги и не помню случая, когда мне нужно было поправлять моего нартовщика», – писал Врангель. Когда они добрались до открытого места, Татаринов ориентировался по особо заметным льдинам, а поддерживать направление ему помогали заструги, те самые снежные наносы, образованные преобладающими ветрами, о которых говорил Ауа. «Они знают уже по опыту, под каким углом должно пересекать большие и малые слои снега, достигая цели поездки, и никогда не ошибаются»[41]. Когда заструг не было, Татаринов шел по солнцу и звездам. Итак, способность находить путь словно бы на «пустом» ландшафте на самом деле основывалась на памяти Татаринова о тундре в сочетании с подсказками для ориентирования, которые предоставлял окружающий мир. Переходы длиной в несколько сотен километров между поселениями без помощи карт и инструментов были не только распространенной практикой, но и единственным способом путешествия для многих поколений людей, населявших эти области. Их способности были результатом непосредственного опыта, традиций и рационального расчета. Им не требовалось шестое чувство.

Британский зоолог Роберт Бейкер в своей книге «Навигация у людей и шестое чувство» (Human Navigation and the Sixth Sense) отмечает: одна из причин, по которой вера ученых в шестое чувство продержалась так долго, состоит в том, что к XIX в. жители Западной Европы имели так много средств навигации – карты, компасы, названия мест, дороги, дорожные указатели, – что забыли о существовании других методов. Такая забывчивость примечательна тем, отмечает Бейкер, что с тех пор, как современные изобретения стали доступны широкой публике, прошло не больше трех или четырех поколений. «На протяжении почти всей эволюции человека навигация без инструментов была правилом»[42], – пишет Бейкер. Людям потребовалось всего два столетия, чтобы забыть, что природные ориентиры могут быть не менее точными, чем карты и гаджеты. Из-за этой исторической амнезии навигационные практики неевропейцев выглядят сверхъестественными и загадочными. Вот как об этом писал искусный австралийский штурман Гарольд Гатти: «В нашей западной цивилизации ориентирование на местности и чтение примет развиты так плохо… что, несмотря на всю разницу во врожденных способностях, человек, обучившийся простейшим секретам чтения природных знаков, превзойдет неопытного наблюдателя, каким бы умным тот ни был, причем не только превзойдет, но и удивит. Немного практики, и даже рядовой человек с Запада будет различать природные ориентиры с такой же легкостью, как если бы то были уличные вывески»[43].

Из сотен рассказов исследователей Арктики и тысяч антропологических работ, посвященных иннуитам, лишь в нескольких предпринята попытка понять их методы навигации. Меня удивило, что даже Расмуссен, путешествия и подробные записи которого охватывали десятки тысяч километров и несколько десятилетий, никогда не писал о навигации подробно, несмотря на то что сам должен был использовать некоторые из тех же навыков во время путешествий.

Первый серьезный рассказ о навигации иннуитов, который мне удалось найти, был опубликован в 1969 г. Его автор, молодой географ Ричард Нельсон, жил на Аляске, в поселке эскимосов Уэйнрайт. Нельсон работал по контракту с ВВС США и должен был составить для военнослужащих практическое руководство по выживанию в Арктике, основываясь на знаниях местного населения. Результатом его работы стала подробная книга «Охотники северных льдов» (Hunters of the Northern Ice). В ней рассказывалось о разнообразных навыках эскимосов, свидетелем которых был автор, – от охоты на границе плавучих льдов до наблюдения астрономических явлений. В приложении автор приводит 95 слов, которыми обозначался один только морской лед, а 20 страниц книги посвящены ориентированию.

Почти сразу же по прибытии в поселок Уэйнрайт Нельсону довелось наблюдать за тем, как его спутник терпеливо выманивает тюленя на поверхность воды, ритмично царапая лед ножом, чтобы вызвать любопытство животного, а затем стреляет в тюленя из ружья и вытаскивает на лед. «Видите? – сказал охотник Нельсону. – Эскимос – ученый»[44]. За следующий год Нельсон на собственном опыте узнал, что означают эти слова. Охотники в Арктике изучили каждый аспект окружающей среды – поведение животных, закономерности экологии и все сложные причинно-следственные связи между наблюдаемыми явлениями. Нельсон видел, как охотники пользуются цветом для изучения льда, как по отпечаткам лап на снегу выслеживают полярного медведя и как им помогает ориентироваться созвездие Большой Медведицы. Он ясно заявляет, что подобные навыки можно объяснить только интеллектом. «У эскимосов нет никакого мистического, передаваемого по наследству “зачатка”, который позволяет им понимать настроение животного, предсказывать переменчивые движения океанского льда или чувствовать перемену погоды, – писал он. – То, что нам поначалу кажется необъяснимым, зачастую связано лишь с отсутствием у нас знаний и опыта»[45].

Среди навыков, свидетелем которых стал Нельсон, была способность охотников замечать и запоминать природные ориентиры, а также анализировать их взаимное расположение в пространстве – примерно о таком рассказывал мне Ауа в «Приюте навигатора». Нельсон описывал путешествие на расстояние 70 километров на нартах, во время которого его спутник уверенно прокладывал маршрут по местности, лишенной, как казалось Нельсону, любых ориентиров. Его друг «безошибочно находил неглубокие речные долины, на которые не указывало ничего»[46], и «знал расположение всех лисьих нор в “самой глухомани”, даже когда мы стояли от них в ста метрах и их просто нельзя было различить»[47].

Когда я читала рассказ Нельсона об этом путешествии, меня поразило его сходство с рассказом другого антрополога, работавшего 30 лет спустя на другой стороне Арктики. Аргентинец Клаудио Апорта, ученый, влюбленный в карты, географию и север, писал докторскую диссертацию об иннуитах в общине Иглулик, на острове в заливе Фокс-Бейсин. Местность в районе Иглулика подходит под определение полярной пустыни; в ней выпадает не больше осадков, чем в Сахаре, только здесь очень холодно и большую часть года земля покрыта снегом и льдом. Кроме того, она абсолютно плоская – высота единственного холма в Иглулике не превышает шестидесяти метров.

Во время своего пребывания там Апорта обратил внимание, что приезжие с юга обычно описывают Арктику как невыразительную и лишенную жизни – нечто вроде пустого пространства. «В определенной степени она действительно однообразна, – говорил мне Апорта, – но интересно, как живущие здесь люди изобрели способы находить путь в этих условиях. Людям нужны природные ориентиры, чтобы найти конкретные места в своем окружении». Весной 2000 и 2001 гг. Апорта совершил десятки путешествий вместе с охотниками, пытаясь понять, как они ориентируются. Один раз он сопровождал местного жителя, который расставил капканы на лис на площади 31 квадратный километр и хотел забрать их. На взгляд Апорты, земля здесь выглядела абсолютно пустой и однообразной. Но охотник каким-то образом нашел все капканы, спрятанные под снегом. Это уже невероятно впечатляло. А потом охотник мельком упомянул, что поставил капканы вместе со своим дядей двадцать пять лет назад и с тех пор сюда не возвращался. Апорта был потрясен. «Как можно определить, запомнить и передать точное расположение этих мест, не используя карты?» – удивлялся он[48].

Апорта пришел к выводу, что путь иннуитов не случаен: они придерживаются известных маршрутов. В большинстве мест мира маршруты определяются дорогами и рукотворными ориентирами, встроенными в ландшафт, а затем эти пути и места наносятся на карту в виде символов. Географ Реджинальд Голледж утверждал, что в одних местах ориентироваться легче, чем в других, потому что они обладают связностью пространства или ориентирами, которые облегчают навигацию. Природа Арктики лишена постоянства – лед тает, снег сдувается переменчивым ветром, реки зимой промерзают и затвердевают. Ориентиров немного, и они расположены далеко друг от друга, а порой трудно и различить их, и добраться до них, так что «чтение» местности зависит от социокультурных аспектов, от символического значения и от смысла, присвоенного ландшафту людьми, которые по нему странствуют. Апорта выяснил, что в Арктике некоторые маршруты считались предпочтительными на протяжении многих поколений, и знания об этих дорогах, не обозначенных нигде, передавались от человека к человеку, от семьи к семье, от общины к общине – не в виде карт, а как устные рассказы, и люди их запоминали.

«Одно из главных отличий между маршрутами, которыми пользуются иннуиты в Арктике, и теми, что используются большинством культур в других местах, – писал Апорта, – заключается в том, что в Арктике маршруты хранятся и развиваются в индивидуальной и социальной памяти людей, проявляются лишь в определенные периоды в форме следов на снегу и исчезают с ландшафта со сменой времен года»[49]. В радиусе трех с лишним тысяч километров вокруг Иглулика, куда Апорта добирался на снегоходе, он нанес на карту 37 известных местным жителям маршрутов, 15 из которых использовались не одним поколением путешественников. На той же местности он записал четыре сотни иннуитских названий мест. Его спутники всегда знали, где находятся. Маршруты иннуитов из одного места в другое пролегали вовсе не по ничейной земле. Как впоследствии писал Апорта, эти маршруты проходили «через места, имевшие названия по снегу определенной формы, вдоль знакомой линии горизонта, и все это составляло территорию, на которой опытный путешественник всегда знал, где он находится»[50].

Апорта считает, что в путешествие иннуитов влекут не сделки, не выживание и даже не стремление попасть из пункта А в пункт Б. Путешествие для них – это образ жизни. В пути они зачинали и рожали детей. Все собирались вместе – и шел обмен ресурсами и новостями. Теперь Апорта рассматривает арктический ландшафт как пример ландшафта памяти, мысленных образов окружающей среды и мест, которые хранятся в памяти людей и которыми делятся с членами сообщества. Этот термин изобрел в 1990-х гг. специалист по социальной антропологии Марк Наттолл, когда писал о гренландских иннуитах: «Взаимоотношения охотника или рыбака с окружающей средой отчасти определяются индивидуальной и коллективной памятью, которая наделяет ландшафт смыслом, понятным для отдельного человека, семьи или сообщества, а также представлениями о корнях и неизменных связях»[51]. Путешествие по этим маршрутам было способом, с помощью которого иннуиты взаимодействовали с окружающей средой, поддерживали, питали и расширяли свой ландшафт памяти.

Исследователи пространственной ориентации обычно делят навигационные стратегии людей на два вида. Первый – это знание маршрута, способность создать последовательность пунктов, ориентиров и перспектив, которые составляют путь из одного места в другое. Путешественник обращается к череде хранящихся в памяти сведений об ориентирах или точках обзора, чтобы распознать правильную последовательность для перемещения с места на место. То, как иннуит использует ландшафты памяти, на первый взгляд могло бы показаться ясным примером знания маршрута. Вторая стратегия называется обзорным знанием: путешественник организует пространство в неизменную схему, подобную карте, в которой каждый пункт или ориентир на карте имеет двумерную связь с любой другой точкой. Знание маршрута – это вербальное описание, например когда вы рассказываете приятелю, как найти почтовую контору, тогда как обзорное знание представляет собой карту «с высоты птичьего полета», которую вы можете нарисовать ему на листе бумаги.

Знание маршрута зависит от ракурса, с которого смотрит путешественник, а также от отношения путника к окружающим объектам – это так называемая эгоцентрическая перспектива. Человек воспринимает окружающее по отношению к себе, к расположению своего тела – впереди, сзади, вверху, слева или справа. Обзорное знание опирается на так называемую аллоцентрическую перспективу, которая объективна, похожа на карту и не зависит от контекста при отображении пространственного расположения объектов и ориентиров.

В XX в. психологи считали, что эгоцентрическая перспектива – это самый интуитивный, упрощенный и примитивный способ анализа пространства. Такие исследователи, как швейцарский психолог Жан Пиаже, утверждали, что маленькие дети сначала обладают эгоцентрической перспективой и лишь приблизительно к двенадцати годам у них развивается способность мыслить в аллоцентрической перспективе, или евклидовом координатном пространстве, – Пиаже называл это стадией формальных операций. Однако швейцарский психолог, которого коллеги иногда называли «картографом сознания», изучал в основном небольшие группы детей из Европы, и его исследования впоследствии критиковались как нерепрезентативные. И действительно, они отражают давнюю проблему, существующую в литературе по психологии: обобщенные выводы о психологии человека делаются на основе небольших выборок из так называемых WEIRD-сообществ (аббревиатуру WEIRD составляют первые буквы слов Western, Educated, Industrialized, Rich, and Democratic – западные, образованные, промышленно развитые, богатые, демократические; а само слово weird можно перевести как «странный» – или «таинственный»). Впоследствии упрощенное представление Пиаже о переходе человека от эгоцентрического знания к аллоцентрическому было опровергнуто такими психологами, как Чарльз Галлистел из Ратгерского университета. Галлистел показал, что любой человек, даже ребенок, способен использовать обе стратегии: воспринимать окружающую среду через зрительный поток при движении или использовать пространственные ориентиры, которые выявляются при обзоре местности с высоты.

Как писал психолингвист Стивен Левинсон, в лингвистике также существует пагубная традиция предполагать, что язык, используемый для описания места, представляет собой отражение универсальных эгоцентрических пространственных понятий. Иммануил Кант с этим бы согласился, а также он утверждал, что наша интуиция в отношении пространства основана на плоскостях тела: «верх» и «низ», «справа» и «слева», «впереди» и «сзади». По всей видимости, некоторые культуры впоследствии и развивались на основе этих врожденных, обусловленных биологией представлений, и делали это посредством таких социально-культурных изобретений, как карты, компасы и часы, – инструментов, необходимых для аллоцентрической организации пространства.

Но эта версия культурной категоризации тоже была опровергнута. С помощью аллоцентрической перспективы и стратегии ориентируются самые разные люди, говорящие на самых разных языках, в том числе и те, у которых нет материальных навигационных технологий. Безусловно, иннуиты используют ландшафты памяти, но при этом более чем способны накапливать сведения о местности и привносить новые знания о ее топографии. И точно так же, как отдельные люди могут использовать для навигации сплав разных стратегий, невозможно приписать универсальность ни культурным стратегиям навигации в пространстве, ни языку, не говоря уже о том, чтобы выстроить четкую иерархию культур и назвать их восточными или западными, примитивными или современными, научными или доиндустриальными, эгоцентрическими или аллоцентрическими. «Мышление на высшем уровне, на стадии формальных операций Пиаже, – пишет антрополог Чарльз Фрейк, – не является, как утверждали многие, признаком современного, грамотного, научного мышления; скорее это общий признак человеческого разума, когда он сталкивается с достаточно насущной и достаточно трудной задачей, имеющей достаточно четкую цель»[52]. И более того, некоторые из так называемых врожденных отличий могут быть связаны в основном с топографией местности, где мы живем. Как выразился Альфредо Ардила, колумбийский ученый, жизнь современного города требует логического применения математических координат, тогда как почти во всей своей истории люди для ориентации в природе интерпретировали пространственные сигналы и обращались к памяти, а также вычисляли расстояния по ориентирам в окружающей среде. В зависимости от того, где мы родились, от того, на каком языке мы говорим, и от топографии той местности, в которой мы живем, мы, как кажется, способны адаптироваться и повышать мастерство в ориентировании – в той или иной мере – при помощи самых разных когнитивных стратегий.

В ресторане «Приют навигатора» в Икалуите Ауа поделился со мной еще одной своей мыслью: по его словам, иннуиты умели ориентироваться в Арктике потому, что обладали лучшей памятью, чем каллунаат, хотя он и не мог привести научных доказательств. Эта догадка проникает в самую суть интригующих взаимоотношений между способностью к навигации и памятью человека. И пусть нейробиология лишь недавно начала открывать физиологическую основу этой связи, но та завораживала еще древних греков, проявлявших огромное уважение к людям, способным запоминать огромное количество информации. Например, в «Естественной истории» Плиния Старшего говорится о том, что Митридат Понтийский знал 22 языка, а царь Кир помнил имя каждого воина своей армии. В латинской книге «Риторика для Геренния» (Ad Herennium), датируемой приблизительно 80 г. до н. э., неизвестный автор (раньше авторство приписывали Цицерону) говорит о том, что Сенека мог выслушать 200 учеников, каждый из которых произносил одну стихотворную строку, а затем в точности воспроизвести все строки – начиная с последней и заканчивая первой. Также говорили, что он мог повторить около двух тысяч имен в том порядке, в котором услышал их один раз. Другой преподаватель риторики, Симпликий, мог прочесть «Энеиду» Вергилия в обратном порядке.

Чтобы содействовать запоминанию, греки изобрели посвященное ему искусство, метод локусов – систему, которая, по всей видимости, строилась на склонности человеческого мозга обращаться к пространственной памяти для создания оригинальной мнемоники. В 1966 г. Фрэнсис Амелия Йейтс, английский историк, в своей книге «Искусство памяти» (The Art of Memory) писала о том, как 2,5 тысячи лет назад это искусство запоминания изобрел Симонид Кеосский, «медоречивый»[53] лирический поэт. Большую часть сведений о его системе мы почерпнули из трех латинских книг: это «Риторика для Геренния», «Наставления оратору» Квинтилиана и трактат Цицерона «Об ораторе». Именно Цицерон рассказывает, как Симонид присутствовал на многолюдном пиру в Фессалии, где прочел лирическую поэму в честь устроителя пира, а вскоре некий вестник велел ему выйти из дома – сказал, что с поэтом хотят встретиться боги Кастор и Поллукс. Но когда Симонид вышел, крыша зала обрушилась, убив всех гостей. Тела были так изуродованы, что никто не мог их опознать – кроме Симонида. Он запомнил места за столом, где сидел каждый из гостей.

Это событие помогло ему понять: если запечатлеть в своем сознании локус, или место, и поместить туда то, что нужно запомнить, впоследствии можно легко вызвать это воспоминание. Симонид рекомендовал построить в своем воображении здание с комнатами и коридорами, представив их во всех подробностях, а затем разместить в нем информацию, имена и слова. Когда оратору нужно что-то вспомнить, он снова приходит в это здание и извлекает информацию из тех мест, в которые он ее поместил. Если речь идет о длинных отрывках стихов или баллад, автор «Риторики для Геренния» советует студентам учить стихи наизусть, повторяя их, а затем заменять слова образами и связывать эти образы с локусами.

Метод локусов использовали многие великие умы Европы в эпоху Возрождения – даже после изобретения печатного станка и повсеместного распространения письменного слова. Йейтс считал, что эти древние мнемонические системы находились «среди нервных узлов европейской цивилизации»[54] и что к XVII в. в Европе искусство запоминания помогло рождению эпохи научных изысканий, когда ученые и натуралисты исследовали окружающий мир, «выделяя из общего массива естественной истории какие-то части и располагая их в определенном порядке… Здесь искусство памяти находит свое применение в естественно-научном исследовании, а его принципы порядка и расположения превращаются в нечто подобное классификации»[55].

В Древней Греции, по всей видимости, опасались, что переход от устной к письменной культуре может повлиять на способность к запоминанию; греки с настороженностью относились к письменному слову. В «Федре», одном из диалогов Платона, Сократ приводит рассказ о боге Тевте, который с воодушевлением рассказывает об изобретении букв египетскому царю Тамусу, обещая, что его изобретение улучшит память. Но Тамус полагал, что Тевт ошибается.

В души научившихся им они вселят забывчивость, так как будет лишена упражнения память: припоминать станут извне, доверяясь письму, по посторонним знакам, а не изнутри, сами собою. Стало быть, ты нашел средство не для памяти, а для припоминания. Ты даешь ученикам мнимую, а не истинную мудрость. Они у тебя будут многое знать понаслышке, без обучения, и будут казаться многознающими, оставаясь в большинстве невеждами, людьми трудными для общения; они станут мнимомудрыми вместо мудрых[56].

В настоящее время искусство механического запоминания по большей части исчезло из школьной программы, и мы склонны доверять свою память телефонам или компьютерам. Но некоторые все еще используют метод локусов – таковы, скажем, мастера «спортивной памяти». Они участвуют в чемпионатах мира по запоминанию и устанавливают невероятные рекорды, например запоминают точный порядок двоичных чисел, произнесенных за пять минут (всего более тысячи цифр), или произвольных слов за пятнадцать минут (300 слов). В 2002 г. ирландский нейробиолог Элеонор Магуайр решила выяснить, почему у одних людей память лучше, а у других хуже. Она использовала нейромагнитные датчики, чтобы регистрировать работу мозга в то время, как мастера «спортивной памяти» запоминают информацию. Десять человек, которые обладали «превосходной памятью», сравнивали с контрольной группой; ни у одного не обнаружилось сколь-либо невероятных интеллектуальных способностей. Единственное отличие, выявленное Магуайр, касалось отдела мозга, который использовался для вызова информации из памяти. Нейромагнитные датчики зарегистрировали, что правая гемисфера мозжечка активизировалась у всех испытуемых, однако у тех, кто проявил способность к запоминанию, повышенная активность наблюдалась также в медиальном отделе верхней теменной извилины левого полушария головного мозга, ретроспленальной коре обоих полушарий головного мозга и задней части правого гиппокампа – областей мозга, задействованных в пространственной памяти и навигации.

Чтобы запомнить последовательность чисел, затем лиц, а затем увеличенные фотографии снежинок, девять из десяти испытуемых с превосходной памятью использовали «стратегию пути». Новые объекты они помещали в знакомые места, а затем вспоминали их, возвращаясь в эти места. «Долговечность и успех метода локусов могут, в частности, указывать на естественную склонность людей использовать пространственный контекст – и его конкретизацию в правом гиппокампе – как одно из самых эффективных средств усвоения и запоминания информации», – писала Магуайр со своими соавторами в отчете об исследованиях[57]. Еще в 1970 г. Гордон Бауэр, психолог из Стэнфордского университета, описывал метод локусов как технику «путешествия» или «мысленной прогулки»[58]. Мнемонист создает в своем воображении яркую картину, соответствующую пространственному отображению в мозге реального места, и идет по нему в поисках нужных воспоминаний. При методе локусов фрагменту абстрактной разрозненной информации придается пространственная организация, и эта информация превращается в воспоминание, поддерживаемое гиппокампом.

Магуайр не выявила никаких отличий в структуре мозга мастеров «спортивной памяти», использовавших метод локусов, и контрольной группы. Но еще раньше она обнаружила свидетельства, что гиппокамп – область нашего мозга, отвечающая за пространственные представления, при помощи которых мы ориентируемся, – необыкновенно пластичен. В 2000 г. она вместе с группой ученых из Университетского колледжа Лондона опубликовала исследование, посвященное мозгу лондонских таксистов. Для получения лицензии на управление вездесущими «черными кебами» водители должны были запомнить около 25 тысяч улиц и тысячи ориентиров. Магуайр хотела выяснить, не увеличился ли в результате такого обучения в их гиппокампе объем серого вещества – мозговой ткани, в состав которой входят синапсы и большое количество клеточных тел нейронов (клеточное тело – это центральная часть нейрона, содержащая ядро). Исследователи использовали магниторезонансные сканеры (МРТ) и, к их невероятному удивлению, получили положительный ответ. У лондонских таксистов объем задней части гиппокампа был значительно больше, чем у контрольной группы; по всей видимости, количество и сложность навигационных задач, которые решает человек, влияют на количество серого вещества.

Исследователи предположили и другое: может быть, люди с большим объемом гиппокампа просто чаще выбирают профессию таксиста, связанную со способностью к навигации? Однако их данные показали, что стаж работы коррелировал с объемом гиппокампа: чем дольше человек провел за рулем такси, тем больше у него был гиппокамп. Именно стимулы окружающей среды, то есть практика ориентирования, которой со временем становилось все больше, позволили пластичности – способности к адаптации и изменениям – проявиться в этой структуре мозга. Шесть лет спустя Элеонор Магуайр, Хьюго Спирс и Кэтрин Вулетт опубликовали еще одно исследование, в котором лондонские таксисты сравнивались с водителями лондонских автобусов. И те и другие ездят по городу и, вероятно, испытывают одинаковый уровень стресса и обладают одинаковым водительским опытом. Разница между ними в том, что таксисты прокладывают новые маршруты, меняющиеся изо дня в день, в зависимости от того, куда нужно ехать пассажиру, тогда как водители автобусов ездят по заранее установленным маршрутам. Сравнивая размеры гиппокампа у этих двух групп, исследователи надеялись выяснить, какова причина увеличения гиппокампа у таксистов: само вождение или знание пространства. И вновь у таксистов объем серого вещества оказался больше.

Вероятно, пластичность гиппокампа – это одна из его самых важных характеристик. Но может ли человек с помощью практики и окружающей среды и навыков расширить свои когнитивные возможности? Похоже, да. Чем больше времени потрачено на обучение и практику, тем больший объем серого вещества ученые обнаруживают в разных частях мозга музыкантов, полиглотов и даже жонглеров. «Результаты настоящего исследования свидетельствуют в пользу того, что обучение, а также пространственное отображение чрезвычайно сложного и широкомасштабного окружения и использование этого отображения – это первичная функция гиппокампа у человека, – сообщали исследователи, – и эта область мозга способна менять свою структуру, чтобы адаптироваться к усложнению окружающей среды»[59].

Еще до того как нейробиологам стала понятна роль гиппокампа и его пластичности, способной помочь в овладении искусством навигации, австралийский летчик Гарольд Гатти решительно выступил против мифа о шестом чувстве, указывая на способность человека к обучению, которую он считал практически безграничной. В сущности, его книга «Природа – ваш проводник» представляет собой сборник инструкций, раскрывающих секреты того, как научиться ориентироваться без приборов. Гатти написал ее в конце 1950-х гг., завершив блестящую карьеру преподавателя навигации на земле и в воздухе, когда вышел в отставку и поселился на Фиджи. (Он неожиданно умер от инсульта за четыре месяца до публикации книги.) В ней – знания человека, который любил приключения и с радостью решал загадки ориентирования и пилотирования с помощью логики и чувств. И действительно, Гатти был убежден, что в процессе «развития нашей цивилизации»[60] люди утратили качество, прежде важное для их выживания: способность наблюдать за природой.

Гатти родился на острове Тасмания, в четырнадцать лет поступил в военно-морской колледж, а во время службы в торговом флоте научился определять время по звездам. Затем он открыл штурманскую школу в Лос-Анджелесе, где обучал курсантов ориентироваться по солнцу и звездам. Он изобрел секстант, которым можно было пользоваться в самолетах, а в 1931 г. поставил рекорд скорости, облетев земной шар за восемь дней. Для компании Pan American Гатти проложил первый авиамаршрут через Тихий океан, и Говард Хьюз называл его «первопроходцем, озаряющим наш путь»[61].

Книга Гатти охватывала весь земной шар, от пустынь и гор до полярных областей и океанов. Его методы навигации в разных природных условиях полагались на историю и знания американских индейцев, австралийских аборигенов, полинезийцев, иннуитов, европейцев и кочевых племен Сахары. При любой возможности он подчеркивал: несмотря на то что люди, с детства обучавшиеся этим навыкам, обладают «более острым восприятием и более развитой способностью к наблюдению, чем большинство из нас», каждый человек с помощью практики может развить свою память, чувство времени и расстояния, а также наблюдательность, чтобы овладеть, как он выражался, «естественной навигацией»[62]. Люди, умеющие находить путь без приборов, не обладают какими-то особыми биологическими характеристиками. Их мастерство – итог традиции, а также того, что они всю жизнь изучают окружающую природу, и того, что их знания о ней глубоки. Читателям трудно это понять, писал Гатти, но все дело в том, что им преподавали общепринятую западную версию истории, в которой белые путешественники «открывали» аборигенов в неисследованных районах мира. Гатти перевернул эту историю: те самые «дикари», указывал он, открыли свой дом гораздо раньше, причем без всяких средств навигации.

Гатти был убежден, что именно технология увековечила миф о биологических различиях между расами. «[Ученые] создали завесу тайны, сказки и мифа вокруг естественной навигации прошлого. Мы так привыкли находить путь с помощью компаса, хронометра, секстанта, радио, радара и эхолокатора, что некоторые из нас просто не могут поверить, что в древности народы могли совершать далекие путешествия в неизведанные земли и находить дорогу в незнакомой дикой природе и не нанесенных на карту морях, руководствуясь лишь обычными чувствами и традиционной мудростью»[63].

Эти навыки напомнили Гатти греческий миф о том, как Ариадна дает Тесею нить, чтобы он мог найти выход из лабиринта пещер после того, как убьет Минотавра. В большинстве мест, говорит Гатти, эта нить воображаемая. И это именно нить памяти – в точности как описывал Ауа.

Детская амнезия

Нить памяти, которая позволяет людям исследовать незнакомые места и не заблудиться, – это одна из самых удивительных когнитивных способностей человечества. Но в жизни есть период, когда память подводит нас всех. В младенчестве и раннем детстве мы исследуем мир и формируем эпизодическую память – воспоминания о событиях и автобиографию – только для того, чтобы она исчезла и стала недоступной во взрослой жизни. Пока я не узнала об этом, я недоумевала, почему мои детские воспоминания, лет до шести, столь эфемерны. До этого возраста я почти ничего не помню или не могу отличить реальных событий от воображаемых. Но потом мне как будто включили память. Помню, как мы переехали в городок в глуши Новой Англии с населением несколько сотен человек, арендовали трейлер в конце пыльной улицы, между выгоном для коровы и длинным деревянным курятником, в который я могла заползать и собирать яйца. Моя мама посадила рядом с курятником травы, цветы и овощи, вкопала посередине телефонный столб и водрузила на него старое зеленое блюдо для пирога – как птичью поилку. Она консервировала фрукты и готовила еду в тяжелом чугунном котелке. Отвозила меня в школу на чадящем пикапе «чинук», а затем учила аутистов, которые жили на соседней овцеферме, ткать на гигантских гремящих станках или работала официанткой. Мой папа, маляр по профессии, находил работу в домах побогаче или уезжал в город – красить большие викторианские усадьбы. Со стороны наш трейлер мог показаться типичным жилищем неотесанной деревенщины, но у моих родителей были необычные взгляды: «синие воротнички» с серьезными духовными стремлениями, они копили свои гроши ради будущих путешествий в Калифорнию и Индию.

Меня удивляет, что я до сих пор могу нарисовать точную карту того счастливого места. Я точно знаю, где рос виноград вдоль выложенной гранитом канавы, расстояние до искривленного персикового дерева, помню ульи и каждую молодую сосенку по периметру пастбища. Помню, как изгибался ручей; помню, где он разливался в начале лета – мутной купальней для меня и тысяч головастиков, – помню, как он петлял, исчезая в чаще за озерцом, где водились бобры. Я могу нарисовать каждую яблоню и каждое персиковое дерево, кусты смородины и малины, высокую березу и грунтовую тропку между деревьями, ведущую к гигантскому полю золотарника. Я помню, как лежали камни в зарослях старой сирени, куда не мог пролезть никто, кроме меня. Там я устраивала себе убежище, укрывалась в собственном мире – это была моя первая отдельная комната.

Готова поспорить: если бы я нарисовала карту и отправила бы вас в прошлое, эти подробности позволили бы вам точно сориентироваться на месте. Примечательно, что моя память не ограничивается нашим домом, а распространяется на весь город. Почему в моем сознании осталась зияющая пустота первых лет жизни и неожиданная четкость и точность пространственной памяти после шестилетнего возраста? Какое-то время я приписывала это некой травме – просто потому, что четыре года, которые мы прожили в трейлере, были самыми счастливыми в моем детстве и, как выяснилось позже, самыми спокойными в подростковом возрасте. Потом было несколько переездов и развод родителей; с десяти до двадцати восьми лет я никогда не жила в одном месте дольше года или двух. Может быть, именно этот период стабильности объясняет точность, с которой я могу вспомнить подробности нашего убогого рая? Может быть, я все так хорошо помню потому, что была там счастлива? Но почему, недоумевала я, память о тех годах так часто принимает форму карты с несметным числом путей и мест, которые я исследовала и в которых давала волю своей фантазии?

Первым, кто рассказал мне об универсальной амнезии у детей, был нейробиолог. Кейт Джеффри в своей лаборатории в Университетском колледже Лондона изучает работу клеток гиппокампа у крыс. Она пытается выяснить, почему человеческий мозг использует одни и те же нейронные цепи для ориентирования в пространстве и для эпизодической памяти. Кейт называет это одной из самых больших загадок мозга. «Почему природа использовала те же структуры и для восприятия пространства, и для памяти – функций на первый взгляд столь разных? – писала она в журнале Current Biology. – Одна из захватывающих возможностей заключается в том, что когнитивная карта представляет, если можно так выразиться, сцену, на которой разыгрывается драма вспоминаемых событий. В такой интерпретации она служит «оком разума» для воспоминания не только о местах, но и о событиях, которые в них происходили, и даже – согласно новейшим данным, полученным методами нейровизуализации, – для воображения»[64].

Познакомившись с Джеффри на конференции в Лондоне, я рассказала о своей детской памяти. Может быть, существует возраст, когда, если можно так выразиться, «включаются» наши когнитивные способности для составления карты пространства? Джеффри сказала, что мы очень мало знаем о том, как развивается система восприятия пространства во младенчестве; неизвестно ни то, насколько наш мозг «запрограммирован» от природы, ни то, насколько глубоким должен быть наш опыт взаимодействия с окружающей средой, чтобы обусловить функции мозга. Некоторые исследования показали, что животные, выросшие в ограниченном или обедненном пространстве, испытывают трудности в решении простых пространственных задач, однако остается неясным, как эти результаты можно перенести на людей. «Думаю, упомянутые вопросы в этой области все еще не решены. У нас нет точных ответов. Но это явление существует – период младенчества и раннего детства, о котором не сохраняется долговременной эпизодической памяти. У нас как будто не закладываются эти воспоминания», – сказала Джеффри. Она подчеркнула, что у младенцев не формируются когнитивные карты, как у взрослых людей. «У них пространственная организация информации далеко не столь разнообразна. Возможно, воспоминания, формируемые в раннем детстве, пока гиппокамп еще находится в стадии развития, могут быть переписаны или искажены новыми возникающими нейронными связями. И став взрослым, вы не можете извлечь из памяти воспоминания о первых годах жизни тем же способом, каким извлекаете более поздние»[65].

Анатомически гиппокамп крыс похож на гиппокамп человека, и для Джеффри изучение их мозга и регистрация активности их нейронов во время движения позволяет заглянуть в физиологию пространственного картирования и памяти. Когда мы обсуждали эти вопросы, я спросила Джеффри: как именно, по мнению нейробиологов, гиппокамп воспринимает пространство и формирует его образ? Джеффри любезно взяла лист бумаги, карандаш и начала рисовать прямоугольник и стрелки, изображая классическую схему строения гиппокампа. Она начала с прямоугольника, соответствующего энторинальной коре, обозначила его как EC и разбила на пять зон, обозначающих пять разных типов клеток. Энторинальная кора, объяснила она, служит главным интерфейсом между неокортексом – областью коры головного мозга человека, которая ассоциируется с интеллектом, – и гиппокампом. Все первичные сенсорные зоны – зрение, обоняние, слух, осязание, как выразилась Джеффри, «немного этого, немного того» – имеют связи с энторинальной корой. От этого прямоугольника стрелки отходили к другим, обозначенным DG, CA3, CA2, CA1 и SUB. Это были главные компоненты нейронных цепей гиппокампа, каждая из которых имела связи с разными слоями энторинальной коры. «К тому времени как информация поступает в гиппокамп, успевает много чего произойти; эти сигналы подвергаются серьезной обработке, – объяснила Джеффри. – Выяснилось, что второй слой соединен с CA3, а третий слой – с CA1 и основанием гиппокампа, однако выходные сигналы из CA1 поступают в пятый слой энторинальной коры. – Она сделала паузу, посмотрела на мой нахмуренный лоб и усмехнулась. – В общем, как-то так; но здесь много путей – и туда, и обратно».

В последние годы в Центре изучения мозга Гарвардского университета были получены потрясающие изображения гиппокампа. Нейробиолог Джефф Лихтман придумал метод картирования мозга мыши с помощью микроскопа. Манипулируя генами, Лихтман добился того, чтобы в отдельных нейронах мозга мыши вырабатывались разные флуоресцирующие белки, которые при увеличении под микроскопом светятся ярким розовым, синим или зеленым светом. Эта «мозговая радуга» показывает, что клетки гиппокампа организованы в единообразные упорядоченные слои. Если клетки коры головного мозга выглядят как галактика беспорядочно разбросанных звезд, то нейроны гиппокампа выстроились в изящные арочные своды.

Эти клетки, которые вызывают такой интерес Джеффри и других нейробиологов, называются пирамидальными нейронами. И они служат ключом к пониманию феномена амнезии первых лет нашей жизни.

Зигмунд Фрейд придумал термин «инфантильная амнезия» и объяснил его в терминах вытеснения: мозг прячет желания и эмоции младенчества от взрослой психики, но к ним можно получить доступ с помощью психотерапии. «До сих пор нам не приходило в голову удивляться этой амнезии; а между тем у нас есть для этого полное основание, – писал он в 1910 г. – Поэтому-то нам рассказывают, что в эти годы, о которых мы позже ничего не сохранили в памяти, кроме нескольких непонятных воспоминаний, мы живо реагировали на впечатления; что мы умели по-человечески выражать горе и радость, проявлять любовь, ревность и другие страсти, которые нас сильно тогда волновали; что мы даже выражали взгляды, обращавшие на себя внимание взрослых, как доказательство нашего понимания и пробуждающейся способности к суждению. И обо всем этом, уже взрослые, сами мы ничего не знаем. Почему же наша память так отстает от других наших душевных функций?»[66] Фрейд рассматривал память как неизменное хранилище, которое оказывает долговременное воздействие на наше поведение во взрослом состоянии, даже если содержимое этого хранилища недоступно сознанию. Но Фрейд не знал, что этот период младенческой амнезии в возрасте до двух лет – за которым следует период детской амнезии приблизительно до шестилетнего возраста – универсален не только для людей, но и для некоторых других млекопитающих. Период амнезии наблюдается у всех видов, у которых детеныши рождаются беспомощными и нуждаются в заботе взрослых, в том числе у крыс и обезьян, что указывает на его потенциально оберегаемую эволюцией необходимость для этого периода развития.

С 1970-х по 1990-е гг. в качестве другой причины младенческой амнезии называли тот факт, что ребенок еще не умеет говорить: самые первые воспоминания становятся недоступными после того, как малыш переходит от невербальной коммуникации к вербальной. Именно в полтора года у детей происходит «языковой взрыв», и вскоре после этого младенческая амнезия исчезает. Как объясняла мне Нора Ньюком, основатель Центра пространственной памяти и обучения в Университете Темпл, «[считалось, что] появление памяти связано с обретением речи, а также с культурными нормами, требующими запоминать уникальные события. Конечно, все это важно: мы разговариваем, и мы живем в социальных группах. Но этого недостаточно. Это не могло быть единственным объяснением»[67]. Еще больше осложнял гипотезу языка тот факт, что многие животные, не умеющие говорить, тем не менее помнят события своей жизни.

Только недавно ученые раскрыли связи между развитием восприятия пространства у детей, амнезией и памятью, и эти связи могут пролить свет в первую очередь на то, как в процессе эволюции у людей формировались когнитивные способности. Способность человеческого разума совершать мысленные путешествия во времени – вспоминать прошлое и представлять будущее – и грамматически верная речь могли появиться и развиться в плейстоцене, эпохе, начавшейся 2,6 миллиона лет назад. Это был период, в котором «ребенок» стал представлять собой новую, длительную стадию биологического и социального развития нашего вида. Авторы книги «Предсказания в мозге» (Predictions in the Brain), вышедшей под редакцией нейробиолога Моше Бара, объясняют: «Появление вида Homo сопровождалось увеличением продолжительности периода развития от младенчества до взрослого состояния и появлением дополнительной стадии, которую мы называем ранним детством. Это период приблизительно от 2,5 до 7 лет, во время которого развиваются способности к мысленному путешествию во времени и грамматически правильная речь»[68].

Может быть, дети – это результат новой стадии в эволюции нашего вида, необходимой для полного развития систем пространственной и эпизодической памяти? «Все думают, что первые два года очень важны, но, если мы не можем их вспомнить, чем именно они важны? – говорит Ньюком. – Гипотезы есть. Но, если мы не можем дать краткий ответ, значит, мы ничего не знаем о мозге».

Джон, родившийся недоношенным на сроке двадцать шесть недель, весил около килограмма. Он не мог самостоятельно дышать и первые два месяца своей жизни провел в инкубаторе, подключенный к аппарату искусственной вентиляции легких. Однако он рос абсолютно здоровым – до четырех лет, когда с ним случились два эпилептических припадка. Примерно годом позже родители стали замечать, что Джон не помнит то, что происходило в его жизни. Он не помнил, что смотрел по телевизору, что произошло в школе, какую книгу он читал накануне вечером. Когда Джона осмотрели нейробиологи, они нашли другие нарушения. Он не мог найти дорогу, не помнил знакомую обстановку, расположение предметов и личных вещей. Примечательно, что интеллект мальчика не пострадал – он умел читать, писать, говорить, хорошо успевал в школе. Семантическая память, не связанная с личным опытом, была абсолютно нормальной.

Больше ста лет нарушение памяти у таких людей, как Джон, позволяло ученым изучать память. Вероятно, в научной литературе чаще всего упоминался «пациент Г. М.»: в 1950-х гг. двадцатисемилетнему молодому человеку, страдавшему эпилепсией, удалили часть височных долей коры головного мозга, после чего он утратил способность формировать и извлекать воспоминания. Пациент Г. М., которого звали Генри Молисон, описывал свое состояние как «пробуждение от сна»[69]. Окружение казалось ему незнакомым; он всегда находился в «новом» месте. Ему понадобилось несколько лет, чтобы запомнить план собственного дома. По этой причине он не узнавал людей, которые несколько десятков лет изучали его память, или дорогу к местам, которые он посещал многие годы. Одним из таких мест был Массачусетский технологический институт, где в Лаборатории поведенческой неврологии с 1962 по 2008 г. проводили эксперименты с Молисоном вплоть до его смерти.

Именно случай пациента Г. М. впервые заставил ученых предположить, что гиппокамп служит источником эпизодической памяти – способности формировать воспоминания о местах и событиях, составляющих нашу автобиографию, и извлекать их. В случае с Джоном нейробиологи выявили причину, по которой он не мог вспомнить прошлое или найти дорогу, после того как с помощью МРТ получили изображение его мозга. Недостаток кислорода – гипоксия – в младенческом возрасте и последующие эпилептические припадки привели к редкому и серьезному повреждению клеток гиппокампа, остановив его рост. В результате он оказался аномально маленьким, приблизительно вполовину меньше нормального гиппокампа. Джон – один из нескольких детей, с чьей помощью исследуют природу гиппокампальной амнезии. «Это удивительные дети, – говорит Ньюком. – Их всего четверо или пятеро, и у всех разные повреждения мозга. Но все они абсолютно нормальны: разговаривают, учатся в школе, запоминают факты, но не помнят своей жизни – у них отсутствует автобиографическая память. И они не могут найти дорогу в школу, в которую ходят четыре года и которая находится всего в двух кварталах от дома».

Как выяснилось, существуют интересные параллели между людьми с нарушениями памяти, такими как Джон, и всеми детьми в первые годы жизни. У детей восприятие пространства, а также память на места и события не такие, как у взрослых, – они намного ярче и в большей степени насыщены эмоциями, но недолговечны и фрагментарны. Дети могут формировать воспоминания, но склонны их забывать; их память похожа на нить накала, которая быстро перегорает. Со времени публикации первых научных статей о состоянии пациента Г. М. и о случае Джона прошло уже несколько десятилетий, и научные знания о гиппокампе и его вкладе в развитие ребенка и память быстро расширяются. Ученые обнаружили в нейронных сетях гиппокампа разные типы клеток: нейроны направления головы возбуждаются в зависимости от того, куда повернута наша голова в горизонтальной плоскости, а нейроны решетки – при движении, строя координатную сетку для ориентирования и нахождения верного маршрута в окружающем мире. Нейроны места активизируются только в определенном месте пространства, которое называется полем места. Изображения, полученные сканированием мозга, предполагали присутствие этих клеток в мозгу человека, но доказать их существование и зарегистрировать их активность удалось лишь в процессе лечения эпилепсии, когда электроды вживлялись прямо в мозг. Другие типы пространственных нейронов характерны для тех или иных таксонов. Например, у обезьян (но не у грызунов) есть нейроны направления взгляда, которые возбуждаются, когда животное смотрит в определенном направлении.

Многие в наше время убеждены, что именно созвездия всех этих клеток, мигающие, словно гирлянда, в нашем мозге, позволяют нам определять наше местоположение и строить маршрут. По имеющимся данным, младенчество и раннее детство – это важные периоды, во время которых клетки гиппокампа начинают созревать и кодировать пространство – или, как выражаются некоторые исследователи, картировать его. Когда дети исследуют окружающий мир и создают его пространственное отображение, этот опыт может закладывать нейронную основу для эпизодической памяти, нашей способности помнить события повседневной жизни.

Нейробиолог Линн Надель заинтересовался процессом развития гиппокампа в 1970-х гг.; в это же время он написал работу «Гиппокамп как когнитивная карта» (The Hippocampus as Cognitive Map). Его соавтором был Джон О’Киф, известный специалист по изучению памяти. Они писали, что у разных животных гиппокамп созревает в разное время, в отличие от некоторых других отделов мозга, сравнительно зрелых к моменту рождения. Например, у мышей и крыс приблизительно 85 % клеток зубчатой извилины – области сенсорного ввода гиппокампа – формируются в течение нескольких дней после рождения, что соотносится с первыми двумя годами жизни человека. «Самый большой прирост новых синапсов наблюдается в период между 4 и 11 днями после рождения, когда количество синапсов ежедневно удваивается, а синаптическая плотность увеличивается в 20 раз»[70].

Они предположили, что, для того чтобы система пространственного картирования в мозгу начала создавать отображение окружающего мира, необходим восхитительный триггер – исследование. Животные заняты самой разной деятельностью: строят гнезда, ищут еду, ходят, плавают, летают, спят. Но кроме того, они исследуют мир – это поведение наблюдается тогда, когда животное сталкивается с незнакомым или новым местом и начинает собирать о нем информацию с помощью физического взаимодействия. В контексте теории когнитивной карты Надель и О’Киф утверждали, что исследование критически важно для построения карты, поскольку клетки кодируют пространство и делают незнакомое знакомым. Новизна – это когда объект или место «не имеет отображения в локальной системе и поэтому возбуждает клетки несоответствия в этой системе»[71]. По их прогнозам, если бы гиппокамп исчез, у животных исчезло бы и исследовательское поведение – и это подтверждается изучением травм мозга. Но в чем причина задержки созревания системы пространственного картирования? Возможно, ее развитие запаздывает для того, чтобы молодые животные, все еще зависящие от матери, не покидали гнездо, пытаясь исследовать окружающий мир, и не подвергали себя риску.

После публикации книги Надель продолжил размышлять о последствиях задержки созревания. «У нас была теория о том, что делает гиппокамп, но что будет, если гиппокамп не работает? – говорил мне Надель. – Если у вас его нет, на что это похоже? Каков результат относительно позднего развития этой системы? Может, так повышается ее восприимчивость к пластичности окружающей среды?» В конечном итоге он понял, что результатом будет амнезия. Если гиппокамп не работает, то, согласно их теории когнитивной карты и поддержки, которую эта карта оказывает памяти, запоминание становится невозможным. Надель невольно нашел нейробиологическое объяснение младенческой амнезии: подобно Джону, в детстве мы не способны хранить воспоминания, поскольку гиппокамп у нас еще не работает на полную мощность.

В 1984 г. Надель опубликовал гипотезу, основой которой послужил тот факт, что время, в течение которого у детей проявляется амнезия, соответствует постнатальному периоду созревания гиппокампа у крыс. Его соавтором в этой работе был Стюарт Золя-Морган. Они предположили, что эпизодическая память возможна только после того, как мозг обретет способность к научению месту, и что младенческая амнезия соответствует периоду, когда система пространственной памяти в гиппокампе еще недоразвита. Животные не исследуют окружающий мир случайным образом; их действия структурированы, они переходят из одного места в другое и редко возвращаются туда, где уже были, – разве что им приходится исследовать действительно большую территорию. «Такая модель действий предполагает существование внутренних образов, которые отражают пространственную структуру окружающего мира», – писали исследователи. У крыс, морских свинок и кошек исследовательское поведение появляется после того, как гиппокампальная система достигает зрелости. «Если механизма еще нет, система не будет работать»[72]. И кроме того, способность хранить информацию о различном окружении с целью исследования пространства и научения месту – как у молодых животных, так и у детей – позволяет кодировать события и места, где те произошли, увеличивая вместимость памяти.

Через 30 лет после публикации этой гипотезы Надель признался мне, что теперь считает ее, скорее всего, слишком упрощенной – как в определении младенческой амнезии, так и в природе развития гиппокампа, которая различается у разных видов животных. «Гиппокамп не возникает мгновенно – сегодня его нет, а завтра уже есть. Функции гиппокампа проявляются постепенно, – говорил он. – Теперь мы больше знаем об этапах этого процесса. Выяснилось, что развитие происходит неравномерно. Главное, что нам известно: для хорошей эпизодической памяти нужен не только гиппокамп. Четыре года, а то и пять лет эта память у нас отсутствует, и причина скорее заключается во всей сети связей с префронтальной корой и теми отделами мозга, активность которых мы регистрируем с помощью функциональной МРТ[73]. Но главная идея, согласно которой в период от первых девяти месяцев до полутора лет жизни эпизодической памяти не существует вообще, по-видимому, верна. Созревание нейронной сети и связей между этими отделами мозга дает вам долговременную память»[74].

Надель и Золя-Морган ясно выразили главную загадку восприятия пространства: есть ли в нашем мозге при рождении все необходимое для развития пространственной памяти или опыт важен для формирования мозговой инфраструктуры? С той поры развитие гиппокампа и его связь с памятью оставались одной из самых увлекательных тем нейробиологии. Как сказала Джеффри: «Люди начали изучать развитие, и теперь у нас довольно много интересных работ, предполагающих, что первыми “в режим онлайн” переходят нейроны направления головы, затем нейроны места, а затем нейроны решетки». И действительно, полученные данные указывают, что некоторые компоненты когнитивной карты присутствуют в мозге новорожденного ребенка, но в раннем детстве мы проходим период приобретения пространственных знаний, который влияет на то, насколько хорошо мы будем справляться с такими задачами в будущем.

В 2010 г. две разные группы исследователей добились потрясающего успеха: не стесняя движений крысят, у которых еще не закончился период молочного кормления и чей размер не превышал величины перепелиного яйца, ученые вживили им в мозг электроды и записали активность отдельных нейронов гиппокампа. Специалистам из Норвежского университета естественных и технических наук и из Университетского колледжа Лондона удалось записать сигналы сотен нейронов направления головы, нейронов места и нейронов решетки на протяжении двух недель, начиная с шестнадцатого дня жизни крысы. Обе группы выяснили, что все три типа клеток присутствовали у животных уже через два дня после того, как у них раскрылись глаза – то есть прежде, чем они покидали гнездо и начинали исследовать окружающий мир. Но из этих трех типов нервных клеток только нейроны направления головы были полностью созревшими. Несколько недель исследования мира ушло на то, чтобы нейроны места и нейроны решетки стали такими же, как у взрослой особи. На основе полученных данных обе группы исследователей пришли к выводу: пространственное обучение продолжает улучшаться еще долго после того, как компоненты когнитивной карты займут свои места. Более того, одним из самых важных факторов, определяющим количество и зрелость нейронов, был возраст, в котором молодые крысы знакомились с новыми местами, а вовсе не частота нового опыта. Чем меньше был этот возраст, тем быстрее и легче, по всей видимости, крысы учились и кодировали нейроны пространства.

Исследования приматов и изучение поведения детей позволили нейробиологам понять, как этот же процесс может проходить у людей в молодости. Швейцарские нейробиологи Пьер Лавене и Памела Банта Лавене предположили, что в возрасте около двух лет созревает область гиппокампа CA1, играющая важную роль в дифференциации объектов в долговременной памяти. В последующие годы созревает зубчатая извилина, необыкновенно пластичная область мозга, в которой нейрогенез – появление новых нейронов – продолжается и во взрослом возрасте; эта извилина необходима для формирования новых воспоминаний. К шести годам у детей наблюдается сильная положительная корреляция между объемом гиппокампа и эпизодической памятью: чем больше объем, тем выше способность вспоминать подробности события. Шесть лет – это средний возраст ослабления детской амнезии.

На протяжении всего этого периода для гиппокампа очень важно обучение, которое способствует росту и тренировке нейронов. И более того, некоторые исследователи убеждены: если хоть ненадолго лишить детей возможности исследовать окружение и, условно говоря, строить маршруты, это негативно скажется на когнитивных способностях и памяти. В 2016 г. исследователи из Центра нейробиологии Нью-Йоркского университета опубликовали результаты своей работы, показав, насколько сильно развитие гиппокампа зависит от опыта обучения. Исследователи выбрали два возраста развития у детенышей крыс: семнадцатый день после рождения, приблизительно соответствующий двум годам у человека, и двадцать четвертый день, который соответствует возрасту ребенка от шести до десяти лет. Измеряя молекулярные маркеры в гиппокампе, ученые смогли показать, как опыт влияет на созревание данной структуры в этот период развития. Затем они повышали или понижали уровень упомянутых молекул, тем самым манипулируя гиппокампом крыс, чтобы либо ускорить сохранение данных в памяти, либо продлить период младенческой амнезии. И вывод был таким: младенческая амнезия представляет собой тип критического периода, – окно пластичности, когда стимуляция со стороны окружающей среды активно формирует мозг.

«В критические периоды мозг особенно чувствителен: если он не получает нужных стимулов, его развитие останавливается, – говорит Алессио Травалья, постдокторант и автор исследования. – Мозг созревает с помощью опыта. Мы считаем, что без должной стимуляции гиппокамп не будет развиваться. И дело не только в младенческой амнезии; мы полагаем, что этот критический период созревания очень важен как для обучения, так и для потребностей детей. – Травалья приводит пример с глазом. – Первые подобные эксперименты проводились в шестидесятых. Если заклеить глаз и ходить так неделю, возможно, к концу недели ничего и не произойдет. Но оказалось, что, если заклеить глаз детенышу животного в критический период, животное не будет видеть этим глазом и останется слепым навсегда. Другой пример критического периода – речь. Например, если ребенок осваивает иностранный язык в очень раннем возрасте, он будет свободно говорить на нем»[75].

Травалья и его коллеги считают, что гиппокампу для созревания необходимы опыт и возможности. «В отношении людей предположение заключается в том, что мозгу также нужна надлежащая стимуляция в критический период. Это значит, что детям необходимы шум, игры, окружение, забавы, и отсутствие этих стимулов может сказаться впоследствии», – говорил он мне.

Возможно, один из самых важных этапов в развитии ребенка – переход к самостоятельному передвижению. Возможно, именно изменения в движении влияют на то, как пространственная информация кодируется в памяти? Например, в 2007 г. группа английских исследователей выяснила, что переход к ползанию у девятимесячных младенцев ассоциировался со стремительным возрастанием когнитивных навыков: дети обретали более гибкую и сложную способность извлекать воспоминания из памяти. Артур Гленберг, профессор психологии из Университета штата Аризона, выдвинул гипотезу, согласно которой начало самостоятельного передвижения способствует созреванию гиппокампа: у младенцев, совершающих свои первые перемещения в пространстве, нейроны места и нейроны решетки могут начать подстройку под окружающий мир, что в конечном итоге облегчает формирование инфраструктуры долговременной памяти. Он считает, что настройка этих нейронов зависит от непрерывной корреляции между оптическим потоком, направлением головы и бессознательным восприятием пространственной ориентации от самостоятельных движений; до того как младенцы начинают самостоятельно перемещаться в пространстве, вся система остается незрелой и ее вклад в память ненадежен. Когда маленькие дети начинают ползать и исследовать окружающий мир, вырабатывая условный рефлекс, призванный кодировать положение в пространстве, это движение может стать своего рода «строительными лесами» для долговременной эпизодической памяти, и ребенок меньше забывает. Гипотеза Гленберга также дает интересное объяснение ухудшению памяти в пожилом возрасте: по мере старения тела уменьшаются подвижность и исследовательское поведение. Возможно, предполагает он, возбуждение нейронов места и нейронов решетки гиппокампа становится не связанным с окружающей средой, в результате чего ослабевает способность вызывать воспоминания.

Идея Гленберга не в состоянии в полной мере объяснить существование столь большого временного промежутка между началом самостоятельного движения в первый год жизни человека и надежным сохранением воспоминаний, которое начинается приблизительно с шестилетнего возраста. Он предположил, что гиппокамп, настроенный на окружающий мир при ползании, вынужден переучиваться после того, как мы начинаем ходить. Но возможно и то, что задержка обусловлена потребностью в опыте, а также тем, в какой мере тот необходим. Требуется довольно много времени, чтобы исследовать окружающий мир и начать формировать сложные когнитивные карты и полноценную систему памяти в гиппокампе, по сложности сравнимую с системой взрослого человека. Собственно, возраст перехода к самостоятельному движению, похоже, не столь важен, как степень вовлеченности ребенка в исследование окружающего мира. В 2014 г. голландские ученые выяснили, что в возрасте четырех лет дети, посвящавшие больше времени исследованию мира, имели более развитую пространственную память, и у них наблюдалась позитивная корреляция с подвижным интеллектом – способностью к решению проблем, выявлению закономерностей и логике. «Ваш годовалый ребенок умеет ориентироваться в квартире, но ему не слишком часто выпадает возможность выходить из нее в парк, – объяснял мне Гленберг. – Потребуется огромный опыт прогулок, чтобы развился этот достаточно сложный набор клеток, которые могут служить хорошей основой для памяти».

В 1999 г. группа ученых из Института биологических исследований Солка в Калифорнии под руководством Расти Гейджа выяснила, что физические упражнения способствуют нейрогенезу в гиппокампе взрослых людей, в частности в зубчатой извилине – той зоне, в которой в гиппокамп входит большая часть связей с другими областями мозга и которая участвует в формировании эпизодической памяти. Недавно трое исследователей из Национальных институтов здравоохранения США, изучавшие старение, сравнили нейроны взрослых мышей, которые провели месяц в клетке с беличьим колесом, с нейронами мышей, которые бегали в колесе неделю, и с нейронами животных, живших в клетке без колеса. В мозге мышей из обеих групп с колесом были обнаружены новые нейроны, а длина дендритов нервных клеток оказалась больше. Ученые решили, что бег, возможно, способствует кодированию пространственной информации, усиливая генерацию нейронов и перестраивая нейронные цепи.

Тот факт, что на развитие гиппокампа влияют такого рода активность и опыт, указывает на его невероятную пластичность, что очень важно для таких сфер, как уход за детьми, образование и лечение когнитивных нарушений. «Это чрезвычайно волнующий факт, потому что созревание мозга часто обусловливают временем и генетической программой, – объяснял мне Травалья. – Мы же демонстрируем, что развитие мозга идет не по фиксированной программе, а определяется опытом».

В 1940-х гг. психологи Жан Пиаже и Бербель Инхельдер предлагали детям «задачу о трех горах». Они помещали куклу на разные области маленького макета с тремя горами и просили ребенка выбрать одну из нескольких картинок, сопоставив ее с тем, как кукла видит гору с того или иного места. В возрасте четырех лет большинство детей не могли представить, что кукла видит иначе, чем они сами, и психологи сделали вывод: маленькие дети руководствуются более примитивной эгоцентричной перспективой, предшествующей логическому мышлению. И только позже, годам к девяти-десяти, дети, по мнению психологов, переключались на аллоцентрическое представление, чтобы закодировать евклидовы объективные взаимоотношения между ориентирами и предположить, как выглядят множественные объекты по отношению друг к другу.

Последующие исследования показали ошибочность этого классического представления о последовательности развития от эгоцентрической перспективы к аллоцентрической. Ньюком продемонстрировала, что маленькие дети в возрасте года и девяти месяцев могут аллоцентрически точно представлять взаимное расположение объектов. В 2010 г. в Journal of Experimental Child Psychology норвежские и французские психологи опубликовали результаты исследования, в котором 77 учеников начальной школы проходили тест на виртуальном лабиринте. Выяснилось, что все пяти-, семи- и десятилетние дети использовали для решения задачи последовательную эгоцентрическую стратегию, однако все они, даже самые младшие, могли применять и аллоцентрическую. Тем не менее чем старше был ребенок, тем более спонтанно он мог переходить к аллоцентрической перспективе и использовать ее с большей точностью; десятилетние школьники могли сориентироваться в самом начале решения задачи и сформировать абстрактный образ лабиринта – «вид сверху» – в точности как взрослые.

Это позволяет предположить, что маленькие дети способны использовать аллоцентрическую стратегию, но в период с пяти до десяти лет ее природа постепенно меняется. В десять лет объем гиппокампа у разных детей может поразительно отличаться. Исследователи выяснили, что физически развитые дети имели больший объем гиппокампа, чем их менее активные сверстники, и это указывает на взаимосвязь между аэробными упражнениями и структурой мозга детей. Более того, эти структурные отличия, по всей видимости, влияют на функции. Те десятилетние дети, которые были более активны и находились в лучшей физической форме, лучше справлялись с задачами на запоминание.

Мы не единственные животные, у которых проявляется пластичная природа гиппокампа и его связь с когнитивными способностями. У нечеловекообразных приматов объем гиппокампа однозначно коррелирует с решением пространственных и непространственных задач, а также может предсказать вероятность их успешного решения. Сьюзен Шульц и Робин Данбар, ученые из Оксфордского университета, изучили 46 разных видов приматов, в том числе горилл, лемуров и макак. Они дали отдельным особям восемь различных заданий, предназначенных для проверки обучения, памяти и познания пространства. Виды приматов с большим объемом гиппокампа лучше справлялись с этими задачами. Выяснилось, что относительный размер мозга коррелирует с социальным научением и использованием орудий, формированием коалиций, способностью обманывать и размером социальных групп, то есть со всеми аспектами когнитивных способностей высшего порядка, так называемых управляющих функций, – это способность организовывать мысли и действия, направлять себя к достижению целей. Возможно, необходимость в появлении усложняющихся управляющих функций была одним из давлений отбора, которые привели к увеличению мозга приматов (и в конечном счете к тому, что появились мы).

Шульц и Данбар также обнаружили, что у птиц, которые прячут еду в разных местах, а через несколько дней или даже месяцев возвращаются за ней, относительный размер гиппокампа больше, чем у других видов. В одном из предыдущих исследований, в конце 1980-х гг., они выбрали 35 разных видов и подвидов птиц из отряда воробьинообразных (в который входит более половины всех видов птиц в мире), использующих пальцы для того, чтобы держаться на ветке, и препарировали мозг 52 экземпляров, взятых из живой природы. Некоторые птицы принадлежали к тем видам, которые делают запасы еды, а некоторые ограничивались добычей корма. Исследователи хотели найти ответ на вопрос: требует ли запасание еды повышенных затрат памяти? Обладают ли птицы, делающие запасы, некими особыми способностями, связанными с пространственной памятью? И может ли это отражаться на объеме их мозга? Шульц и Данбар обнаружили, что у черноголовой гаички, запасающей еду в лесу, гиппокамп занимает на 31 % больший объем, чем у ее близкой родственницы, большой синицы, которая выискивает корм.

Семь лет спустя Шульц и Данбар решили исследовать еще один вид, обычную садовую славку. Будет ли гиппокамп садовых славок с большим опытом миграции отличаться от гиппокампа тех, которые еще никуда не летали? Если да, то они, вероятно, похожи на тех таксистов, у которых запоминание улиц Лондона приводило к увеличению объема серого вещества в гиппокампе. Исследователи сравнили мозг молодых птиц, еще не совершавших ежегодные перелеты из Европы в Африку и обратно, с мозгом тех, кто имел опыт миграции, и выяснили, что у последних объем гиппокампа значительно больше – это был результат возраста и опыта. Другие исследования, проведенные на голубях, показали, что у них гиппокамп важен для запоминания ориентиров – при повреждении этого отдела мозга они теряли способность находить дорогу домой.

Черношапочные гаички не только возвращаются к сделанным запасам – сначала они посещают те места, где лежит самая вкусная, по их мнению, еда. Но и они не могут тягаться с голубой кустарниковой сойкой, которая помнит не только то, где она сделала запасы, но и то, когда она их сделала. Любимая еда соек – личинки восковой моли, но только свежие; засохшие личинки не столь привлекательны. Двое исследователей, Николя Клейтон и Энтони Дикинсон, поставили следующий эксперимент: они давали голубым кустарниковым сойкам личинки восковой моли, а через четыре часа предлагали птицам на выбор взять корм из тайника – личинки или арахис. Но в некоторых случаях птицам предлагали выбор спустя пять дней после того, как они спрятали личинки. Через четыре часа птицы предпочитали личинок, а через пять дней – арахис. Они не только помнили, что именно спрятали, но и когда. Означает ли это, что голубая кустарниковая сойка обладает эпизодической памятью?

Разница в когнитивных способностях людей и других видов животных, по всей видимости, обусловлена не столько размером, сколько количеством нейронов, а главное – тем, где расположены эти нейроны. Мозг африканского слона в три раза больше, чем наш, и в нем в три раза больше нейронов. Но в гиппокампе слона меньше 36 миллионов нервных клеток, а в нашем – 250 миллионов. Тем не менее участки обитания некоторых африканских слонов превышают 30 тысяч квадратных километров. Обладают ли они особой координацией пространственной памяти и органов чувств, позволяющей им не заблудиться на такой территории? Некоторые специалисты предположили, что слоны, подобно людям, должны ориентироваться в пространстве при помощи гиппокампа. Однако киты способны преодолевать многие тысячи километров, хотя у них необычайно маленький гиппокамп, а у взрослых особей не наблюдается нейрогенеза.

Попытка представить, как животные воспринимают мир, расширяет наше воображение. Ученый Якоб фон Икскюль считал, что поведение животного можно объяснить только с учетом его внутреннего – сенсорного – мира. По его мнению, организмы обитают в собственном умвельте (немецкое слово Umwelt означает «окружающий мир»), и он использует это понятие для объяснения того, как эволюционировали субъективные сенсорные впечатления животных, чтобы соответствовать их потребностям. Согласно этой гипотезе, пчелы живут в ультрафиолетовом мире потому, что он позволяет им ориентироваться по поляризованному свету, а волки обитают в мире запахов, чтобы создавать ориентиры и карты важных мест. Возможно, американский зяблик не видит менее яркие звезды, поскольку только так может прославлять свой компас – Полярную звезду.

Пытаясь осмыслить запутанные связи организмов и среды, Икскюль обращался к музыкальной метафоре. Каждый организм подобен мелодии, которая резонирует и гармонирует с живыми существами вокруг него. Он писал: «Все живые существа ведут свое происхождение от дуэта»[76]. Для ребенка этот дуэт, по всей видимости, представляет собой взаимодействие между нейронами, которые активизируются в его мозге, и тем местом, в котором ребенок растет.

Птицы, пчелы, волки и киты

Однажды утром, в дни моей поездки в Арктику, я встала пораньше, надела толстые непродуваемые брюки и анорак с капюшоном, отороченным волчьим мехом, перебралась через взрослых и детей, спящих на полу однокомнатного домика, приоткрыла фанерную дверь и протиснулась в щель, стараясь не впустить внутрь холодный воздух с улицы. Сунув ноги в тяжелые, утепленные войлоком сапоги, я выпрямилась и посмотрела прямо перед собой. Домик стоял на склоне холма в устье большого фьорда, покрытого аквамариновым морским льдом; мощные приливы толкали этот лед к берегу, образуя гигантские рюши. Чтобы добраться до этого уединенного жилища, мы несколько часов ехали на нартах на юг от Икалуита, обогнули берег залива, миновали место под названием Питсиулааксит (на инуктитуте – «остров, где гнездятся кайры»), затем Каакталик («место, где давным-давно оставили тюфяк из оленьих шкур») и повернули вглубь побережья у Нулуарйюка («маленькая задница»). Привязав собак к длинной цепи, вбитой в лед, мы принесли из ближайшего пруда в холмах бруски замороженной свежей воды, вырезав их тяжелыми металлическими лопатами, а затем растопили, чтобы пить. На ужин у нас были вяленые оленьи ребрышки, тонкие кусочки сырого арктического гольца, белая куропатка, запеченная в собственной крови, и вареное мясо овцебыка. Собаки спали внизу, прямо на снегу; при моем появлении они едва приподняли носы. За ними тянулся белый лед залива. Кромка ледяного поля, где лед встречается с открытым океаном, по-прежнему находилась в нескольких сотнях километров южнее.

На Баффиновой Земле я ожидала увидеть массу охотников на собачьих упряжках, но быстро поняла свою ошибку: это все равно что приехать в Нью-Йорк и удивляться, куда делись все кареты, запряженные лошадьми. Да, в Гренландии закон требует от охотников запрягать собак, а на окраине Нунавута кое-где еще сохранились упряжки, которые участвуют в соревнованиях, но во всем Икалуите их было, наверное, с полдесятка. Все остальные пользовались снегоходами. Мне удалось поехать к домику на собачьей упряжке, принадлежавшей Мэтти Макнейр, путешественнице, возглавившей первую женскую экспедицию на Северный полюс и несколько десятков лет прожившей в Икалуите. Ее собаки были тренированными и исходили вдоль и поперек всю Баффинову Землю, зачастую в поездках, когда Макнейр намеренно ориентировалась по природным ориентирам, звездам и снегу. Но сама она говорила, что собаки умеют находить дорогу гораздо лучше ее. «Не знаю, как они это делают. У меня были собаки, приходившие точно в город в такую погоду, когда я вообще ничего не видела, – рассказывала она. – И не по запаху. Увидеть они ничего не могли, значит, и не по следам. Бог его знает, как они находили дорогу. В начале года я отправилась в путешествие и ехала по следу снегохода, а собаки свернули и обогнули скалу, потому что там проходил наш путь в прошлом году. Они ориентировались не на след снегохода, а на прошлогодний маршрут».

Ездовая собака иннуитов – это особая порода, которая на протяжении многих поколений помогала людям жить в Арктике. Без этих собак по снегу и льду было не пройти; летом и осенью они перевозили по неровной тундре продукты и предметы обихода. Собаки были так важны, что зачастую их кормили первыми – и только потом еду давали детям и взрослым. Сегодня снегоходы в чем-то неоспоримо лучше собак: чтобы прокормить последних, надо охотиться почти весь год. Как объяснял мне один из владельцев, на упряжку из девяти животных уходит четыре с половиной тонны моржового и тюленьего мяса в год. Большинство охотников не могут потратить столько времени на добычу корма для собак. Погонщик собак Кен Макрури говорил: «Иннуиты – прагматики, а не романтики. Если собачья упряжка не приносит пользы, от нее отказываются. Снегоходы позволили людям работать весь день и оставаться охотниками. Не нужно все лето добывать еду. Снегоход есть не просит»[77].

Разница между путешествием на снегоходе и собачьей упряжке очевидна. Снегоход намного, намного быстрее. Но медлительность упряжки позволяет идеально изучить местность, запомнить ориентиры, детали маршрутов, названия мест – и полюбоваться видами. «Чем быстрее едешь, тем меньше видишь», – объяснял Джон Макдональд, который двадцать пять лет прожил в Иглулике, активно содействовал проекту общины «Устная история» и написал книгу «Арктическое небо». Однажды он ехал в Иглулик с пожилым иннуитом, который остановился у камня, узнав его по узору лишайника на поверхности. «Я бы проехал мимо и даже не глянул, – говорил Макдональд, – так обычно и бывает, когда берешь снегоход»[78]. Кроме того, снегоходы создают впечатление, что вы всегда двигаетесь навстречу ветру, тогда как охотники на собачьих упряжках едут достаточно медленно, могут чувствовать направление ветра и использовать его как ориентир, чтобы придерживаться выбранного направления». И действительно, на востоке Арктики местные жители часто использовали ветер в качестве компаса, осями которого служили уангнак и нигик, и в их языке имеется шестнадцать слов для обозначения промежуточных направлений. Зачастую в ориентировании на местности важную роль играют собаки иннуитов, о чем свидетельствует рассказ Макнейр. Хороший ездок на собаках (в Восточной Арктике его никогда не называют «погонщиком») редко пользуется хлыстом – или вообще не пользуется. Оптимальные взаимоотношения между ним и собаками основываются на понятии исума: в переводе с иннуитского – «разум», «мышление», а в определенном контексте – «жизненная сила». Ездок направляет упряжку с помощью разума, передает ей свою волю. Вожак упряжки называется исуматак – «тот, кто думает», и он лучше всего понимает волю ездока. «Вы должны направить свою исума, – объясняет Макрури. – Вы должны передавать свои мысли собакам, а они должны реагировать на них… вы общаетесь с собаками через разум и голос».

По словам Макрури, только после того, как закончился его период ученичества у других охотников и у него появились свои собаки, он начал понимать, насколько важны могут быть иннуитские собаки для того, чтобы не заблудиться. Он раз за разом убеждался, что некоторые собаки его упряжки обладают необъяснимой способностью находить дорогу в любых условиях. «Несколько раз я попадал в снежную бурю, и собаки приводили меня домой. Похоже, у них есть чувство дома, и они идут в этом направлении. Уверен, что они и на метр не сбились со следа, хотя я сам ничего не видел». Этим качеством обладают не все его собаки; у одних оно выражено сильнее, у других слабее. «Они не похожи на типовые дома, у каждой свои способности, причем очень разные», – объяснял он. Но иннуиты на протяжении сотен поколений безжалостно отбраковывали собак, создав, по выражению Макрури, «поистине ошеломительного зверя». Он до такой степени доверял их памяти, что во время снежной бури переставал управлять ими и просто позволял идти туда, куда вел их инстинкт, нисколько не сомневаясь, что они привезут его домой, несмотря на отсутствие следов, по которым можно было бы найти обратный путь. И действительно, его собаки часто находили кратчайший путь по неизвестной местности к главной тропе, ведущей в Икалуит. Невероятные способности собак, похоже, были обусловлены созданием и запоминанием необыкновенно подробных и точных когнитивных карт. Но есть ли у них такие карты? Джон Макдональд рассказал мне, что у жителей Иглулика есть слово, обозначающее способность знать, где ты находишься, независимо от условий окружающей среды, причем это понятие применимо как к людям, так и к собакам, – аангаиттук. «Это слово можно перевести как “чрезвычайно наблюдательный”», – объяснял Макдональд[79]. Его противоположность, аангаюк, переводится как «тот, кто за окраиной поселка уже не знает, где находится, и бредет наугад»[80].

В 1970-х гг. специалист в области поведенческой психологии из Мичиганского университета предположил, что волки также способны формировать когнитивные карты. Роджер Питерс несколько лет наблюдал за волками в дикой природе и пришел к выводу, что эти животные могут создавать когнитивные карты с таким мастерством, которое обычно не встречается у нечеловекоподобных животных. И более того, он добавил, что эта способность не случайно является общей у людей и волков. Оба вида эволюционировали как социальные животные и охотники на крупную дичь, и это значит, что они образовывали группы и перемещались на большие расстояния, преследуя добычу, а затем возвращались к своим детенышам, к своей стае или к жилищам. По оценке Питерса, за двадцать четыре часа и волки, и люди могут преодолеть примерно одинаковое расстояние – около ста пятидесяти километров. «И у людей, и у волков были миллионы лет для того, чтобы найти решения проблемы, как не потеряться, где “потеряться” означает, что вы разлучены с товарищами по охоте, не знаете, как быстро вернуться домой или куда ушла добыча»[81]. Питерс полагал, что это не карта, похожая на вид с высоты птичьего полета, а скорее упрощенное представление об окружающем мире, в котором мозг, отбрасывая несущественную информацию, оставляет и упорядочивает остальные элементы: какова по размеру охотничья территория, где располагаются логово, источники воды, запасы пищи, как проходят маршруты, где можно встретить хищников, а также то, как все это соотносится в пространстве. У волков эти карты в значительной степени опирались на обонятельные сигналы, которые, как отмечал Питерс, в мире волка гораздо важнее, ярче и реальнее, чем может представить человек. «Для волков реальность объекта может определяться запахом в большей степени, чем визуальными характеристиками», – писал он[82]. Из своих полевых исследований Питерс знал, что волки помечают свой путь приблизительно через каждые триста метров, уделяя особое внимание перекресткам – пересечению троп, которое чаще всего служит местом встречи с другими членами стаи. Волки создавали координатные узлы, превращая незнакомый ландшафт в сеть ориентиров.

Несмотря на раннее утро, солнце уже восемь часов как взошло над горизонтом, заливая землю мерцающим светом. Было довольно холодно, и я высунула ладони из рукавов анорака и обняла себя, чтобы согреться. Потом я начала подниматься по каменистому склону позади дома, проваливаясь в снег и переступая через ивы высотой с пол-локтя, словно великан в лесу. Многим из этих маленьких деревьев, вероятно, было больше ста лет; в Арктике они растут не больше чем на десятую долю миллиметра в год. Я надеялась увидеть, как на эту землю прилетают арктические гуси, преодолев почти 5 тысяч километров по невидимой воздушной трассе – вместе с пятью сотнями других видов птиц, у каждого из которых свои места размножения, кормежки и гнездования.

Иннуиты делят всех живых существ на три категории: анирнилиит (тот, кто дышит), нунараит (тот, кто растет) и уумайюит (тот, кто движется). Одни уумайюит относятся к тингмиат (тот, кто летает), другие – к писуктиит (тот, кто ходит). К последней категории относятся люди, а также северные олени и овцебыки. Арктические гуси – это тингмиат, очень ценимый охотниками, которые каждую весну неделями ждут их прилета. В Икалуите я видела двенадцатилетних детей с дробовиками через плечо, которые на снегоходах прочесывали окрестные холмы в поисках гусей. Двое молодых охотников в погоне за возможностью подстрелить гуся проехали на снегоходах почти 200 километров, надеясь найти птиц. Когда начинается массовый прилет гусей, охотник без труда может подстрелить больше шестидесяти птиц в день – их едят сразу или замораживают, они служат предметом обмена. Теперь я пыталась найти их среди этого безжизненного ландшафта, похожего на лунный, стараясь все время двигаться, чтобы не замерзнуть.

Жизнь на Земле создала миллионы видов животных, которые, подобно Одиссею, отправляются в путешествия, короткие и длинные. Риск заблудиться – это чисто человеческая проблема. Многие животные превосходно ориентируются в окружающем мире, совершая путешествия, далеко превосходящие наши возможности. Чемпион по миграции – полярная крачка, крохотный аргонавт весом сто двадцать граммов, которая каждый год путешествует из Гренландии в Антарктику и обратно, преодолевая около 70 тысяч километров. Крачки летят по ветру, и их обратный путь – мечта любого путешественника: они огибают Африку и Южную Америку. Серый буревестник пролетает более 60 тысяч километров, описывая гигантские «восьмерки» над просторами Тихого океана, чтобы поймать попутный ветер. По оценке орнитолога Питера Бертхольда, каждый год мигрирует около половины известных видов птиц – всего 50 миллиардов особей. Но грандиозные путешествия совершают не только пернатые. Стада зебр и антилоп гну, словно волны, перемещаются по Серенгети вслед за дождем. Кожистые черепахи покидают побережье Калифорнии и плывут в Индонезию, преодолевая больше 15 тысяч километров, а затем возвращаются на тот же пляж, где появились на свет.

Можно привести примеры менее известных, но не менее поразительных путешествий. Слово планктон, введенное в обиход немецким физиологом, было образовано от греческого πλαγκτός, «блуждающий». Это крошечные микроорганизмы, которые дрейфуют вместе с неустанным движением океанских вод. Но перемещения планктона носят случайный характер только в горизонтальной плоскости. Каждые двадцать четыре часа триллионы этих организмов, или миллиарды тонн биомассы, совершают намеренную вертикальную миграцию, поднимаясь к поверхности океана в сумерках и опускаясь на рассвете. Может быть, планктон похож на первые организмы, которые начали самостоятельно двигаться? Не на те, что безвольно шли вслед за водой и ветром, а на те, которые переходили с места на место по собственной воле? По мнению авторов книги «Эволюция систем памяти» (The Evolution of Memory Systems), у первых позвоночных сформировался аналог гиппокампа, что дало им навигационную систему, работавшую совместно с более древними системами подкрепления. Эта система направляла поведение, связывая стимулы и действия с биологическими затратами и выгодами, и почти все поведение наших древних предков включало построение маршрутов: поиск пищи, избегание встреч с хищниками, регулирование температуры, размножение… Животные, чтобы выжить, не могли перемещаться случайным образом; им требовалось находить путь из одного конкретного места в другое, и это требование привело к появлению в природе самых разных механизмов навигации.

Ученые осмыслили это разнообразие как навигационный инструментарий эволюции. Эту теорию выдвинули в 2011 г. десять известных исследователей, в том числе Кейт Джеффри и Нора Ньюком, изучавшие когнитивные способности как людей, так и животных в надежде сформулировать общие принципы навигации, лежащие в их основе. Ученые разбили все известные механизмы навигации на четыре уровня, отличающиеся по сложности. Первый уровень – это сенсорно-двигательный инструментарий: зрение, слух, обоняние, осязание, магнетизм и проприоцепция. На второй уровень они поместили «пространственно примитивных»[83] животных, которые ориентируются при помощи простейших образов и знаков: к таким ориентирам относятся уклон местности, направление, границы, поза, скорость или ускорение. На третьем уровне располагаются более сложные интеграции этих инструментов, позволяющие строить пространственные конструкты наподобие внутренней когнитивной карты. Четвертый уровень составляют пространственные символы: внешние карты, указатели, человеческая речь – то есть способность передавать информацию о пространстве. Согласно этой теории, простейшие инструменты являются базовыми – они появились на раннем этапе эволюции и пережили множество эпох, – а более сложные синтезированы из простых.

Но представление способностей животных к навигации в виде инструментария порождает новые вопросы, приводящие в замешательство. Очень часто оказывается, что животные, которые, по мнению ученых, пользуются относительно простыми средствами, на самом деле имеют в своем распоряжении гораздо более гибкие и сложные инструменты. По всей видимости, некоторые животные используют все инструменты, а другие, которым вроде бы по логике вещей требуются самые сложные, обходятся простыми. А часть самых простых инструментов мы вообще не понимаем. У нас есть свидетельства их существования, но мы их не видим и почти не представляем, как они работают. По этим причинам некоторые из самых удивительных научных загадок относятся именно к навигации животных. Мы накопили огромный массив данных на основе десятков тысяч наблюдений за животными, передвигающимися по нашей планете, но все еще не можем объяснить, как они это делают.

К числу инструментов, необходимых животным для навигации, относятся «часы», то есть внутренний механизм для измерения или отсчета времени. Ежедневная массовая миграция зоопланктона в Мировом океане требует умения определять приближение восхода и захода солнца. На первый взгляд это простая реакция на свет, но глубоководный зоопланктон, обитающий в глубинах, куда не проникает свет, также мигрирует в соответствии с длительностью светового дня на данной широте. Даже чуть более сложные миграции могут потребовать нескольких часовых механизмов. Джеймс Гулд и Кэрол Грант Гулд в своей книге «Природный компас: загадка навигации животных» (Nature’s Compass: The Mystery of Animal Navigation) описывают «жутко согласованную»[84] миграцию бермудских светящихся червей – морских животных, обладающих биолюминесценцией. Они в изобилии появляются в каждый лунный месяц лета, а если точнее, то через 57 минут после захода солнца на третий вечер после полнолуния. В качестве объяснения чета Гулд предложила такую гипотезу: у этих червей должны иметься лунные часы, позволяющие отсчитать период 27,3 дня, суточные часы, отмеряющие период 24 часа, а также интервальный таймер для отсчета пятидесяти семи минут после захода солнца. Животные, для которых характерны ежегодные или многолетние миграции, должны также иметь годовые часы, точно учитывающие продолжительность дней и ночей, а также ее изменение в каждом сезоне. В целом в ходе эволюции, по всей видимости, появились годовые часы, лунные часы, приливные часы, циркадные часы, а у тех, кто мигрирует под покровом ночи, возможно, и звездные часы: они измеряют время, за которое звезда – в зримом представлении – совершает оборот вокруг Земли.

Одним из первых, кто обнаружил, что животные используют для навигации часы, был энтомолог-любитель, который изучал живущих в пустыне муравьев. В 1901 г. швейцарский врач Феликс Санчи покинул родную Лозанну и поселился в удаленном городке в Тунисе. За свою жизнь Санчи описал почти 2 тысячи видов муравьев и дал им название. Он изучал поведение муравьев, и его особенно интересовал вопрос, как муравьи, обитавшие за пределами города, в котором он жил, ориентируются в пустыне. Как отмечал немецкий нейроэтолог Рюдигер Венер, в те времена выдвигалось предположение, что муравьи ориентируются по запаху: идут за едой в каком-либо направлении, а возвращаются по следу, который оставили за собой. Но в пустыне ветер и песок непрерывно меняют ландшафт, сдувая любые запахи или метки, которые муравьи могли бы использовать для ориентировки.

Санчи первым заметил, что муравьи не просто снуют туда-сюда в поисках пищи; они идут кружным маршрутом, а назад возвращаются по прямой. Способность находить кратчайший путь означала, что муравьи выполняют тригонометрические вычисления, определяют взаимное расположение в пространстве всех мест, в которых побывали, и прокладывают прямой путь к дому. Санчи знал, что для этого требуется некий указатель направления, позволявший безошибочно ориентироваться в пространстве, и поэтому предположил, что муравьи используют небесный компас – скорее всего, солнце, следя за его положением при восходе и в течение дня. Для проверки этой гипотезы он с помощью зеркала отразил солнечные лучи – и муравьи, возвращавшиеся домой, повернули на 180 градусов.

Но наша планета движется, и положение солнца на небе меняется. Для того чтобы солнце было надежным средством навигации, животное должно менять угол ориентации в течение дня – только так можно не сбиться с пути. Поэтому, предположил Санчи, муравьи должны иметь внутреннее отображение не только солнца, но и времени, чтобы точно вычислять направление. Позже он даже пытался полностью закрыть от муравьев солнце и выяснил, что они все равно находили дорогу даже по маленькому клочку неба. Впоследствии биологи выяснили, что фасеточные глаза муравья, органы с чувствительными к свету фоторецепторами, могут считывать информацию с синего неба даже в отсутствие солнца и других ориентиров, используя паттерн поляризации света, чтобы помочь муравью сориентироваться в пространстве и найти дорогу домой. Это, как выразился энтомолог Хью Дингл, нечто вроде «заранее “вшитой” небесной карты…»[85].

Пчелы также могут использовать поляризованный свет для того, чтобы находить дорогу. Их называли самыми искусными штурманами в природе: в поисках пищи они совершают до пятисот путешествий в день на расстояние до восьми километров от улья. Подобно живущим в пустыне муравьям, они в поисках пыльцы путешествуют по кружным извилистым маршрутам, но способны находить прямой путь домой. Тому, как им удается находить кратчайший путь к дому, посвящены целые книги и многочисленные исследования – этим интересовался еще Аристотель. Их достижения впечатляют еще больше, потому что пчелы отправляются в далекие путешествия, обладая недостатками, которые мы посчитали бы серьезными. Мозг пчелы весит меньше миллиграмма и содержит меньше миллиона нейронов, и по нашим меркам они практически слепы – острота зрения у них всего 0,01.

Биолог Джеймс Гулд из Принстонского университета несколько десятков лет изучал навигационные способности пчел. На первый взгляд нахождение кратчайшего пути требует так называемого интегрирования по траектории, счисления пути или внутренней навигации: отслеживая каждую стадию путешествия, насекомые могут вычислить свое местоположение и направление к дому. Но еще в начале своей карьеры биолога Гулд обнаружил, что, куда бы он ни помещал пчел в пределах их нагульного ареала, они всегда находили новый кратчайший путь к дому, а это значит, что у них имелась гибкая память или внутреннее представление о пространстве. Другими словами, пчелы используют гораздо более сложный эволюционный инструмент, который часто называют когнитивной картой. Похоже, у пчел есть не только внутреннее представление о пространстве, но и способность передавать эту «карту» другим пчелам, – согласно теории навигационных инструментов, такая способность характерна для человека.

В 1940-х гг. Карл фон Фриш заметил, что пчелы, обнаружив богатый источник пищи во время разведывательного полета, возвращаются к улью и начинают кружить, описывая «восьмерки». У этого танца есть свой язык, особенно если пчелы возвращаются из мест, удаленных на расстояние больше пятидесяти метров. Пчелы двигают брюшком у вертикальной стенки сот, и угол, под которым их тело расположено относительно этой поверхности, соответствует тому углу относительно солнца, под которым следует лететь их товарищам. Более того, продолжительность танца пропорциональна расстоянию от улья до источника пищи. Пчела указывает другим насекомым, куда лететь, иллюстрируя путешествие своим телом. Некоторые пчелы могут танцевать по нескольку часов или возобновлять танец на следующий день – или даже через несколько месяцев холодной погоды, причем точность при этом нисколько не страдает.

В книге «Из жизни пчел», опубликованной в 1950 г., Фриш описывает еще одно свое открытие. Оказывается, что пчелы, подобно муравьям, ориентируются по солнцу, и это означает, что они тоже используют внутренние часы: суточные внутренние часы и сезонный календарь, позволяющий следить за течением времени. Как же пчелы учатся ориентироваться? Третью неделю своей жизни они проводят рядом с ульями, совершая лишь короткие перелеты, во время которых пчела запоминает азимутальные углы солнца и траекторию его движения, учится ориентироваться по нему – и лишь затем предпринимает далекие путешествия за нектаром. В 2005 г. группа немецких и британских ученых под руководством Рэндолфа Менцеля описала эти первые полеты как период формирования исследовательской памяти пчелы – возможно, той самой когнитивной карты, существование которой предположил Гулд. Однако исследователи обнаружили, что эта карта гораздо более подробная и гибкая, чем считалось раньше. В своей статье в журнале Proceedings of the National Academy of Sciences (PNAS) ученые описали свой эксперимент. Они взяли три группы пчел и переместили их ночью, а затем отследили траекторию полета с помощью гармонического радара – антенны передатчика прикреплялись к пчелам и излучали сигнал, регистрируемый приемником. Пчелы узнавали знакомые ориентиры с разных направлений и строили новые маршруты из случайно выбранных мест.

Доказано, что бабочки монархи, ящерицы, креветки, омары, каракатицы, сверчки, радужная форель, а также многие виды перелетных птиц используют поляризованный свет в качестве компаса. Но какова природа этого явления? Конвергентная эволюция – одинаковое направление естественного отбора у разных видов? Или общий древний механизм, присутствовавший у далеких предков и переживший многие эпохи?

Одни животные ориентируются по солнцу, другие по звездам. Известно, что африканский жук-навозник ориентируется по солнцу и луне, но в 2012 г. ученые с удивлением обнаружили, что это насекомое способно находить дорогу даже безлунной ночью. Исследователи выпускали жуков с их навозными шариками в огороженное пространство, которое ограничивало визуальные ориентиры на ночном небе, и снимали движение насекомых на видео. Было совершенно очевидно, что жуки ориентировались и в отсутствие луны, а это значит, что для нахождения пути они использовали звезды. Но как? Яркости большинства звезд, отметили ученые, недостаточно для того, чтобы их заметили глаза жука. Но, после того как жуков принесли в планетарий, стало ясно, что они ориентируются по яркому свечению Млечного Пути. По звездам находят дорогу сверчковые квакши, пауки из пустыни Намиб и совка ленточная большая – ночная бабочка. Некоторые виды птиц, в том числе американский зяблик, мухоловка-пеструшка и славка-черноголовка, по всей видимости, ночью следуют за Полярной звездой: она играет для них роль центра вращения.

Но, даже если мы знаем, какие механизмы используют животные, их точность зачастую находится за пределами понимания ученых. Например, часы многих видов животных гораздо точнее биологических часов человека. Достаточно всего лишь двадцати четырех часов без солнца, чтобы рассогласование наших циркадных часов с действительным временем составило в среднем 60 минут. Для пчелы такая неточность станет настоящей катастрофой. Пятнадцатиминутное рассогласование, объясняет Гулд, может привести к ошибке ориентации пчелы в 10 градусов, что даже на небольших расстояниях выльется в ошибку определения места в несколько метров. Для перелетных птиц, мигрирующих на большие расстояния, таких как малый веретенник, подобная неточность смертельно опасна. Каждую осень эти птицы покидают свои гнездовья на побережье Аляски и направляются на юг, в теплые края. Рациональный маршрут пролегает вдоль континентальной дуги Азии к восточному побережью Австралии, где много ориентиров и мест отдыха по пути. Но малый веретенник летит над безбрежными просторами Тихого океана. За восемь дней и ночей птицы преодолевают больше 10 тысяч километров над пустынными водами, прежде чем прибыть в Новую Зеландию. Если они ошибутся даже на несколько градусов, то отклонятся от курса на сотни километров, не попадут к местам кормежки и гнездовий – и погибнут от голода.

Каждый год горбатые киты мигрируют в открытом океане на расстояние, превышающее 15 тысяч километров. Эти млекопитающие весом 40 тонн перемещаются не по прямой, с севера на юг и обратно; киты возвращаются в те места, где они родились и были выкормлены матерями, что требует исключительных навигационных способностей.

Не так давно группа исследователей под руководством Тревиса Хортона из Университета Кентербери показала, насколько точна навигация у китов, в течение семи лет регистрируя с помощью спутников передвижение шестнадцати помеченных особей. Выяснилось, что большую часть пути киты придерживаются неизменного курса, отклоняясь от него не больше чем на один градус. Этот момент стоит объяснить подробнее. Люди могут придерживаться заданного направления, но только при наличии ориентиров, которые позволяют оценить наше продвижение и скорректировать курс. Без такой корректировки мы, сами того не замечая, начинаем описывать круги. Например, исследователи Ян Суман и Марк Эрнст из Лаборатории биологической кибернетики Института Макса Планка обнаружили, что склонность описывать круги особенно выражена у слепых людей. Если человеку завязать глаза, он начинает ходить кругами диаметром около двадцати метров; это происходит даже тогда, когда испытуемый думает, что идет по прямой. Горбатые киты плывут по маршруту, «прямому как стрела»[86] не просто на кратких участках, а многие тысячи километров, причем несмотря на природные факторы, которые могли бы сбить их с верного пути. По пути им встречаются штормы, сильные морские течения, отмели, глубоководные впадины, подводные горные хребты и так далее, днем и ночью, и тем не менее они отклоняются от курса не больше чем на один градус.

Горбатые киты, вероятно, компенсируют влияние внешних сил с помощью пространственной системы координат и ориентиров. Но каких именно? Вероятно, они, подобно многим другим животным, используют солнце в качестве компаса. Однако исследователи обнаружили, что, даже когда отдельные особи начинали свое путешествие в разных районах океана, с разной высотой и азимутом движения солнца, они придерживались одного направления. В других случаях животные, начинавшие миграцию с одного места, где солнце появляется в одной и той же точке на небе, выбирали разные курсы. Это значит, что киты использовали разные опорные ориентиры, чтобы определить свое положение. Если горбатые киты не могут ориентироваться только по солнцу, какую еще точку отсчета они используют? Тот же вопрос возникает при изучении навигационных способностей других животных. Разные виды используют для навигации солнце, звезды, луну, запахи, память и генетическую программу, но ни один из этих факторов не может объяснить, почему столько животных обладают способностью ориентироваться с такой удивительной точностью. В результате ученые, пытаясь объяснить самые сложные примеры миграции, такие как у горбатых китов и веретенников, переключили внимание на «простейший» уровень навигационного инструментария – магнетизм.

На протяжении десятилетий идея, гласившая, что животные ориентируются по магнитному полю Земли, отвергалась научным сообществом как лженаука. Затем, в 1958 г., молодому немецкому аспиранту поручили раз и навсегда опровергнуть эту теорию. Как отмечала историк науки Лиза Поллак, Вольфгангу Вильчко предложили воссоздать эксперимент, выполненный его коллегой, который поместил птиц в закрытое помещение, откуда не было видно ни солнца, ни звезд, но с удивлением обнаружил, что птицы не теряют способности ориентироваться. Объяснить это поведение можно было двумя способами: птицы используют магнетизм – или радиосигналы от звезд. Вильчко отдавал предпочтение гипотезе радиосигналов. Он поместил зарянок в стальную камеру, ослаблявшую магнитное поле Земли, и продержал там несколько дней, пытаясь сбить их внутренние часы. Но при проверке оказалось, что они по-прежнему прекрасно ориентируются. Когда же Вильчко менял направление магнитного поля, птицы меняли направление, в котором пытались улететь. Вильчко вместе со своей женой и коллегой, Росвитой, пришел к выводу, что зарянки, словно с помощью некоего компаса, определяют инклинацию, магнитное наклонение – угол между магнитным полем и земной поверхностью, – и выполнил десятки экспериментов, чтобы это доказать. Тем временем появились другие исследования, показавшие, что магнитное поле чувствуют также акулы, скаты, саламандры, улитки и даже пчелы. В начале 2000-х гг. ученые продемонстрировали, что магнитный компас используют еще 17 видов перелетных птиц, в том числе почтовые голуби.

Представление о том, что животные обладают биологическим компасом, который способен «читать» магнитное поле Земли, теперь превратилось в самое многообещающее объяснение навигации животных. Способностью ориентироваться в магнитном поле обладают не только виды, известные длинными маршрутами миграции, но и практически все животные, которых исследовали ученые. Карпы, плавающие в аквариумах на рыбных рынках Праги, стихийно выстраивались по оси север – юг. Точно так же поступают тритоны в минуту отдыха и собаки, когда приседают облегчиться. Лошади, коровы и олени располагают туловище в направлении север – юг, когда пасутся, – но не под линиями электропередачи, которые искажают магнитное поле. Рыжая лисица почти всегда бросается на мышь с северо-востока. Вероятно, у всех этих видов животных имеется некая органелла, которая работает как магниторецептор, реагирующий на магнитные волны подобно тому, как ухо реагирует на звук, а глаз – на свет.

По мере того как в XX в. множилось число примеров видов животных, обладающих такой способностью, магнитная теория навигации получала все большее распространение. Может ли биологический компас, использующий магнетизм, объяснить способность к навигации таких животных, как горбатые киты?

Возможно. Проблема лишь в том, что обнаружить такой компас никак не удается.

Поиски биологического компаса идут уже почти полвека, и в них участвуют биологи, химики и даже физики. Но анатомическое строение, механизм, расположение и нервные связи магниторецепторов животных по-прежнему остаются загадкой. Кеннет Ломан, специалист по навигации черепах, назвал эти поиски «безумно трудными»[87]. Магнитные поля, писал Ломан в журнале Nature, свободно проходят через биологические ткани, и это значит, что магниторецепторы могут располагаться практически в любом месте. Возможно, они имеют микроскопические размеры и распределены по всему телу, а возможно, магниторецепция имеет химический характер, и это значит, что у нее не существует единого органа или структуры. «Мы все еще пытаемся понять, как они это делают, – говорил мне геолог Джо Киршвинк. – Компас – это иголка в стоге сена».

Я познакомилась с Киршвинком на конференции, организованной Королевским институтом судоходства, который специализируется на навигации в воздухе, на море и в космосе. Один раз в три года эта конференция, посвященная животным, собирает самых известных ученых, которые знакомят коллег со своими исследованиями. В тот год конференция проходила в Королевском колледже Холлоуэй, викторианском здании в нескольких милях к юго-западу от Лондона, в роскошных интерьерах которого снимался сериал «Аббатство Даунтон». Во время перерывов на чай с сэндвичами становилось ясно, что здесь встретились исследователи, которые работали в этой области не один десяток лет, и поэтому атмосфера была дружественной. Однако во взглядах ученых наблюдался раскол.

Один лагерь составляли те, кто был убежден, что биологический компас можно объяснить магнетитом, – это кристаллы железа, присутствующие в клетках животных и позволяющие развиться органам, которые способны обнаруживать геомагнитное поле. Во втором лагере были те, кто верил, что магниторецепцию следует представлять как биохимическую реакцию, на которую влияет магнитное поле Земли, – модель навигации, в основе которой лежит квантовая физика. Некоторые исследователи утверждали, что биологический компас может включать сочетание нескольких механизмов, но многие участники конференции направляли все бюджеты своих лабораторий на подтверждение превосходства одной теории над другими, превращая поиск биологического компаса в научную гонку. Ставки были велики: можно было не только обрести уважение и почет, решив проблему, над которой столько лет напрасно билась наука, но и найти возможность широкого применения этого решения в технике и медицине. Например, открытие механизма биологического компаса могло способствовать развитию новой, только что зародившейся сферы науки – квантовой биологии, основанной на идее о том, что квантовая механика – это не только «глубоко залегающий фундамент, на котором стоит биология»[88], но и реальный механизм, стоящий за многими биологическими явлениями. Возможно, вместе с этим открытием наступит и новая эра магнитогенетики и мы получим способность управлять молекулами в клетках с помощью магнитного поля.

Именно Киршвинк обнаружил минерал магнетит, природный оксид железа, в организме пчел и почтовых голубей, когда еще учился в аспирантуре Принстонского университета. Вскоре он предложил магнетит в качестве основы биологического компаса животных. Для обнаружения магнитного поля Земли достаточно присутствия в клетке лишь нескольких кристаллов магнетита, писал он. Энергичный и искренний, Киршвинк твердо верит в гипотезу магнетита как основы навигации животных. Это, как он объясняет, и есть наиболее рациональный путь эволюции для миграционного поведения, которое наблюдается у самых разных видов животных. Естественный отбор взял некое явление, которое проявлялось очень слабо, – чувствительность магнетита к магнитному полю – и посредством мутаций и репликации генов улучшил его до такой степени, что появились такие мастера навигации, как малый веретенник. «Такие вещи создаются постепенно. Для этого должна быть возможность. Нужно чем-то обладать, чтобы это выбрать, – объясняет Киршвинк. – Когда есть магнит – легко выбрать магнит».

Казалось бы, присутствие магнетита в организме многих животных служит верным доказательством этой модели биологического компаса. В 2000-х гг. многие исследователи думали только об одном: как бы найти магнетит в обонятельных клетках радужной форели, в мозге слепышей и в верхней части клюва почтовых голубей. Но затем группа ученых из Института молекулярной патологии в Вене присмотрелась повнимательнее: исследователи сделали срезы клювов у сотен почтовых голубей, обработали их с помощью окрашивания, чтобы выявить клетки, содержащие железо, и обнаружили большой разброс в количестве таких клеток. У одних голубей их насчитывалась лишь пара сотен, у других – десятки тысяч. Возможное объяснение состоит в том, что эти клетки просто продукт иммунного ответа в птичьих лейкоцитах. Это не значит, что гипотеза магнетита мертва, – вовсе нет. «Один эквивалент магнитной бактерии может дать киту компас. Это всего одна клетка, – говорит Киршвинк. – Удачи в поисках».

Примерно в то же время, когда Киршвинк искал магнетит у пчел, немецкий физик Клаус Шультен изучал, как радикальные пары – две молекулы, каждая из которых обладает неспаренным электроном, – могут реагировать на магнитное поле. Когда два электрона в радикальной паре коррелированы – находятся в состоянии запутанности или когерентности, при которых частицы или волны влияют друг на друга, даже если они находятся на расстоянии или расщеплены, – магнитное поле способно модулировать их спин. Двумя годами позже Шультен опубликовал вторую статью, предположив, что благодаря этому явлению у птиц появляется биомагнитный сенсор, своего рода «химический компас»[89], который приводился в действие после того, как свет вызывал реакцию переноса электрона, создавая радикальные пары, на которые затем воздействовало внешнее магнитное поле.

На протяжении следующих двадцати лет никто не знал, может ли такая реакция с участием радикальных пар проходить в организме животных. «Было ясно, что механизм образования радикальной пары реален, – рассказывал мне Питер Хор, профессор физической и теоретической химии в Оксфордском университете, – но предположения о том, что подобное может происходить в организме птиц, не выходили из области догадок». Затем, в 2000 г., Шультен обратил внимание на недавно открытый белок криптохром, который обнаружили в растениях и считали ответственным за регулирование роста в процессе фотосинтеза. Криптохром относится к флавопротеинам, чувствительным к синему свету; впоследствии его нашли в бактериях, в сетчатке бабочек монархов, дрозофил, лягушек и даже человека. И до сих пор только он обладает необходимыми свойствами для механизма, который иногда называют квантовым компасом.

Хор исследовал поведение радикальных пар, а когда Шультен опубликовал криптохромную гипотезу, решил проверить ее. Во время конференции Хор – седой мужчина в очках с тонкой оправой, настоящий аристократ – рассказал мне, как трудно спроектировать «решающий эксперимент». Пусть даже исследователи могут продемонстрировать, что радикальные пары, образующиеся в белках, чувствительны к магнитному полю, но самое слабое магнитное поле, на которое реагировал криптохром, было в двадцать раз сильнее, чем магнитное поле Земли: никто еще не показал, как эти радикальные пары могут реагировать на необычайно слабое геомагнитное поле. Задачу осложняла практическая невозможность воспроизвести в эксперименте условия, существующие в живой клетке. Хор предполагает, что доказательство криптохромной основы биологического компаса потребует не менее пяти лет исследования, – а возможно, и двадцати. Когда (и если) это произойдет, это будет невероятно важный вклад в новую область, квантовую биологию, которая изучает квантовые эффекты в живых организмах.

Идея, согласно которой в процессе эволюции природа научилась использовать квантовые механизмы, одновременно убедительна и спорна. Например, в настоящее время имеются свидетельства того, что квантовая динамика играет определенную роль в фотосинтезе, когда фотоны поглощаются и переносятся в реакционный центр клетки, где возбуждают электроны. Последующие находки могут привести к появлению новых квантовых технологий. «Надежда в том, что, если все это и правда относится ко квантовой биологии, – сказал Хор, – это, возможно, позволит нам создать более чувствительные магнитные датчики или более эффективные солнечные батареи, заимствуя принципы у природы».

Исследование горбатых китов, проведенное в 2011 г., привело ученых к выводу о том, что миграцию этих животных невозможно объяснить одним магнетизмом, поскольку в их маршрутах отсутствовала устойчивая связь между направлением и магнитным наклонением, или магнитным склонением. На конференции в Лондоне я познакомилась с небольшой группой исследователей, которые скептически относились к магнетизму как универсальному объяснению способностей навигации у животных. Кира Делмор, молодой канадский биолог из Лаборатории эволюционной биологии Института Макса Планка, изучает американского дрозда, два подвида которого используют разные миграционные маршруты. Один летит в Центральную Америку вдоль западного побережья Северной Америки, а другой – через Средний Запад. Делмор хотела с помощью приборов геолокации и секвенирования генома выяснить, ассоциируется ли разное миграционное поведение птиц с определенными генетическими характеристиками. Другими словами, можно ли объяснить направление миграции генетикой? Данные, собранные за несколько лет исследований, показывают, что решение птицы лететь на юг или на юго-восток имеет генетическую основу. «Миграция относится к очень сложному поведению, так что от идеи о существовании гена, который говорит, поворачивать налево или направо, просто дух захватывает», – говорила она.

Хью Дингл предположил, что эволюция создала так называемые миграционные синдромы[90] – сочетание поведенческих и физиологических проявлений, к которым, в частности, относятся подавление поддерживающих действий, использование жира в качестве источника энергии, а также навигация. Каждый из этих синдромов является общим для разных видов и определяет их как мигрирующие. Показательно в этом смысле значение термина синдром. Это слово образовано от греческого συν, что означает «вместе», и δρόμος, что означает «бег». Но в середине XVI в. синдром превратился в медицинский термин, который обозначает состояние, болезнь или нарушение функции организма. Возможно, именно так можно описать состояние арктических гусей, которых каждую весну тянет на север, в Арктику: это не сознательный выбор, а неудержимый порыв. В 1702 г. орнитолог Фердинанд фон Пернау писал, что пернатые мигранты снимаются с места из-за «скрытого побуждения, проявляющегося в нужное время»[91]. В конце XVIII в. натуралист Иоганн Андреас Науман держал иволг и мухоловок-пеструшек в комнате и через маленькое отверстие в двери наблюдал, как с приходом зимы они становились беспокойными и непрерывно пытались вырваться из плена. Чарлз Дарвин рассказывал о том, как Джон Джеймс Одюбон «держал в неволе дикого гуся с подрезанными крыльями; когда настало время перелета, гусь сделался крайне беспокойным, подобно всем перелетным птицам в таких условиях, и, наконец, вырвался на волю»[92]. Какие тайные желания побуждают гусей к далеким путешествиям на север? Какие внутренние силы влекут птиц туда? Нечто подобное встречается и у людей. Американский психолог швейцарского происхождения Элизабет Кюблер-Росс сравнивала внутренние побуждения животных и людей. В юности она плыла на корабле из Европы в Америку, где никогда не была, и записала в дневнике: «Откуда эти гуси знают, когда лететь вслед за солнцем? Кто рассказывает им о временах года? А как мы, люди, узнаем, что пора переезжать? У нас, как и у перелетных птиц, есть внутренний голос, и если бы мы его слышали, то знали бы точно, когда отправляться навстречу неизвестности»[93].

Навигация сделала нас людьми

Я стояла в современных апартаментах в северной части Икалуита, перед большой контурной картой с россыпью традиционных иннуитских названий, и жевала вяленое мясо северного оленя, все еще сырое в середине. Рядом со мной стоял Дэниел Тауки, тридцатисемилетний охотник из Кейп-Дорсета, поселка на дальнем западном берегу Баффиновой Земли, известного как центр народного искусства. Тауки указал на озеро, которое мы собирались посетить, километрах в тридцати к северу. Его английское название – Крейзи-Лейк, а иннуиты называют его Тасилук: то есть странное и мелкое – вроде озеро, а вроде и нет. Тауки охотился на куропаток, птиц с белым оперением и темно-красным мясом, которое лучше есть сырым. Я искала инуксуит, камни разных размеров и форм, поставленные друг на друга. В переводе с инуктитута слово инуксуит (множественное число от инуксук) означает «замещающий человека»[94]. Одни сооружения состоят из нескольких десятков камней, другие – всего из двух или трех, а их назначение может быть разным: навигация, охота, запасание мяса. Соломон Ауа сказал, что я могу найти очень старые инуксуит в районе Крейзи-Лейк, и Тауки вызвался доставить меня туда.

Я познакомилась с Тауки в Арктическом колледже Нунавута, где он недавно закончил двухлетний курс по управлению ресурсами дикой фауны. Красивый и дружелюбный, Тауки был страстным охотником и служил для меня неиссякаемым источником знаний о путешествиях. «Он это любит, и это дело его жизни, – говорил Джейсон Карпентер, один из его преподавателей. – Отпуск во Флориде? Нет, он отправится на границу плавучих льдов за детенышами тюленя». Самой большой страстью Тауки были волки, но охотился он и на северных оленей, и на моржей, и на белых медведей и лис. В 2009 г. он участвовал в охоте на гренландского кита в Кейп-Дорсет, первой за сто лет. Охотники заметили пятнадцатиметрового кита в 40 километрах от берега, и Тауки, главный гарпунщик, сделал первый выстрел. Потребовалось почти восемь часов, чтобы отбуксировать китовую тушу к берегу, где собрались пятьсот человек, чтобы поприветствовать охотников и принять добычу.

«Просто чтобы вы знали: я не взял с собой GPS, – с улыбкой сказал Тауки. В любом случае он считал, что прибор для путешествий не нужен. – Вам не сократить путь – там всего один маршрут. Иногда прибор не знает, где находится крутой склон, и я не могу ему слишком доверять. Я пользуюсь им только на открытой местности или в метель». Когда в детстве Тауки вместе с отцом и другими членами общины охотился на северных оленей, они обычно шли ночью по четыре, по пять часов без карты и без GPS, пока не находили стадо. В наши дни быстрые снегоходы и GPS значительно увеличили размер охотничьих угодий, а поголовье северных оленей в последние годы сильно сократилось. «Снегоход может проехать больше, чем мы обычно проходили за день. Все больше и больше оленей мы добываем в тех местах, куда раньше не добирались, – говорил он мне. – Честно признаюсь, я тоже виноват в сокращении поголовья. Каждые две недели я привозил пять оленей».

Когда я слушала рассказы Тауки о путешествиях, у меня складывалось впечатление, что Баффинова Земля – его задний двор. Он рассказал мне, как однажды в одиночку проделал путь из Икалуита в Кейп-Дорсет, девятнадцать с половиной часов на снегоходе, без сна, по старым тропам, часть из которых он знал только понаслышке. На стене была карта, но на нее мы смотрели только ради меня. Затем мы вышли и загрузили деревянный камутиик. Солнце взошло еще в три утра; голубое небо было таким ярким, а воздух таким холодным, что окружающий нас ландшафт будто потрескивал и искрился. Мы положили рюкзаки, сумку-холодильник, лопату, термосы с горячей водой и немного пресных лепешек под синий брезент и тщательно подоткнули края, словно заправляли постель, потом пропустили веревку через промежутки в полозьях саней, обмотали ею брезент и крепко завязали. Тауки надел поляризованные очки, резко выделявшиеся на его загорелом лице, прикрепил к саням дополнительную двадцатилитровую канистру бензина, закинул за спину два ружья. Затем мы запрыгнули в снегоход и выехали со двора к холмам и долинам, обрамлявшим Икалуит с востока, – в бесконечное пространство камней и снега, залитое ослепительным солнечным светом. Мы ехали на охоту.

Когда люди утратили биологический механизм, который позволяет стольким животным безошибочно ориентироваться на местности? Заменил ли его гиппокамп? Как отметил в разговоре со мной нейробиолог Говард Айкенбаум, мы не располагаем палеонтологической летописью гиппокампа. Мы не знаем, какие функции он выполнял 100 тысяч лет назад. Ученые могут только строить догадки о направлениях его эволюции. Но тот факт, что этот отдел мозга очень стар – его возраст измеряется сотнями миллионов лет, – позволяет сделать важные выводы. Даже в мозгу птиц, чей общий с людьми предок жил 250 миллионов лет назад, а также у амфибий, двоякодышащих рыб и рептилий имеется структура под названием медиальный паллиум. Эта структура, аналогичная гиппокампу позвоночных, также участвует в решении пространственных задач, и это повышает вероятность того, что в процессе диверсификации и расхождения признаков определенные свойства организмов, связанные с распознаванием пространства, сохранялись неизменными, а другие адаптировались к природе конкретных экосистем или к силам отбора. Однако глубокое эволюционное сходство между людьми и другими позвоночными, а также связь гиппокампа с такими когнитивными способностями, как память и навигация, не снимают главный вопрос: почему наш гиппокамп так увеличился – и почему так возросла его роль в нашей жизни? Психолог Дэниел Касасанто сформулировал этот вопрос так: «Как за одно мгновение в масштабе эволюции собиратели превратились в физиков?»[95] Возможно, именно охота, которой собрались заняться мы с Тауки, способствовала появлению наших уникальных стратегий навигации и в конечном итоге породила практику, которая считается чисто человеческой: рассказывание историй.

Что общего у Шерлока Холмса и Зигмунда Фрейда? На первый взгляд почти ничего. Один из них – сыщик из детективных рассказов, другой – врач, основоположник психоанализа. Однако, по мнению итальянского историка Карло Гинзбурга, и Холмс, и Фрейд очень похожи в том, что их работа требует умения обращаться с особым типом информации – с тем, что мы называем гипотетическим, или косвенным, знанием. Гинзбург характеризовал такое знание как способность «восходить от незначительных данных опыта к сложной реальности, недоступной прямому эмпирическому наблюдению». Эти данные зачастую состоят из следов прошлого: отпечатков ног, произведений искусства, фрагментов текста. В работе Фрейда этими следами были симптомы, которые он наблюдал у пациентов; в случае Холмса следы – это улики, собранные с мест преступлений.

В конце XIX в., утверждает Гинзбург, косвенное знание превратилось в эпистемологическую парадигму, которая оказала влияние на самые разные дисциплины, от истории искусств до медицины и археологии, – и на такие фигуры, как Артур Конан Дойл и Зигмунд Фрейд. Но Гинзбург, несмотря на это, был убежден, что корни этой парадигмы уходили в далекое прошлое; он утверждал, что ее основа – охотничьи навыки человека. В своей книге «Мифы – эмблемы – приметы», опубликованной в 1989 г., Гинзбург пишет:

На протяжении тысячелетий человек был охотником. На опыте бесчисленных выслеживаний и погонь он научился восстанавливать очертания и движение невидимых жертв по отпечаткам в грязи, сломанным веткам, шарикам помета, клочкам шерсти, выпавшим перьям, остаточным запахам. Он научился чуять, регистрировать, интерпретировать и классифицировать мельчайшие следы, такие как ниточка слюны. Он научился выполнять сложные мысленные операции с молниеносной быстротой, замерев в густых зарослях или очутившись на открытой поляне, где опасность грозит со всех сторон[96].

Для Гинзбурга действия охотника, сыщика, историка и врача лежат в парадигме чтения знаков. В частности, охотник-следопыт способен создать последовательный рассказ, и Гинзбург утверждает, что идея рассказа могла появиться именно в сообществе охотников. «Охотник в этом случае оказался бы первым, кто “рассказал историю”, потому что он был единственным, кто мог прочитать в немых (а то и почти незаметных) следах, оставленных жертвой, связную последовательность событий»[97].

Некоторые лингвисты считают, что первый человеческий праязык, из которого впоследствии развился язык символов, мог стать результатом попыток охотников и собирателей воссоздать для кого-то другого ситуацию или сцену – например, местонахождение животного или источника воды. Лингвист Дерек Бикертон в своей книге «Больше, чем нужно природе» (More Than Nature Needs) пишет, что язык мог появиться как средство замещения, способность описывать вещи, которые отсутствуют физически, а также координировать план действий. Бикертон называет этот конкретный сценарий конфронтационным падальщичеством: нужно было созвать немалую группу, чтобы всем вместе отправиться к месту, где лежит туша животного, отогнать конкурентов-зверей и добыть мясо. Можно предположить, что важнее всего для конфронтационного падальщичества были описание пространства и термины, обозначавшие направления, и эти первые, изначальные разговоры могли содержать много сведений, связанных с ориентированием и созданием маршрута, и требовали все время расширять навигационный словарь. Согласно этой теории, первый человеческий язык – это всего лишь разновидность танца пчел. «Идея, согласно которой мир может состоять из объектов, поддающихся описанию, была в буквальном смысле непостижима для разума животного, – говорит Бикертон. – Призыв к конфронтационному падальщичеству заставил наших предков принять ее. Когда доисторический человек, нашедший тушу животного, прибегал к сородичам, размахивая руками и издавая странные звуки, его поведение могло быть только информационным: “Там, за холмом, мертвый мамонт. Пошли, поможете его забрать!”»[98].

От собирания падали люди перешли к преследованию животных, а в конечном счете и к устройству ловушек, что требовало абстрактного и сложного мышления. Англичанин Альфред Гелл, специалист в области социальной антропологии, полагал, что если во время преследования человек и зверь были на равных, то ловушка создавала иерархию, возвышая охотника над жертвой. Ловушки предназначены для того, чтобы получить преимущества, пользуясь поведением животного; они создают «смертоносную пародию на умвельт животного», писал Гелл[99]. Ловушка – это модель ее создателя и модель ее жертвы, воплощающая «сценарий, который представляет собой драматический узел, связывающий этих двух протагонистов, уравнивающий их в пространстве и времени»[100]. На когнитивном уровне ловушки требуют более высокого уровня косвенного знания: понимания маршрутов, привычек и жизни животных, позволяющего предсказывать их будущие действия. Кроме того, ловушка – это мощный символ: «Мы читаем в ней разум автора и судьбу жертвы»[101].

По всей видимости, в прошлом некоторые навыки навигации были нужны для выживания всем людям; сегодня это утраченное искусство, используемое меньшинством. Но не обязательно ставить ловушки на волков или охотиться на них, чтобы понять, насколько глубоки и вездесущи навыки «слежения» в нашей повседневной жизни. Наше существование зависит от многих тысяч актов умозаключения и дедукции, которые позволяют нам делать выводы о причинах и следствиях. Мы постоянно рассказываем себе истории и сверяем их с реальностью. Похоже, «уликовая парадигма», описанная Гинзбургом, действительно является основой многих аспектов человеческого мышления.

Ким Шоу-Уильямс, философ-эволюционист, в одной нашей беседе сказал: навигация могла быть первоначальной целью так называемого «чтения троп» – охоты, выслеживания и установки ловушек. Шоу-Уильямс вырос в лесной глуши на северо-западе Канады, и жизнь его была чрезвычайно разносторонней: он получил диплом по экологии, охотился на поссумов в Новой Зеландии, работал на киностудиях, а затем поступил в аспирантуру в Университет королевы Виктории в Веллингтоне. Именно в университете он по-новому оценил опыт детства – того времени, когда он ставил ловушки на животных. Шоу-Уильямс вспоминал прозрение, которое снизошло на него однажды утром, когда он в ожидании школьного автобуса проверял капканы возле дома. «Накануне ночью выпал снег, а зимой на реках ветер создает прочный снежный наст, и животные используют его как шоссе, – рассказывал он мне. – Я брел вдоль реки и видел следы койотов, лис и других животных. И до меня вдруг дошло, что мы читали эти следы еще до того, как стать людьми». Вслед за этой мыслью пришло ощущение, что в его сознании установился канал связи с далекими предками. «Это был настоящий кайф», – вспоминал он.

Из своего дома в Новой Зеландии Шоу-Уильямс рассказал мне о своих теперешних взглядах: он считает, что 3–3,5 миллиона лет назад способность прочесть следы животных была фактором отбора, ускорив когнитивную эволюцию гоминин, которые считаются самыми ранними предками человека, что в конечном итоге привело к изменению в их генетике, морфологии, когнитивных способностях и поведении. Затем, приблизительно 2,3 миллиона лет назад, в раннем плиоцене, началась энцефализация, относительное увеличение мозга наших предков. По мнению Шоу-Уильямса, это было обусловлено необходимостью запоминать истории: тем, кто плохо их запоминал, было сложнее добыть себе еду. «На первом этапе энцефализация была связана со сведениями об экосистеме и обществе. Запоминание маршрутов и приемов, способность найти путь из одного места в другое», – объясняет он. Следы – животных и людей – помогали навигации, поскольку указывали на пути, по которым можно попасть из одного места в другое, найти потерявшегося сородича или вернуться к своей группе. Эта практика привела к значительным и сложным сдвигам в когнитивной области. «Для того чтобы идти по следу, необходимо иметь мысленное представление о том, кто еще перемещается в окружающей среде, – говорит Шоу-Уильямс. – Нам требовалось эффективнее искать пищу, и навигация значила все больше. А вместе с ней все большую роль играли ориентирование, взгляд с эгоцентрической или аллоцентрической точки зрения, триангуляция и отслеживание своего пути».

Свои идеи о связи эволюции и отслеживания Шоу-Уильямс называет теорией социальных треков. Она предполагает, что гоминиды – это животные, научившиеся «читать» следы других гоминидов и животных и по ним делать вывод о событиях, которые случились в прошлом. Это позволило предсказать будущее поведение, опираясь на эти истории, и использовать их для того, чтобы найти друг друга, избежать встречи с хищниками и успешно охотиться на добычу. Способность читать следы в конечном итоге привела к появлению у наших предков искусственных знаков и символов для обозначения маршрутов, затем языка жестов и устной речи, а в конечном итоге и письменности. (Что такое книга – разве не след слов на бумаге, оставленный блуждающей мыслью?) Теория социальных треков постулирует, что человек – единственный вид, предпринявший визуальный анализ закономерностей следов, оставленных другими людьми и передвигающимися животными, и что это умение создало уникальную когнитивную нишу: нарративный интеллект. Тот, кто читает следы, представляет себя в «сознании и теле» автора трека, а затем создает нарратив. Для этого ему требуется эгоцентрическая самореферентность и аллоцентрическое восприятие чужой точки зрения. «Я должен мысленно нарисовать картину, как в будущем животное приближается к ловушке; в сущности, я представляю себя в сознании и теле животного, на которое я охочусь, – отмечает Шоу-Уильямс. – При устройстве ловушек или капканов все делается с учетом восприятия и возможного психологического состояния животного, которым я себя представляю, когда ставлю ловушку»[102]. Именно в этих стратегиях лежат корни характеристик, которые отличают наш вид от других: самопроецирование, ролевая игра, умелое использование орудий, планирование будущего и символьная коммуникация.

Эта последовательность когнитивного развития также описывает появление так называемого аутоноэтического сознания, способности осознавать себя как существующего во времени. Термин «аутоноэтический» образован от греческого слова со значением «восприимчивый, воспринимающий». Иногда этот термин используют при изучении шизофрении; пациенты, полагающие, что их мысли имеют внешний источник, страдают аутоноэтической агнозией. В 1970-х гг. Эндель Тульвинг, влиятельный специалист в экспериментальной психологии, привлек внимание к аутоноэтическому сознанию, когда провел разграничение между эпизодической памятью, то есть памятью о событиях прошлого, и семантической памятью, или сознательным доступом к абстрактным фактам, не имеющим контекста. Для Тульвинга эпизодическая память была связующим средством, которое позволяет человеку поддерживать целостное представление о себе посредством сочетания субъективности, аутоноэтического сознания и опыта. Система эпизодической памяти позволяет нам определить себя во времени, перенестись назад в прошлое или вперед в будущее (так называемая проскопия, или предвидение).

Тульвинг считает, что именно эти способности отличают человека от животного. «Пусть здравый смысл и позволяет многим животным помнить прошлый опыт, – писал он, – не существует свидетельств того, что какой-либо иной вид обладает эпизодической памятью, подобной памяти человека, определенной в терминах субъективного времени, личности и аутоноэтического сознания»[103]. Животные способны запомнить, где и когда происходили те или иные события – например, это демонстрируют опыты с сойками, о которых мы говорили в предыдущей главе, – но это, скорее всего, простые способности, напоминающие эпизодическую память. Они отличаются от глубокого аутоноэтического сознания, которое характерно для когнитивных способностей человека. Некоторые исследователи рассматривают результаты недавних экспериментов с крысами как аргумент против этой теории. Новозеландский психолог Майкл Корбаллис полагает, что активность гиппокампа у спящих крыс, когда они словно воспроизводят и представляют будущие действия, может доказывать, что и другие животные способны путешествовать во времени – разница лишь в степени сложности, и именно она делает человека уникальным. Но Тульвинг с этим не согласен:

Если кого-то беспокоит политкорректность подобного утверждения, позвольте мне напомнить этому человеку, что многие поведенческие и когнитивные способности многих видов животных тоже уникальны: эхолокация у летучих мышей, электрическая чувствительность у рыб и генетически запрограммированные навигационные способности перелетных птиц – вот лишь несколько примеров, которые первыми приходят на ум, хотя можно привести и множество других. В сущности, именно такого рода способности – недостижимые для здравого смысла, но в высшей степени реальные – позволяют скептически относиться к существованию эпизодической памяти у птиц и животных. Эволюция – чрезвычайно искусный изобретатель, и она способна сделать так, что ее творения будут совершать множество удивительных действий, – но это вовсе не значит, что она непременно наделит их сложными способностями к сознательному пониманию[104].

Гипотеза чтения троп гласит: как только стратегия ориентации по следам стала широко применяться для построения маршрутов, поиска пищи и воды, запоминания путей и охоты, она привела к тому, что люди создали более точные ментальные маршруты и карты местности; основой для этого послужила нарративная память от предыдущих впечатлений, а также опыт других людей. Возможности нашей памяти расширялись, и мы все накапливали все больше сведений о естественной истории – о смене сезонов, о закономерности миграции животных, об их репродуктивных циклах, об ареалах их обитания. Изучение всего этого требовало энергии и сил, что потенциально продлевало детство и юность, а также соответствующие им периоды развития нервной системы. И благодаря этим процессам возникло существо, у которого появилась возможность выстраивать свои впечатления во времени и в пространстве, путешествовать все дальше и дальше, строить все более сложные ментальные карты и последовательности, а в конечном счете – когда обладатели навыков освоили символическое общение, а затем и речь – с помощью историй передавать эти географические и биографические сведения другим.

Отправившись на охоту вместе с Тауки, я вскоре столкнулась с проблемой, известной всем, кто не привык путешествовать в Арктике: мои глаза как будто утратили способность воспринимать масштаб, а значит, и расстояние. Я жила на востоке Соединенных Штатов и привыкла, что зрительное поле заполнено высокими объектами – деревьями, зданиями, фонарными столбами, – которые мой мозг бессознательно интерпретировал как ориентиры для оценки расстояния, отделяющего меня от того или иного места в окружающем мире. В Арктике самые высокие деревья – это тридцатисантиметровые ивы, больше похожие на бонсай, чем на дубы и сосны, к которым я привыкла. Холмы и горы тоже могут служить ориентирами, но в тундре самыми крупными объектами были камни. Иногда мне казалось, что до камня несколько сотен метров, но потом оказывалось, что он находится буквально в нескольких шагах. Однообразие ландшафта сбивало с толку мой мозг. У Тауки таких проблем не было. «Возможно, вам все кажется одинаковым, но у нас в голове хранится много деталей, – сказал он. – Когда мы запоминаем ландшафт, то пытаемся обращать внимание на мелочи. Проезжая мимо чего-то, мы оглядываемся, потому что с этого угла оно выглядит по-другому. Мы пытаемся вложить себе в голову каждую подробность».

Даже на скорости 80 километров в час Тауки успевал методично осматривать окрестности – не мелькнет ли где белое оперение куропатки, – и одновременно следил за появляющимися впереди камнями и расщелинами, грозившими перевернуть снегоход. Я пыталась запоминать маршрут, но вскоре совсем растерялась. Еще больше меня отвлекло понижение температуры воздуха по мере того, как мы поднимались по склону; лицо стало замерзать, и я подтянула воротник куртки к самому носу. Стоило снять перчатки больше чем на минуту, как пальцы начинали болеть. Спустя какое-то время Тауки затормозил, потом остановил снегоход и указал на землю. «Вот так я узнаю направление», – сказал он. Присмотревшись, я увидела несколько камней. «Видите снег за камнями? – продолжил Тауки. – Он показывает, откуда дует преобладающий ветер». И действительно, с подветренной стороны камня виднелся снежный гребень. Широкий у основания и сужающийся кверху, он был сформирован ветром, который ударялся о камень и огибал препятствие. Это была заструга, но не укалураит – снежный занос в форме языка, который появляется на морском льду, – а кимугиук, заостренный гребень, появляющийся позади выступов на земле. В этом районе преобладал северо-западный ветер, о чем свидетельствовал каждый гребень. Мы ехали на снегоходе все дальше, и теперь я везде замечала кимугиук. Даже у камешка, который уместился бы у меня на ладони, виднелся маленький снежный гребень, указывающий на юго-восток. Когда мы проезжали мимо холма, оставшегося справа, я поняла, что позади него намело гигантский кимугиук. Похоже, у горы был бы кимугиук размером с упавший небоскреб. Я посмотрела на положение солнца; в это время года солнце всходило на юге, а поздней ночью заходило на севере. До меня вдруг дошло, что, ориентируясь на кимугиук и солнце, я могу сказать, где находится Икалуит и в каком направлении мы едем – независимо от того, сколько поворотов совершал наш снегоход. В таких почти идеальных условиях заблудиться было практически невозможно. Впервые я почувствовала, что «прочла» местность.

Наконец мы поднялись на крутой склон и остановились на вершине. Мы стояли на краю неглубокой чаши, а внизу расстилалась плоская равнина, покрытая снегом. Это было замерзшее озеро Крейзи-Лейк. Мы двигались вдоль кромки, пока не увидели вдали груду камней – инуксук. Тауки направил снегоход к камням, и мы спрыгнули на землю, чтобы осмотреть сооружение. Чуть меньше метра высотой, оно состояло из шести камней размером с дыню, над которыми располагалась прямоугольная плита длиной чуть больше полуметра. Нижняя поверхность плиты опиралась на камни поменьше, а верхняя была плоской и слегка скошенной. На самой вершине, плотно прилегая к поверхности, так, что сдвинуть его было очень трудно, лежал еще один камень с розоватым оттенком. Тауки протянул руки и стал ощупывать плоскую плиту, пытаясь что-то понять по ее форме. Он заметил, что это старый инуксук – на нем были пятна лишайника, которые в арктическом климате нарастают за много лет. «По среднему камню можно понять, куда он указывает». Действительно, я видела, что к одному концу камень слегка сужается, указывая на юго-запад, приблизительно в направлении Икалуита. Возможно, инуксук появился раньше поселка и просто указывал в сторону берега; точно мы не знали.

Норман Холенди, исследователь Арктики, несколько десятков лет изучавший инуксуит, описывал их как мнемонические знаки для путешественников. Только на юге Баффиновой Земли он документально зафиксировал восемнадцать разновидностей каменных сооружений, каждую со своим названием и назначением. Алукаррик обозначает место, где убивают оленей, а аулаккут служит для их отпугивания. Некоторые указывают на глубину снега, местоположение кладовой с продуктами, опасный лед, нерестилище или месторождение пирита или мыльного камня. Некоторые охотники складывают целые ограды из инуксуит, чтобы направлять стада северных оленей туда, где уже ждут люди с дротиками. В других инуксуит есть подвешенные кости: на ветру звук от них расходится далеко, и его слышат путники.

Одно из важных предназначений инуксуит – помощь в навигации. Камни сложены таким образом, чтобы указывать кратчайший путь к дому; направление к материку от острова; к объекту, который скрыт за горизонтом; или к местам обитания сезонных животных. Конструкция их может быть самой разной. Тураарут указывает на какой-либо объект, а в ниунгвалирулук есть окно, через которое можно смотреть в сторону далекой цели. Еще одна разновидность инуксуит называется налунаиккутак, что можно перевести как «вселяющий уверенность»[105]. Холенди писал, что для иннуита «способность к визуализации – умение мысленно нарисовать каждую деталь ландшафта и объекты на нем – очень важна для выживания… Этот навык требует способности запоминать взаимное расположение мест, и в условиях однообразного ландшафта для этого очень полезны инуксуит. Опытные охотники помнят форму всех инуксуит, известных старейшинам, а также их местоположение и причины, по которым их там поставили. Без этих трех важных аспектов сообщение, передаваемое инуксуит, лишено полноты и завершенности»[106].

Для груд камней инуксуит могут оказаться на удивление долговечны. На севере Баффиновой Земли, в районе Понд-Инлет, археолог из Карлтонского университета Сильвия Леблан изучала цепочку инуксуит – около сотни каменных объектов, отмечавших дорогу от озера к устью залива. Ими, по всей вероятности, пользовались народы всех арктических культур, от предорсетской до культуры Туле и иннуитов. Это десятикилометровое сооружение считается самой протяженной навигационной системой такого рода, и ей не меньше четырех с половиной тысяч лет.

У нас нет Розеттского камня, чтобы расшифровать инуксуит. Каждое сооружение уникально: его сложил человек, который искал подходящие камни, оценивал их форму и вес, а затем соединял, создавая сообщение. Для дешифровки этих сообщений мы должны проникнуть в мысли создателей инуксуит. Куда они шли? Чего хотели? Что пытались сказать с помощью камней? Тауки говорил, что сам он всецело верит в мудрость людей, которые их создали, даже если у него не сразу получается разгадать их намерение. Много раз он прокладывал более удобный маршрут, изучая расположение камней. Другие путешественники рассказывали мне, что вид инуксук успокаивает и вселяет уверенность, даже если инуксук не используется как указатель направления или помощник в охоте. Сооружение из камней сообщает, что здесь уже были люди, хотя бы и сотни лет назад. Один житель Икалуита рассказывал, как они шестнадцать дней ехали на собачьей упряжке из Икалуита в Пангниртунг по маршруту, на котором было почти четыре сотни инуксуит. Другие описывали, как во время снежной бури инуксуит сверхъестественным образом появлялись именно в тот момент, когда люди начинали опасаться, что заблудились.

Пока мы ехали на снегоходе, я время от времени указывала на груду камней и спрашивала Тауки: «Инуксук?» – «Нет, думаю, это просто камни», – вежливо отвечал он. Определить разницу между творением человеческого разума и работой сил природы – ветра, снега, физики, случайности и времени, которые создавали свои причудливые формы, например большой камень, балансировавший на маленьком, – оказалось труднее, чем я думала. Отличить простой инуксук от творения природы помогали попытки увидеть в ландшафте признаки человеческой изобретательности – едва заметные, рациональные, необычные.

Тауки не видел куропаток, но был полон решимости подстрелить пару-тройку, так что мы двигались все дальше на восток, от берега вглубь континента, вдоль долин, которые тянулись с севера на юг к заливу, и пристально всматривались в склоны холмов – не мелькнут ли там белые крылья. Дважды я вскрикивала: «Куропатка!» – но через секунду понимала, что видела огромные крылья полярной совы, которая тоже охотилась, планируя у самой земли. «Теперь понятно, почему мы не видим птиц», – разочарованно сказал Тауки. Меня охватило волнение. Я заметила пролетевшую перед нами пуночку и вспомнила рассказ Гарольда Гатти – о том, как полярный исследователь восхищался своими спутниками, которые во время путешествия по Гренландии нашли в густом тумане дорогу домой, узнав песню самца пуночки.

Ближе к вечеру мы остановились в долине, чтобы перекусить. Снег здесь уже начал таять, и по тундре бежали ручейки свежей воды. Мы устроились на мягкой подстилке из кустиков водяники, сорвали несколько пурпурных ягодок, пропитанных влагой. Неподалеку находился старый круг от шатра: камни, оставленные предыдущими поколениями иннуитов. Мы разговорились о Тауки. Он был в главной группе охотников Икалуита, для которых охота не просто развлечение в выходные дни, а средство к существованию, образ жизни и ежедневное соприкосновение с традициями иннуитов. Но сегодня трудно зарабатывать на жизнь охотой. Добытые животные традиционно рассматривались как дар, который получает охотник в зависимости от своего умения и упорства. Мясо является собственностью общины, а не отдельного человека, и зачастую охотники содержат стариков и родственников, бесплатно раздавая свежее тюленье мясо и рыбу. Делясь мясом, а не продавая его, охотники вынуждены жить на пособие или устраиваться на работу, сокращая время охоты; в результате нехватка традиционных продуктов в Нунавуте называлась одной из причин постоянной продовольственной нестабильности региона.

«В наши дни охотники привозят добычу и просто раздают ее. Это замечательно, только вот не создает устойчивой экономической цепочки, – говорит Уилл Хиндман, консультант департамента экономического развития и транспорта Нунавута. – В прошлом тоже раздавали добычу, но часть ее шла на корм собакам, а материалы использовались для новой охоты. А теперь… возвращаешься, и у тебя почти полтора центнера рыбы, но ты не можешь починить свой снегоход… У всех самых лучших охотников самое плохое снаряжение. Это тяжело, потому что охотой невозможно заработать на жизнь»[107]. По некоторым признакам, продаже мяса за наличные противятся все меньше. Кстати, в Facebook есть группа Iqaluit Swap/Share с 20 тысячами подписчиков, в которой часто предлагают мясо на продажу – наряду с детской одеждой ручной работы и подержанным оборудованием.

Мы с Тауки выкурили по сигарете и убрали термосы. Еще несколько часов мы ехали в сторону берега, а затем решили прекратить охоту, когда поднялись на высокий холм, исчерченный следами снегоходов. Тауки направил снегоход вверх по крутому склону и вдруг резко повернул, огибая вершину. На мгновение лыжи машины оторвались от земли, и от ускорения перехватило дыхание. Снегоход приземлился с глухим стуком, и мы помчались вниз, громко смеясь; отдышавшись, мы повторили маневр. В конце долины, на границе земли и моря, мы попытались найти путь вниз через крутые утесы на лед, но были вынуждены отступить в тундру. Вдалеке я заметила песца, бродившего в тени камней; животное время от времени останавливалось и смотрело на нас. Когда снегоход затормозил у дома, мы почувствовали, что голодны. Тауки положил кусок картона на пол кухни и принялся нарезать кубики сырого оленьего жира и полоски красного мяса – эти запасы остались от предыдущей охоты. Жир был похож на масло с легким ароматом мускуса. С обветренным лицом и измученная холодом, я вышла на улицу, в долгие сумерки, которые весной в Арктике называются ночью, и отправилась домой спать.

На следующий день я прошла почти километр до центра Икалуита, чтобы посетить «Траст наследия иннуитов», организацию, основанную в 1994 г. – после образования автономной территории Нунавут – и призванную защищать идентичность иннуитов, храня места археологических раскопок и проводя этнологические исследования. Одна из обязанностей организации – записывать традиционные названия мест на инуктитуте, чтобы затем подать официальную заявку на включение их в будущие карты, выпускаемые правительством Канады. Меня встретила Линн Пеплински, менеджер проекта географических названий. Эта высокая энергичная женщина превосходно управлялась с собачьей упряжкой: по работе ей приходилось ездить в самые глухие поселки, где она сотни часов проводила над картами вместе со старейшинами и охотниками. К настоящему времени «Траст» зарегистрировал 10 тысяч традиционных географических названий, и работа еще не закончена.

Географические названия – неотъемлемая часть навигации иннуитов: их знание помогает путешественникам понять, где они находятся, и вспомнить последовательность маршрутов на суше и вдоль берега. Придумывая названия, иннуиты проявляют особое внимание к деталям: заливы, холмы, реки, ручьи, долины, утесы, места стоянок, озера… А как объяснила мне Пеплински, европейцы, тот же Фробишер, напротив, в первую очередь именовали большие массивы суши ради того, чтобы нанести их на карту и покорить, и часто называли места в честь отдельных людей. «Исследователи хотели составить карту, и им требовалось назвать массивы, заграждавшие водные пути, – говорила она. – Для иннуита, который хочет жить на этой земле, такой подход не имеет смысла».

Некоторые названия очень необычны. Например, один остров может называться «похожим на сердце зверя»[108], а другой – «верх капюшона парки»[109]. Образные описания помогают людям узнавать места, в которых они ни разу не были. «Если вы иннуит и знаете язык, – говорит Пеплински, – то велика вероятность, что вы по названию места сможете представить, как оно выглядит». В трехтомном отчете, подготовленном в 1970-х гг. и содержащем свидетельства, подтверждающие право иннуитов на землю, местная жительница рассказывала, как работают географические названия. «Иногда мы называем места по их размеру или форме. Названия мест, стоянок или озер очень важны для нас, потому что мы так путешествуем – по названиям, – объясняла Доминик Тунгилик. – Мы можем отправиться куда угодно, даже в незнакомые места, просто потому, что у них есть имена… Большинство названий, с которыми вы встречаетесь во время путешествий, очень старые. Наши предки дали им имена, потому что были в тех местах»[110].

Пеплински и ее группа записывают только те имена, которые все еще «живы», то есть услышаны от старейшин, знающих их по устным рассказам. Но будущие поколения иннуитов вполне могут унаследовать эти названия из официальных карт или Google. В настоящее время Баффинова Земля на Google Maps не слишком отличается от территории, которую колонизировали европейцы: по большей части она пустая. Конечно, береговая линия изображена очень подробно – благодаря высочайшей четкости, которую дают снимки со спутников, – но сама земля кажется пустыней с крошечными обитаемыми островками в таких городах, как Икалуит. Проект по записи географических названий должен это изменить. После того как законодательная власть территории Нунавут утвердит названия, компания Google будет обязана включить их в свои карты, и Баффинова Земля и остальная Канадская Арктика предстанут такими, какие они есть: землей, по которой тысячи лет путешествуют люди.

В XXI в. придание официального статуса этим названиям имеет как символический смысл, так и практическое назначение: это не только признание основополагающей законности иннуитских знаний и традиций, но и гарантия того, что даже молодежь, «экипированная» смартфонами и гаджетами, сможет узнать названия, которые их предки использовали для навигации. В идеале эти молодые люди могут узнавать их так же, как Ауа и Тауки: на местности, из опыта. Ауа рассказывал мне, что обучение по картам и в классе может быть лишь дополнением к практике ориентирования. Он считал, что традиции не умрут, если люди пойдут навстречу природе и будут оставаться один на один со здешней землей и с памятью о ее географии. Ауа полагает, что перемены в методах обучения (в большей степени, чем снегоходы и GPS) уничтожили навыки ориентирования у молодого поколения. «Те, кого учат неправильно, обычно теряются, – говорил Ауа. – Хотите научиться ориентироваться и строить маршрут – выходите из дома».

Во время пребывания в Икалуите я часто задумывалась о стойкости традиций иннуитов и о судьбе этого народа. У иннуитов, как и у многих других общин коренных жителей Америки, отмечается более высокий уровень алкоголизма, диабета, депрессий и домашнего насилия, чем у других групп населения. Соглашение о разделе земли законодательно закрепляет за иннуитами право на самоопределение, но последствия колониализма, насильственного переселения и школ-интернатов, которые оторвали поколение детей от их культуры, все еще чувствуются.

Многие люди говорили мне, что традиционное искусство навигации, которым в совершенстве владеют охотники, вскоре будет утрачено – а может, оно и так уже мертво, пав жертвой оседлого образа жизни и современных технологий. Когда я приехала в город, все обсуждали недавнюю поисково-спасательную операцию: трех заблудившихся охотников нашли в ста пятидесяти километрах к югу от Икалуита. Неразрешимая загадка: первоначальный маршрут пролегал в Пангниртунг, то есть на север. Охотники объясняли, что сбились с пути из-за плохой погоды и укрылись в заброшенной хижине. Затем они два дня двигались в неверном направлении, руководствуясь указаниями GPS на своем смартфоне, прежде чем сообразили, что навигатор работает неправильно, – эта ужасающая ошибка могла стоить им жизни. Спасательная операция обошлась в 340 тысяч канадских долларов.

Тем не менее то, что я увидела в Нунавуте, заставило меня усомниться во многих мрачных прогнозах относительно выживания культуры иннуитов. Традиции меняются, преображаются, адаптируются, но ни в коем случае не забываются. Однажды вечером я отправилась в бар Storehouse, популярное в Икалуите место отдыха с плоскими телевизорами и бильярдными столами. Для среды там было на удивление много посетителей; мужчины и женщины всех возрастов в сполохах красных и синих прожекторов танцевали под электронную музыку, а очередь за напитками была такой длинной, что все покупали сразу по две порции. Я заказала пиво «Молсон» и виски и села за столик к Шону Нобл-Наудлуку и его другу Тони. Они дружили с самого детства, когда ходили в одну школу. Теперь они вместе охотились, и у обоих на лице был характерный признак долгого пребывания на арктическом солнце – темный загар и белое пятно вокруг глаз в форме солнцезащитных очков.

Охотники рассказали, что весенний сезон охоты был в самом разгаре и они уже видели первых гусей. Лед на море был таким гладким, что их снегоходы мчались по заливу со скоростью свыше 100 километров в час – практически летели. Сегодня Шон справлял день рождения; ему исполнился двадцать один год. День выдался удачным. Охота была их главным делом. Оба с гордостью и почтением вспоминали, как в детстве учились охотиться у родных, и рассказывали обо всех местах, где они видели животных. Потом мы рассматривали фотографии в их смартфонах. «Вот мой младший брат со своим первым белым медведем», – сказал Шон, указывая на снимок с громадным белым медведем, в груди которого зияло отверстие от пули – меткий выстрел прямо в легкие. Брату Шона было девять лет, когда он убил этого зверя. Молодые люди показали мне фотографию детеныша тюленя на льду, который смотрел в камеру своими огромными черными глазами. Внезапно мне стало жалко убитого зверя, и я призналась в этом. «Нас учат, что нужно уважать животных. Всегда», – сказал Шон.

Мы ненадолго оставили свои напитки и вышли на улицу, где вместе курили молодежь и старики; многие были в футболках, несмотря на мороз. «Как вы находите дорогу на местности? С помощью GPS?» – спросила я. «Нет! – Шон, похоже, удивился моему вопросу. – Мы умеем ориентироваться». Он рассказал об ориентирах и застругах, о том, как узнавал маршруты от отца. Мы вернулись внутрь, где молодые люди принялись рассказывать разные истории: об эпических охотничьих подвигах своих друзей из северных поселков Арктик-Бей и Грис-Фьорд, о приятеле, который время от времени выезжал на своем грузовике на лед и однажды голыми руками поймал за хвост белуху. Истории были полны юношеской бравады. Ближе к полуночи я ушла из бара, а молодые люди остались праздновать дальше. На следующее утро они снова отправились на охоту, причем Шон взамен ружья, с которым охотился с пяти лет, захватил свой подарок: юбилейный карабин Ruger 10/22. Вернувшись на юг, в Соединенные Штаты, я продолжала следить за их весенней охотой через Facebook. «За последние пару месяцев мы столько времени провели на охоте, – однажды написал Шон, – что я чувствую себя дома в тундре, а не в городе».

Компьютер, рассказывающий истории

Похоже, наш мозг предназначен для составления рассказов на основе опыта. На протяжении эпох разные культуры передавали знания о местности с помощью нарративов. Антрополог Мишель Скэлис Сугияма целый год изучала устные традиции племен, занимающихся собирательством, и обнаружила, что это явление широко распространено в мире. Проанализировав почти 3 тысячи преданий и легенд из Африки, Австралии, Азии, Северной и Южной Америки, она выяснила, что 86 % из них содержат топографическую информацию – маршруты путешествий, ориентиры, местонахождение источников, мест для промысла, растений, стоянок… Она утверждает, что разум человека – изначально предназначенный для кодирования информации о местности – научился передавать топографическую информацию в устном виде, преобразуя ее в социальную информацию в форме историй. «Нарратив служит средством хранения и передачи информации, критически важной для выживания и размножения, – пишет она. – Создание ориентиров во время путешествия – это распространенный мотив в устных традициях собирателей… Объединяя отдельные ориентиры, эти рассказы, в сущности, рисуют местность, в которой происходит действие, составляя карты из историй»[111].

Примерами составления карт из историй изобилуют культуры американских индейцев, от мохаве до гитскан. В 1898 г. Франц Боас (проводивший свое первое антропологическое полевое исследование на Баффиновой Земле) описывал общую черту преданий салишей – в них присутствует персонаж, известный как «культурный герой», «преобразователь» или «плут»[112], придающий миру форму посредством своих путешествий, и истории о его приключениях передают из уст в уста из поколения в поколение. Несколькими годами раньше Ричард Ирвинг Додж, полковник американской армии, который 34 года провел на американском Западе, в своей книге «Наши дикие индейцы» (Our Wild Indians) описывал удивительную способность команчей запоминать переданную устно топографическую информацию. Проводник Доджа, в детстве похищенный команчами и выросший среди них, рассказывал, что за несколько дней до того, как молодежь отправится в набег, один из стариков, знающий местность, собирает их и дает наставления. Додж передает его рассказ:

Все садятся в круг и делают на палочках зарубки, обозначающие дни. Старик начинает с палочки с одной зарубкой и пальцем на земле рисует примитивную карту, иллюстрирующую маршрут первого дня. Реки, ручьи, холмы, долины, овраги, скрытые источники – их местоположение указывалось по отношению к заметным и тщательно описанным ориентирам. Подробно все объяснив, старик показывал палочку с двумя зарубками, рисовал новую карту – и так далее, до самого конца. Еще он рассказывал, как однажды отряд молодых мужчин и мальчиков, старшему из которых еще не исполнилось девятнадцати и которые ни разу не были в Мексике, вышел из главного лагеря у Брейди-Крик в Техасе и совершил набег на мексиканский город Монтеррей (до него было больше 600 километров по прямой), руководствуясь только информацией, которую запомнили с помощью этих палочек[113].

Антрополог Джин Уэлтфиш, изучавшая миграцию индейцев пауни по равнинам Среднего Запада, описывает, как каждая группа придерживалась определенного маршрута, причем зачастую без заметных ориентиров, так что было легко заблудиться. Они без труда находили дорогу, поскольку «пауни обладали подробными знаниями о всех аспектах местности», писала Уэлтфиш в своей книге «Утраченная вселенная» (The Lost Universe)[114]. «Топография хранилась у них в голове как череда ярких и красочных изображений, причем каждая конфигурация была связана с тем или иным событием прошлого, чтобы легче запоминалось. Особенно это относится к старикам: у них богатейший запас таких знаний». Кит Бассо, специалист в области лингвистической и культурной антропологии, в своей книге «Мудрость обретается в местах» (Wisdom Sits in Places) также отмечает, что апачи часто цитируют названия мест в последовательности, воссоздавая свое путешествие. Однажды Бассо устанавливал колючую проволоку вместе с двумя ковбоями из племени апачей и услышал, как один из них тихо бормочет себе под нос, минут десять произнося череду географических названий. Ковбой сказал Бассо, что все время «проговаривает имена мест»[115] и это позволяет ему «мысленно скакать туда». Бассо, несколько десятилетий изучавший топонимы апачей, называл эти словесные конструкции «замысловатыми придумками». Эти скромные слова выполняют важные задачи, одна из которых помощь в навигации. Например, название Тсии Бика Бу Яахилине с языка апачей переводится как «вода, сбегающая по плоским камням», – и это совершенно точное описание места.

В окрестностях Сибекью, поселка апачей, Бассо нанес на карту почти сто двадцать квадратных километров и записал 296 топонимов. Эти «большие числа сами по себе не отражают того, как часто географические названия обычно появляются в дискурсе западных апачей, – писал он. – Отчасти это постоянное упоминание – следствие того, что апачи, которые уходят на большие расстояния от дома, а затем возвращаются, постоянно просят друг друга подробно описать свои путешествия. Почти все эти описания, в отличие от сообщений англоамериканцев, живущих в Сибекью, сосредоточены не только на том, где происходили события, но и на сути и последствиях самих событий». Эта привязка конкретного опыта к конкретному месту – эффективный способ вспоминать и то и другое – характерна и для историй западных апачей. В этих рассказах топонимы играют роль «указателей места». «Таким образом, у апачей рассказчик вместо описания места мог просто использовать топоним, и слушатели из числа соплеменников, даже те, кто там никогда не был, в деталях представляли его».

По мнению Бассо, в культуре западных апачей истории, топонимы, путешествия, память и представление будущего – все элементы, связанные с нахождением пути, – являются неотъемлемой частью мудрости. Однажды Бассо беседовал с Дадли Паттерсоном, ковбоем, жившим в Сибекью, и спросил его: что такое мудрость? «Твоя жизнь как тропа. Ты должен быть бдительным, когда идешь по ней», – сказал ему Паттерсон.

Куда бы ты ни шел, тебя поджидает опасность. Ты должен увидеть ее раньше, чем случится беда… Если твой ум неспокоен, ты не увидишь опасности… Если ты сделаешь свой ум спокойным, у тебя будет долгая жизнь. Твоя тропа протянется далеко. Ты будешь готов к опасности, куда бы ни шел. Ты увидишь ее в своем уме, прежде чем случится беда. Как идти по этой тропе мудрости? Ты пройдешь много мест. Смотри на них внимательно. Запомни их. Тебе расскажут о них родственники. Ты должен запомнить все, что они скажут. Ты должен думать об этом. Ты должен, потому что никто не сможет помочь тебе – никто, кроме тебя самого. Сделай это, и тогда твой ум станет спокойным. Непоколебимым и гибким. Ты не попадешь в беду. Ты пройдешь длинный путь и проживешь долго. Мудрость обретается в местах. Она как вода, которая никогда не высыхает. Ты должен пить воду, чтобы не умереть, верно? Так пей и из мест. Ты должен помнить о них все[116].

Помню, читая эти слова, я подумала: как точно они отражают все, что я узнала об истоках человеческого разума, о странствиях по доисторическим ландшафтам, о нашей уникальной способности сохранять воспоминания и думать в форме историй… Я начала думать, что сама жизнь – это движение во времени, создание истории о том, как мы оказались здесь и сейчас и куда направимся в будущем. И лишь гораздо позже я узнала о работе Патрика Генри Уинстона, одного из первых исследователей в области искусственного интеллекта, который считает, что рассказывание историй – основа человеческого интеллекта – и есть ключ к созданию в будущем разумных машин.

Я встретилась с Уинстоном в его кабинете на втором этаже Стата-Центра в студенческом городке Массачусетского технологического института, – в сюрреалистичном здании площадью почти 67 тысяч квадратных метров, спроектированном Фрэнком Гери и похожем на иллюстрацию к «Алисе в Стране чудес»: его стены словно вонзались друг в друга под резкими углами. Уинстон, седовласый и небрежно одетый, сидел за письменным столом. На полке позади него стояли книги о Гражданской войне, изучением которой он увлекался, но мое внимание привлекла картина над его головой. Это была репродукция фрески Микеланджело «Сотворение Адама», на которой изображен момент непосредственно перед самым началом, когда пальцы Бога и Адама замерли в воздухе и должны вот-вот соприкоснуться, претворив в жизнь библейскую историю человека на земле.

Почти вся жизнь Уинстона связана с Массачусетским технологическим институтом: в 1965 г. он получил степень в электротехнике, а затем написал докторскую диссертацию под руководством знаменитого исследователя искусственного интеллекта и философа Марвина Минского. Именно Уинстон стал директором Лаборатории искусственного интеллекта, когда Минский занялся созданием авторитетной Медиалаборатории. «Я создаю сумасшедший искусственный интеллект, – рассказывал о своей карьере Уинстон, которому было уже за шестьдесят. – Моя работа состоит в понимании человеческого интеллекта как вычислительной системы, а не в создании прикладных приложений. Их и так в нашей сфере 95 %». В своей узкой области «безумного ИИ» Уинстон создал совершенно новую вычислительную теорию человеческого разума. Он полагает, что для развития искусственного интеллекта, который способен не только побеждать в шахматах или в викторине Jeopardy! («Рискуй!»), и для построения систем, которые по своим возможностям приблизятся к интеллекту ребенка, ученые должны дать ответ на один из самых старых философских вопросов: определить, что именно делает людей такими умными. Логос? Воображение? Логика? Алан Тьюринг, который в 1950 г. опубликовал свою основополагающую работу «Вычислительные машины и разум» (Computer Machinery and Intelligence), утверждал, что разум – это итог сложного принятия решений через манипулирование символами. Минский тоже был убежден, что именно логические рассуждения – способность к многоплановому иерархическому мышлению – сделали нас людьми. Впоследствии специалисты в области искусственного интеллекта утверждали, что человеческий разум является следствием генетических алгоритмов, статистических методов или репликации нейронной сети человеческого мозга. «Думаю, Тьюринг и Минский ошибались, – помолчав, прибавил Уинстон. – Мы прощаем их, потому что они были умны, и они были математиками, и, как большинство математиков, считали логические рассуждения ключом к истине, а не побочным продуктом».

«Я убежден, что отличительной характеристикой человечества является ключевая способность создавать описания, с помощью которых мы конструируем истории, – объяснял мне Уинстон. – Думаю, именно благодаря историям мы стали отличаться от шимпанзе и неандертальцев. И если дело именно в понимании историй, то мы не сможем понять свой разум, пока не понимаем этого аспекта». В своих рассуждениях Уинстон опирается на лингвистику, в частности на гипотезу о возникновении языка, которую сформулировали профессора МТИ Роберт Бервик и Ноам Хомский. Идея в том, что только у людей появилась когнитивная способность производить такую мысленную операцию, как слияние[117]. Эта лингвистическая операция происходит тогда, когда человек берет два элемента из системы понятий – скажем, «грызть» и «яблоки» – и связывает их между собой, а затем с другими понятиями – например, с элементом «Патрик», что в итоге дает «Патрик грызет яблоко», – и так далее, в сеть иерархических понятий почти бесконечной сложности. Эта способность, как убеждены авторы, является центральной и универсальной характеристикой человеческого языка и присутствует практически во всех наших действиях. «Мы можем строить эти сложные замки и истории у себя в голове. Никакие другие животные на это не способны», – говорил Бервик[118]. Теория отвергает общепринятое объяснение причин появления языка: это не средство межличностной коммуникации, а инструмент мышления. Язык, как утверждают Бервик и Хомский, – это не звук, который имеет смысл, а смысл, облеченный в форму звука.

В своей книге «Человек говорящий. Эволюция и язык» Бервик и Хомский опирались на результаты сканирования мозга, которые показали, как развивалась префронтальная кора – область, имеющая важное значение для восприятия языка. Они предположили, что в процессе энцефализации, эволюционного расширения и перестройки нашего мозга, возник новый анатомический замкнутый контур между задней частью верхнего отдела височной доли коры больших полушарий и зоной Брока (отвечающих соответственно за восприятие речи и связную речь). Созревание этих дорсальных и вентральных путей в языковой и премоторной зонах мозга в детском возрасте позволяет каждому из нас выполнять операцию слияния и владеть символическим языком. И действительно, когда исследователи посмотрели, какие цепи нейронов в нашем мозгу активируются при выполнении функции слияния, то увидели, что процесс проходит в четырех разных проводящих путях. Интересно, что у новорожденных младенцев есть не все эти связи, и исследования показывают: если этот пучок нервных волокон между задней частью верхнего отдела височной доли и зоной Брока не сформируется у детей должным образом, то возникнут трудности с пониманием синтаксически сложных предложений. «У них нет липидной изоляции, и они не “подключены к системе”, – предположил Бервик. – За пару лет [большинство детей] должны начать говорить, и это может быть результатом небольших эволюционных изменений. Мозг становится больше, и дополнительный рост приводит эти системы “в боевую готовность”. Все остальное, как говорится, это история».

Уинстон считает гипотезу слияния лучшим из имеющихся на данный момент объяснений того, как люди начали понимать истории. Но он убежден, что способность создавать нарративы происходит из пространственной навигации. «Думаю, большая часть нашего понимания пришла из физического мира, что предполагает движение в нем, – говорит он. – Способность к упорядочению, как мне кажется, происходит из пространственной навигации. Мы извлекаем пользу из многих вещей, которые уже есть, – скажем, как упорядочение… С точки зрения искусственного интеллекта слияние наделяет вас способностью строить символическое описание. Мы уже давно умели выстраивать последовательности, а новая способность к оперированию символами позволила нам придумывать истории, слушать их, рассказывать их, соединять две истории в новую, проявлять творческий подход». Уинстон называет это гипотезой сильного сюжета (Strong Story Hypothesis).

Уинстон решил проверить, удастся ли ему создать программу, которая понимает историю. Не только читает и обрабатывает ее, но извлекает уроки и даже предлагает свои догадки о мотивации персонажей. Каковы основные функции, необходимые для того, чтобы машина обладала такой способностью, и что они говорят нам о вычислительных операциях, выполняемых человеческим мозгом? Уинстон и его коллеги назвали свою машину «Генезис» и начали продумывать разумные правила, которые потребовались бы машине для функционирования. Первым из этих правил была дедукция – способность делать вывод путем логических рассуждений. «Мы знали о дедукции, но больше у нас ничего не было, пока мы не попытались создать “Генезис”, – рассказывал мне Уинстон. – В конечном итоге мы выяснили, что нам нужно семь типов правил, чтобы обрабатывать истории». В частности, «Генезису» требуется «правило цензора», что означает: если нечто истинно, то ничто другое не может быть истинным. Например, если персонаж мертв, он не может стать счастливым.

Получая историю, «Генезис» создает так называемую репрезентативную основу: схему, которая разбивает историю на части и соединяет их при помощи классификационных связей и блоков, отражая такие качества, как отношения, действия и последствия. Затем «Генезис» использует простую функцию поиска для выявления понятийных закономерностей, которые проступают из причинно-следственных связей, – иными словами, в каком-то смысле размышляет над первым прочтением. На основе этого процесса и семи типов правил программа начинает выявлять темы и идеи, которые в явном виде не присутствуют в тексте истории. Изначально Уинстона заинтересовал тот факт, что «Генезису» требовался относительно небольшой набор правил, чтобы успешно приступить к пониманию истории на уровне, который, похоже, приближается к человеческому. «Раньше мы думали, что для этого потребуется много репрезентаций, – говорит Уинстон. – Теперь мы знаем, что достаточно нескольких».

«Хотите, покажу?» – спросил он. Я передвинула стул на другую сторону его письменного стола и посмотрела на экран компьютера, где Уинстон открыл программу «Генезис». «В “Генезисе” все на английском – истории, знание», – сказал он. Потом напечатал предложение в текстовом окне программы: «Птица полетела на дерево». Под текстом появились блоки. «Генезис» определил действующее лицо истории как птицу, действие как полет, а назначение как дерево. Там был даже блок «траектория», иллюстрирующий последовательность действия наглядно, с помощью стрелки, упирающейся в вертикальную линию. Затем Уинстон изменил описание: «Птица полетела к дереву». Теперь стрелка немного не доходила до линии.

«Попробуем “Макбета”», – сказал Уинстон. Он открыл сокращенную версию пьесы, переведенную с языка Шекспира на современный английский. Из текста убрали прямую речь и метафоры; осталось около ста предложений с описанием главных героев и последовательности событий. Всего за несколько секунд «Генезис» прочитал краткое изложение истории и представил нам ее визуализацию. Уинстон называет такие визуализации схемами проработки. В верхней части располагались около двадцати блоков, содержащих информацию, например «леди Макбет – жена Макбета» и «Макбет убивает Дункана». От них отходили линии к другим блокам, соединяя явные и неявные элементы истории. О чем, по мнению «Генезиса», повествовал «Макбет»? «Пиррова победа и месть», – сообщила нам машина. Ни одно из этих слов не встречается в тексте. Уинстон вернулся к главной странице программы и щелкнул пункт меню «Собственная история». В открывшемся окне «Интроспекция» мы увидели, как «Генезис» анализирует предложенную историю, он рассуждал логически и делал выводы. «Думаю, это потрясающе, ведь “Генезис” в каком-то смысле обладает самосознанием», – сказал Уинстон.

Может быть, то, что мы обучаем машину понимать сложные истории, поможет и нам самим создать более эффективные модели образования, политических систем, медицины и городского планирования. Представьте, к примеру, машину, в которую заложены не просто несколько десятков правил для понимания текста, а тысячи правил, которые она может применить к текстам длиной в несколько сотен страниц. Такой машиной может воспользоваться ФБР при расследовании загадочного убийства с противоречивыми уликами и множеством подозреваемых. Или можно установить ее в ситуационном центре Белого дома – и она предложит американским дипломатам и разведчикам анализ мотивов русских хакеров или агрессивных действий Китая в Южно-Китайском море, вычисляя прогнозы будущего поведения на основе анализа многовековой истории.

Уинстон и его студенты использовали «Генезис» для анализа кибервойны 2007 г. между Эстонией и Россией. Они также придумали необычные способы проверить интеллект машины, предлагая ей самой рассказать истории или настраивая ее так, чтобы история воспринималась с точки зрения разных психологических профилей – например, жителем Азии в сравнении с европейцем. Один из аспирантов Уинстона снабдил «Генезис» способностью учить и убеждать читателей. Например, он предлагал программе сделать дровосека из сказки «Гензель и Гретель» более симпатичным. «Генезис» добавил несколько предложений, подчеркивавших добропорядочность персонажа.

Недавно студенты Уинстона нашли способ «заразить» «Генезис» шизофренией. «Мы думаем, что некоторые аспекты шизофрении являются следствием серьезного разрушения системы, отвечающей за истории», – объяснил Уинстон. Он показал мне серию картинок, изображавших, как маленькая девочка пытается открыть дверь, ручка которой расположена слишком высоко, а затем берет зонтик. Здоровый человек предположил бы, что зонтик нужен девочке, чтобы достать до ручки и открыть дверь; для больного шизофренией характерно так называемое избыточное предположение: девочка берет зонтик, собираясь выйти на улицу, под дождь. Чтобы «Генезис» начал рассуждать как шизофреник, Уинстон и его студенты просто поменяли две строчки в программе. Они заставили программу искать объяснения, связывающие элементы истории, после поиска очевидного ответа, – который заключался в том, что девочка собирается выйти под дождь. И если судить по тому, что случилось с «Генезисом», то избыточное предположение представляет собой дисфункцию установления последовательности в мозге. Исследователи назвали это следствием работы механизма неправильной истории (Faulty Story Mechanism Corollary).

Среди студентов Уинстона в МТИ был старшекурсник Вольфганг Виктор Хейден Ярлотт, изучавший инженерное дело и информатику; он получил диплом в 2014 г. и поступил в аспирантуру Флоридского международного университета, где учится и сейчас. Ярлотт – индеец кроу. Он предположил, что если верна гипотеза сильного сюжета, которую предложил Уинстон, и если истории являются ключом к человеческому интеллекту, то «Генезис» должен продемонстрировать понимание историй разных культур, в том числе коренных жителей Америки, индейцев кроу. «Истории иллюстрируют, как интеллект и знания отображаются и передаются от поколения к поколению, и неспособность понять истории определенной культуры означает, что либо гипотеза неверна, либо система “Генезис” нуждается в доработке», – писал Ярлотт в своей диссертации[119].

Ярлотт выбрал для «Генезиса» пять легенд индейцев кроу, в том числе мифы творения, которые он слышал в детстве, когда жил на юге штата Монтана. Он хотел, чтобы программа распознала цепочки событий, которые на первый взгляд не связаны между собой, сверхъестественные явления, такие как медицина (в фольклоре кроу она была подобна магии) и черты характера «плута». Все эти элементы, как выяснил Ярлотт, отличались от тех, что встречаются в канонических европейских сказках. В мифе творения «Старик Койот создает мир» действуют животные, которые общаются со Стариком Койотом так же, как люди. Ярлотт указывает, что в легендах описывается проявление силы или магии, которая позволяет Старику Койоту творить, но в истории есть и явно непостижимые события, например: «Как это у него получилось, никто не в силах даже представить»[120]. Для решения этих задач Ярлотт познакомил «Генезис» с новыми концептуальными закономерностями, которые необходимо распознать[121].

Начало описания «Сотворения мира»

XX и YY – сущности.

Если YY не существует, то XX создает YY.

Конец.

Начало описания «Ловкий обманщик»

XX – человек.

YY – сущность.

XX хочет обмануть YY, и в результате XX обманывает YY.

Конец.

Начало описания «Поиск видения»

XX – человек.

YY – место.

XX приходит в YY, и в результате XX посещает видение.

Конец.

Истории, которые Ярлотт предложил «Генезису», выглядят так[122]:

Начало эксперимента.

Учесть: «Старик Койот» – имя.

Учесть: «Маленькая_Утка» – имя.

Учесть: «Большая_Утка» – имя.

Учесть: «Сирапе» – имя.

Вставить файл: Здравый смысл кроу.

Вставить файл: Рефлексивное знание кроу.

«Обманщик» – одна из черт характера.

Начать историю под названием «Старик Койот создает мир».

Старик Койот – личность.

Маленькая_Утка – утка.

Большая_Утка – утка.

Сирапе – койот.

Глина – объект.

«Традиция красть жен» – ситуация.

Старик Койот скучал, потому что мира не существовало.

Старик Койот не хочет скучать.

Старик Койот пытается избавиться от скуки…

Ярлотт обнаружил, что «Генезис» способен проанализировать историю, сделать о ней десятки выводов и даже совершить ряд открытий. Программа запускала концептуальные схемы идей, которые в явном виде не присутствовали в истории, и распознавала такие темы, как нарушенная вера, миф о происхождении, шаман и сотворение мира. Похоже, программа поняла элементы литературы кроу, от непостижимых событий и понятия шаманства до единообразного отношения ко всем существам и идеи различий как источника силы. «Я убежден, это важный шаг к тому, чтобы показать, что “Генезис” способен воспринимать истории из фольклора кроу, – размышляет Ярлотт, – и что “Генезис” представляет собой глобальную систему для понимания историй, независимо от культуры, в которой эти истории возникли»[123].

Конечно, у системы «Генезис» есть недостатки: пока программа понимает только простой язык, лишенный метафор, диалогов, сложных выражений и цитат. Для расширения возможностей «Генезиса» ему требуется больше концептуальных схем – другими словами, дополнительное обучение. Сколько историй слышит, придумывает и читает ребенок, пока не станет взрослым? Вероятно, сотни тысяч.

Но, возможно, есть и фундаментальные ограничения потенциала машины. Одним дождливым ноябрьским днем я присутствовала на лекции, которую Уинстон читал аспирантам МТИ в рамках своего необычайно популярного курса «Введение в искусственный интеллект». Я слушала, как он объяснял нескольким сотням студентов гипотезу сильного сюжета и демонстрировал ее способности. «Способен ли на такое IBM Watson?» – язвительно заметил он. Но потом он задал своим юным студентам ряд вопросов, которые заставляли сомневаться в его же собственном изобретении.

«Можем ли мы мыслить без языка?»

Аудитория молчала.

«Мы знаем, что люди, у которых отсутствуют участки коры, отвечающие за язык, не могут читать или говорить и понимать речь, – объяснил он. – Но можно ли сказать, что они глупы? Они способны играть в шахматы, выполнять арифметические действия, находить тайники, воспринимать музыку. Думаю, даже при разрушении внешнего языкового аппарата внутренний язык у них сохраняется».

Уинстон выдержал паузу.

«Можем ли мы мыслить, не имея тела?»

Тишина.

«Что знает “Генезис” о любви, если у него нет гормональной системы? – спросил он. – Что он знает о смерти, если у него нет тела, которое разлагается? Может ли он в таком случае быть разумным?»

Он снова выдержал паузу.

«Эту часть истории мы оставим на следующий раз».

Любовь и смерть, думала я, когда студенты покидали аудиторию. Именно о них рассказывают самые лучшие истории на Земле. Что может понять «Генезис» об этих универсальных человеческих состояниях, не воплотившись во времени и пространстве?

Часть II

Австралия

Суперкочевники

Бывая в Австралии, я всегда задавалась вопросом, совпадает ли дорога, по которой я путешествую, с Дорогой сновидений – сетью культурных маршрутов и торговых путей аборигенов, которая прочерчивает весь континент подобно системе ноосферных шоссе. В космологии австралийских аборигенов Временем сновидений называется тот период истории, когда их предки принимали облик животных и создавали топографию местности, путешествуя и оставляя следы на земле. Особенности ландшафта – это свидетельства их путешествий, также названные Тропами сновидений или Тропами песен. Тропы сновидений не вытоптаны на земле. Они живут в памяти людей, которые переняли маршруты от предыдущих поколений, а те, в свою очередь, тоже унаследовали их от предков, что создает одну из самых старых цепочек памяти за всю историю человечества. Мчась на скорости 110 километров в час по бетонным дорогам современной Австралии, я гадала, повторяю ли я маршруты людей, которые проходили по ним, чтобы встретиться с родственниками, посетить церемонии, торговые ярмарки, праздники урожая или священные места. Какие истории и песни помогали им запомнить дорогу?

До контакта с европейскими колонизаторами Тропы сновидений были средством обмена информацией между разными племенами и общинами аборигенов. Одна община могла знать часть истории, которая заканчивалась у границы их территории, а продолжалась эта история на территории другой общины. Иными словами, именно при помощи историй аборигены запоминают сведения об исторических событиях, географии и законах общин – и передают эти сведения другим в рассказах. Антропологи записали сказания аборигенов, знавших о сложных внутренних взаимоотношениях в племенах, живших за полторы тысячи километров от них. Одна и та же эпическая история могла преодолевать языковые барьеры: миф о пожаре связывает людей ванкангурру и ванкамадла с племенами, жившими в районе рек Дайамантина и Джорджина, а через них и с племенем аранда. В 2012 г. Путупарри Том Лоуфорд, хранитель закона племени ванкаджунка, в рамках проекта устной истории рассказывал о том, как сюжетные линии связывают людей в пустыне. «У некоторых племен есть песенные тропы, которые хранятся и в других племенах, – говорил он. – Вы знаете, что та песенная тропа начинается в определенной местности, проходит через нее и заканчивается на территории этих людей. Сама песня скажет вам об этом. Когда они поют песню, это история, и она расскажет вам, как далеко песня идет от этого племени к другому. И всем нам, людям Западной пустыни, пусть мы и происходим из разных ее областей, хорошо оттого, что у нас есть такая песенная тропа, которая тянется все дальше и дальше»[124].

Когда в 1788 г. в Австралию прибыли британские корабли, картография колонизации и Тропы сновидений начали пересекаться. С помощью местных проводников, знавших местность и расположение источников, западные исследователи и фермеры-скотоводы «постигали пространственную географию новых земель»[125]. В результате новые дороги зачастую повторяли торговые пути аборигенов, и даже железнодорожные пути порой пролегали вдоль Троп сновидений. Сегодня часть шоссе в горах Бунья в Квинсленде совпадают со звездными картами племени юалайи – последовательностями звезд на ночном небе, появление которых указывает на точки маршрута, которым должен следовать путешественник. Участок шоссе Виктория на Северной территории идет вдоль Тропы сновидений племени вардаман. Но больше всего известен скотопрогонный маршрут Каннинга, он же Каннинг Сток Рут, который тянется через Западную пустыню на протяжении более чем полутора тысяч километров, проходит по территориям пятнадцати племен аборигенов, говорящих на разных языках, и перекрывает великое множество Троп сновидений – или пересекает их.

История Каннинг Сток Рут – яркое отражение ужасной жестокости европейцев к аборигенам и фундаментальных различий в отношении двух культур к географии. Для аборигенов «вся Западная пустыня исчерчена извилистыми тропами предков, – писал социальный антрополог Рональд Берндт, – по большей части, хотя и не всегда ведущих к постоянным и временным источникам воды»[126]. В начале XX в. Альфред Каннинг решил построить через эту пустыню дорогу для доставки скота на рынок, и эта дорога должна была стать прибыльной экономической артерией, проходящей через всю страну. Он понимал, что без знания о колодцах и других источниках воды, которым обладали аборигены, его затея обречена на провал – и скоту, и погонщикам нужно было пить. Поэтому он взял в заложники нескольких местных охотников – их звали Чарли, Габби, Бандикут, Политик, Бунгарра, Смайлер, Сэндоу и Томми, – и заставил их рассказать все, что они знают. Каннинг надел на них ошейники и наручники, чтобы они не могли сбежать, и кормил солониной из говядины, отчего их мучила жажда. Каждый раз, когда они входили на новые земли и встречались с кем-то из иного племени, Каннинг «хватал и допрашивал местных еще до того, как мы успевали их отпустить. Потом наш абориген должен был поговорить с новым. Они с охотой болтали со своими. А мы заставляли его как можно быстрее нарисовать на земле, где находятся разные источники»[127].

В каждом из таких мест Каннинг впоследствии строил колодцы: рыл яму в промокшей почве и укреплял стенки. Но он не знал, а может, и не хотел знать, что эти места – да и весь ландшафт, по которому он шел, – были созданы предками его проводников еще во Время сновидений. Предки отвечают почти за все, что есть в Австралии; они создали реки, источники, скалы, долины и горы. У большинства племен есть миф, связанный с их созданием, – песня, которая исполняется во время религиозных церемоний и путешествий. Антрополог Дебора Бёрд Роуз писала, что сновидения вечны и существуют повсюду; их нельзя изменить, и время их не стирает. «Земля хранит кровь тех рождений и смертей, что произошли во Время сновидений, хранит семя, извергнутое из-за свершенных там деяний, хранит уголь и пепел горевших там костров, – пишет она в своей книге “Динго делает нас людьми” (Dingo Makes Us Human). – У жизни во Времени сновидений есть свойство, которое сопротивляется переменам: то, что пришло оттуда, – земля, границы, закон, отношения между людьми, условия жизни человека – остается навек»[128].

Один из рисунков старейшины племени марту, через территорию которого проходит Каннинг Сток Рут, показывает Тропы песен, которые идут с востока на запад и пересекают все участки трассы. «На Каннинг Сток Рут есть колодцы, но это вода для людей, – объясняет Лоуфорд. – Альфред Каннинг вторгся на территорию людей, на нашу Землю. Он взял их воду для животных, чтобы поить скот… Каннинг Сток Рут разделил Землю»[129].

Чужакам не так просто понять идею Времени сновидений. Объяснения на других языках зачастую звучат нелогично (например, Время сновидений прошло, но не кончается) или похожи на романтические грезы примитивистов религий «нового века». Сочетание «Время сновидений» не слишком точно передает суть; впервые этот термин использовал в XIX в. Френсис Гиллен, почтмейстер и этнолог из Алис-Спрингс, а широкое распространение термин получил в работах биолога и антрополога Уолтера Болдуина Спенсера. Гиллен пытался перевести с языка племени аранда слово, имеющее отношение одновременно к реальности и религии. В 1956 г. антрополог Уильям Стэннер попытался заменить его английским everywhen («всегда, во всякое время»), однако новый термин не прижился[130]. Робин Дэвидсон, знаменитая тем, что в молодости пересекла австралийскую пустыню на верблюде, назвала Время сновидений изначальной «теорией всего», отметив, что до конца ее не понимает. «Сколько бы я ни читала о Времени сновидений, у меня никогда не было уверенности, что я обрела понимание, – писала она в очерке о кочевниках XXI в. – Для меня это словно квантовая механика или теория струн – вы вроде как их понимаете, но только пока не попытаетесь их объяснить»[131]. Тем не менее Дэвидсон описала Время сновидений как «духовное измерение, наполняющее видимый мир смыслом; это матрица бытия, существовавшая в момент сотворения мира; это параллельная вселенная, с которой можно вступить в контакт посредством ритуальных песен, танцев и рисунков; это совокупность рассказов о мифологических героях – предках и творцах современного человека»[132].

Я отправилась в Австралию, чтобы понять, являются ли Тропы сновидений мнемоническим приемом для нахождения пути. Мне казалось, что Тропы сновидений и их песенные циклы – это прямые указания, которым должен был следовать путник. Похоже, племена аборигенов создали свои культурные традиции, воспользовавшись тягой человеческого разума к повествованиям. Они связали истории с конкретными местами, закодировали сведения о маршрутах в строках песен и мифов, и потому им было легче запомнить эти устные карты – с помощью декламации. Эта стратегия немного похожа на греческие «дворцы памяти», за исключением того, что австралийские аборигены не создавали воображаемых дворцов, а считали таким дворцом сам ландшафт. Дэвид Тернбулл в своей книге «Карты как территории» (Maps Are Territories) пишет: «Так в единую сеть знаний сходятся ландшафт, знание, история, песня, графическое отображение и социальные отношения. В этом смысле, с учетом того, что знания и ландшафт систематизируют и создают друг друга, метафора карты абсолютно уместна. Ландшафт и знания едины в качестве карт – и созданы связью пространства»[133].

До 1960-х гг. антропологи придерживались мнения о том, что на Австралийском континенте люди появились всего 10 тысяч лет назад, то есть позже, чем в Северной и Южной Америке. В 1990-х гг. ученые начали повторно изучать древние скелетные останки, и современные методы датировки позволили сделать вывод, что первые австралийцы прибыли на континент не менее 40 тысяч лет назад, а возможно, и 70 тысяч лет назад. Первыми, по всей видимости, прибыли около тысячи человек: они небольшими группами приплывали на лодках с севера, возможно с Тимора или Новой Гвинеи, кое-где отделенной от Австралии полосой океана шириной всего 90 километров. Археолог Скотт Кейн описывает этот период в истории древних аборигенов в своей книге «Первые следы» (First Footprints); их прибытие на континент совпало со всплеском миграции на всем земном шаре, и всего за три с небольшим тысячи лет люди расселились по всем континентам, от Африки до Австралии. Приблизительно 50 тысяч лет назад люди добрались до центральных районов Юго-Восточной Австралии, а 44 тысячи лет назад – до Тасмании (некогда соединявшейся с континентом ледяным мостом). Кейн называет этих первых поселенцев «суперкочевниками»[134] – они были выносливыми, умелыми, обладали навыками навигации и, по его предположению, энциклопедическими знаниями о природе. Когда в XVII в. первые европейские колонизаторы «открыли» Австралию, люди там говорили на 250 языках, а население континента составляло, по всей видимости, около миллиона человек. Мифы о происхождении, которые рассказывают многие группы аборигенов, совпадают с информацией, полученной генетиками из образцов ДНК: первые люди высадились на севере и постепенно расселялись по всему континенту. Во многих мифах рассказывается о матери, которая вышла из океана на сушу. В некоторых вариантах она держала в руках плетеную корзину с младенцами и посох; в пути она сажала младенцев в землю и пробивала посохом ямы, которые заполнялись водой.

Антрополог Дебора Бёрд Роуз, которая два года прожила с племенем ярралин из долины реки Виктория, говорит о том, что граница между Временем сновидений и обычным временем подвижна. Большинство стариков знают своих предков до третьего колена и говорят, что их деды происходят из Времени сновидений; обычное время начинается около ста лет назад и состоит из череды дней, отмеченных такими явлениями, как старение или смена времен года. Это означает, что Время сновидений вечно, но всегда предшествует нашему. Роуз объяснила это мнимое противоречие с помощью образа огромной волны, которая «следует за нами, уничтожает обломки нашего существования и высвечивает, словно одновременные события, то, что сохранится навечно»[135].

Благодаря Тропам сновидений в обществе австралийских аборигенов смог возникнуть развитый экономический рынок. Европейские колонизаторы считали это невозможным. Они были убеждены, что местные племена бродят по земле, борясь за выживание, в постоянном поиске пищи и воды. Это представление о бедствующей расе, пребывающей на грани исчезновения, продержалось не одну сотню лет, однако сегодня уже невозможно отрицать, что торговые пути аборигенов могут соперничать с величайшими достижениями других цивилизаций, такими как дороги инков или Путь благовоний. Дейл Кервин, ученый из Университета Гриффита, эксперт в истории аборигенов Австралии, в своей книге «Тропы сновидений и торговые пути аборигенов» (Aboriginal Dreaming Paths and Trading Routes) приводит многочисленные свидетельства того, что австралийские племена обменивались красной охрой, жемчугом, дротиками, корзинами, рыболовными крючками, орехами, жерновами, топорами, бумерангами, смолой и интеллектуальной собственностью – песнями, где говорилось, как найти источники воды и пищу, – на пространствах в тысячи километров и на протяжении многих эпох. Одна из шахт, где добывали красную охру для обмена, использовалась 20 тысяч лет. Для сравнения: Великий шелковый путь появился лишь 2200 лет назад и просуществовал 1600 лет. Некоторые из самых длинных торговых путей аборигенов были созданы ради питури, местного растения, содержащего никотин. Его выращивают, а затем сушат в песчаных печах, после чего питури можно жевать или курить, и он действует как стимулятор; этим растением торговали на территории площадью почти миллион квадратных километров. Для продажи и покупки этого растения в одном месте могли собираться до 500 человек. Питури перемещалось вдоль виртуального «шоссе», Тропы сновидений, которая тянулась почти на 4 тысячи километров и состояла из историй, менявшихся от племени к племени. Например, от Порт-Огасты до Алис-Спрингс это Урумбула, или Сновидение о чернохвостой кунице, а в пустыне Симпсон его называют Сновидением о двух собаках. Кервин приводит слова старейшины племени аранда, Исабель Тарраго, живущей в пустыне Симпсон; ее мать выращивала питури и была «женщиной песен», знавшей торговые пути. «Песня соединяет нас с людьми в Борролула с помощью Сновидения о собаке; община, которая там живет, связана с бабушкой и мамой через эту песню, и я тоже, – говорит Тарраго. – Этим Сновидением и песней мы связаны через огромные расстояния. Земля – это текст, который нужно прочесть, а песня предназначена для того, чтобы разгадать тайну текста»[136].

Кервин писал, что Тропы сновидений помогали ориентироваться в пространстве, как и «мнемоника и механическое заучивание, связанные с устными традициями и песенными тропами. Эти методы ориентирования основаны на способности путешественника вспоминать идеи и опыт, отпечатанные в социальной памяти»[137]. Путник-абориген мог всецело доверять логике и навигационным способностям предков, которые проходили этим маршрутом до него. Кервин объясняет, как предки использовали свою безмерную мудрость при создании Троп сновидений:

Предки знают, с какой стороны можно обойти препятствие, где через болото проходит твердая земля и где лучше идти: по песку, камням или сухой земле. Духи знают самый легкий путь. За бесконечное время духи Времени сновидений своими усилиями вылепили ландшафт и научили, как его следует читать. Племена аборигенов всегда воспринимают страну через ландшафт и Тропы сновидений[138].

В некоторых случаях ошибки предков проявляются в ландшафте и сохраняются в качестве наглядного урока для путешественника. Для племени аранда эвкалипты в окрестностях реки Тодд – это люди из племени Гусеницы, которые пытались дойти до ущелья Эмили-Гэп от горы Зил и заблудились; они остались тут в напоминание о том, как не следует идти к Эмили-Гэп. Часто Тропы песен рассказывают путешественнику о том, где найти воду или глинистый пласт, на котором когда-то могли стать лагерем предки и где можно встретить животных или съедобные растения. В этом смысле песни – это своего рода запоминающее устройство, вкладывающее в ландшафт эмоции и смысл. Они превращают даже самый обыкновенный камень или холм в историю о том, как он тут появился и почему выглядит именно так. Другими словами, истории создают ориентиры для разума. Эти средства запоминания, которые помогали выживать в буше, называют также «тотемной географией», которая, по словам антрополога Луизы Геркус, придает «глубокий смысл обыкновенной географии, после чего ее уже не забыть»[139].

Когда была рассказана первая история Времени сновидений? Точно неизвестно. Но даже по самым консервативным оценкам устная традиция австралийских аборигенов – древнейшая в мире. До недавнего времени считалось, что наибольший период времени, в течение которого человеческая память может передаваться из поколения в поколение, пока полностью не изменится, утратив первоначальный смысл, составляет от пятисот до восьмисот лет. Но в 2016 г. два австралийских исследователя опубликовали в журнале Australian Geographer статью, которая опровергла эту теорию. Патрик Нанн и Николас Рейд записали мифы из двадцати одного поселения вблизи побережья Австралии, от залива Карпентария на севере до острова Кенгуру на юге. И везде они находили рассказы о той эпохе, когда часть береговой линии, теперь скрытая под водой, была сушей. Исследователи сопоставили истории с геологическими свидетельствами послеледникового подъема уровня моря. Похоже, эти мифы передавались из поколения в поколение по меньшей мере 7 тысяч лет, а возможно, и 13 тысяч лет и являются «древнейшей в мире памятью человечества, дошедшей до наших дней»[140].

Нанн и Рейд объясняли эти почти неправдоподобные цифры, указывая на некоторые характеристики культуры аборигенов, которые объясняют, почему стала возможной такая точность устной традиции. Аборигены придают огромное значение «правильности» передачи мифа; лишь немногие люди имеют право владеть мифами и считаются ответственными за то, чтобы их выучить. «Например, отец рассказывает истории о стране своим детям, – пишут Нанн и Рейд. – Дети его сестры проверяют, знает ли эти истории его сын: некоторым родственникам вменяется в обязанность удостовериться, что эти истории запомнены и передаются правильно, – и люди воспринимают эти обязанности серьезно»[141].

Устная традиция австралийских аборигенов в виде песенных троп, облекающих историю в ландшафты и поступки предков, очень похожа на другие устные традиции – баллады, эпос и детские стишки, скажем в Ирландии, в странах бывшей Югославии и в Древней Греции, а также на фольклор самых разных народов. Нейробиолог Дэвид Рубин в своей книге «Память в устных преданиях» (Memory in Oral Traditions) пишет, что у всех устных преданий есть общие свойства. Передаваемые из уст в уста поэмы и эпосы конкретны: в них присутствуют деятели – герои или боги, поступки которых легко визуализировать. Эпические поэмы и песни редко посвящены абстрактным идеям – скажем, справедливости или героизму. Эти качества показаны через действия главных героев. Кроме того, утверждает Рубин, устный эпос почти всегда связан с пространством, потому что так его легче запоминать. «Не существует эпоса, в котором действие совершалось бы в пределах одного места; как правило, все строится на странствиях, – пишет Рубин. – Самоназвание эпоса Гомера – οἴμη, “путь”. Одиссея – это поистине одиссея, это скитания по миру, в некоторых изданиях даже есть гипотетическая карта путешествий героя. Даже в Илиаде, где большая часть действия происходит между Троей и морем, места битв и других событий постоянно меняются. Такое пространственное расположение обычно следует известному пути, и упорядоченную информацию легче запомнить. И наоборот, большое количество событий в одном месте может привести к путанице»[142].

Рубин считает, что устные предания появились как средство борьбы с ненадежностью человеческой памяти: нам легче запоминать сцены, а не абстрактное знание. Кроме того, эти предания используют еще одно преимущество нашего мозга: нам легче запоминать с помощью ритма и музыки. Вспомните, как мы учили алфавит в детстве – пели его. После некоторой тренировки устанавливается связь нот с буквами, и вспомнить их становится легче. То же самое можно сказать о других популярных детских стишках и песенках вроде «Лодочка, лодочка» (Row, Row, Row Your Boat) или «У Мэри был ягненок» (Mary Had a Little Lamb). Иногда бывает трудно отделить слова от мелодии, ведь в нашей памяти слова и музыка неразделимы. В григорианских хоралах музыку также использовали как мнемонический прием, призванный связать текст псалмов и мессы с мелодиями; по некоторым оценкам, в Средние века репертуар григорианских хоралов включал около 4 тысяч текстов. Рубин утверждал, что мы должны рассматривать память не с точки зрения здравого смысла, как абстрактные следы в сознании, а как социально направляемый ритм телодвижений и жестов, которые являются неотъемлемой частью передачи. В устных культурах ритм, используемый для запоминания песен и тех сведений, которые в них содержатся, существует «лишь при их исполнении, и исполняют их не только словами, но и движениями»[143].

Кумиром Рубина был Альберт Лорд, профессор литературы из Гарвардского университета, который в 1960 г. опубликовал книгу «Сказитель» (The Singer of Tales), канонический труд, посвященный устным традициям. Рубин, на протяжении многих лет приезжавший к Лорду, рассказывал мне: «Лорд даже не любит слово память. Эпическую поэму не запоминают. Ее поют».

Картография времени сновидений

Однажды утром я села в такси и поехала с сонной южной окраины Перта в аэропорт. Четыре часа спустя самолет доставил меня на берег Тиморского моря, в Дарвин, самый северный тропический город Австралии. Из иллюминатора открывался вид на запад, и большую часть пути мы летели над Западной пустыней, площадь которой немногим не доходит до полутора миллионов квадратных километров: в нее, помимо прочих, входят и пустыня Гибсона, и Большая Песчаная пустыня, и Большая пустыня Виктория. Один европейский исследователь назвал ее «бескрайней тоскливой пустошью»[144]. Мне она напоминала акварельные краски, пролитые на пергамент и опаленные пламенем пожара. Разноцветные участки земли – розовые, красные, бледно-желтые – как будто сплетались, завиваясь воронками вихря; по ним, полыми венами, пролегали русла древних рек; соленые озера, словно сжавшись в комок, переливались темным пурпуром и ослепительной белизной. Размер пустыни поражал воображение. Каждый раз, когда европейские колонисты попадали в Новый Свет, они свято верили в то, что открыли terra nullius, «ничейную землю», на которую тут же предъявляли права. В Австралии было то же самое. «И мы спросим: станет ли хоть один человек, наделенный толикой здравого смысла, утверждать, что этот огромный континент по замыслу Создателя должен оставаться бесплодной пустыней?» – задавала риторический вопрос газета Sydney Herald в 1838 г.[145] С высоты 10 тысяч метров Центральная Австралия и сегодня выглядит пустынной; тут нет ни городов, ни сельскохозяйственных угодий, свидетельствующих о том, что человек покорил пустыню. Но представление о terra nullius было ложным. Глазу чужака эта пустыня по-прежнему кажется бескрайней тоскливой пустошью, тогда как на самом деле Сновидение – люди из племени питьянтьятьяра в Центральной Австралии называют его «тьюкуррпа» – и тропы, оставленные в пустыне предками, отражают десятки тысяч лет непрерывного присутствия человека.

После Перта самолет повернул на северо-восток, к городу Микатарра, неподалеку от которого начинается скотопрогонный тракт Каннинга. Я подумала о том, как, должно быть, страдали аборигены-разведчики из отряда Каннинга, пытаясь не выдать расположение самых тайных мест из Сновидения: тракт все время петляет, хотя и прорезает землю с севера на юг. «Белый человек всегда хочет идти по прямой, – говорит Джавурьи Мервин Стрит, скотовод и художник, который живет в общине йийили в Западной пустыне, рядом с трассой. – В краях племени марту не бывает прямых линий. Ты не можешь идти прямо, если на пути встретится нечто особое. Тебе придется обойти. Тракт все время идет кругами, и я тут же думаю: наверное, здесь особое место и проводники дали понять, что его нужно обойти»[146]. Даже под непрестанной угрозой насилия проводники пытались защитить святость своей земли.

Примерно на середине маршрута самолет пролетал над пустыней Симпсона. В 1972 г. здесь путешествовал врач и исследователь Дэвид Льюис – вместе с двумя представителями племени антикаринья, которых звали Винтинья Мик и Мик Стюарт. Это был один из первых случаев, когда кто-то попытался записать методы навигации аборигенов – и обнаружил, что люди, вынужденные находить дорогу в австралийских пустынях, ориентируются едва ли не лучше всех на земном шаре.

За двенадцать лет до своей экспедиции в Австралию Льюис участвовал в первой в мире одиночной трансатлантической регате, а впоследствии совершил кругосветное путешествие вместе с женой и двумя маленькими дочерьми. Он родился в Британии, но вырос в Новой Зеландии и, увлекшись традиционной навигацией народов, обитавших на островах южной части Тихого океана, совершил плавание от Таити до Новой Зеландии без компаса и секстанта. Свою книгу «Мы, навигаторы» (We, the Navigators) он написал в 1972 г., после того как в течение восьми лет исследовал традиции мореплавания, принятые у народов Полинезии и Микронезии, – и после того, как преодолел почти 21 тысячу километров в западной части Тихого океана и впервые обогнул земной шар на катамаране. Всегда жаждавший новых приключений, Льюис отправился в Австралию: его интересовало то, как аборигены находят дорогу, и он запустил трехгодичный исследовательский проект для изучения методов ориентирования в пространстве.

Однако то, что Льюис увидел в Австралии, оказалось для него полной неожиданностью. Он предполагал, что встретит людей, которые для нахождения пути используют природные ориентиры, например солнце или звезды, – как жители островов южной части Тихого океана, о которых он писал прежде, – но оказалось, что метод аборигенов ему совершенно незнаком. «Кое-что напоминало о мореходстве без приборов, – писал Льюис, – но такая аналогия вводила в заблуждение: она предполагала наличие скрытого смысла в невыразительном ландшафте и в их системе отсчета, основанной на небесных явлениях»[147]. Льюис понял, что в Австралии не существует «невыразительного ландшафта». Более того, ориентирование аборигенов в пространстве, похоже, не укладывалось ни в одну из известных Льюису теорий навигации. Мик и Стюарт, его спутники во время первой экспедиции в пустыню, почти не обращали внимания на внешние объекты – разве что иногда, причем, на взгляд Льюиса, в этих редких случаях ориентиры никак не выделялись на фоне окружающего ландшафта. Вместо этого проводники поступали так: мысленно отмечали начальный пункт путешествия, а затем просто шли до тех пор, пока не появлялся холм, водоем, дерево или скала, к которым они направлялись. Аборигены редко проверяли маршрут или меняли направление, но при этом проходили огромные расстояния и никогда не сбивались с пути; создавалось впечатление, что Мик и Стюарт хранят в памяти сотни квадратных километров пустынного ландшафта. Льюис недоумевал: может быть, Мик и Стюарт и правда могли запомнить все топографические особенности местности, где хотя бы раз побывали?

«Один визит сорок лет тому назад – и этого хватило, чтобы оставить неизгладимый след», – писал он[148]. Когда Льюис попросил объяснить, как Мик определяет, куда идти, тот ответил: «Я просто чувствую». Затем он расстелил на песке карту Льюиса – показать, как это происходит. «Если я пройду пятнадцать километров на юг, потом немного на восток, то для того, чтобы вернуться домой, мне нужно пройти пятнадцать километров на север и еще немного на запад, – сказал он. – Если там нет никаких ориентиров, я все равно знаю направление. Аборигены знали, где находятся север, юг, восток и запад, еще до того, как увидели компас белого человека». Хорошо, настаивал Льюис. Но как проложить маршрут длиной более сорока километров среди неотличимых друг от друга песчаных холмов? «Я определяю направление на северо-запад, – ответил Мик, – но не по солнцу, а по карте у себя в голове»[149].

Следующие три года Льюис работал внештатным научным сотрудником в Австралийском национальном университете в Канберре и проехал на своем «лендровере», а также прошел пешком более 8 тысяч километров по пустыне Симпсона и скотопрогонному тракту Каннинга. Он странствовал вместе с аборигенами, говорившими на языках антакаринья, пинтупи и луритья, – а после переходов просил их указать места, которые нельзя было увидеть, и сверял результаты по компасу. Снова и снова точность их рассказов была безупречной.

Однажды, на земле луритья-аранда, двое мужчин из племени пинтупи, Джеффри Тьянгала и Япа Япа Тьянгала, привели Льюиса на «невыразительный ландшафт», поросший приземистыми акациями и сорной травой. Как впоследствии описывал Льюис в журнале Oceania, вокруг не было ни высоких деревьев, ни ручьев, ни песчаных холмов, а видимость была ограничена сотней метров. Проводники увидели малу (кенгуру) и остановили машину, намереваясь его подстрелить, но патрон 22-го калибра лишь ранил животное. Все вылезли из машины и углубились в заросли акации. Через полчаса Джеффри и Япа Япа нагнали раненого кенгуру, добили его и повернули назад. «Откуда вы знаете, что идете прямо к “лендроверу”?» – спросил Льюис. Джеффри коснулся своего лба, затем взмахом руки прочертил их извилистый путь среди деревьев, когда они преследовали малу. «Мы пойдем напрямик», – сказал он. «Вы ориентируетесь по солнцу?» – спросил Льюис. «Нет», – ответил Джеффри и через пятнадцать минут вывел их прямо к машине[150].

Льюис писал, что «пинтупи с пугающей точностью умели находить путь по этим незаметным ориентирам. Они всегда знали, где находятся, знали направление на важные в духовном отношении места на сотни километров вокруг, ориентировались по местности как по компасу»[151]. Однажды вечером Джеффри нарисовал на песке направление на страны света. «Север, юг, восток и запад – вот так они у меня в голове», – сказал он Льюису. Затем указал направления на все важные места Сновидений между лагерем и его домом – в окрестностях озера Дисаппойнтмент, до которого было километров четыреста. Именно тогда Льюис понял, что мир духов, священные места и Тропы сновидений были главными ориентирами, по которым шел Джеффри, и что эта мистическая география вызывает у него глубокие чувства – благоговение, страх, любовь и необычайную эмоциональную связь. Льюис задумался над тем, сможет ли он теперь смотреть на холмы, камни или источники так же, как раньше. «Все мои прежние представления о “навигации на суше” оказались неверными, – писал он. – Вместо звезд, солнца, ветров и волн, на которые ориентируется гребец, выходя в Тихий океан на своем каноэ, главными ориентирами аборигенов являются извилистые тропы, созданные их предками из Времени сновидений, и эти тропы сходятся в сеть, которая покрывает всю Западную пустыню»[152].

В пустыне австралийские аборигены могут указать направление с помощью рисунка на глине или песке. Рисунок начинается с круга, который может обозначать воду, впадину, священное место, костер или место, где человек был зачат, родился или прошел инициацию к своему Сновидению. От этой исходной точки картограф проводит линию, обозначающую дневной переход, от пяти до пятнадцати километров, иногда больше. Затем еще один круг – вода, природный ориентир, еще одно место Сновидений, очередное событие в истории героя-творца. Так карта появлялась на земле – которую собой и представляла – в виде сети кругов и линий, отображающих историю, космологию, жизненный опыт и географию в форме некой топографической абстракции. Вполне объяснимо, что человек, впервые столкнувшись с таким символическим изображением, в котором на первый взгляд совершенно разрушены и картография, и миф, и искусство, отрицает его практическую пользу для навигации. «Европейцу зачастую трудно войти в их мир, – писал антрополог Норман Тиндейл. – Мы привыкли к картографическим планам, компасу и относительно точному указанию углов и расстояний, а географические названия и символы позволяют нам иметь более или менее общую систему обозначений»[153].

Тиндейл был одним из первых белых австралийцев, который понял, что аборигены вовсе не умирающие от голода бродяги, занятые бесконечными поисками воды и пищи. И он понял это еще в те времена, когда и научное сообщество, и австралийское правительство придерживались мнения о том, что у коренных племен нет установленных территорий и поэтому они не имеют прав на землю. В 1921 г. Тиндейл, лохматый юноша, которому едва исполнилось двадцать, провел целый год на острове Грут-Айленд на северо-востоке Австралии. Дольше в то время в общине аборигенов не жил ни один ученый. Одним из тех, кого изучал Тиндейл, был Мароадунеи, принадлежавший к племени нганди; он рассказывал исследователю об особенностях своей земли, о границах между разными языковыми группами, о том, как мифы Сновидений заканчиваются в одной общине и продолжаются в другой. Тиндейл понял, что каждое племя обитало на своей четко определенной территории, отдельно от остальных. Вернувшись домой, он нарисовал карту границ между разными группами. Но, когда он захотел опубликовать эту карту и результаты своих исследований, его руководитель из Австралийского национального университета приказал стереть все границы. Карту Тиндейла, названную «Племена аборигенов Австралии», опубликовали лишь по прошествии почти двух десятилетий, в 1940 г. Как выразился один из коллег ученого, она была «радикальной в своем фундаментальном предположении о том, что Австралия не является ничейной землей»[154].

В XIX–XX вв. австралийские власти переселяли аборигенов в резервации, на животноводческие фермы, в миссии или даже города, чтобы забрать землю под сельское хозяйство или добычу полезных ископаемых. Процесс переселения из мест, которые аборигены называли родиной, а белые считали пустошью, получил название «прибытия». Некоторые из спутников Дэвида Льюиса – в основном из языковой группы пинтупи – родились и прошли обряд инициации в пустыне и считались одними из последних аборигенов, которые «прибыли» из бушленда. Они начали покидать пустыню в 1950-х гг., когда англичане стали проводить там ракетные испытания и убрали пинтупи с траектории полета ракет.

В 1962 г. Фредди Уэст Тьякамарра, один из спутников Льюиса, переселился из пустыни в городок Папанья, в 250 километрах к западу от Алис-Спрингс, и привел с собой семью и группу охотников. Чтобы добраться до Папаньи, они прошли несколько сотен километров от каменистой котловины, известной как Мантати. «Нам навстречу выскочили дети, – вспоминал о прибытии в поселок Бобби Уэст Тьюпуррула, в то время младший сын Фредди. – Я был немного взволнован и стеснялся в окружении стольких людей, и поэтому взял свое маленькое копье и свою маленькую вумеру [копьеметалку]… Я хотел ходить в школу и учиться. Это хорошо, и поэтому я ходил в школу каждый день. Мы охотились – пешком – на кенгуру, варанов и на всех, на кого могли, в пятницу, начиная с полудня, в субботу и в воскресенье, а потом я возвращался в школу. Нам нравилась охота, нравились ночевки в лагере»[155].

Именно в школе Уэст стал свидетелем того, как в истории аборигенов явилось революционное движение. В июне 1971 г. группа из племени пинтупи нарисовала миф Сновидения на стене школы. «Я тогда был мальчишкой, подростком, – вспоминает Уэст. – Все собрались и начали рассказывать историю и то, что мы собираемся нарисовать. Один старик встал и сказал: “Мы нарисуем вот что – Сновидение о медовых муравьях!” И все начали помогать ему рисовать. Эта фреска была очень важной, потому что они гордились тем, что рассказывают историю»[156].

Фреска иллюстрировала миф из Времени сновидений: о том, как медовые муравьи позже превратились в людей, и о том, как Тропы песен соединились в Папанье. Создание фрески, занявшее несколько лет, тем не менее считается искрой, от которой разгорелось творческое движение «Искусство Западной пустыни»: аборигены, и мужчины, а вслед за ними и женщины, объединялись в кооперативы и создавали произведения искусства, отображая в них Время сновидений. Многие живописные полотна были сознательно изменены, чтобы защитить священные места, но сама живопись стала выражением сопротивления и стойкости аборигенов после десятилетий колониального угнетения, которое пыталось порвать их связи с родиной. Картины стали доказательством их прочной связи с землей, глубокого знания территории; впоследствии в судебных спорах о праве собственности на землю эти картины считались юридическими документами, подтверждающими, что аборигены владели этой землей на протяжении многих поколений. Думаю, создание картин аналогично пению или путешествию по Тропам сновидений – это проявление верности, благодаря которой их связь с землей не умерла.

Когда Дэвид Льюис в 1972 г. приехал в Папанью, он, сам того не подозревая, оказался в эпицентре этого зарождающегося ренессанса. Многие из тех, кто вместе с ним путешествовал по пустыне и показывал ему, как искать там путь, – Лонг Джек Филлипус Тьякамарра, Япа Япа Тьянгала, Фредди Уэст Тьякамарра и Анатьяри Тьямпитьинпа, – входили в ныне легендарную группу, с которой началось движение «Искусство Западной пустыни». Из одиннадцати первых акционеров галереи Papunya Tula Artists Pty Ltd, первого коллектива художников, семеро путешествовали с Льюисом более трех с лишним лет и знакомили его с методами навигации. Один из них, Билли Стокман Тьяпальтьярри, миниатюрный мужчина с широким лбом и глубоко посаженными глазами, рисовал картины, по экспрессии сравнимые с полотнами Джаспера Джонса и Жоана Миро. Он сопровождал Льюиса во время экспедиции в Западную пустыню в 1973 г. Ута Ута Тьянгала и Ноузпег Тьюпуррула, признанные мастера современного искусства аборигенов, в 1974 г. водили Льюиса к скотопрогонному тракту Каннинга. Все они участвовали в создании фрески о Сновидении медового муравья и в начале 1970-х гг. преподавали школьникам Папаньи рисование и мифы – и так впервые изображали и толковали свои грезы, тьюкуррпа, на плоском двумерном холсте.

Европейцам эта живопись напоминает произведения Василия Кандинского, Сальвадора Дали или Пабло Пикассо. В них присутствует завораживающая, сюрреалистическая геометрия, и зрителей неодолимо влечет к попыткам разгадать ее тайну. В одной из своих ранних работ, «История о колдуне 1971», Ута Ута Тьянгала освещает тему в ярких, насыщенных акриловых красках, темно-фиолетовой и горчичной. На картине два фаллических овала окружены кругами и линиями, изображающими путешествие из Нгуррапалангу, того места в пустыне Гибсона, где приблизительно в 1926 г. был зачат Ута Ута, в Юмари, где колдун вступил в незаконную связь со своей тещей. Картина изображает тестикулы Старика, соединенные с овалами линиями горчичного цвета. Это животворные источники и тропы между ними. В 1974 г. Ута Ута снова обратился к мифам Сновидений из Нгуррапалангу в одноименной картине, изобразив историю двух женщин и Коротконога, который убежал от Старика в Вилкинкарру. Женщины своим танцем создали углубление в глине, где после дождя растет еда, а Коротконог пробрался в пещеру и переместил священные предметы, которые превратились в холмы.

Когда я начала читать о путешествиях Дэвида Льюиса по пустыне Симпсона в 1970-х гг., то поняла, что имена некоторых его спутников совпадают с именами художников на музейных картинах: иногда эти картины продавали на аукционах за сотни тысяч долларов. Связь между методами навигации, которые изучал Льюис, и этим художественным направлением вовсе не казалась мне совпадением. Льюис искал опытных следопытов и охотников, которые родились и выросли в пустыне и наизусть знали ее топографию. Почитание природы и неутолимый интерес к ней, сделавшие их мастерами ориентирования, и тесная связь со Сновидениями и энциклопедическое знание буша превратили этих людей в мудрецов и созидателей.

Когда бы Льюис ни шел в пустыню с жителями Папаньи, его всегда удивляла их любовь к самому путешествию. «Я не мог до конца понять, почему мои друзья-аборигены так радуются этой монотонной езде от рассвета до заката, день за днем, по земле, оживотворенной священным мифом, – писал он. – Они отмечали каждую особенность местности, каждое растение, каждый звериный след – и тут же начинали о нем говорить. Когда мы возвращались в поселок, друзья с завистью слушали живописные рассказы о местности, по которой мы проезжали, – какие там высокие песчаные холмы, какого цвета скалы, как много там медоносных цветов»[157].

Вероятно, термин «карты» слишком ограничен, чтобы описать многослойность метафор и истории в современном искусстве аборигенов. Но невозможно отрицать прямую связь живописи с географией местности. Картины представляют собой топографию Сновидений, а Сновидения – священная география земли. «Дороги и тропы аборигенов – это карты; это связи с территорией, рассказы о передвижении людей, метафоры путешествий, связующие звенья между духовным миром человека и ландшафтом», – пишет Дейл Кервин[158]. Специалист по истории искусства Вивьен Джонсон считает, что картины аборигенов похожи на европейскую картографию и могут считаться юридическими документами. «Подобно западным топографическим картам, эти картины представляют собой крупномасштабные карты территории, основанные на изучении местности, при котором огромное внимание уделено точности взаимного расположения изображенных объектов, – утверждает она. – Их можно использовать для определения места, а точность придает им силу юридического документа – в Западной пустыне они являются графическими эквивалентами европейских документов о праве собственности»[159].

С ней согласны не все. Австралийский антрополог Питер Саттон утверждал, что по рисункам место не определить, потому что человек, не знакомый с местностью, не способен ими воспользоваться. Но то же самое можно сказать о карте Google: если вы не знаете, что такое автомобиль, никогда не были на дороге и не знакомы с разнообразными обозначениями современной картографии, карта Google никак не поможет вам определить местоположение. Обе разновидности карт зависят от багажа знаний, который несет с собой путешественник; то, что остается скрытым, определяется наблюдателем. «Европейские карты не автономны, – пишет Дэвид Тернбулл в своей книге «Карты как территории». – Их можно прочесть только с помощью мифов, которые европейцы рассказывают о своих взаимоотношениях с землей»[160]. Тернбулл утверждал, что сами карты представляют собой метафоры для культур, которые их создали, – если они не нарисованы в масштабе 1:1, их точность и реалистичность определяются скорее точкой зрения, а не нейтральным или эмпирическим изображением.

19 октября 1972 г. Дэвид Льюис прервал исследования навигации и отправился в свое первое одиночное плавание на яхте вокруг Антарктиды. Это было чрезвычайно трудное путешествие, и Льюис едва не погиб; его яхта «Полярная птица» (Ice Bird) три раза опрокидывалась и в конечном итоге 20 марта 1974 г. он был вынужден оставить судно в Кейптауне. Вернувшись в Австралию, Льюис снова отправился в пустыню, в новое путешествие, в котором его сопровождали Джеффри Тьянгала и Япа Япа Тьянгала. Исходным пунктом у них был Йайаи, недавно основанное поселение аборигенов, а конечным – Джупитер-Велл в 600 километрах к западу. С ними ехал Фред Майерс, американский аспирант, который жил в Йайаи с июня 1973 г. и собирал материал для диссертации по антропологии. В документальном фильме о поселении, снятом в тот период, он – шатен в очках с сигаретой в одной руке и блокнотом в другой – часто мелькает на заднем плане, наблюдая за собраниями и повседневной жизнью пинтупи. Особенно его интересовала живопись жителей Йайаи, которую в те времена покупали, а затем перепродавали в Алис-Спрингс. Интерес Майерса к пинтупи, а также к политике, культуре и искусству Западной пустыни не иссякал несколько десятилетий. В 1985 г. в своей книге «Страна пинтупи, самобытность пинтупи: чувство, место и политика у аборигенов Западной пустыни» (Pintupi Country, Pintupi Self: Sentiment, Place, and Politics among Western Desert Aborigines) Майерс с огромной любовью описывает австралийский пейзаж:

Эту суровую землю европейцы считают безводным и опасным местом, но ее красный песок, плоские равнины с редкой бледной растительностью и скалистые, изъеденные эрозией горы под удивительным синим небом невероятно красивы. Невозможно не почувствовать этой необъятности и умиротворенности. Бледность красок кажется некой призрачной обителью цвета, почти бестелесной… В долговечности и неизменности этого пейзажа аборигены видят образ преемственности, к которой стремятся в своем обществе и которую считают более прочной и реальной, чем их временные передвижения по поверхности земли[161].

Однажды холодным февральским утром я дошла пешком до Вашингтон-Сквер-парка в нижнем Манхэттене и поднялась на лифте в офис Майерса, который располагался в сером высотном здании Нью-Йоркского университета. Там у меня сразу поднялось настроение: я увидела груду книг, карт и самых разных предметов, собранных Майерсом за сорок с лишним лет экспедиций в Австралию. Затем он открывал картотечные ящики, один за другим, доставал из них топографические карты окрестностей Папаньи и показывал мне маршрут своего путешествия с Льюисом и Тьянгала. Еще до того, как они отправились в путь, Майерс уже имел представление о невероятных навигационных способностях аборигенов; даже маленькие дети всегда знали, где находятся. «Мои друзья обладали изумительной памятью», – рассказывал он мне. Очень часто они просто не понимали, что Майерс может заблудиться. «Поверьте, в семь-восемь лет дети уже ориентируются на местности». Порой, когда он спрашивал спутников, куда ехать, они искренне удивлялись: «Ты уже здесь был, ты видел это место! Нам в ту сторону. Езжай туда, на север». Майерс рассмеялся. «Я ехал через заросли акации, боясь проколоть шину или порвать трансмиссию, а они повторяли: “На север! На север!” Какого черта? Я понятия не имел, в какой стороне север».

Майерс пролистывал файлы на компьютере, разыскивая цифровые копии фотографий, которые сделал во время путешествия с Льюисом в 1974 г. На одной из них Джеффри Тьянгала, которому еще нет тридцати, стоит перед погасшими углями костра, разведенного накануне вечером, и держит в руке белую эмалированную кружку; в то утро лагерь свернули, чтобы продолжить путешествие. На Джеффри персиковая клетчатая рубашка, темные джинсы поддерживает потертый кожаный ремень с серебристой пряжкой; черные волосы перевязаны куском ткани наподобие ленты. За ним чуть в стороне стоит Япа Япа Тьянгала, в джинсовой куртке и широкополой фетровой шляпе, отбрасывавшей тень на глаза. Они бы подошли в рок-группу Джими Хендрикса. «Джеффри Джеймс и Япа Япа были моими лучшими друзьями, – сказал мне Майерс. – Джеффри умер несколько лет назад. Он был потрясающим человеком. Почти в одиночку вернул свой народ на исконные земли у тракта Каннинга».

По мнению Маейрса, произведения современного искусства аборигенов больше похожи на концептуальные карты, чем на географические. «Расположение черт ландшафта и их взаимосвязь редко соответствуют – или вообще не соответствуют – реальным географическим направлениям, – объяснял он. – Скорее это мнемонические символы мест. В одних картинах больше очевидной и полезной информации, в других меньше». Что касается отдельных людей, «я бы сказал, что большая часть их знаний очень конкретна, связана с тем, что они уже бывали в этом месте. Чем бы они ни занимались, по большей части они вспоминают свои путешествия с родителями». Сами мифы Сновидений многогранны и используются для разных целей. «Это одна из форм, в которых зашифрованы знания, направления и сведения об экосистеме, – продолжил Майерс. – А кроме того, с помощью этих мифов люди подтверждают свои права; мифы объединяют людей, помогают понять природу этих отдаленных мест. Это скелет, на который можно поместить огромное количество географических знаний. Как все это запомнить? Ну, у меня там отец вырос, и муравьи там водились. Это такой способ свести все знания воедино». Сложность и глубина этого знания просто поразительны. Даже сегодня, после нескольких десятков лет, проведенных в Австралии, и несмотря на свободное владение несколькими диалектами аборигенов, Майерс все еще не без труда понимает язык, с помощью которого аборигены сообщают друг другу о направлении.

После того как Льюис приехал в Йайаи, экспедиция направилась в семидневное путешествие на запад. Для Майерса одним из самых памятных стал эпизод, когда произошло нечто поистине необычное: Тьянгала заблудились. Льюис тоже очень удивился и упомянул об этом случае в нескольких журнальных статьях и в своей книге «Образы на ветру» (Shapes on the Wind). Путешественники решили направиться к месту под названием Тьюлиюрния, где в Сновидениях собаки динго загнали двух людей-ящериц под землю и оставили после себя след в виде желтых треугольных камней. Тьянгала хотели собрать немного дерева мульярти для копий, а также принести в Йайаи несколько священных камней. Тьюлиюрния находилась в 40 километрах от лагеря. Льюис подробно записал маршрут к этому месту среди травы, невысоких барханов и «неровностей, не заслуживавших названия холмов»[162].

1. Семь километров чуть южнее западного направления на Намурунья-Соук, крошечную впадину, на мой взгляд ничем не примечательную.

2. Тринадцать километров на юго-запад к месту, где были найдены острые камни, подходящие для кремневых ножей. Это было рядом с небольшой возвышенностью.

3. Пять километров на юго-восток, затем вокруг бархана к Рунгкаратьюнку, священному месту.

4. Извилистой дорогой между барханами в основном на западо-юго-запад, шестнадцать километров к каменистой впадине Тьюлиюрния у небольшого холма. Священное место находилось в двух километрах от нее.

Дойдя до Тьюлиюрнии, они подобрали несколько камней и собирались здесь переночевать. Но аборигены вдруг забеспокоились. Не совершили ли они ошибку, приведя белых людей в место Сновидений? Возможно, не следовало трогать камни? В конце концов они решили, что нужно как можно скорее вернуться к месту предыдущей ночевки. Все погрузились в две машины и наглухо закрыли окна, чтобы внутрь не проникли злые духи динго. А затем разразилась катастрофа.

«Стало так темно, что мы заблудились, – рассказывал Майерс. (Льюис предположил, что свет фар также ослаблял ночное зрение и не позволял разглядеть местность.) – Мы ехали до тех пор, пока не вернулись к тому месту, откуда начинался наш путь. Наши проводники разволновались, полагая, что это духи возвращали нас обратно. За руль сел Джеффри, но все повторилось, и тогда аборигены по-настоящему испугались». Наконец их белый механик, Дэвид Бонд, привез их к месту предыдущего лагеря – он ехал на восток, так чтобы Южный Крест был виден в окне справа. Из этого происшествия Льюис предположил, что пинтупи, несмотря на все свое искусство навигации, не умели ориентироваться по звездам. Однако, по мнению Майерса, проблема была не в звездах, а в скорости, с которой двигались автомобили. «Когда вы идете пешком, вы не теряете чувства направления. Они знали, где находятся звезды, знали, где звезды восходят, но им это было не нужно, – объяснял он мне. – Направление при ходьбе они определяли по положению тела. Они не останавливались, чтобы найти север. Это не вычисления и не решение простой когнитивной задачи. По большей части это непрерывное слежение».

К концу своей работы в Австралии Льюис пришел к убеждению, что навигационные способности его спутников сводились к «своего рода динамическому образу, или мысленной “карте”, которая постоянно дополнялась в зависимости от времени, расстояния и направления движения и радикально перестраивалась при каждой смене направления, так что охотники всегда знали точное направление на свой лагерь и/или цель»[163]. Льюис не знал, что в то же самое время, когда он странствовал по пустыне вместе с жителями Папаньи, за 15 тысяч километров от Австралии, в Лондоне, двое нейробиологов разрабатывали очень похожую теорию навигации человека, основанную на ментальной карте в его мозге.

Пространство и время в мозге

В начале 1970-х гг. Джон О’Киф, молодой американский ученый, занялся поиском ответа на один вопрос, но заблудился и сделал открытие в другой области. Произошло примерно то же, что и со многими другими научными открытиями: любопытство, мастерство и удача – а в данном случае еще случайность – сошлись вместе и принесли исследователю Нобелевскую премию. О’Киф занимался регистрацией активности отдельных нейронов в мозжечковой миндалине – области мозга, отвечающий за эмоциональное обучение. Однажды в своей лаборатории в Университетском колледже Лондона он попытался вживить микроэлектрод в вентробазальный комплекс таламуса крысы, место, где обрабатываются сенсорные сигналы. Однако О’Киф ошибся с координатами и вживил электрод в гиппокамп животного, а когда регистрировал сигналы возбуждавшейся клетки, сразу же увидел их необычный характер. Создавалось впечатление, что активность нейрона коррелирует с движением крысы. Заинтересовавшись, О’Киф забросил свое исследование мозжечковой миндалины и стал записывать сигналы отдельных клеток гиппокампа крыс, когда они ели, умывались или исследовали окружающее пространство.

О’Киф был не первым, кто зарегистрировал сигналы этих клеток: русский нейробиолог Ольга Виноградова зафиксировала их у кроликов в 1970 году, но решила, что это, скорее всего, реакция на стимулы. О’Киф высказал другое предположение. «Через несколько месяцев, – писал он о клетках, – я начал подозревать, что их активность зависит не от того, что делает животное или почему оно это делает, а имеет отношение к тому, где это происходит. Затем меня вдруг осенило, и я понял, что клетки реагировали на положение или место животного в пространстве»[164].

О’Киф начал менять разные аспекты окружающей среды и наблюдал, как это влияет на активность нейронов гиппокампа. Даже когда он выключал свет в знакомом лабиринте, нейроны крысы все равно возбуждались, причем независимо как от того, в каком направлении смотрела крыса, так и от устранения награды или ее замены. Похоже, единственным стимулом, возбуждавшим нейроны, было местоположение крысы. Нервные клетки реагировали не на изменение стимулов, а на абстрактную концепцию пространства. О’Киф назвал их нейронами места.

С тех пор уже на протяжении десятилетий эти клетки удивляют исследователей своими пластичными, почти сверхъестественными свойствами. Последовательность их возбуждения соответствует положению в пространстве, и поэтому местоположение животного можно реконструировать по частоте пульсации нейронов места. Это означает, что ученые могут проследить активность нейронов крысы и на основе только этой информации в реальном времени определить положение животного в пространстве. Исследования показали, что, после того как нейрон закодирует пространство – этот процесс, по всей видимости, требует всего пары минут нового опыта, – последовательность возбуждения клетки может сохраняться на протяжении нескольких месяцев, указывая на ее роль в пространственной памяти. Активность нейронов места регистрируется и во время сна, причем характер возбуждения совпадает с тем, что наблюдался в период активности, и было высказано предположение, что сон может способствовать консолидации памяти о тех местах, которые недавно исследовала крыса. Эти клетки также способны перестраиваться, то есть при помещении крысы в другую окружающую среду те же самые нейроны возбуждаются в другом порядке.

Почти сразу же после обнаружения клеток места О’Киф пораженно осознал, что они, по всей видимости, подтверждают малоизвестную гипотезу, сформулированную более 30 лет тому назад, задолго до того, как технические достижения позволили ученым регистрировать активность отдельных нейронов: это была теория когнитивной карты. «Когда на следующий день я размышлял о результатах эксперимента, – писал О’Киф о своем открытии, – меня захватил калейдоскоп идей о том, как много значит эта находка. И первое, о чем я подумал: а что, если гиппокамп – это и есть та самая “нейронная площадка” когнитивной карты [Эдварда] Толмена, туманной гипотетической конструкции, при помощи которой он объяснял некоторые аспекты поведения грызунов в лабиринте? Той, которая не получила широкого признания в исследованиях животных и почти не обсуждалась в 1960-х?» О’Киф испытал «длительную эйфорию классического архимедовского типа»[165]: возможно, он нашел когнитивную карту.

Слово лабиринт происходит от греческого λάβρυς, что означает «двойная секира» – символ минойской богини, которой в древности поклонялись на Крите. Царь Минос приказал Дедалу построить такой сложный лабиринт, чтобы из него не смог выбраться Минотавр, которого впоследствии убил Тесей, нашедший обратную дорогу благодаря нити Ариадны. В английском языке слово maze (лабиринт), скорее всего, изначально обозначало «затеряться в раздумьях», а в Средние века имело значение «сбивать с толку», «приводить в недоумение», «грезить». Традиции запускать крыс в лабиринты, чтобы исследовать их поведение и пространственное восприятие, уже больше ста лет. В 1890-х гг. молодой психолог из Чикаго наблюдал за крысами на отцовской ферме, которые рыли ходы к своим гнездам под крыльцом старой хижины. Откопав ходы, он увидел, что они похожи на лабиринт, и задумался: нельзя ли использовать лабиринт, чтобы больше узнать о том, как крысы находят дорогу домой, а также проверить память и обучаемость животных?

Один из коллег ученого, Уиллард Смолл, занимался экспериментальной психологией; вдохновленный рассказом, он сконструировал первый лабиринт для крыс. В качестве образца он взял знаменитый садовый лабиринт в форме трапеции, созданный в лондонском Хэмптон-Корте в конце XVII столетия и полный поворотов и тупиков. В конструкции из проволочной сетки на деревянной платформе размером шесть на восемь футов (1,8 × 2,4 м) он предусмотрел шесть тупиков. Смолл тщательно записывал каждое действие крыс, исследовавших лабиринт, – и с удивлением обнаружил, что слепые животные находят выход так же быстро, как и остальные. Эксперименты, подобные тому, что проводил Смолл, становились все более популярными, и в 1937 г. Эдвард Толмен, выступая на конференции перед коллегами, сказал: «Суть всего, что важно в психологии… можно исследовать путем непрерывного экспериментального и теоретического анализа тех факторов, которые определяют поведение крыс в точке выбора в лабиринте»[166].

Во времена Толмена типичный эксперимент проводился так: голодную крысу помещали у входа в лабиринт с несколькими тупиками и лотком с едой в конце правильного маршрута. Исследователи измеряли время, за которое крыса добиралась до еды, а затем повторяли эксперимент снова и снова – с интервалом в двадцать четыре часа. В конечном итоге все крысы запоминали, где находятся тупики, и выбирали самый короткий путь к еде в конце лабиринта. Но иногда поведение крыс ставило психологов в тупик. В 1929 г. один из ученых сообщал, что его крыса, изучив лабиринт, вместо того чтобы пробежать по нему снова и получить награду, сдвинула крышку первого отсека и побежала к еде кратчайшим путем – поверху, напрямую, не пожелав участвовать в эксперименте. Такое поведение вызывало те же вопросы, которые задавал Феликс Санчи, изучавший пустынных муравьев в Тунисе. Как крысы делают выводы о пространственных взаимоотношениях, позволяющие им сокращать путь? Большинство ученых придерживались мнения о том, что все поведение животных, в том числе то, которое демонстрировали крысы в лабиринте, – это результат реакции на стимулы. Крысы получают зрительные, обонятельные и звуковые стимулы от окружающей среды и обрабатывают их с помощью органов чувств, от которых сигналы управления передаются мышцам. А освоение того, куда поворачивать в лабиринте, налево или направо, – это итог выработки поведенческих рефлексов.

Толмен, выпускник Массачусетского технологического института, был одним из первых психологов, усомнившихся в этой теории. Ее сторонников он называл школой «телефонной станции»[167] – за их механистический редукционизм. Сам Толмен считал, что крысы обладают мозгом, способным изучать маршруты и формировать образ окружающей среды. Он не считал их механистическими автоматами с вводом и выводом, а полагал, что разум животных содержит «карту обстановки, подобную когнитивной»[168]. Толмен указывал, что эта когнитивная карта не просто схема маршрутов, которые ведут к еде, а полноценная карта, содержащая информацию о еде и об окружающем пространстве и позволяющая крысам находить новые маршруты. Идея о когнитивном образе пространства коренным образом отличалась от иных объяснений навигационных способностей крыс. Толмен даже предположил, что подобный механизм должен быть у людей; его классическая работа на эту тему, опубликованная в 1948 г. в журнале Psychological Review, называлась «Когнитивные карты у крыс и человека».

В конце статьи Толмен выдвинул аргумент, который сам назвал «неучтивым, чересчур смелым и безапелляционным»[169]. А что, если, писал он, во многих случаях плохое приспособление к социальным условиям можно объяснить результатом слишком узких и ограниченных когнитивных карт? В частности, Толмен писал о склонности человека фокусировать свою агрессию на других группах. Белые бедняки из южных штатов вымещают свое недовольство землевладельцами, экономикой и северянами на чернокожих американцах. Американцы направляют свою агрессию на русских, и наоборот. Вот что он писал:

Мой единственный ответ – снова проповедовать достоинства разума, то есть широкие когнитивные карты… Только тогда дети научатся предвидеть причины своих поступков и их последствия, научатся видеть кружные и часто более безопасные пути к своим вполне достойным целям – то есть поймут, что благополучие белых и негров, католиков и протестантов, христиан и евреев, американцев и русских (и даже мужчин и женщин) взаимозависимо. И если окажется, что причиной наших узких когнитивных карт стали излишние эмоции, голод, нищета или сверхцель, которой мы отдали все силы, – то знайте: подобного мы не смеем позволить ни себе, ни другим[170].

На протяжении десятилетий после того, как Толмен впервые написал о когнитивной карте, она оставалась неопределенной концепцией, которой интересовались лишь немногие психологи, не говоря уже о тех, кто изучал поведение животных. Сам Толмен, по всей видимости, не предполагал, что такие карты могут иметь нейронную основу и возникать как итог действия когнитивной системы картирования, расположенной в определенной области мозга. К сожалению, он умер в 1959 г., задолго до того, как О’Киф обнаружил нейроны места в гиппокампе крыс.

До переезда в Лондон О’Киф работал на факультете психологии в Университете Макгилла в Монреале, настоящей Мекке для всех, кто желал изучать физиологическую психологию. Там он подружился с Линном Наделем, еще одним аспирантом. Оба приехали из Нью-Йорка – О’Киф родился в Гарлеме, а Линн Надель в Квинсе, – и оба были учениками психолога Дона Хебба, который предлагал студентам разрабатывать теории о нейронной основе когнитивных способностей, а затем проверять свои идеи. Дружба О’Кифа и Наделя продолжилась и после их отъезда из Монреаля. Защитив диссертацию, Надель поехал преподавать в Прагу, а когда в 1968 г. Советский Союз вторгся в Чехословакию, вместе с семьей нашел убежище в доме О’Кифа в Лондоне. Надель разделял интерес О’Кифа к гиппокампу и устроился в Университетский колледж в Лондоне, чтобы вместе с О’Кифом изучать когнитивную карту.

Сначала они задумали написать одну-единственную статью, в которой гиппокамп предлагался как источник когнитивной карты Толмена. Статья разрослась до нескольких сотен страниц. В процессе работы исследователи поняли, что для опровержения стандартной теории научения животных как реакции на стимул необходимо сперва создать собственную теорию. В конечном итоге они отправили результаты своих исследований пятидесяти коллегам, чтобы узнать их мнение, и шесть лет спустя вместо статьи получилась книга, которая уже 40 лет определяет направление развития нейробиологии. Книга, опубликованная в 1978 г., называлась «Гиппокамп как когнитивная карта» и была посвящена Толмену, «который первым предсказал когнитивные карты у крыс и людей», и Хеббу, «который учил нас искать эти карты в мозге»[171].

Книга О’Кифа и Наделя начинается с базисного утверждения – о том, что пространство является одной из главных сил, формирующих человеческий разум.

Пространство играет роль во всем нашем поведении. Мы живем в нем, движемся сквозь него, исследуем его, защищаем его. Мы без особого труда выделяем его части: комната; небесный свод; промежуток между концами растянутых пальцев; свободное место, с которого мы наконец-то сдвинули пианино. Но если не считать этой наглядной идентификации, то мы сталкиваемся с огромными трудностями в понимании пространства… Является ли пространство вместилищем для объектов материального мира? Могут ли эти объекты существовать без пространства? И наоборот, может ли пространство существовать без объектов? Разделяет ли два объекта пустота, или пристальный взгляд обнаружит крошечные частицы воздуха или другой материи?.. Является ли пространство характерной чертой физического мира, или это просто удобный плод нашего разума? Если плод, то как он там оказался? Мы его сконструировали из ощущений, не связанных с пространством, или родились с ним? И зачем он нам?[172]

Авторы считали, что назначение гиппокампа – анализировать и конструировать модели физического мира, в котором мы существуем. Утверждение это было спорным. Когнитивная нейробиология утверждала, что многие процессы научения распределены между несколькими взаимосвязанными системами. Теперь Надель и О’Киф заявляли, что, когда речь идет о системе картирования пространства, физиология одной нейронной цепи в глубине медиального отдела височной доли мозга развивалась исключительно для того, чтобы создавать и хранить пространственные образы. Но почему «Конструктору мозгов»[173], как авторы шутливо называли Создателя разума, потребовалось, чтобы пространственное картирование осуществлялось в одной специализированной области мозга?

Причина, утверждали Надель и О’Киф, заключается в том, что пространство само обладает особыми свойствами. Если цвет, движение и другие характеристики объектов можно у них забрать, то пространство имеет уникальный статус: это «неустранимый аспект нашего восприятия мира»[174]. Первые 50 страниц книги «Гиппокамп как когнитивная карта» представляют собой обзор теорий пространства в западной философии. Авторы излагают идеи Исаака Ньютона и Готфрида Лейбница, Джорджа Беркли и Иммануила Канта, указывая, что эти философы, а также многие другие физики и математики принадлежали к одному из двух лагерей: они считали пространство либо абсолютным, либо относительным. Взгляд на пространство как на абсолют был сформулирован Ньютоном в XVII в. и заключался в том, что оно является неизменной структурой – или вместилищем, – в которой существуют объекты. По релятивистским воззрениям, пространство состоит из взаимоотношений между объектами и не может существовать независимо от этих взаимоотношений. Беркли, Лейбниц и Дэвид Юм даже утверждали, что наш разум не способен познать материальный мир, поскольку ставили под сомнение само существование этого мира. Кант не раз менял отношение к пространству, пока в 1787 г. не опубликовал «Критику чистого разума», где признавал пространство абсолютом, но лишь потому, что разум внутренне приспособлен организовывать его таким образом. Или, как выразились О’Киф и Надель, «пространство было способом восприятия, а не воспринимаемым явлением»[175]. Двое нейробиологов, работавших два столетия спустя, не только вдохновлялись идеями Канта; они чувствовали, что открыли нейронную основу для этой философской модели априорной способности к восприятию пространства.

В своей книге О’Киф и Надель утверждали, что для человека важно как абсолютное, так и относительное восприятие пространства. «Конструктор мозгов» «подстраховался и снабдил свое изобретение обеими системами»[176]. Организм воспринимает пространство по отношению к себе (эгоцентрически), но мозг обладает и «неэгоцентрической когнитивной способностью», или возможностью представлять мир в аллоцентрической перспективе, – иными словами, он способен объективно отображать окружающую среду в трехмерном пространстве. Это и есть когнитивная карта в гиппокампе.

Надель и О’Киф основывали свою теорию на нескольких сотнях исследований из «литературы о повреждениях» (lesion literature)[177], в которых животным, а в некоторых случаях и людям с повреждением гиппокампа давали определенные задания, чтобы понять, какие когнитивные функции у них пострадали. Когда исследователи удаляли часть мозга, отвечающую за упорядочение пространства, последствия поражали. Например, в 1975 г. О’Киф, Надель и несколько их студентов взяли 32 самца крыс, вскрыли у половины из них черепную коробку и с помощью ювелирных щипцов разрушили свод мозга – нервные волокна, которые выходят из гиппокампа. Затем всем крысам не давали пить, вызвав у них жажду, и провели несколько тестов, измеряя, как быстро животные находят воду. Местоположение поилки не менялось, но крысы с поврежденным мозгом не могли запомнить ее местонахождение или дорогу к ней – то есть научиться месту. Животные каждый раз искали воду так, как будто впервые выполняли это задание; они утратили способность к формированию когнитивных карт. Эти исследования подтверждали гипотезу Наделя и О’Кифа о ключевой роли гиппокампа. Клетки гиппокампа, утверждали они, кодируют пространство в аллоцентрическую (неэгоцентрическую) схему, или карту. Затем животное использует эту карту для навигации, вычисляя расстояние между объектами в пространстве, ориентируясь и определяя пространственные отношения.

До того как в начале 1970-х гг. О’Киф открыл нейроны места, нейробиологи знали, что гиппокамп участвует в формировании памяти, хотя и спорили, какая это память. Одним из профессоров у Наделя и О’Кифа в Университете Макгилла была нейропсихолог Бренда Милнер, которая первой стала изучать пациента Г. М. и написала статью о природе его амнезии после удаления части височной доли мозга, что позволило избавить его от тяжелой эпилепсии. Милнер признавала, что существуют разные системы памяти и научения и что амнезия Г. М. эпизодична по своей природе. Однако последующие теории о функциях гиппокампа утверждали, что он отвечает также за семантическую память, то есть запоминание фактов. Примирить теорию Милнер с другими теориями – вот какой была одна из самых трудных задач, стоявших перед О’Кифом и Наделем. Их теория предсказывала, что гиппокамп является ядром нейронной системы, которая образует пространственную структуру для хранения воспоминаний о том, что произошло в конкретном месте, и хранит не факты, а события. «Идея заключалась в том, что эпизоды строятся на основе пространственной структуры путем добавления линейного чувства времени, а также других когнитивных способностей более высокого порядка»[178].

Только в 1990-х гг., с появлением виртуальной реальности – возможности создавать компьютерные симуляции среды в больших масштабах – нейробиологи смогли подтвердить эту идею, использовав МРТ для исследования неподвижных людей, чтобы понять, какие отделы мозга активизируются при навигации и извлечении информации из памяти. Первые тесты с виртуальной реальностью использовали компьютерную игру Duke Nukem, шутер от первого лица, убрав из нее все оружие и перестрелки и оставив только похожую на лабиринт окружающую среду, через которую требовалось проложить путь. В 2001 г. О’Киф и его коллеги из Университетского колледжа Лондона разработали эксперимент, во время которого эпилептикам, у которых была удалена часть височной доли мозга, правой или левой, предлагали исследовать город в видеоигре, где они встречались с разными персонажами. Затем ученые проверяли их способность нарисовать карту местности и вспомнить происходившие события. Выяснилось, что испытуемые с лобэктомией правой височной доли утратили способность к навигации и пространственную память, а те, у которых была удалена часть левой височной доли, не справлялись с тестами на эпизодическую память. Это позволяло предположить, что гиппокамп действительно представляет собой очень важную часть мозга, задействованную в формировании и когнитивных карт, и эпизодической памяти.

В последующие годы ученые открыли другие критически важные нейроны гиппокампа, а также необыкновенную пластичность в его физиологии. Среди этих клеток есть нейроны положения головы, которые возбуждаются в зависимости от ориентации головы в горизонтальной плоскости, и нейроны решетки, которые возбуждаются при перемещении в пространстве и строят координатную сетку для навигации. По имеющимся данным, многообразие и сложность окружающей среды влияют на количество нейронов в гиппокампе. Например, в 1997 г. трое исследователей, в том числе Расти Гейдж из Института Солка, обнаружили, что у мышей, исследовавших обогащенную среду – бумажные трубки, материал для строительства гнезд, беличьи колеса и перестраиваемые пластиковые трубки, – было на 40 тысяч нейронов больше, чем в контрольной группе. Дополнительные нейроны привели к увеличению размера гиппокампа мышей на 15 %, а также к значительному улучшению результатов тестов на пространственное научение. Исследователи сделали вывод о том, что сочетание повышенного количества нейронов, синапсов, сосудистой сети и дендритов стало причиной того, что эти животные справлялись с тестами лучше.

В настоящее время мы имеем еще более полное представление о том, как взаимодействуют нейроны гиппокампа и как строится отображение пространства в целях ориентирования и навигации. Кейт Джеффри и Элизабет Мароцци писали в журнале Current Biology о том, что сигналы от множества сенсорных систем – от зрения до осязания и обоняния – стекаются к гиппокампу и «объединяются в супрамодальные репрезентации, такие как ориентиры, направления по компасу, границы и линейная скорость»[179], которые затем передаются нейронам места. В то же время нейроны направления головы обеспечивают восприятие направления, возбуждаясь только тогда, когда голова повернута в ту или иную сторону, – наподобие нейронного компаса. Нейроны границы, по всей видимости, сигнализируют о направлении к границе объектов (препятствие, промежуток, ступенька) и о расстоянии до нее. Нейроны решетки отображают пространство в разных масштабах, используя сигналы об окружающей среде и о самопроизвольном движении тела, чтобы генерировать информацию о расстоянии. Их возбуждение подчиняется удивительной закономерности: это шестиугольная решетка, простирающаяся во всех направлениях, и именно от нее синапсы идут непосредственно к нейронам места. Взаимодействие между разными типами клеток все еще остается загадкой и является предметом множества исследований, но, скорее всего, нейроны решетки отправляют информацию нейронам места, при помощи которых составляется маршрут, и, в свою очередь, получают информацию от них. Похоже, у очень искусных навигаторов наблюдаются большая активность и вовлечение гиппокампа, а сам опыт составления маршрута и прохождения по нему, по всей видимости, повышает пластичность и увеличивает объем мозга, что впервые было продемонстрировано при исследовании лондонских таксистов. Кроме того, система когнитивных карт не зависит от зрения. Есть свидетельства тому, что слепые люди формируют когнитивные карты. Слепцы используют для исчисления пути кинестетические и моторные сигналы, и, похоже, это у них получается гораздо эффективнее, чем у зрячих.

Мэтт Уилсон – нейробиолог из МТИ. Классические эксперименты с помещением крыс в лабиринт и регистрацией сигналов их мозга он называет «подслушиванием»; он проводил эти исследования не один год, пытаясь понять, как эта система нервных клеток связана с памятью. Проверка взаимосвязи требует изобретательности. «Повреждая гиппокамп человека или грызуна, вы лишаете его способности формировать память из жизненного опыта. Сложно спросить крысу о ее жизненном опыте. Но можно проверить их память другого рода: попросите крысу вернуться в то место, где она уже была. У крыс очень хорошая пространственная память». Связью между ориентированием в пространстве и памятью о пережитых впечатлениях, по мнению Уилсона, является время. «И то и другое [навигация и память] зависит от критически важной функции, связывающей явления во времени, – объясняет он. – Она определяет, как вы соединяете фрагменты, как создаете внутренний нарратив своего опыта. Это не просто регистрация, видеозапись опыта. В ней присутствуют оценка, отбор и распределение. Крысы создают опыт движения в пространстве. Мы создаем историю своей жизни»[180].

Откуда у нас такая уверенность, что главная функция нейронов места – это пространство? Что, если пространство просто больше значит для крыс, излюбленных объектов десятков тысяч экспериментов с лабиринтами, проведенных с начала XX в.? Что, если существуют другие области впечатлений, к которым чувствителен гиппокамп? Некоторые нейробиологи убеждены, что нейроны гиппокампа на самом деле участвуют в гораздо более великом множестве когнитивных функций человека, чем отображение пространства, и эти ученые сомневаются в том, что наш мозг на самом деле строит репрезентации, по своей структуре похожие на аллоцентрическую карту. Возможно, когнитивная карта более гибкая и гиппокамп кодирует и строит карты не только для пространства, а для многих аспектов человеческого опыта – от времени до социальных отношений, звуковых частот и даже музыки.

Однажды осенью, в один из теплых дней, я вышла из кампуса МТИ, где когда-то преподавал Эдвард Толмен, а пациент Г. М. проходил многочисленные обследования, и по мосту через реку Чарльз направилась к Бостонскому университету, чтобы встретиться с одним из самых известных оппонентов теории когнитивных карт – Говардом Айкенбаумом, директором Центра изучения памяти и мозга, а также руководителем Лаборатории когнитивной биологии. Я поднялась по лестнице в кабинет Айкенбаума на втором этаже и постучала в дверь. Меня приветствовал седой мужчина с усами, сидевший за письменным столом, заваленным грудами документов, вероятно связанных с его работой в качестве редактора научного журнала Hippocampus. На стене позади него я увидела стихотворение – «Эксперимент с крысой» (The Experiment with a Rat) Карла Ракоши:

Я на пружину жму – и вот,

Под трель звонка,

Из клетки человек идет,

Издалека.

Он так прилежен и умен,

Он словно я,

Он снова сыр мне принесет,

О, власть моя!

Но почему вся власть над ним —

Моя?

«Итак, что такое навигация?» – спросил Айкенбаум, положив ноги на стул.

Я рассмеялась. Очень простой вопрос. Но, хотя я несколько лет думала почти исключительно о нем, простого ответа на него я так и не нашла. В сущности, это задача на то, как попасть из одного места в другое. Но для того, чтобы ее решить, и животные, и люди могут применять столько разных стратегий, а масштаб и перспективы в ходе решения меняются так часто, что ее не опишешь одним действием, процессом или навыком. Навигация подразумевает наличие многих и разных когнитивных способностей и, возможно, владение методами решения задач. К настоящему времени ученые придумали множество категорий, пытаясь дать ей четкое определение. Следование по курсу предполагает движение в постоянном направлении относительно сигнала, который может быть связан с магнитным полем, звездами или окружающей средой. Пилотирование – это навигация по знакомым ориентирам. Под истинной навигацией обычно подразумевают нахождение пути к удаленной невидимой цели. Счисление, или интегрирование пути, – это отслеживание каждого этапа путешествия с целью вычислить свое местоположение.

Как выяснилось, и крысы, и люди хуже всего справляются с интегрированием по траектории, – по мнению сторонников теории когнитивных карт, именно этой разновидностью навигации занимается гиппокамп. Айкенбаум сомневается. «Против теории интегрирования пути я возражаю в том числе потому, что мы плохо умеем это делать», – говорит он. Счисление пути применимо в локальном масштабе на небольших расстояниях, но эта стратегия нецелесообразна при навигации в реальном мире, поскольку при ней накапливается ошибка (за исключением, по всей видимости, тех, кто освоил сложную окружающую среду вроде арктической тундры или австралийской пустыни). Может ли теория когнитивных карт в гиппокампе в полной мере объяснить навигационные способности человека, или тут есть что-то еще?

Айкенбаум с охотой говорит о том, чем навигация не является. «Думаю, навигация не связана с картами в декартовой системе координат, – говорит он. – Тут все дело в истории или в памяти». Гиппокамп связан не столько с пространственной памятью, сколько с «пространством памяти», поясняет он. Эта разница очень важна. Истинная навигация, по мнению Айкенбаума, функционирует, когда мы путешествуем в место, которого не видим. Она требует планирования будущего (представление места, в которое мы хотим попасть), вычисления или извлечения из памяти маршрута, позволяющего туда попасть (последовательность или нарратив), а затем ориентирования, чтобы убедиться, что мы не сбились с пути, зачастую через сравнение воспоминаний (а возможно, описания, которое мы слышали) с восприятием движения в пространстве в реальном времени. «Для решения задачи навигации требования к памяти очень велики, – сказал он. – Память участвует на каждом этапе».

Айкенбаум считает, что пространство и его роль в функции гиппокампа переоценены. Для него пространство всего лишь одна из множества «структур», в которых мы храним память. Он убежден, что клетки гиппокампа, получившие название нейронов места, гораздо более гибки и способны адаптироваться к разным измерениям. Одно из таких измерений – время, и по этой причине Айкенбаум называет их не нейронами места, а нейронами времени. «Время – интересный философский вопрос. Создаем ли мы его? – размышляет он. – В процессе навигации вы перемещаетесь и в пространстве, и во времени, и гиппокамп составляет карту и того и другого». Результаты исследований убедили его, что эти клетки времени участвуют в организации эпизодической памяти и что картирование последовательностей воспоминаний во времени не менее важно для навигации, чем картирование географического пространства. Задача в том, чтобы попытаться спроектировать эксперименты, которые продемонстрируют разницу, потому что «обычно не получается разделить пространство и время».

Подозвав меня взмахом руки к своему столу, он открыл видео на компьютере. Я смотрела на изображение здоровой и упитанной белой крысы с черными отметинами. Голову скрывали провода, прикрепленные к вживленным в мозг электродам. Айкенбаум провел этот эксперимент в лаборатории, которая находилась дальше по коридору, несколько лет тому назад. В чем-то опыт был похож на многие другие. Крысу выпускали в лабиринт в форме восьмерки, на выходе из которого ждала награда. Но теперь в начале лабиринта установили беговую дорожку, и, прежде чем крыса находила путь к награде, ей приходилось становиться на дорожку, а та была запрограммирована так, чтобы случайным образом ускоряться и замедляться. Когда крыса начинала бежать на месте с разной скоростью, электроды в ее мозгу регистрировали возбуждение трех разных нейронов гиппокампа, обозначавшихся на экране цветными точками. «Посмотрите внимательно, – сказал Айкенбаум. – Сначала синяя точка, потом зеленая, а за ними розовая».

Когда крыса побежала, я увидела, что клетки возбуждаются в таком порядке, как предсказывал Айкенбаум. Просматривая видео, он радовался не меньше, чем четыре года назад. Но что доказывали эти разноцветные нейроны? Поддерживая постоянство поведения (бег) и положение (на одном месте) и придав случайный характер скорости беговой дорожки, Айкенбаум сумел отделить расстояние, которое пробежала крыса, от времени бега и проследить, какие нейроны картируют каждую из переменных. Результаты эксперимента показали, что гиппокамп одновременно кодирует и время, и расстояние. Затем, когда беговая дорожка останавливалась и крыса продолжала свой путь через лабиринт, исследователи регистрировали возбуждение тех же самых нейронов, потому что они кодировали пространство. Подобные эксперименты, в которых нейроны гиппокампа «картируют» несколько переменных, убеждают Айкенбаума, что гиппокамп способен не только структурировать физическое пространство, но и создавать «временно структурированные пережитые впечатления в виде представления моментов во времени»[181].

Много лет изучая поведение крыс в лабиринтах, Айкенбаум пришел к выводу, что гиппокамп является «великим организатором» мозга.

Он организует и объединяет все фрагменты информации в контекстуальную структуру. Он создает карту. Я полностью поддерживаю когнитивную карту в ее первоначальном смысле, как карту, в которую вы помещаете объекты, чтобы запомнить, где они находятся и как они связаны друг с другом. Это строго ограниченное, конкретное чувство движения в географическом пространстве и восприятие того, как я попадаю из одного места в другое. Другой аспект – абстрактный, например: как пройти обучение в аспирантуре? Каков путь к посту президента? В нашем языке допустимы оба варианта. Но за какой отвечает гиппокамп? За конкретный или за общий? Я считаю, что гиппокамп может организовывать объекты во времени. Существуют и другие пространства, кроме геометрического. И они не обязательно должны быть евклидовыми или линейными. Это действительно хороший пример работы гиппокампа, но у него есть и другие функции.

В последние пять лет возрос интерес к разработке тестов, способных показать, какими могут быть эти другие пространства. Несколько лет назад группа исследователей из Израиля и Нью-Йорка решила выяснить, может ли гиппокамп кодировать социальное пространство: взаимоотношения и взаимодействия между отдельными людьми, у каждого из которых своя роль и свой уровень власти. Испытуемым предложили участвовать в ролевой игре, во время которой они переезжали в другой город и должны были найти себе жилье и работу, и оказалось, что при решении этих задач активизировался гиппокамп, указывая, что данная область мозга важна для «навигации» в социальных отношениях. Другое исследование, которое было выполнено Сандипом Теки с коллегами в 2012 г. и называлось «Навигация в пространстве звука» (Navigating the Auditory Scene), выявило, что у профессиональных настройщиков фортепиано есть нечто общее с лондонскими таксистами: увеличенное количество серого вещества в гиппокампе. Чем дольше человек занимался настройкой музыкальных инструментов, тем больше у него размер этой части мозга. В данном случае именно звук был пространством, карту которого составлял гиппокамп. Разные частоты звука служили ориентирами, а дороги прокладывались от уже настроенной ноты к следующей. Исследование, опубликованное в том же журнале двумя годами раньше, указывало на то, что обучение музыке повышает пластичность гиппокампа. При помощи функциональной магнитно-резонансной томографии нейробиологи обнаружили, что после двух семестров обучения у студентов музыкальной академии усилилась реакция на звуки. Может, нейроны их гиппокампа стали нейронами музыки?

Айкенбаум считает, что подобные результаты, возможно, больше соответствуют оригинальной идее когнитивной карты, описанной Толменом в 1948 г. При внимательном прочтении той статьи, уже вошедшей в историю, мы увидим, что Толмен размышлял о том, что когнитивная карта может быть многоаспектной и, вероятно, представляет собой инструмент, способный кодировать разный жизненный опыт. Новые исследования также помогают нам ответить на вопрос, который мне с самого начала задал Айкенбаум: что такое навигация? Обнаружение нейронов времени, социального пространства и музыки подчеркивает, насколько сложна навигация в нашем мозге: это не просто вычисления, основанные на просмотре карты в декартовой системе координат, а развернутая во времени память или нарративная последовательность, человеческие взаимоотношения, чувственные впечатления, личная история или пути в будущее. «Гиппокампальная формация, – писал Айкенбаум, – кодирует события как карту отношений объектов и действий в пространственном контексте, представляя маршруты как эпизоды, определяемые последовательностью пройденных мест»[182].

Иногда эта последовательная история носит географический характер. В других случаях эпизодический нарратив рассказывает о том, кого мы встретили и какие при этом прозвучали слова. А иногда эта память представляет собой фрагмент музыки, который отправляет нас в путешествие.

Представление о карте, направляющей нас, проникло столь глубоко и на Западе так лелеют эту метафору, что кажется, будто переступить через нее невозможно. Как мы узнаем дорогу без карты? Разве большинство из нас, даже детей, может сесть и нарисовать похожие на карту изображения знакомых мест, если мы уже не храним их в своей голове?

На всем протяжении истории ученые обращались к материальным артефактам как к метафорам для понимания того, как идет и развивается жизнь. Кеплер сравнивал Вселенную с часами. Декарт описывал рефлексы как механическую систему из разряда «тяни-толкай», типичную для технологии XVI в. Вклад Толмена заключался в том, что он сменил метафору – с телефонной станции на карту. Сегодня человеческий мозг принято уподоблять компьютеру, а гиппокамп – системе GPS. Могут ли эти метафоры передать всю сложность биологии, или мы обращаемся к ним, поскольку не способны вообразить, что происходят на самом деле? «Когнитивная карта – это метафора того, что делает мозг, – говорил мне нейробиолог Хьюго Спирс, – но проблема с картами в том, что они сами по себе сложны как идеи. Они уже своего рода метафоры»[183].

Философ Уильям Джеймс называл эту проблему заблуждением психолога. Джеймса беспокоило то, что ученые слишком часто ошибочно принимают итог осмысления и анализа нашего опыта за характеристику непосредственных впечатлений. Но при размышлении и анализе мы уже выходим за границы прямого восприятия, а для рассказа о нем уже начинаем поиск метафор, которые, возможно, не сумеют запечатлеть наш опыт. Зачастую на метафоры и модели, к которым мы прибегаем, влияют инструменты, придуманные людьми, а не присущие нам когнитивные процессы. Философия Джеймса получила название «радикального эмпиризма», и он считал, что люди способны воспринимать мир непосредственно и объективно.

Если карта – это заблуждение психолога в попытках осмыслить процесс нахождения пути, то какова более точная метафора? Вспомните, как вы добираетесь домой с работы. Представляете весь маршрут, словно с высоты птичьего полета, и начинаете прокладывать курс? Скорее всего, нет. Вы знаете исходный пункт и последовательность принимаемых решений, и у вас сохранилась зрительная память о маршруте. Этот процесс, по всей вероятности, гораздо больше похож на вызов воспоминаний о мелодии, на что указал мне Гарри Хефт, профессор психологии из Университета Денисона в Огайо. «Когда я думаю о пути на работу, то как будто хочу начать напевать мелодию. Я не представляю всю песню до самого конца – я просто начинаю петь. Вспоминаю, с чего она начинается, – говорил Хефт. – Как и при пении, я могу в какой-то момент потеряться, тогда я останавливаюсь и пытаюсь поймать ускользнувшую нить – и что потом? Я вижу прямую аналогию между музыкой и навигацией, потому что они обе представляют собой временно структурированную информацию»[184]. Возможно, метафора, отражающая суть навигации, – это не следовать карте, а слушать музыкальную пьесу и предвидеть ее развитие.

Научные идеи Хефта восходят к взглядам Уильяма Джеймса. Хефт учился с Джеймсом Гибсоном, пионером экологической психологии, а того учил Э. Б. Холт, некогда – ученик Уильяма Джеймса. Как и его учитель Гибсон, Хефт не верит, что с поиском пути связаны когнитивные карты. Да, если нас попросят, мы можем представить окружающий мир в виде карты. Но такие карты с евклидовыми координатами, по его мнению, не лежат в основе наших знаний о пространстве. «Когда мы путешествуем из одного места в другое, они не существуют в виде картинки у нас в голове. Мы можем представить отсутствующих родственников. Но, когда они рядом с нами, мы воспринимаем их непосредственно. Образы людей мы создаем только в отсутствие прямого опыта. То же самое относится к когнитивной карте: она не направляет нас непрерывно. Мы можем создать карту, чтобы сориентироваться, но она не является основой навигации».

Хефт писал, что способность человека мыслить в конфигурационных терминах евклидовой картографии – это итог исторического развития, и в ее основе – изобретение карт, таких как «География» Птолемея, а также экономическая и политическая экспансия Европы в XV–XVI вв. В наши дни повсеместное распространение карт и постоянное взаимодействие с ними способствуют предположению о том, что карты отражают суть мыслительного процесса. «Научная литература о животных или о насекомых, в которой авторы рассуждают о когнитивных картах, не вызывает у меня ничего, кроме недоумения, – говорит Хефт. – На мой взгляд, это заблуждение психолога, о котором писал Джеймс, когда процессу, который пытаются исследовать, навязываются определенные концепции. Говорить, что у гиппокампа имеется GPS, – безумие. Так мы применяем понятия более высшего порядка к уровню функционирования, которому они не подходят».

Хефт прочел изданную в 1966 г. книгу Джеймса Гибсона «Чувства как воспринимающие системы» в середине 1970-х гг., когда учился в аспирантуре; эта книга была посвящена экологической психологии и содержала идею о том, что люди могут напрямую воспринимать окружающий мир. Многие коллеги Гибсона игнорировали или критиковали его работу, поскольку она решительно отступала от академического канона, но другие считали, что наконец нашли в ней ответы на очень важные вопросы о восприятии человека. Среди последних был Хефт. «Это было нечто вроде религиозного опыта, – вспоминал он о том, как читал книгу. – Я чувствовал, что это абсолютная истина». Даже через сорок лет Хефт наизусть помнит строки, которые его вдохновили. Читая утверждения Гибсона о том, что зрительное восприятие основано не на сенсорных сигналах или стимулах, «смонтированных» в мысленное представление, а на полученной непосредственно экологической информации, Хефт «словно услышал звуки скрипок». «Мозг освободился от всей той работы, которую мы ему приписывали», – понял он. В 1975 г., после окончания аспирантуры и защиты диссертации, Хефт написал Гибсону письмо. Можно ли приехать в Корнеллский университет на год, чтобы изучать экологическую психологию? Профессор согласился, и осенью, по приезде в университет, Хефт встретился с горсткой таких же паломников, которые собрались вокруг пожилого профессора, чтобы понять суть и следствия его теорий.

Однажды вечером жена Гибсона, Элеонор, известный психолог и профессор Корнеллского университета, устраивала дома вечеринку и попросила Хефта об одолжении. Гибсон, которому в то время уже перевалило за семьдесят, один раз в неделю по вечерам вел занятия в Бингемтонском университете. Не сможет ли Хефт отвозить туда профессора? Молодой ученый немедленно согласился. «Раз в неделю я пару часов проводил с ним в машине, – вспоминал Хефт. – Я был плохо знаком с предметом и поэтому всю неделю формулировал свои дилетантские вопросы, и мы обсуждали их по дороге туда и обратно. Например, меня интересовал вопрос: как мы это делаем? Как мы находим дорогу из Итаки в Бингемтон? Когда я учился, мне все время рассказывали о когнитивных картах». В то время Гибсон все еще работал над книгой «Экологический подход к зрительному восприятию» (The Ecological Approach to Visual Perception), в которой рассуждал о нахождении пути, состоящего из ряда переходов, неразрывной череды «перспектив», последовательно воспринятых во времени. Такое объяснение пришлось Хефту по душе, и он вместе со студентами снял на 16-миллиметровую кинопленку несколько фильмов, призванных исследовать взаимоотношение между экологической информацией, воспринимаемой во времени, и нахождением пути. В одном случае фильм состоял только из «переходов» в процессе пути, представленных в виде десятисекундных интервалов. Другой фильм состоял только из «перспектив» вдоль того же самого маршрута, также сменявших друг друга с интервалом 10 секунд. Затем он просил участников эксперимента три раза посмотреть либо фильм из «переходов», либо фильм из «перспектив», либо неотредактированный фильм, а затем привозил их в исходную точку показанного маршрута. Выяснилось, что те, кто видел «переходы», находили маршрут с большей точностью, и это укрепило веру Хефта в правоту Гибсона, который считал, что для запоминания маршрута критически важны «переходы».

Теперь Хефт считает, что географические карты очень сильно повлияли на мышление людей и мы перестали понимать, что наша навигация основана на сборе зрительной информации в течение того времени, когда мы перемещаемся в окружающем мире. «Найти путь к конкретному месту – это значит пройти по определенному маршруту, с тем чтобы создать или воспроизвести временно структурированный поток информации, который бы уникально описывал путь к месту назначения, – писал он. – Этот временной подход требует отойти от стандартных представлений о навигации – и сделать это легче, если вместо того, чтобы проводить параллель между навигационным знанием и восприятием графической карты, мы признаем более уместную параллель и воспримем структуру маршрута как музыкальную форму»[185].

Среди людей-молний

Возможно, навигация больше похожа на исполнение песни, чем на следование карте. Если так, то наглядное воплощение – австралийские аборигены с их Тропами песен. Я прилетела в Австралию, в Дарвин, столицу Северной территории, чтобы встретиться с аборигеном Биллом Йидумдумой Харни, соавтором опубликованной в 2014 г. статьи «Тропы песен и навигация у вардаман и в других культурах австралийских аборигенов» (Songlines and Navigation in Wardaman and Other Australian Aboriginal Cultures). Харни рассказывал о том, как в детстве, которое он провел в Северной территории, его учили определять направление стран света и запоминать по звездам мифы Сновидений. Люди из племени вардаман, чьи предки жили на территории площадью почти 13 тысяч квадратных километров, часто путешествовали ночью: они верили, что темнота сокращает расстояние. Чтобы найти дорогу, они ассоциировали истории с созвездиями и запоминали их, а следить за временем им помогало движение звезд, связанное со Сновидениями о крокодилах, каракатицах и клинохвостых орлах. «Мы говорим об эму и кенгуру, о целом мире и о звездах, об индейках и веерохвостках, обо всем, и всему, до самых звезд, мы даем имена»[186].

Еще перед выездом в Австралию я позвонила Рэю Норрису, соавтору Харни. Норрис – астрофизик. Он работает в космическом агентстве Государственного объединения научных и прикладных исследований – анализирует сигналы, приходящие от галактик, удаленных от нас на миллионы световых лет, пытаясь понять эволюцию Вселенной. А свободное время Норрис посвящает такой малоизвестной области знаний, как археоастрономия, или этноастрономия: эта наука изучает то, как в древних и современных аборигенных культурах представляли звездное небо. Норрис заинтересовался ею в 1970-х гг., получив в Кембридже степень по теоретической физике, и потом, начав со Стоунхенджа, изучил почти все каменные сооружения на Британских островах. Я хотела поговорить с Норрисом, потому что он был одним из немногих известных мне людей, которые за последние 40 лет опубликовали какие-либо работы именно по навигации аборигенов. По сути, Норрис принадлежит – наряду с Дэвидом Льюисом – буквально к горстке исследователей, которые за последнее столетие писали о том, как ориентируются на местности люди из сотен австралийских языковых групп.

Первым делом я спросила Норриса, почему мне не удается найти никаких материалов по этой теме. Норрис ответил, что при изучении литературы по антропологии он несколько раз видел, что ученые вплотную приблизились к пониманию того, насколько важны Тропы песен для навигации, но по какой-то причине не проявили интереса к этому аспекту. Возможно, им не позволили; большинство мест, связанных со Сновидениями, считались священными и запретными для непосвященных, и поэтому знакомство с ними чужаков могло привести к серьезным последствиям (в некоторых случаях к немедленной смерти).

Одно из самых ярких описаний ритуального посвящения молодежи аборигенов в Сновидения и песни я нашла в книге белого австралийца. Харни-старший почти всю жизнь провел с аборигенами, сначала как перегонщик скота в необжитых районах, потом как служащий правительственного агентства по делам коренного населения и, наконец, как первый смотритель Улуру – священной скалы из песчаника в Центральной Австралии. Он написал много книг, в том числе сборник циклов песен в соавторстве с антропологом Адольфом Элкином. В книге «Жизнь среди аборигенов» (Life among the Aborigines) он описал разрушение культуры и передачу песен Сновидений на Арнем-Ленде.

Мертвы и «циклы песен», на запись которых уходят недели, – те эпические напевы, которым старейшины по ночам учили юношей перед предстоящим обрядом. Молодых людей приводили в священные места и непрерывно пели, снова и снова, «вбивая» песни в их разум, пока юноши, забыв обо всем, не подхватывали ритм и не начинали повторять напев старейшин. А потом старейшины умолкали и слушали, и, если юноша ошибался хотя бы в одном слове или слоге, они начинали сначала, пока он не повторит все точь-в-точь. Так запоминалась каждая строка, и после многих лет обучения тому, у кого самая лучшая память, предстояло стать «человеком-песней», хранителем традиций племени[187].

Этого человека звали Билл Харни, и он был отцом Йидумдумы.

Теперь сын Харни, которому было уже за восемьдесят, помогал Норрису понять, что Тропы сновидений могут не только обозначать маршруты на земле и указывать, где найти воду, ориентиры, границы, горы и озера. Тропы могли следовать и за движением звезд. Например, у племени юалайи, живущего в Новом Южном Уэльсе и на юге Квинсленда, Тропа песни Клинохвостого орла тянется почти на 2,5 тысячи километров от Алис-Спрингс до Байрон-Бей и следует за звездами Ахернар, Канопус и Сириус. Другая песенная тропа юалайи – Тропа Черной змеи и Бурого мотылька – следует за Млечным Путем и соединяет залив Карпентария и Снежные горы, разделенные почти 3 тысячами километров.

Рассказы Харни о том, как ребенком он узнавал о звездах и Тропах песен, очень интересны: он проводил ночи в буше, лежа на земле вместе с другими детьми и старейшинами, и старики рассказывали детям истории звезд. «Когда лежишь на спине посреди ночи, видно, как звезды мерцают. Они разговаривают»[188].

По телефону Норрис сказал мне: «Старейшина – это не почетный титул. Его нужно заслужить. С юности до 40 лет Билл только и делал, что запоминал. Говорит, что знает названия всех звезд на небе».

«Неужели? – воскликнула я. – А вы сколько можете назвать?»

«Я астрофизик и знаю о звездах меньше, чем большинство астрономов-любителей, – ответил он. – Могу назвать штук двадцать. Самый лучший астроном вспомнит, наверное, сотню. Старейшина знает тысячи звезд».

«Но это невероятно», – сказала я.

«Когда-то способность запоминать была очень важным навыком, таким же, как дар логически мыслить. Теперь она совсем не ценится: мы просто открываем Google, – сказал Норрис. – Билла я могу сравнить только с древними греками».

Традиционную территорию племени вардаман ограничивают реки: с севера – Дейли, Фицморис и Флора, с востока – Кэтрин, с запада – Виктория. Это тропическая саванна, поросшая эвкалиптами, кровавым деревом и акацией узколистной, с каменистыми уступами и ущельями. С мая по октябрь здесь солнечно и сухо, а затем приходит ноябрь, принося с собой муссонные ливни и температуру выше тридцати градусов по Цельсию. В Дарвине было тепло и сыро, и меня словно захлестнула липкая и вязкая волна, но когда я ехала по двухполюсному шоссе на юг, вглубь Северной территории, воздух постепенно терял влагу. Муссоны должны были начаться только через месяц, и было так сухо, что деревья сбрасывали листья, чтобы дожить до дождя.

Вода – это главная характерная черта Сновидений племени вардаман о Радужном змее. Они повествуют о том, как змей заставил море выйти из берегов и затопил землю. Но наконец веерохвостка, бурый сокол, сапсан и люди-молнии, могучие духи, договорились убить его. Они бросали копья с Барнанггайа, вершины горы Грегори, и отрубили голову Радужному змею. Глазные яблоки змея вывалились из орбит, упали на землю в нескольких километрах от головы, и возникли две ямы, Йимум, в которых собирается вода. Но даже после смерти змея дождь вызывал потоп, и тогда черноголовый питон и водяной питон взяли палки-копалки и прорыли русла рек, чтобы удерживать воду от разлива, а пока они работали, они придумывали имена местам и создавали Тропы песен.

Путь длиной три с лишним тысячи километров из Перта в Северную территорию, где я хотела встретиться с Харни – он владел выгоном для скота на земле предков, к западу от небольшого городка под названием Кэтрин, – я проделала почти наудачу. Я написала ему письмо, которое осталось без ответа, и обсудила свой приезд в кратком телефонном разговоре с одним из его родственников – на ломаном английском, понимать который было еще труднее из-за плохой связи. Я надеялась на гостеприимство Харни, хотя не была уверена, знает ли он о моем приезде. Тем временем я прочла все, что только возможно, о жизни и семье Харни, почерпнув большую часть сведений из его автобиографии, «Рожденный под чайным деревом» (Born under the Paperbark Tree). У племени вардаман многие рассказы о рождении начинаются с описания растений или особенностей местности; имена, которые дают младенцам, могут включать префикс, указывающий на пол ребенка, слово, обозначающее голову, и название ближайшего растения или дерева, что связывает появление ребенка на свет с местом, где произошло это событие. Харни родился под чайным деревом из рода Melaleuca. Кора этого дерева, похожая на бумагу, и его зеленые листья обладают целебными свойствами, а еще из них плетут корзины и навесы. Его отец сражался в Европе во время Первой мировой войны и по возвращении удалился в глушь, пытаясь забыть о пережитом на полях сражений. В 1932 г. старший Харни был погонщиком ослов на строительстве дорог в Северной территории и познакомился с женщиной из племени вардаман, Луди Йибулуйма. Луди вместе с отцом и матерью, Плуто и Минни, работала с Харни на строительстве дороги от идиллических пастбищ Виллеру до Виктория-Ривер-Даунс: дорогу протяженностью 250 километров строили почти четыре года. За это время у Харни и Луди родились двое детей, Далси и Билл-младший. Когда Харни уехал в поисках новой работы, Луди вышла замуж за Джо Джоморнджи из племени вардаман, и их семья жила на ферме в Виллеру. Джоморнджи стал приемным отцом для юного Харни, и, когда наступал сезон дождей и работать на пастбищах становилось невозможно, все аборигены снимали одежду и на несколько месяцев возвращались в буш. Именно в эти периоды Харни научился охотиться, как вардаман, узнал законы и Сновидения племени – от Джоморнджи и своего деда.

Австралийские власти проводили жесткую политику в отношении «полукровок»: их забирали из семей аборигенов и помещали в интернаты, где те ассимилировались, знакомясь с языком и культурой белых австралийцев. У Минни, бабушки Харни, а также у ее дочерей отняли детей; больше они своих малышей не видели. В 1940 г. полицейский забрал сестру Харни и отвез в приют, а самого Харни пожалели только потому, что он был еще мал. С этого момента Луди делала все возможное, чтобы сберечь сына, – прятала от полиции и даже мазала сливовым соком, смешанным с углем, чтобы скрыть его светлую кожу. Возможно, отчасти именно по этой причине Билл Харни никогда не писал о нем: это дало бы органам социального обеспечения необходимые доказательства для помещения мальчика в приют. В устной автобиографии, опубликованной в 1996 г., Харни рассказывал, что во время своих визитов отец поощрял мать «рассказывать сыну свою историю, знакомить его с культурой».

Всю жизнь, от детства в буше до работы скотоводом и пастухом на фермах, начиная с десятилетнего возраста, Харни искал границу между двумя идентичностями – аборигена и белого австралийца. Это было не так-то легко в Северной территории, которую австралийцы часто сравнивали с американским Диким Западом. Это место шокировало размахом насилия еще с тех пор, как в 1850-х гг. сюда прибыли первые поселенцы, искавшие для себя землю. Племя вардаман отчаянно сопротивлялось вторжению в их страну, а колонисты пытались покорить аборигенов, прибегая к тактике массовых расправ, отравлений и принудительного труда. Во время бойни в местечке Дабл-Рок-Хол женщин и детей аборигенов расстреливали и сбрасывали со скалы. Среди них была бабушка Луди Харни со стороны отца; ее вместе с ребенком и телами других аборигенов сожгли на костре. Каким-то образом ребенок, Йибадаба, выжил, и его усыновила приемная семья; это был дед Билла Харни со стороны матери, которого тоже звали Плуто.

Эту историю мне рассказала американский лингвист и антрополог Франческа Мерлан, которая много лет проводила исследования в Северной территории; сама она впервые услышала ее в 1989 г. от Элси Реймонд, родственницы Харни. «В их краю было много жестоких схваток с аборигенами, когда овцеводы захватывали земли, – объясняла мне Мерлан в ее кабинете в Принстоне, где была приглашенным профессором в Институте перспективных исследований. – Им надо было уничтожить аборигенов – если получится. Элси и ее поколение застали как раз самый пик. Их родителей массово убивали, но кое-кому выжить удалось». Мерлан впервые попала в Северную территорию в 1976 г., еще студенткой, получив грант для изучения языка вардаман. В 1960-х гг. аборигенов выгнали с овцеводческих ферм, и они по большей части жили в Кэтрине или в лагерях на окраине города. Владельцы ферм пытались не пускать аборигенов на свои земли, чтобы они не могли там заниматься охотой, собирательством, проводить обряды; к присутствию Мерлан они тоже относились враждебно. Ее главные информаторы находились в городе, и именно там она встретила Реймонд, прекрасную рассказчицу, знавшую историю, генеалогию и мифологию своей сокращающейся общины. Во время этих разговоров и походов в буш Мерлан убедилась, что почти все аборигены обладают энциклопедическими знаниями местности. «В пути мы никогда не сомневались, – рассказывала мне Мерлан. – В любой момент они точно знали, где находятся, даже если мы шли уже четыре дня. Заблудиться для них было невозможно». Никто не забыл, где случились массовые расправы; память была еще свежа. «Элси, ее отец и мать бесконечно рассказывали о расстрелах, – вспоминала Мерлан. – Спустя какое-то время начинаешь понимать, что это была сознательная стратегия. Белые пытались убить всех, кого удавалось найти».

По дороге из Дарвина в Кэтрин я начала понимать, что никогда не видела подобного ландшафта. Мне попадались пологие склоны и обнаженные скальные выступы, но по большей части меня обступал нескончаемый редкостойный эвкалиптовый лес. На протяжении трехсот километров мимо проносились высокие алые эвкалипты, белые эвкалипты, эвкалипты-призраки, клубовидные эвкалипты; были еще и другие, почти лишенные листьев. Между деревьями росла высокая желтая трава – везде, кроме выжженных огнем проплешин. Мне этот опаленный ландшафт казался почти мертвым, но аборигены смотрят на выжженные ландшафты с чувством удовлетворенной гордости. Пожары прекрасны: это свидетельство заботы о земле, знак того, что творения предков не забыты.

Историк Билл Геммедж подробно описывал рукотворные пожары в доколониальной Австралии, отмечая, что огонь был союзником аборигенов, которые были «настолько близки к земле, насколько это возможно для человека»[189]. Огонь, писал он в своей знаменитой книге «Величайший земельный надел» (The Biggest Estate on Earth), «позволяет людям выбрать, где выращивать растения. Они знают, какие растения жечь, когда, как часто и при какой температуре. Тут нужно не просто разжечь костер – их требуется много, и разводить их необходимо в разное время, с разной силой, на разный срок… Ни одно естественное явление не сможет поддерживать столь сложный баланс. Мы можем удивляться тому, как люди это делали в 1788 г., но у них все прекрасно получалось. Природа Австралии сделала огонь орудием, подвластным человеку»[190]. Когда в Австралию прибыли поселенцы из Европы, ландшафт, с которым они встретились, не был диким. Его черты – их красоту часто сравнивали с облагороженной сельской Англией – возникли как итог применения знаний о географии и экосистеме региона, зашифрованных в Законе и песнях Сновидений. Геммедж утверждает, что главное в Сновидении – сплав теологии и экологии: «Представления о времени и душе, требование оставить мир таким, каким он был найден, взятие на себя тотемных обязательств перед землей и морем – все это неразрывно связано с экологией. Да, справедливо считать, что аборигены воспринимают ландшафт сквозь призму религиозных чувств, но Сновидения равно так же пронизаны осознанным пониманием окружающего мира»[191].

Я приехала в Кэтрин уже в сумерках и переночевала в нескольких километрах от города в доме местного врача, который жил там с женой и двумя маленькими дочерьми. Их дом открытой планировки стоял на просторном участке буша, тянувшемся к реке Кэтрин. Ужинали мы почти в темноте. Рядом с моей спальней, прямо за углом, находилась ванная, тоже «открытой планировки». Меня предупредили: если куда пойдешь, свети фонариком под ноги – а то наступишь на оливковых питонов! Те заползали на бетонный пол, греясь в его накопленном за день тепле. Встала я на рассвете, по дороге из города притормозила у супермаркета – купить продукты: хлеб, авокадо, сыр, масло и чай, – а затем выехала на шоссе Виктория, уходящее на запад. Дедушка Харни, Плуто, помогал строить это шоссе, направляя бульдозер по Тропе сновидений, а Харни, тогда еще маленький мальчик, шел рядом и слушал дедушкины истории.

Миновав полторы сотни километров, а может, чуть больше, я увидела старую бочку из-под бензина и выцветшую доску с надписью «Меннген». Я повернула направо и остановила машину, чтобы открыть ворота для скота. Грунтовая дорога была мягкой и рыжей, а эвкалипты словно готовились сбросить последние листья. Я проехала еще километров тридцать – мимо редких стад скота, разбитых автомобилей и нескольких иссохших ослиных туш в траве. Несколько раз я открывала и закрывала все новые ворота, но наконец увидела за поворотом тенистую рощу и дома. Их окружали старая техника и загоны. Казалось, людей здесь нет, но потом появился голубой пикап. За рулем сидел сам Харни. Он получил мое письмо, радовался моему появлению и совершенно не удивился, увидев меня. В свои восемьдесят три он оказался ниже, чем я представляла, а волосы у него были белее, чем на фотографиях. Он носил коричневую штормовку, перехваченную плетеным поясом, старые ковбойские сапоги, серые брюки и клетчатую рубашку. Он сказал, что утром ездил в город – купить нам пива, виски и еды в дорогу. Харни собирался показать мне место Сновидений, одно из сотен произведений наскального искусства на территории Меннгена, а потом, на ночь, нам предстояло разбить лагерь у источника.

Я похватала пожитки, спальный мешок, сумку-холодильник и забралась на пассажирское сиденье его пикапа. Подлокотники были забиты старыми авторучками, расческами и пачками жевательного табака. Харни сел за руль, и мы медленно поехали сквозь лабиринт проселков, исчертивших Меннген. По пути Харни начал урок естествознания и рассказывал мне о местных растениях, животных и ландшафте. На своем упрощенном английском он с энтузиазмом описывал и объяснял все, мимо чего мы проезжали, – в сущности, выполнял роль переводчика между мной и природой. Я вспомнила слова археолога Изабель Макбрайд, которая писала, что «все время поражалась разнообразию ландшафтов… [которые мы] наблюдали. Это были непостижимые ландшафты разума, населенные существами из вездесущих Сновидений, чьи действия отражались в чертах сотворенного ими пейзажа»[192]. Я видела разве что деревья, траву и выбеленную палящим солнцем землю, а перед глазами Харни представал подробнейший ландшафт: история, еда, лекарства, убежища, орудия, легенды… Он называл все деревья («Это кулаба, вот акация, там эвкалипт, а вон там – кровавое дерево…») и рассказывал, как их могут использовать люди и животные. Он показывал мне термитники между деревьями, высотой под полтора метра, связывая их форму с людьми и предметами. «Как будто рядом стоит маленький ребенок! Посмотри вот на тот – какой интересный!» Женщины, объяснял он мне, используют термитов как лекарство после родов, чтобы у них было молоко. «Их кладут на огонь, нагревают и растирают, и получается что-то вроде порошка, – говорил он. – Потом берут особую траву, посыпают ею, а когда пойдет пар, подставляют под него грудь. Грудь надо хорошо пропарить!» Мы поговорили о его дедушке, Плуто, который помогал строить шоссе Виктория. «Дед шел и рассказывал нам истории о разных местах, когда мы росли. Сновидения мухи, поссума, хорька, голубя…»

Когда Харни немного подрос, он начал развозить почту по фермам на вьючной лошади. «Я ходил там, где проходила тропа аборигенов, – вспоминал он. – В Кэтрин от станции Виллеру. Хорошо было пройтись! По тридцать километров четыре дня! Только пешком, никакой машины – идешь, вспоминаешь, поешь. Мы никуда не спешили, утром просыпались в любое время». Я спросила: а за рулем можешь петь? «Когда едешь на машине, пропускаешь много земли, много историй», – ответил он. Именно знание историй своей земли позволило Харни претендовать на территории, по которым мы путешествуем. Мерлан рассказала: когда в 1980-х гг. она вернулась в Кэтрин для продолжения исследований и в 1994 г. опубликовала первую, и единственную, книгу о грамматике языка вардаман, на нем регулярно говорили лишь человек тридцать, причем все в возрасте за сорок. (Сегодня, по ее оценке, их осталась горстка.) В то время Харни жил в Кэтрин, работал механиком на ферме. У него было двое сыновей от первой жены, которая умерла от нераспознанной опухоли мозга, и он к тому времени уже женился второй раз на женщине по имени Дикси. В тот период австралийские суды начали признавать права аборигенов на землю – в соответствии с Законом о земельных правах аборигенов 1976 г. Как вспоминает Харни в своей автобиографии, он говорил Дикси: «Все предъявляют права на землю. Понимаешь, я хочу получить свою страну, за рекой Флора»[193].

Чтобы предъявить права на территорию предков, австралийские аборигены должны были показать, что именно они – потомки тех, кто жил на этой земле, был с ней духовно связан, заботился о ней и по традиционному праву с нее кормился. Для выполнения этих условий в суде часто привлекали антропологов, и те по доброй воле собирали мифы Сновидений и историю страны, составляли карты, проводили топографическую съемку… Австралийские антропологи Бетти Миэн и Этол Чейз, которые работали над заявками на землю для целого региона Аппер Дейли, связались с Харни. Связан ли он с местностью за рекой Флора? Вот как он вспоминает об этом разговоре в книге «Рожденный под чайным деревом»:

«Да, мое Сновидение там».

«Вы знаете историю этой земли?» – спросили его.

«Да, я знаю всю историю».

«Тогда этого достаточно для предъявления прав на землю. Хотите?»

«Ладно, – сказал он. – У нас дети растут. Мы должны вернуть их в буш, показать их историю, их наследие, их Сновидение, их песню, совершить множество обрядов».

«Нужно бороться с правительством и получить свою землю, иначе они уничтожат все ваши Тропы песен и их историю на этой земле», – сказали Миэн и Чейз[194].

Харни показал свои места Сновидений антропологам, путешествуя вместе с ними на самолете, вертолете и машине. Он пел традиционные песни перед судьей в здании суда. Окончательного решения по иску все еще ждали, а пока что судья предоставил Харни и его семье право жить на этой земле, пусть даже владелец отказался отдавать ее, да еще и разбросал отравленную приманку, чтобы убить их собак. В это время умерла мать Харни, Луди. Ей было девяносто три. Когда суд наконец решил, что около 4,5 тысячи квадратных километров переходят под управление Корпорации аборигенов вардаман, Харни и его потомки получили права собственности на 260 квадратных километров земли. Харни назвал свои владения Меннген, по имени Сновидения матери, белого какаду.

В традиции вардаман белый какаду – это птица, которая опекает других важных птиц, например нырковых уток и клинохвостых орлов, которые, в свою очередь, должны следить за тем, чтобы люди соблюдали обычаи в преддверии священных обрядов, первые из которых совершаются в октябре, с началом сезона дождей. Все птицы – хранители закона. Они следят за тем, чтобы секреты передавались только достойным, чтобы никто не нарушил табу и не перешел определенных границ. В ночном небе белый какаду представлен звездой Фомальгаут, которая появляется на северо-востоке в конце июля, знаменуя смену времен года. Кроме того, эта звезда – часть небесной Тропы песен, которая начинается с Изначальной Собаки на севере и тянется по всему небу через такие звезды и созвездия, как Каменная Треска, Орел, Место Большого Закона, Красный Муравьиный Лекарь, Белолицый Травяной Валлаби, Закон Каракатицы, и заканчивается Летучими Мышами на юге. Созвездие Летучих Мышей, которое греки называли Плеядами, символизирует детей и подростков, которым предстоит пройти обряд посвящения. По этом звездному пути находят дорогу к традиционному месту проведения обрядов.

Харни рассказал мне, что проходил обряд посвящения в двенадцать лет. Джо Джоморнджи нанес на него рисунок из его собственной крови и обложил перьями, а потом он три ночи стоял и слушал (его завернули в накидку, и он мог только слышать, а не видеть, что происходит), как танцуют мужчины и женщины. Мужчины плясали с диджериду и колотушками. После третьей ночи, на рассвете, ему провели обряд обрезания каменным ножом. После этого он каждый год присутствовал на церемониях и выучил много песен Сновидений. «Я вырос с песней. Мы садились и точно знали, как называются наши места, куда мы идем. Мы пели и были счастливы, – вспоминал Харни в своей книге «Темные бриллианты» (Dark Sparklers). – Мы пели о том, что знаем, где остановились. Мы пели о том, что точно знаем, где находятся все эти места. Мы назвали их: пути, по которым нужно идти до самого конца песен. Да, я пою песню и иду за своим Сновидением, а когда мое Сновидение заканчивается, начинается другое. Что бы ни случилось, мы поем вместе»[195].

Через час Харни начал «искать хорошую тень» и остановился пообедать у эвкалипта-призрака: местные называют его «кулаба». Перекусив бутербродами с вареной говядиной, сыром и авокадо, мы продолжили путь и еще час петляли по грунтовым дорогам. Я уже давно перестала понимать, в какую сторону мы едем. Харни рассказывал о своей первой женитьбе, о том, как его учили закону, и о Сновидениях отца и матери. Заросли становились гуще, и дорогу заслонили кусты. Мы вспугнули животных – рыжих кенгуру, диких лошадей и австралийских белых журавлей, – которые собрались у небольшого источника. «Если бы я подошел ближе, – сказал Харни, указывая на журавлей, – то спел бы им песню». Но животные, удивленные видом автомобиля, разбежались.

За источником он остановил машину, и мы стали пробираться через густые заросли деревьев, лиан и листвы. Наконец я увидела, что растения скрывают гигантский валун высотой не меньше двадцати метров. Когда мы обогнули камень, я увидела на нем древний наскальный рисунок, выполненный красной, белой, желтой и черной охрой. Рисунки тянулись вверх от самой земли, метров на шесть. Среди них было брюхо лягушки с раскрытой вагиной, контуры которой повторяли естественное углубление в камне, и несколько людей-молний, от головы которых отходили лучи света. Харни указал на отпечатки ног на скале над нашими головами. Их, сказал он, оставили предки, которые проходили здесь во Время сновидений. Присмотревшись, я увидела следы двух разных размеров и вздрогнула: рядом с отпечатками ног взрослого был явственно виден след детской ноги. Эти следы были не символическим изображением предков, а настоящими отпечатками ног людей, проходивших здесь много лет тому назад. В этом месте Сновидения были так же реальны, как «отпечатки Лаэтоли» на вулканическом пепле в Танзании.

Мы сели на два камня под валуном. Под ногами у нас были разбросаны осколки, образовавшиеся при изготовлении каменных орудий и наконечников копий. Харни начал рассказывать легенду на языке вардаман, прерываясь через каждые несколько минут, чтобы перевести для меня на английский. Он рассказывал о временах, когда люди путешествовали по всей стране – женщины слева, а мужчины справа – и создавали «огромную песню творения, давали имена всем местам. Все всегда были счастливы, – сказал он. – О, это были хорошие времена». Затем шум услышала Старая Радуга, и люди решили: «Давайте убьем Старую Радугу». Последовало часовое повествование о потопах, битвах, сотворении погоды, земли и неба. Харни излагал сложные повороты сюжета и подробности, объясняя рождение самой земли. Я растерялась, стараясь не пропустить ни слова, словно унесенная историей, версия которой была мне абсолютно незнакома. Я знала, что это простая история, видимо, для маленьких детей и для тех, кто не прошел обряд посвящения, но для меня это не имело особого значения.

На ночь мы остановились у прекрасной, похожей на пруд водной впадины, окруженной клубовидными эвкалиптами, разожгли костер и поужинали, запивая еду пивом. Я рассказала Харни о своем двухлетнем сыне в Соединенных Штатах, и он дал ему новое имя на языке вардаман, Вайари, что означает «мать уехала, ребенок остался», после чего раскатисто рассмеялся. Когда совсем стемнело и на небе появились звезды, он взял две палочки, чтобы стучать, поддерживая ритм, и начал песнь – сагу о животных, похожих на человека, которые бродили по этой земле. Глубокой ночью, когда мы уже спали, я почувствовала влагу на лице и открыла глаза. Посмотрев вверх, я увидела на небе тысячи мерцающих звезд. Рядом со мной, в спальнике, приподнялся Харни, тихо глядя в небо. «Ага», – пробормотал он, не меньше меня удивленный дождю с безоблачного неба. На следующее утро мы увидели следы капель дождя на земле – доказательство того, что они нам не приснились. После завтрака мы сидели под акацией, пили пахнущий дымом чай из котелка и разговаривали – о предках, о путешествиях, о том, как на языке вардаман говорят о направлениях, о том, как выжить, если заблудился в буше, о рыбной ловле, лекарствах и законе. «Нарисуете что-нибудь для меня?» – попросила я. Мне хотелось увидеть Тропы сновидений, которые проходят через Меннген. Харни взял у меня блокнот, ручку и нарисовал границы своей земли. Затем принялся чертить Тропы сновидений, одну за другой. «Это Сновидение кузнечика, – сказал он. – Это Сновидение водяного питона. А это Сновидение людей нырковой утки».

Всего он назвал 42 Тропы сновидений – а потом на листке закончилось место.

После этого я берегла блокнот как зеницу ока. Несколько дней я провела в буше в окрестностях Кэтрин, а затем вернулась в Дарвин и села на самолет до Сиднея, откуда начиналась дорога домой – свыше 16 тысяч километров. Блокнот служил драгоценным напоминанием о кратком знакомстве с иным миром, реальность которого начала предсказуемо тускнеть по мере того, как я возвращалась к привычной жизни. При взгляде на него я вспоминала картины Йукултийи Напангати, женщины из племени пинтупи. Она жила в Большой Песчаной пустыне и в 1984 г. в возрасте четырнадцати лет одной из последних «пришла» из буша. Произведения Напангати состоят из тысяч линий, мерцающих на поверхности холста. Такое впечатление, что ее картины бросают вызов двумерному пространству – по их поверхности словно пробегают волны. На одной из картин изображена скальная впадина в Йунале, к западу от Кивирркурры в пустыне Гибсона, то самое место, где побывали Джеффри Тьянгала, Япа Япа Тьянгала, Фред Майерс и Дэвид Льюис во время своего путешествия по пустыне. Для Напангати Йунала была местом, где группа женщин, ее предков из Сновидений, однажды разбила лагерь и копала землю в поисках марсдении – «бананов», растущих в бушленде. Когда я смотрю на картину, не фокусируя взгляд, тысячи линий словно превращаются в топографическую карту, на которой отображен каждый сантиметр пустыни. Рисунок – необычайно яркая визуализация истории этого места.

В чем ключ к феноменальной памяти Харни, Напангати и многих других аборигенов? Я полагаю, все дело в их тесной связи с землей. Журналистка Арати Кумар-Рао пишет о том, как она путешествовала по пустыне Тар в индийском Раджастане вместе с кочевниками, которые передавали знания о местности с помощью слов, топонимов, песен и символов. Но они передвигались пешком, и поэтому расстояния на их картах отсчитывались в сантиметрах, а не в километрах. Аристотель сравнивал память с отпечатком на воске. По его мнению, сенсорные ощущения сначала воспринимаются сердцем, а затем направляются в мозг и там хранятся. Впоследствии латинский глагол recordari («вспоминать») состоял из двух корней, revocare («призывать») и cor («сердце»). В XII в. среднеанглийское слово herte означало, помимо прочего, «память». Когда вы что-то запоминали навсегда – вы знали это сердцем.

Вы скажете «налево», я – «на север»

Влияют ли язык, на котором мы говорим, и слова, призванные описать пространство, на наше восприятие реальности? Психолог Джеймс Гибсон описывает знание как расширение восприятия. Дети получают знания, когда смотрят, слушают, осязают, вдыхают запах, ощущают вкус, а затем другие люди помогают им все осмыслить с помощью инструментов, механизмов, игрушек, картинок и слов. Однако все эти вещи – особенно слова – бывают разными, в зависимости от культуры, в которой вы родились. Видят ли люди, воспитанные в разных культурах, один и тот же мир?

Приблизительно в то же время, когда Гибсон изучал психологию в Принстоне, американский лингвист Бенджамин Ли Уорф из Йельского университета пытался понять, как человеческий разум может по-разному организовывать опыт и явления в зависимости от лингвистической системы, используемой людьми. Уорф изучал языки американских индейцев под руководством своего учителя, Эдуарда Сепира, и результатом их работы стала гипотеза Сепира – Уорфа – идея о том, что границы мышления и знания определяются языком. На эту теорию повлияли исследования Франца Боаса, американского антрополога немецкого происхождения, который в 1880-х гг. жил на Баффиновой Земле и обратил внимание на разнообразие в языке иннуитов слов, призванных описать снег. (Впоследствии Сепир стал учеником Боаса.) Сепир предположил, что язык влияет на то, как думают люди, а Уорф пошел еще дальше, утверждая, что язык отражает абсолютно разные концепции мира, в том числе базовые представления о времени.

Сепир умер в 1939 г., а Уорф – двумя годами позже. В последующие десятилетия большинство лингвистов, по большей части под влиянием Ноама Хомского, приняли другую концепцию языка – универсальную грамматику. Сторонники универсализма были убеждены, что разные языки описывают одни и те же базовые представления, присущие нам от рождения, и что мы появляемся на свет с априорными знаниями о времени и пространстве, определенными нашей общей биологией, границами нашего физического тела и нашей когнитивной структурой.

Прошло несколько десятилетий, прежде чем гипотеза Сепира – Уорфа пережила второе рождение – в том числе благодаря работе Джона Хевиленда, американского лингвиста и антрополога, который жил на северо-востоке Австралии, на полуострове Кейп-Йорк, в общине австралийских аборигенов численностью около восьмисот человек. Хевиленд приехал туда в начале 1970-х гг. после защиты диссертации и первым делом стал брать уроки языка местных жителей, гуугу йимитир, у старого Билли «Муундуу» Джека. В конечном счете Джек выделил Хевиленду комнату в своем доме и стал считать его приемным сыном. Изучая язык, Хевиленд понял, что в грамматике языка гуугу йимитир отсутствуют слова, которые часто употребляют европейцы: «впереди» и «позади». Подобные фразы основаны на эгоцентрической системе отсчета: в качестве точки отсчета в них используется положение говорящего, или субъекта. Такие предложения, как «Она слева от дерева» или «Дерево слева от скалы», используют относительную концепцию пространства, которая зависит от угла зрения, под которым говорящий смотрит на дерево или скалу. В языке гуугу йимитир нет слов «справа», «слева» или «сзади». Говорящие на этом языке используют только направления на страны света для описания пространства, которое для них состоит из четырех квадрантов, сдвинутых приблизительно на семнадцать градусов по часовой стрелке относительно направлений магнитного компаса. Именно эти четыре корневых термина пронизывают их речь и их мифы. Объясняя, как выключить походную плитку, они скажут: «Поверни рукоятку на запад». Прося кого-то подвинуться, они говорят: «Сдвинься чуть восточнее».

В 1982 г. Стивен Левинсон, британский лингвист и антрополог из Кембриджского университета, отправился в Австралию для научной работы в Австралийском национальном университете. Он занимался психолингвистикой – взаимоотношениями между познанием и языком, – и в частности его интересовали границы влияния языка на человеческое мышление. Открытия Хевиленда произвели на него огромное впечатление. Уорф считал, что разум человека может уникальным образом упорядочивать явления в зависимости от используемой лингвистической системы – за исключением пространства. «Вероятно, представление о пространстве формируется в основном одинаково на основании опыта и независимо от языка», – писал Уорф[196]. Теперь Левинсон полагал, что община, говорящая на гуугу йимитир, может доказать обратное: люди, использующие разные языки для описания пространства, могут действительно по-разному воспринимать мир.

В 1992 г. Левинсон вернулся в Квинсленд, чтобы продолжить исследования, и обнаружил, что в языке гуугу йимитир направления на страны света были до такой степени вплетены в восприятие окружающего мира, что аборигены даже читали книги и смотрели телевизор не так, как носители индоевропейских языков. Позже он писал: «Мы думаем о картинке как об ограниченном виртуальном пространстве и поэтому, увидев рисунок в детской книге, говорим, что слон стоит за деревом (ведь дерево его заслоняет), – и равно так же говорящие на языке гуугу йимитир воспринимают картинку как ориентированное виртуальное пространство: если я смотрю на книгу, ориентированную на север, то слон стоит к северу от дерева, а если я хочу, чтобы вы пролистали книгу дальше, то прошу вас двигаться на восток (потому что страницы перелистываются с востока на запад)»[197]. Левинсон вспоминал случай, когда он показал десяти мужчинам шестиминутный фильм, а затем попросил каждого рассказать о событиях в фильме кому-то другому. Оказалось, что если участник эксперимента сидел лицом к югу, когда смотрел фильм, то он описывал людей, идущих к нему, как двигавшихся на север. «По тому, как старики рассказывают историю, всегда можно узнать, как они сидели, когда смотрели телевизор», – сказал ему один из мужчин[198].

Носители языка гуугу йимитир использовали то, что Левинсон назвал абсолютной системой отсчета для восприятия пространства: точка отсчета у них фиксированная, а не меняется при движении в пространстве. В этой конструкции их собственное тело иногда не имело значения. Они могли тыкать пальцем себе в грудь, имея в виду не себя, а направление на объект, который находится позади них. Левинсон предположил, что такая лингвистическая система может иметь далеко идущие когнитивные последствия. Возможно, носители языка гуугу йимитир кодируют свою память с помощью ориентации по направлениям на страны света. Они должны делать это постоянно, потому что человек не может знать заранее, что ему потребуется вспомнить. Значит, решил он, у людей, говорящих на гуугу йимитир, память должна быть не такой, как у тех, кто для описания пространства использует эгоцентрические схемы. Одно из отличий состоит в том, что носители языка гуугу йимитир должны всегда знать направления на страны света. А это, как предположил Левинсон, означало, что они обладают способностью к очень точному навигационному счислению. «Носители языков, использующие направления на страны света (скажем, “север”) при обращении к координатам, привязанным к собственному телу (например, “слева” или “вперед”), должны не только хорошо знать, где находится тот же север, – рассуждал Левинсон, – но и хранить точные ментальные карты и постоянно обновлять на них свое положение и ориентацию»[199].

Для проверки этой идеи Левинсон обратился к экспериментам двадцатилетней давности – к тем самым, которые проводил Дэвид Льюис в Западной пустыне. Левинсон отправился в буш с десятью мужчинами из племени гуугу йимитир – пешком и на машине. С того места, где они останавливались, он просил спутников указывать направление на разные объекты – острова, фермы и горы, – расстояние до которых могло быть очень разным, от пары километров до нескольких сотен. Аборигены практически сразу же показывали, где находится тот или иной объект, и Левинсон определял направление по компасу, записывал свое местоположение и сравнивал с направлением по топографической карте. Всего Левинсон сделал 160 таких измерений, и результаты поражали. Среднее отклонение между навигационным счислением аборигенов и направлением по компасу составляло 13,5 градуса. «Для жителей Европы такая точность недостижима», – писал Левинсон в своей книге «Пространство в языке и познании» (Space in Language and Cognition)[200].

Может ли оказаться так, что люди, говорящие на языке, который требует постоянного навигационного счисления, ориентируются лучше индоевропейцев? Судя по тому, что видел Левинсон в Квинсленде, это было действительно так. Но для доказательства требовались исследования за пределами Австралии, в регионах, где говорят на похожих языках с «абсолютным» пространством. Левинсон собрал группу студентов с целью исследовать когнитивные способности, поведение и восприятие пространства для разных языковых групп в разных уголках планеты, и за несколько лет они провели несколько исследований, повторявших эксперименты с навигационным счислением.

В горах Чьяпас в Мексике Левинсон и его жена, американский психолингвист Пенелопа Браун, провели полевые исследования среди цельталь, индейского народа группы майя, населяющих субальпийские сельские области в муниципалитете Тенехапа. В языке цельталь присутствуют как абсолютные, так и относительные термины. Но регион, где живут цельталь, относительно небольшой, и для путешествий по горам они используют тропы, о которых тщательно заботятся. При проверке точность навигационного счисления цельталь не достигла уровня гуугу йимитир. Похоже, те, кто полагался только на абсолютные языковые системы отсчета, гораздо лучше ориентировались на местности и находили дорогу.

Одним из тех, кто решил повторить эксперименты Левинсона, был немецкий антрополог Томас Видлок. Он заинтересовался группой племен сан – охотниками и собирателями, которых раньше называли бушменами и которые живут на территории Ботсваны, Намибии и Замбии, – и в 1993 г. отправился на север Намибии, чтобы изучить навигационные способности племени хайлъом (на месте твердого знака в латинской передаче названия племени стоят две вертикальные черты – так передается один из щелкающих звуков, используемых в языках бушменов: в данном случае язык на короткое время прижимается к зубам и резко отводится). Группа хайлъом численностью около 15 тысяч человек живет в бассейне Калахари, и среди остальных племен сан их способности к навигации овеяны едва ли не легендарной славой. Видлок познакомился с литературой, в которой описывались их навыки. Один из охотников утверждал, что его проводник определял направление точнее, чем портативный прибор GPS. Видлок также знал, что во время пограничной войны между Анголой и Северной Намибией в середине XX в. армия Южной Африки создала целую идеологию вокруг этих навыков и использовала их для преследования противника в буше. Видлок писал, что бушменов изображали как сверхлюдей или скорее как ужасных диких существ, обладавших сверхспособностями. И более того, белые армейские чины, подобно антропологам XIX в., приписывали племенам сан животное начало. Со стороны бушмены казались не «обладателями природного дара – напротив, это природа еще не полностью освободила их от своей хватки»[201].

По своему опыту Видлок знал, что хайлъом могут решать навигационные задачи, которые ему казались неразрешимыми. Например, они с легкостью находили места, в которых никогда не были. Но какую роль в этих навыках играет язык хайлъом? Видлок взял прибор GPS, отправился в национальный парк Мангетти и приступил к исследованию, в котором участвовали шестеро мужчин, три женщины и двенадцатилетний мальчик. Они бродили по саванне: когда пятнадцать километров, когда – почти пятьдесят. Видлок просил их указать направление на двадцать разных мест на расстоянии от двух до двухсот километров. Видимость в буше не превышала двадцати метров, и никаких ориентиров не было видно. «Покажите мне, где находится Х», – просил Видлок, а затем отмечал направление, в котором они указывали, и сравнивал с показаниями прибора GPS. И он раз за разом убеждался, что, по данным статистики, хайлъом владеют навигационным счислением ничуть не хуже, чем группа испытуемых гуугу йимитир.

Данные Видлока выявили кое-что еще. В отличие от Левинсона, он включил в свое исследование женщин. В культуре хайлъом искусными охотниками и следопытами чаще всего становятся именно мужчины, однако Видлок обнаружил, что женщины счисляли путь даже лучше их. Вполне возможно, предположил он, что эти различия нивелируются при большем объеме выборки. Однако есть и другое объяснение. Западные исследователи долгое время считали пол важным фактором в пространственной ориентации и памяти, и исследования показали, что в среднем мужчины лучше женщин справляются с задачами на нахождение пути и пространственное воображение. И действительно, психолог Кэрол Лоутон из Университета Индианы указывала, что эксперименты с пространственным воображением часто использовали как свидетельство гендерных различий в восприятии – в основном потому, что другие различия минимальны. Они приводили пример исследований, в которых мальчики успешнее девочек решали задачи на мысленное вращение объектов – испытуемому требовалось определить, как будет выглядеть объект, если его повернуть, – и другие задачи на ориентацию в пространстве. Девочки превосходили мальчиков только в способности запоминать местоположение объектов. Для объяснения этих гендерных различий выдвигались разные гипотезы, от гормональных различий и их влияния на гиппокамп до строения больших полушарий нашего мозга и эволюционных причин. Возможно, в древности мужчинам требовалось уходить далеко от дома, чтобы охотиться, искать себе пару или сражаться, тогда как занятия женщин были ограничены сбором еды и защитой потомства. Но, как отметила Лоутон, у нас нет явных свидетельств того, что в доисторические времена обязанности распределялись именно так. Интересно, что разница в навигационных способностях исчезает при тестировании мальчиков и девочек из низших социально-экономических слоев общества. Более того, когда женщинам рассказывают о пространственной визуализации и дают потренироваться, разница в способностях тоже не выявляется. В одном из экспериментов Ариан Берк из Монреальского университета проверяла теорию о разнице в способности охотников и собирателей к ориентированию в пространстве и обнаружила, что мужчины и женщины с одинаковым опытом в равной степени хорошо справляются с навигационными задачами – после учета физических различий.

Результаты исследования языков с абсолютной системой отсчета, похоже, указывают, что гендерные различия определяются скорее культурой, чем полом. Возможно, если женщины говорят на языках с абсолютными пространственными координатами и вынуждены непрерывно ориентироваться, чтобы говорить, они справляются с навигационными задачами не хуже мужчин. Эта гипотеза получила поддержку после того, как в дополнение к экспериментам с племенами гуугу йимитир, цельталь и хайлъом были проведены исследования в Голландии и Японии, призванные оценить способности местных жителей к навигационному счислению. Только в группе голландцев, язык которых опирается исключительно на относительные эгоцентрические термины и которые с трудом понимали абсолютную систему координат, проявилась разница между мужчинами и женщинами.

Как и у племени гуугу йимитир, в языке хайлъом нет слов «слева» или «справа», хотя люди, владеющие русским, верно применят эти слова к реальности, – а, скажем, англичане столь же верно применят слова left и right. Выяснилось, что многие культуры используют именно абсолютную систему отсчета, а не эгоцентрическую перспективу. Почти все языковые группы австралийских аборигенов, а не только гуугу йимитир, используют абсолютную лингвистическую систему координат. Этот принцип характерен для дравидийских языков в Индии, тотонакских языков в Мексике, балийского языка в Индонезии. Однако одно не исключает другого. Некоторые группы используют обе системы отсчета – например, кгалагади в Ботсване и киливила в Папуа – Новой Гвинее.

Причина лингвистического разнообразия в том, что касается пространства и ориентации, точно не известна. Может быть, окружающая среда формирует наш язык и, значит, наше восприятие, когда мы растем и развиваемся? У нас нет доказательств причинно-следственной зависимости между экологией и культурой, которая приводит к относительной или абсолютной системе координат, но какая-то связь между ними есть. В 2004 г. в журнале Trends in Cognitive Sciences были опубликованы результаты работы, в которой ученые исследовали десять разных сообществ и обнаружили связь между окружающей средой и системой координат: городские жители предпочитают относительную, а сельские – абсолютную. Однако в некоторых случаях сельские сообщества, например юкатеки в Мексике, использовали относительную систему координат. А вот общества охотников и собирателей, как правило, предпочитают абсолютную систему отсчета.

Авторы исследования 2004 г. прекрасно понимали, что языки, используемые разными культурами для описания пространства, доказывают отсутствие врожденных представлений о пространстве, встроенных в восприятие человека. Относительная система отсчета, описанная Иммануилом Кантом, не является более «естественной» для человека. Наоборот, языки с относительной системой отсчета дети осваивают труднее и медленнее, чем с абсолютной. Маленькие англичане, итальянцы и турки уверенно пользуются относительными дескрипторами, такими как «справа» или «слева», только в одиннадцать или двенадцать лет. А дети, говорящие на языке цельталь, могут использовать абсолютные термины уже в три с половиной года, а к восьми свободно ими владеют. «Язык, – писали исследователи, – может играть главную роль в реструктуризации когнитивных способностей человека»[202].

Видлок знал, что в антропологии существовали две несовместимые теории, призванные объяснить великолепные навыки хайлъом в выслеживании и навигации: теория когнитивной карты и теория практического мастерства. Первая утверждает, что успешная навигация зависит от построения в сознании абстрактных когнитивных образов пространственных взаимоотношений между объектами, тогда как согласно второй теории, успешная навигация – это вопрос запоминания перспективы при движении по маршруту. То есть знать нужно либо взаимное расположение, либо последовательность. В 1997 г. в статье, представляющей результаты полевых исследований, Видлок поместил систему навигации хайлъом в группу практического мастерства. Они не сверялись с картой и не определяли по ней направления. Однако Видлок также считал, что у хайлъом необычайно много самых разных средств, позволяющих им описать свое местоположение и сориентироваться в пространстве. Эти средства не были автоматической реакцией на стимулы окружающей среды, писал Видлок; они предполагали «длительное социальное взаимодействие»[203]. Например, хайлъом используют систему «!хус» [восклицательный знак передает характерный щелчок. – Примеч. ред. ] – способ классификации разных экологических ландшафтов и людей, которые живут на каждом из них. Они различали людей каменистой земли, людей холмов, людей проса, людей мягкого песка, людей мелкого песка. Эти ландшафтные определения представляют собой способ изложения, мышления и перемещения в пространстве, который учитывает социальную историю, индивидуальную память и экологические знания.

Видлок также обратил внимание на то, как язык хайлъом и используемые в нем пространственные дескрипторы усиливали навыки ориентирования. Хайлъом постоянно общались друг с другом, описывая пространство; Видлок называет это «топографическими сплетнями». В этом есть смысл: в отсутствие материальных карт хайлъом общаются посредством почти непрерывного потока информации на протяжении всего дня, чтобы сообщить о местоположении мест, людей, историй и ресурсов. Рассказывая о своих путешествиях в эти места, они используют ландшафтные термины системы «!хус» в качестве направлений. И ни один из этих терминов не имел отношения к эгоцентрической перспективе. Хайлъом применяли геоцентрическую систему ориентирования, основанную на общем пространственном языке. Использовали ментальные карты? Видлок с подозрением относился к этой теории. Ученые, пытавшиеся понять неевропейские методы ориентирования, похоже, не могли выйти за рамки своих представлений. Они, как сказал мне Видлок, были «чрезмерно картированными». Карты требуют от пользователей применения так называемой неиндексной информации (то, что они предполагают увидеть согласно данным карты) наряду с индексной информацией (то, что они видят), и это значит, что навигация с помощью карты предполагает постоянный процесс сравнения своего местоположения с картой – независимо от того, материальна ли она или видима лишь мысленным «взором». С хайлъом, как выяснил Видлок, все было иначе. Зачастую ландшафтные категории соединялись с личным знанием ботаники, топографии, взаимоотношений между группами, с историей жизни и памятью отдельного человека; все это принимается во внимание во время путешествия. Они могут с высокой точностью определять расстояние и скорость, но в то же время используют обширный информационный инструментарий, в том числе «мозаику ландшафтов, пересекающихся с частыми маршрутами между местами, имеющими название»[204].

Видлок беседовал со мной по телефону из своего кабинета в Кельнском университете, где он занимает должность профессора африканистики. Он объяснил, как исследования Франца Боаса в Арктике дали начало настоящей революции в антропологии; вместо того чтобы объяснять разницу между людьми как биологический итог, антропологи делали акцент на культуре. Но что такое культура?

Работа Видлока внесла вклад во вторую революцию, которая изменила само представление о культуре и ее взаимоотношениях с отдельным человеком. «Мы отошли от модели культуры как контейнера; от идеи, что как личности мы являемся частью единой культуры, определяющей наше поведение, – сказал он, – и перенесли центр тяжести на практику и социальные отношения. Навыки, которыми обладаем мы или племена группы сан, не имеют отношения к расовым отличиям, и поведение не определяется культурой или языком. У нас есть масса свидетельств тому, как люди перемещаются между этими системами знаний, и мы способны объединять эти системы». Эта социальная теория культуры, которую называют также реляционной или практико-ориентированной, подчеркивает, что знания и культура основаны на навыке, способах действия, взаимоотношениях, жизненных привычках, обучении и воплощенной практике – они создаются людьми, вовлеченными во взаимоотношения. Культура – это процесс, а не что-то данное нам свыше; собственным участием мы все время ее воспроизводим.

Идея о том, что культура является основой восприятия – и что само восприятие зависит от культуры, – означала, что западные философы и ученые долгое время считали свои когнитивные особенности универсальными. «Спектр расширился, – сказал Видлок. – То, что многие люди считали невозможным, внезапно оказалось частью спектра способностей людей и сообществ». После того как мы нашли свидетельства разнообразия в том, как люди распознают пространство, оказались под вопросом и другие предположения о человеческом опыте.

Антропологи по-прежнему спорят по поводу теоретического объяснения способов навигации, которыми ежедневно пользуются люди; по большей части они делятся на две группы: это группа сторонников когнитивных карт и группа сторонников практического мастерства. По мнению Кирилла Истомина, антрополога из Института Макса Планка, и Марка Дуайера, географа из Кембриджского университета, «главный пункт разногласий между этими двумя теориями заключается в ответе на вопрос, существуют ли ментальные карты, а если существуют, то объясняют ли они ориентирование человека в пространстве»[205].

Антропологи, придерживающиеся теории практического мастерства, убеждены, что человек, прокладывающий путь, полагается на зрительную память и находится под воздействием культурных практик, привычек, знаний и непосредственного восприятия окружающего мира. Впервые эту идею высказал французский социолог Пьер Бурдье. В 1970-х гг. Бурдье опубликовал книгу, в которой утверждал, что умение ориентироваться в окружающем пространстве появляется в результате знакомства с «практическим», а не «декартовым» пространством. Практическое пространство, утверждал он, строится посредством восприятия и действий индивидуума. Декартово пространство представляет собой абсолютные пространственные взаимоотношения между объектами, независимые от наблюдателя. В 1985 г. англичанин Альфред Гелл, социальный антрополог, тот же, который писал о ловушках и человеческой эволюции, развил эти идеи и сформулировал теорию практического мастерства навигации, опровергавшую существование ментальных карт.

Пытаясь разобраться в этой дискуссии, я поговорила со сторонником этой теории, Тимом Ингольдом, заведующим кафедрой социальной антропологии в Абердинском университете. Ингольд полагает, что навигация не связана с абстрактным отображением пространственных отношений, а является следствием перспективы в процессе наблюдения. Он определяет нахождение пути как «умелое действие, при котором путешественник, чьи способности к восприятию и действию были отточены предыдущим опытом, “прокладывает путь” к цели, постоянно корректируя свое движение в ответ на непрерывный перцепционный мониторинг окружающего мира»[206]. Австралийский абориген, действуя таким способом, находит дорогу в пустыне точно так же, как мореплаватель из Микронезии в открытом океане или погонщик-иннуит на полях морского льда.

Ингольд рассказал мне, что его интерес к навигации уходит корнями в детство, когда он увлекался Севером, книгами об исследователях Арктики и рассказами о грандиозных путешествиях в неведомые земли. Материал для докторской диссертации он собирал в Финляндии, у саамов, где собирался провести полевое антропологическое исследование: расспросить о родственниках, экономике, о том, как адаптируются саамы к окружающей среде. Он быстро понял: они все время путешествовали. У них было постоянное жилье, но вся их жизнь проходила за его стенами, в долгом следовании за оленьими стадами. Вскоре выяснилось, что саамы находят дорогу, запоминая последовательность естественных ориентиров – деревьев, холмов, болот и скал, а также названий приметных мест. Они часто ориентируются по направлению ручьев и рек, по грядам холмов. Если на небе нет солнца или звезд, направление на север и юг помогают узнать ветви и муравейники. Очень важно запомнить последовательность перемещений, понял Ингольд, ведь затем можно пройти ее в обратном порядке, найти дорогу домой и рассказать о своем маршруте другим, то есть поведать историю путешествия. В статье Ингольда и Нуччо Маццуло говорится, что для саамов «главное в бытии, а если точнее, в становлении – это путь, а не место»[207].

По словам Ингольда, именно этот опыт путешествия с саамами заставил его задуматься о навигации, хотя значение того, что он наблюдал и чему научился, он понял лишь через много лет. «Навигация – это не то, о чем люди говорят откровенно. В дни тех полевых исследований у саамов я вообще не думал ни о чем таком, – говорил он мне. – Пожалуй, мне потребовалось несколько десятилетий, чтобы по-настоящему осмыслить все, что я узнал, понять, почему я думал так, а не иначе». Впоследствии он стал рассматривать способ передвижения и пребывания в пространстве как важный аспект жизни, и разнообразие такого поведения поставило под вопрос предположения западных исследователей о противоречиях между природой, обществом и людьми. Откровением для него стала книга Гибсона «Экологический подход к зрительному восприятию». Идеи Гибсона означали, что восприятие формируется не сознанием, существующим в теле, а всем организмом, погруженным в окружающую среду, и «равносильно самому движению организма, исследующего мир»[208]. Ингольд считал, что это позволит свести воедино биологическую жизнь организмов и культурную жизнь разума в обществе. Мы – не самодостаточные индивидуумы, противостоящие внешнему миру, а развивающиеся организмы в окружающей среде, с которой связаны сложными отношениями. При перемещении в пространстве наше знание непрерывно формулируется; навигация – это знание, обретаемое не до начала пути, а «по мере пути»[209], как выразился Ингольд.

Еще он признался, что впоследствии отказался от термина «нахождение пути» и теперь предпочитает «странствие». Это попытка еще дальше уйти от понятия навигации или простого перемещения в описании того, как путешествуют люди. «Я просто хотел избавиться от идеи перемещения из пункта А в пункт Б. В английском языке слово “странствие”, wayfaring, является составным. Way может означать образ жизни, – объяснял он. – А fare в английском – это просто восхитительное слово. Особенно глагол – “преуспевать”».

Для Ингольда представление о том, что строение мира копируется в аналоговую структуру в нашем уме и обретает там форму постоянно обновляемой карты, лишено смысла. Это объяснение не только не отражает динамической сложности и навыков, необходимых для того, чтобы не заблудиться, чему он был свидетелем в таких местах, где живут саамы («необыкновенно разнообразная местность, постоянно меняющая облик, на что влияют и действия самого путника»). Оно просто ошибочно, поскольку сами карты являются элементом культуры. И действительно, великий миф картографии заключается в том, что карты независимы от точки зрения и в равной степени действительны в любое время и в любом месте, тогда как на самом деле они всегда имеют определенную перспективу, расставляют приоритеты для информации, выбирают масштаб. При распространении метафоры карты на когнитивную область, утверждает Ингольд, мы упускаем из виду мудрость и здравый смысл того, кто прокладывает путь, отделяем традицию от характерных черт местности, культуру от самих мест, а знание, унаследованное по традиции, – от впечатлений, определяемых окружающим миром. Другими словами, карта не отражает того, как действительно воспринимает мир большинство людей.

Ингольд различает отображение карты, которым занимаются все путешественники, и составление карт, то есть работу профессиональных картографов. Отображение – это акт переноса в память опыта движения тела и воспроизведение этого опыта, нечто вроде театрального представления или рассказывания истории. Составитель карт, пишет Ингольд в книге «Восприятие окружающей среды» (The Perception of the Environment), вообще не нуждается в путешествии.

И более того, он может вообще не иметь опыта взаимодействия с территорией, которую так старательно пытается отобразить. Он вдалеке и просто собирает воедино предоставленную информацию уже очищенной от влияния конкретных обстоятельств, в которых ее получали, – и создает всестороннее пространственное представление. И конечно, не случайно сторонники теории когнитивной карты приписывают ту же задачу разуму, оперирующему с потоками данных от органов чувств[210].

Ингольд также описывал навигацию как акт извлечения воспоминаний, похожий на то, как мы вспоминаем мелодию. Подобно исполнению музыки, нахождение пути носит временный характер: «…путь, подобно мелодии, разворачивается скорее во времени, нежели в пространстве»[211]. Мне вдруг пришло в голову, что Говард Айкенбаум говорил о навигации примерно так же, когда описывал, как нейронные сети в гиппокампе «зашифровывают перемещения в пространстве в виде памятных эпизодов, определяющихся последовательностью событий и местами, в которых те происходили»[212].

Я спросила Ингольда, почему споры между теориями практического мастерства и ментальных карт столь непримиримы. «Люди по обе стороны барьера почти не контактируют друг с другом, – посетовал он. – Если в жарком споре у вас есть область общих интересов, тогда получится дискуссия. Но я вижу, что когнитивисты живут в своем мире. В первую очередь это относится к тому, что мы подразумеваем под пространством. Я воспринимаю пространство как возможность множества разных историй. Можно провести аналогию с музыкой. Пространство – это одновременность разворачивания всех этих историй».

Тот же вопрос я задала Видлоку. «Важно использовать идею Ингольда как поправку к западной точке зрения, – сказал он. Последняя часто рассматривает все пространственное знание как своего рода карту. – Но для меня главное в том, что люди способны переключаться с одной точки зрения на другую. Это делают даже сан и другие племена. Они тоже могут смотреть на ситуацию со стороны, теоретизировать, мыслить по-разному. Эволюционная особенность человека состоит в умении использовать разные точки зрения. Сан – охотники, у них есть перцептивный поток, они воспринимают информацию из окружающего мира. Но затем они останавливаются, сравнивают гипотезы и прибегают к рациональному, отстраненному мышлению».

По всей видимости, замечание Видлока важно для понимания не только навигации, но и всего разума. Возможно, именно гибкость мышления – взгляд с разных точек зрения, воплощенный опыт и абстракция – сделала нас уникальными. И возможно, наша способность к эмпирическим выводам, умозаключениям и построению теорий гораздо древнее, чем думаем мы.

Часть III

Океания

Эмпиризм в Гарварде

В западной версии истории основы науки заложили древнегреческие натурфилософы, а факел рациональных исследований, который зажег пламя научной революции, подхватили Коперник, Галилей и Декарт. Считается, что греки и их последователи обладали присущей им способностью к научному мышлению, жаждой к накоплению знаний и желанием понять мир в его полноте. Согласно этой господствующей точке зрения, интеллект и смелость гениев позволили им отбросить суеверия и мифы. Некоторые историки науки в наши дни признают, что другие культуры также внесли вклад в науку, но классический нарратив по-прежнему представляет науку характерно «западной». Другие культуры могут стать современными и развить науку, но все это было изобретено только на Западе.

Но что, если науку изобрели не 2,5 тысячи лет назад, а сотни тысяч лет назад и практика навигации имеет к ней прямое отношение? В 1990 г. Луис Либенберг, белый южноафриканец, путешествовавший по Калахари вместе с племенами сан, опубликовал книгу «Искусство следопыта» (The Art of Tracking), в которой называл этот навык «древнейшей наукой»[213]. По мнению Либенберга, физик XXI в. пытается сформулировать точную гипотезу о поведении элементарных частиц, опираясь на свои теоретические модели и подтвержденные данные, и его действия не слишком сильно отличаются от действий охотника-собирателя, который читает следы на земле или наблюдает за погодой, чтобы охота была успешной; разница в их интеллектуальных способностях тоже невелика. «Возможно, выслеживание было первой творческой научной деятельностью у древних представителей анатомически современного Homo sapiens, обладавшего современным интеллектом, – пишет Либенберг. – Естественный отбор на способность истолковывать следы и приметы мог играть существенную роль в эволюции научного интеллекта». Либенберг, сотрудник гарвардской кафедры эволюционной биологии человека, считает, что следопыты должны были создавать рабочие гипотезы, в которых свидетельства в виде звериных следов дополнялись предположениями, основанными не только на знании поведения животных, но также на творческой способности решать новые задачи и обнаруживать новую информацию. Рабочая гипотеза могла быть реконструкцией действий животного – как быстро оно двигалось, когда оно проходило в этом месте, куда направлялось и где может находиться теперь. Такая рабочая гипотеза позволяла следопытам предсказать передвижение животного. По мере сбора новой информации они могли пересмотреть рабочую гипотезу, создавая более точную реконструкцию действий животного. Таким образом, для того чтобы предвидеть перемещение животного, необходим непрерывный процесс решения задач, создания новых гипотез и получения новой информации[214].

Неоспоримая разница между следопытом и современным ученым – это масштаб. Либенберг указывает, что знания следопыта ограничены наблюдениями каждого отдельного человека, которые передаются из уст в уста, тогда как у современного ученого есть практически мгновенный доступ к огромному корпусу знаний с помощью библиотек, научных организаций, баз данных и таких инструментов, как компьютеры и спутники, которые расширяют и облегчают доступ к информации. Однако он считает, что разница не имеет отношения к интеллекту, а носит технологический и социологический характер. «Современный ученый может знать гораздо больше, чем следопыт. Но он не обязательно понимает природу лучше, чем умный охотник-собиратель», – пишет Либенберг[215].

Мне это утверждение кажется довольно радикальным, но, по мнению Либенберга, идея о том, что рациональное научное мышление появилось не у древних греков, а у охотников-собирателей, разрешает загадку, которая давно не дает покоя исследователям эволюции человека: почему, несмотря на огромный технологический скачок за последние 10 тысяч лет, мозг человека перестал увеличиваться в размерах? На протяжении нескольких миллионов лет увеличивались и размер, и сложность нашего мозга, достигнув пика несколько сотен тысяч лет назад. А затем рост остановился. По мнению Либенберга, один из способов разрешить этот исторический парадокс – предположить, что «по крайней мере некоторые из охотников и собирателей современной эпохи могли применять научный подход, и для выживания их общин хотя бы самые умные в группе должны были соответствовать интеллектуальным требованиям, предъявляемым современной наукой»[216].

Я поехала в Гарвард – поговорить с еще одним ученым, идеи которого любопытным образом соединились с идеями Либенберга. Джон Хут – физик-экспериментатор, изучающий экспериментальные частицы. Он увлекается традиционными методами навигации и учит их применять, а личный опыт привел его к убеждению в том, что навигация и предъявляемые ей когнитивные требования имеют много общего с изобретением науки. Рано утром я села на поезд корпорации «Амтрак» и приехала в кампус до начала лекции Хута «Наука о материальном мире 26». Я шла через двор к научному центру университета мимо осколков льда величиной с булыжник, которые остались после бостонских зимних бурь, побивших все рекорды, но на верхушках деревьев, волнуемых ветром, уже набухали почки. Я прошла через вращающуюся дверь научного центра, миновала собравшихся в группы аспирантов и оказалась в аудитории D, довольно старом амфитеатре с обтянутыми зеленой тканью сиденьями и выцветшими фиолетовыми коврами. Заняв место в задних рядах, я увидела перед кафедрой Хута в окружении целого набора гаджетов и научных приборов. Хут, в потертых туристических ботинках и рубашке с закатанными до локтей рукавами, казалось, не слишком заботился о том, как выглядит в глазах других.

Хут был одним из руководителей проекта Европейского центра ядерных исследований (ЦЕРН) в Женеве, когда начались работы по строительству Большого адронного коллайдера (БАК), 27-километрового подземного ускорителя элементарных частиц. Хут занимался экспериментом ATLAS, который проводится на детекторе столкновения протонов, одном из самых больших и сложных научных приборов, когда-либо созданных человеком. Вместе с тремя сотнями ученых он помогал сконструировать детектор ATLAS, управлять им и анализировать невероятное количество данных (их поток способен за секунду заполнить 100 тысяч компакт-дисков), возникающих в результате столкновения протонов высоких энергий, которые мчатся внутри коллайдера со скоростью, близкой к скорости света. БАК иногда называют «машиной Большого взрыва»: его, помимо прочего, создавали для того, чтобы обнаружить таинственный бозон Хиггса: частицу, в то время уже предсказанную теорией, – ту самую, которая создает вездесущее, но невидимое поле, придающее атомам массу и позволяющее объяснить начало времен. В 2012 г. эксперимент ATLAS, в котором участвовал Хут, помог обнаружить бозон Хиггса, и это событие многие назвали новым передовым рубежом в нашем понимании материи. Вероятно, будущая работа ATLAS сосредоточится на попытках разрешения таких загадок, как происхождение массы, дополнительные размерности пространства и черные дыры, а также на поисках темной материи. «Открытие бозона Хиггса было звездным часом, но физика теперь ступила на неизведанную территорию, – говорил мне Хут. – Теперь мы вошли на терра инкогнита».

Но меня интересовало, как Хут пришел к тому, чтобы учить группу студентов искусству традиционной навигации, без помощи приборов, а в конечном итоге опубликовать книгу по этому предмету, «Утраченное искусство находить путь» (The Lost Art of Finding Our Way). В августе 2003 г., как рассказал мне Хут, на островах Кранберри в штате Мэн он взял напрокат морской каяк. Когда он вышел в открытое море, опустился густой туман, скрыв от него все, кроме клочка синего неба над головой. Хут собирался на короткую прогулку и не был готов к такой ситуации; у него не было ни компаса, ни телефона, ни карты, ни продуктов. Чтобы не поддаться панике, он заставил себя внимательно присмотреться к тому, что его окружает, отмечая направление ветра и волн. Он слышал шум прибоя и пришел к выводу, что звук доносится с северо-востока: Хут примерно представлял очертания береговой линии. Он старался не потерять счет времени и оценивал продвижение относительно воображаемых координат. Прилив слегка колыхал буйки сетей, поставленных на омаров, и Хут пошел по ним, точно по указателям, и в конце концов добрался до берега.

Он запомнил этот урок и два месяца спустя, путешествуя на каяке в проливе Нантакет у побережья мыса Кейп-Код, позаботился о том, чтобы запомнить окружающую местность, прежде чем выйти в море. В тот день тоже спустился туман, и Хут ориентировался по направлению ветра и волн. Он не знал, что метрах в восьмистах от него в тот же туман попал еще один каяк, с двумя молодыми женщинами. Когда они не вернулись, береговая охрана начала спасательную операцию. На следующий день спасатели нашли одно тело; вторая девушка исчезла бесследно. Хут был сокрушен этой трагедией. Как он предположил, причиной того, что он выжил, а они нет, стала его способность интерпретировать ориентиры окружающей среды, чтобы определить правильное направление. Скорее всего, женщины ошиблись с направлением и поплыли в открытое море.

После этого случая Хут стал собирать информацию о способах выживания без приборов – в лесу или в море. Он изучал работы, в которых исследовалось поведение заблудившихся людей, а также методы навигации со всех концов Земли. И постоянно сталкивался с одним и тем же. И у детей в Гренландии, обучавшихся трюкам с веревкой для плавания по морю на каяке, и у охотников из пустыни Калахари, выслеживающих зверя, навигация свидетельствовала о необыкновенно сложной научной системе в культурах, которые было принято считать примитивными и лишенными научных традиций. «Эти культуры создали систему, в которой практиковали свое искусство, – говорил мне Хут. – Навигация была способом мышления или упорядочения окружающего мира научным методом. Это пример научного мышления, к которому прибегали люди задолго до научной революции». Побудительный мотив его исследований был чисто практическим: даже самые элементарные знания помогут выжить в природной среде в непредвиденных обстоятельствах, и он хотел предложить синтез этих сведений широкой публике. Поэтому курс «Наука о материальном мире 26» был предназначен для того, чтобы научить студентов ориентироваться по солнцу, звездам, теням, волнам, приливам и течениям, чтобы не заблудиться, а также для знакомства с особенностями навигационной культуры полинезийцев, скандинавов, арабов и первых европейских мореплавателей.

Я наблюдала за тем, как в амфитеатр вошли около пятидесяти студентов, и Хут начал занятие. «До сих пор мы говорили о навигации в ее разных обличьях, – сказал он. – Навигационное счисление, звезды, солнце, использование компаса. Теперь поговорим о погоде. Кто-нибудь заметил направление ветра, прежде чем войти в здание?»

Никто не поднял руку.

«Откуда дует ветер? Кто-то заметил?»

«С юго-востока?» – неуверенно предположил юноша.

«Почему вы так думаете?» – спросил Хут.

«Потому что он, кажется, дул мне в спину».

«Ветер северо-западный, – сказал Хут. – В этом районе потоки воздуха между домами могут менять направление, и поэтому направление ветра лучше всего определять по движению облаков». Хут принялся писать на доске, рассказывая о механизме образования облаков, плотности воздуха, ветре и географии. Если вы думаете, что для лекционной аудитории Гарварда и для физика, специализирующегося на изучении элементарных частиц, это слишком просто, вы не одиноки, – я думала точно так же. Тем не менее я не смогла ответить на вопрос Хута о ветре. Я заметила, что в кампусе дует ветер, но не обратила внимания на его направление, причем это произошло не только сегодня – у меня вообще не было такой привычки. Мой метод наблюдения за погодой был таким же, как у большинства людей: я могла выглянуть в окно, чтобы решить, понадобится ли мне свитер, а за прогнозом погоды обращалась к телефону или компьютеру. Я считала эти прогнозы точными, но что касается интерпретации данных о погоде, их мне с таким же успехом могли предоставить Зевс или Гера. Это пример того, что антрополог Чарльз Фрейк называет «магическим мышлением». В качестве примера он приводит разницу в том, как средневековые и современные моряки понимают приливы. Современное западное общество знает о приливах намного больше, но теория этого явления, основанная на сложной математике, недоступна пониманию отдельного штурмана. «Сегодня морякам вообще незачем знать теорию приливов. Они просто каждый раз сверяются с таблицей приливов и отливов. Им не нужно рассматривать это явление как систему, – пишет Фрейк. – Поэтому к “магическому мышлению” в отношении приливов склонен именно современный грамотный моряк, а не средневековый»[217].

Судя по тому, что в среднем студенты в аудитории были лет на десять младше меня, я рискнула предположить, что все они точно так же зависимы от технологии, как я, если не больше. Даже элементарные навыки предсказания погоды были утрачены до такой степени, что мы не используем знания, повсеместно известные лишь несколько поколений тому назад – и это совершенно очевидно. «В наше время люди редко обращают внимание на погодные приметы, – впоследствии объяснял мне Хут. – Но в недалеком прошлом путешествия полностью зависели от погоды. Путникам приходилось полагаться либо на судьбу, либо на свою способность истолковывать приметы, чтобы самим предсказать погоду». Склонность студентов доверять технологии и преуменьшать значение собственных наблюдений Хут считает общей и довольно тревожной тенденцией современного образования. Студенты изучают биологию, химию и геологию – результат нескольких сотен лет научных открытий, – но эти знания у них остаются разрозненными, а не встроенными в общую концептуальную схему, то есть в непосредственный опыт. В аудиториях студенты жертвуют глубоким смыслом того, чему их учат, ради того, что Хут называет «хранением знаний». Мир уже ничего для них не значит, как и жизненный риск, – они просто утрачивают дар его видеть.

Для иллюстрации того, как широко распространилась эта тенденция и как она удручает, Хут часто цитирует документальный фильм «Личная вселенная» (A Private Universe), снятый Гарвард-Смитсоновским центром астрофизики в 1987 г. Авторы фильма пришли в Гарвард на церемонию вручения дипломов и спросили студентов разных курсов: «Почему летом тепло, а зимой холодно?» Из двадцати трех человек, которым задали этот вопрос, правильно ответили только двое. Мысль авторов очевидна: даже у высокообразованных людей отсутствуют элементарные знания о мире, в котором они живут. Почему происходит смена времен года? Чем объясняются фазы луны? Двести лет назад, отмечает Хут, любой неотесанный крестьянин – даже если он не ходил в школу и не представлял, что Земля вращается вокруг своей оси, – знал, что летом теплее потому, что Земля получает больше света. «Любой эмпиризм должен начинаться с того, что можно потрогать руками, – объяснял мне Хут. – Образование, особенно в науках, было отделено от реальности, и я думаю, что именно с этого нужно начинать».

Я поняла, что просьба к студентам элитного университета обращать внимание на погоду была обманчиво проста. Для того чтобы успешно освоить элементарный курс навигации Хута, студентам требовалось использовать самый главный аспект своего опыта, который очень часто ослабляется и заглушается: существование в пространстве и во времени. Так было не всегда, и это подтверждается тем фактом, что в другом конце здания, где проводит занятия Хут, размещена университетская коллекция научных инструментов. В ней тысячи западных приборов для наблюдения и навигации – телескопы, секстанты, компасы, глобусы звездного неба, – причем некоторые датируются началом XV в. Эти инструменты были неотъемлемой частью курса «натурфилософии», ставшего для Гарварда основным сразу после открытия учебного заведения в 1636 г.

Взгляды Хута на значение навигации изменились за время, прошедшее после его путешествий на каяке. Студенты часто приходят к нему на занятия, желая заполнить пробелы в своих знаниях. Это похоже на утоление жажды. В конечном счете горстка студентов рассказывала о головокружительных, почти мистических открытиях. «Я покидаю аудиторию с желанием учиться и просто слушать», – писал один из них. «Этот курс не о навигации, а о разумном образе жизни, о нахождении своего пути и самих себя», – отмечал другой. «Чтобы по-настоящему понять окружающий мир, мы должны погрузиться в него», – говорил третий.

Один из коллег Хута, двадцатитрехлетний аспирант Луис Баум, рассказывал мне, что он и другие преподаватели порой тоже так говорят. «Так, философствуем о том, как знание того, где находишься, помогает понять твое место в мире, – говорил Баум. – Мне комфортно, когда я ориентируюсь на местности. Я заметил, что мои друзья часто ведут себя одинаково: запоминают путь, а потом не обращают внимания на окружающее». Теперь Хут считает, что студенты, изучающие навигацию, чувствуют себя менее одинокими. «Это система, которую они используют для наблюдения, и она заставляет их очень внимательно относиться к тому, что их окружает, – говорит он. – А иногда навигация раскрывает им глаза на другие аспекты их жизни». И чем лучше они могут воспринять, понять и оценить все, что их окружает, тем шире, как кажется, их сознание – и тем сильнее их разум. В этом отношении эффект от изучения навигации подобен открытию для себя религии или преображающему жизненному опыту: истончаются барьеры между нами и миром.

Летом 2015 г., через несколько месяцев после того, как я приезжала к Хуту на лекцию, он отправился в трехнедельную экспедицию на Маршалловы острова, цепочку маленьких вулканических островков и коралловых атоллов в южной части Тихого океана. В составе экспедиции был профессор Делфтского технического университета Гербрант ван Вледдер, специалист по динамике ветра и волн, а также антрополог из Гавайского университета Джо Генц, который много лет живет на Маршалловых островах и ведет там научные исследования. Островитяне, исконные мореплаватели, пригласили их с собой – в путешествие между атоллами. В нем ученые могли собрать данные и прояснить, как местные ведут свои лодки через большие пространства открытой воды, ориентируясь лишь по волнам. Для этих навигаторов закономерности отражения и преломления волн при столкновении с сушей представляют собой своего рода карту. Этим законам юных мореходов традиционно учили с помощью местных навигационных карт – «решеток из палочек», переплетенных древесными волокнами с прикрепленными к ним раковинами. Их геометрический рисунок (прямые и изгибы) отображал характер движения волн вокруг островов. В конце XIX в. европейские исследователи отправили в музеи к себе домой несколько таких решеток, которые до сих пор вызывают неподдельный интерес картографов.

Хут и остальные участники экспедиции надеялись найти ответы на вопросы о том, как жители Маршалловых островов прокладывают курс для своих каноэ. Генц писал, что местные жители, ориентируясь по волнам, «пропускают через себя, словно сквозь некий фильтр, пространственное поле из множества волн, идущих отовсюду; это некое внутреннее переживание, воплощенное в жизнь»[218]. Но предыдущие экспедиции не смогли ответить на вопрос, как именно они это делают. Мореплаватели с Маршалловых островов могли чувствовать отраженные волны, которых не мог уловить даже волномерный буй, а другие описываемые ими закономерности движения противоречили принципам преобразования волн, описанным в океанографии. Оставалось загадкой то, каким образом местным жителям удается понять эти чрезвычайно сложные волновые картины, не говоря уже о том, чтобы «считывать» или чувствовать их с точностью, достаточной для далеких плаваний по открытому и на первый взгляд однообразному океану, – и точно причаливать к крошечным островам и атоллам. Группа, в которую входил и Хут, вооружилась приборами, компьютерами, устройствами GPS, компасами, анемометрами и данными со спутников и вылетела на Маршалловы острова, чтобы найти связь между двумя на первый взгляд разными способами восприятия мира: чувственным осознанием, свойственным аборигенам, – и научно-технологическим пониманием ученых.

На протяжении веков внешний мир был очарован тем, как люди сумели расселиться в Южно-Тихоокеанском регионе площадью почти 65 миллионов квадратных километров, по которому разбросаны тысячи маленьких островов. Как люди смогли найти путь к этим крошечным клочкам земли, рассеянным по огромному и непонятному океану, размерами в три раза больше Европы? Еще в 1522 г. историк Максимилиан Трансильван писал, что Тихий океан «настолько обширен, что человеческий разум едва может объять его»[219]. Когда в 1722 г. в день празднования Пасхи голландский мореплаватель Якоб Роггевен наткнулся на Рапа-Нуи, крошечный вулканический остров на южной оконечности Полинезии, он решил, что люди с такими маленькими каноэ могли попасть сюда единственным способом – Бог создал их отдельно от остального человечества. Французский путешественник Жюльен Крозе предположил существование целого континента, жители которого говорили на похожем языке и который ушел под воду, так что на поверхности остались только атоллы и острова в южной части Тихого океана.

Жители Южно-Тихоокеанского региона считали подобные объяснения европейцев неверными и зачастую просто оскорбительными. В 1940-х гг. новозеландский историк Чарльз Эндрю Шарп утверждал, что без приборов люди не способны проплыть более пятисот километров, не видя земли, – он считал это максимально возможным расстоянием, поскольку затем навигационные ошибки погубят мореплавателей. Поэтому Шарп считал, что удаленные острова были заселены случайно; людей, бежавших от голода или конфликтов, к ним либо прибивали штормы, либо те просто сбивались с пути. В его книге «Древние путешествия по Тихому океану» (Ancient Voyages of the Pacific) выдвигалась идея о том, что обитатели Океании попали на острова из Юго-Восточной Азии по воле судьбы или случая, а не в результате сознательных действий и мастерства. Всего за несколько лет до выхода книги Шарпа норвежский путешественник Тур Хейердал попытался доказать похожую теорию, с одной лишь разницей: он считал, что колонизаторы тихоокеанских островов прибыли из Южной Америки. В 1947 г. он вместе с шестью спутниками отплыл на плоту из Перу, и 121 день течения и попутный ветер несли его на запад, пока не прибили к одному из островов в южной части Тихого океана. Идеи Хейердала о случайном заселении Океании, изложенные в его знаменитой книге «Кон-Тики», получили широкое распространение – несмотря на то что ни один островитянин в Южно-Тихоокеанском регионе с ними не соглашался. Антрополог Бен Финни писал: «Обычно в картографии, сосредоточенной на таких артефактах, как физические карты, игнорируют то, как мореплаватели Океании наносят на мысленную карту острова, звезды и приливы»[220]. Житель Гавайских островов Наалеху Энтони выразился еще резче: «Все, что нам рассказывают: мол, люди сбились с курса, – ложь. Это было намеренно. Мы делали это многие тысячи лет – задолго до того, как в Европе кто-то вышел в открытое море»[221].

И более того, Маршалловы острова были заселены около двух тысяч лет назад выходцами с Восточных Соломоновых островов, которые, скорее всего, ориентировались по звездам и ветру, а также предсказывали по движению волн, где находится земля: острова становятся преградой на пути течений и меняют вид океанской зыби. Со временем исчезла необходимость дальних морских путешествий для обмена продуктами, животными и информацией с другими островными сообществами Микронезии, и «по волнам» стали плавать внутри двух цепочек Маршалловых островов и коралловых атоллов – по участку океана площадью более 250 тысяч квадратных километров. К этому времени искусство чтения волн достигло своего пика. Полинезийцы ориентируются в море по ветру и звездам; другие сообщества Микронезии – в основном по звездам. Однако жители Маршалловых островов, определяя, где находится земля, полагаются почти исключительно на волны, и могут делать это на протяжении сотен километров.

Идея привезти на Маршалловы острова антропологов, физиков и океанографов, чтобы изучить навигацию по волнам, принадлежала Коренту Джоэлу, которого называют капитаном Корентом. Уроженец атолла Кваджалейн и один из немногих, кто еще использует традиционную навигацию, Джоэл надеялся, что западные ученые не только подтвердят то, что в ее основе лежат глубокие знания, но и повысят ее престиж и помогут сохранить для следующих поколений. Прежде всего, как сказал мне Генц, капитан Корент хотел получить компьютерную симуляцию движения волн, которая расширила бы его возможности и помогла бы учить новые поколения мореходов. Миссия Джоэла не терпела отлагательств. На протяжении нескольких сотен лет навигационные знания и навыки жителей Маршалловых островов были изничтожены колониализмом. Сначала немцы, затем японцы, а после них американцы разрушили традиционное общество, принеся с собой новую экономику, технологии, миссионеров и болезни. Немцы и японцы вообще запретили дальние путешествия, считая их угрозой деятельности торговых компаний. К 1910 г. почти все вожди с Маршалловых островов, которых называли Irooj, пользовались европейскими лодками, а не традиционными каноэ. Пострадала не только навигация, но и другие системы знаний; исчезла традиционная медицина, ткачество, устные предания, речитативы и песни.

А потом жители Маршалловых островов пережили катастрофу, которую Генц назвал одной из самых ужасных катастроф XX в. Боевые действия на Тихом океане во время Второй мировой войны принесли сюда воздушные налеты и голод, а после окончания войны американские военные двенадцать лет испытывали ядерное оружие на атоллах Бикини и Эниветок на северной оконечности цепи островов. За эти годы там было взорвано 67 ядерных и термоядерных бомб; одна из них, «Касл Браво», создала взрыв в тысячу раз мощнее, чем бомбы, сброшенные на Хиросиму и Нагасаки. 1 марта 1954 г. взрыв «Касл Браво» полностью уничтожил три соседних острова, а атолл Ронгелап в ста пятидесяти километрах от эпицентра, жители которого не были эвакуированы, подвергся мощному воздействию радиации. Целые сутки жителей засыпало похожим на снег пеплом, и у них появились признаки лучевой болезни, в том числе радиационные ожоги. Через несколько дней их все-таки эвакуировали, а в 1957 г. они вернулись, несмотря на серьезный риск. Около трехсот человек, многие из которых пережили взрыв и страдали от рака щитовидной железы, в 1985 г. сами уехали с атолла Ронгелап, навсегда покинув родину.

До кошмарных ядерных испытаний на атолле Ронгелап находилась единственная навигационная школа на Маршалловых островах. Сюда приезжала учиться молодежь с соседних островов: круглая форма атолла позволяла старейшинам на деле показать, как влияют атоллы на волны и течения. Ученики сначала изучали навигационные карты – те самые решетки из палочек, – а затем выходили на каноэ в океан в окрестностях атолла, чтобы применить свои знания на практике. Согласно давней традиции по окончании учебы они должны были пройти испытание, с помощью которого обеспечивалась передача традиционных знаний. На финальном экзамене ученики совершали многодневное путешествие к одному из атоллов и переживали рупруп джокур, «раскол черепашьего панциря»[222], некий интеллектуальный прорыв, когда их разум наполнялся знанием. Все это было утрачено после взрыва «Касл Браво». «Материальные и социальные последствия сильного радиационного заражения атоллов Ронгелап, Ронгерик и Аилингинаэ после ядерных испытаний 1954 г. практически уничтожили преемственность знаний о мореплавании», – писал Джо Генц[223].

Одним из представителей этого поколения был Корент Джоэл. Он рассказывал Генцу:

Когда я увидел вспышку от бомбы, я стоял в доме и смотрел на нее – она была очень яркой. Я не знал, что это, но подумал, что это очень большая луна. Да, она была очень яркой, и я видел дым, но тогда я подумал, что это облако. Очень большое облако. От Кваджалейн до Бикини километров двести. Поэтому я мог видеть облако, и оно было очень большим. Там были женщины. Мама осталась на острове Ибай, но все дети ее младшей сестры сгорели, и мои бабушка и дедушка тоже сгорели, все, кто там был… Все старые учителя навигации были с Ронгелапа. Некоторые умерли, другие выжили… Из старейшин половина умерли. Они были старыми, очень старыми. Кому шестьдесят, кому семьдесят. Я их видел. Они купались в зараженной воде. Люди с Ронгелапа перестали приезжать туда, чтобы учиться навигации, потому что там никого не осталось… Я бы многому научился, если бы остался на острове. Мог бы строить каноэ[224].

Школа прекратила существование, и Джоэл не получил звания морехода, но продолжал учиться у своего деда и стал одним из горстки островитян, которые продолжали «плавать по-старому» в последующие десятилетия. В 2003 г. умер последний местный навигатор, и Джоэл понял, что должен искать способ обучить новое поколение.

Хут и его спутники прибыли в Маджуро, столицу республики Маршалловы Острова. Их встретил Олсон Келен, уроженец атолла Бикини и ученик Джоэла. Келен занимает должность директора WAM (Waan Aelon in Majel, «Каноэ Маршалловых островов»), профессиональной школы навигаторов, последней надежды островитян передать знания о традиционном мореплавании молодому поколению. Много лет Келен и Джоэл вели успешные переговоры с вождями, чтобы совместить соблюдение традиций, строго предписывавших передачу навигационных знаний только родственникам, с обучением молодых людей из группы риска традиционным методам постройки каноэ и прокладки курса на море. Оба собирали и распространяли традиционные знания, путешествовали по Океании, сотрудничали со школами, где обучали навигации и изготовлению каноэ, собирали деньги для WAM, налаживали контакты с учеными. (В самом начале проекта они привлекли американского антрополога Бена Финни, который в 1970-х гг. поддержал возрождение традиционной навигации на Гавайях, став одним из основателей Полинезийского общества морских путешествий.) Келен описывает каноэ как средство, с помощью которого в WAM молодых людей знакомят со всей культурой – резьбой по дереву, языком, песнями, «картами-решетками», навигацией. «Мы организовали гонки на каноэ, обратившись ко всем мэрам атоллов и попросив прислать лучшие лодки, – рассказывал он. – Никто не хочет проиграть, и люди стали больше знать о каноэ».

22 июня на закате Хут и остальные отплыли из Маджуро на двух лодках: традиционном каноэ с аутригером (местные называли его «валап») и судне слежения. Их целью был остров Аур, расположенный в ста километрах к северу; они должны были доставить туда продукты, провести там несколько дней и вернуться. Для того, кто ориентируется по волнам, плыть ночью легче, чем днем, когда зрение может обмануть. Вы не смотрите на волны, а чувствуете их животом, лежа на дне лодки. Келен описывает навигацию по волнам как одновременно «ощущение и картину у меня в голове. Я представляю, куда плыву», говорит он. «Мы чувствуем течения и волны. И мы всегда шутим, мол, почему у островитян такой большой живот? А мы им курс прокладываем». Но, когда они отплыли к острову Аур, погода испортилась. Ветер и волны постоянно меняли направление. Хут и другие страдали от морской болезни. Даже Келену было трудно отсеивать лишнюю информацию, чтобы определить самые сильные волны и проложить правильный курс. Тем не менее он сумел точно вычислить момент, когда они оказались в двадцати четырех километрах от юго-восточной оконечности атолла, что позволило успешно выполнить опасный маневр и пройти в очень узкий промежуток между рифами.

Обратный путь был не таким трудным, и ученым удалось собрать больше данных. Волны от преобладающего ветра, похоже, всегда приходили с востока, а Келен чувствовал еще и течение, сносившее их на запад. Ночью Хут лежал на дне на корме каноэ и следил за качкой: волны сперва ударяли в борт – раз, два, три, – а потом волна, идущая на север, проходила от кормы до киля. Он отметил это и решил наблюдать дальше. Может быть, это дилеп? Это слово переводится как «хребет» и обозначает таинственный рисунок волн, создающий линию между двумя островами. Навигаторы с Маршалловых островов могут следовать вдоль дилеп от атолла к атоллу, чувствуя телом характерные волновые картины, исходящие от острова, к которому они плывут. Дилеп, отмечает Генц, это вершина навигационного искусства, но «с нашей, научной точки зрения мы не можем объяснить, почему эта хорошо различимая последовательность волн формируется прямо по курсу между островами, а не по обе стороны от него»[225].

Хут рассказал мне, что большую часть трех недель, проведенных на Маршалловых островах, он просидел в номере отеля, изучая карты и анализируя данные, полученные во время путешествия на Аур. Он понял, что большинство маршрутов проходят вдоль двух цепочек островов, Ратик и Раллик, вытянутых с юго-востока на северо-запад. «Думаю, преобладающие ветры сталкиваются с этой цепочкой и дают уникальный отпечаток, а дилеп – это путь между атоллами, перпендикулярный волнам, которые гонит ветер», – говорил Хут. Он пришел к выводу, что размер каноэ подобран так, чтобы мореплаватели, ложась на дно лодки, не ощущали кратких частотных интервалов: так они могут прочувствовать долгий путь волны и проследить за ней. Возможно, дилеп имеет отношение не к самим волнам, а к характерным движениям плывущей по ним лодки. Эту гипотезу Хут еще собирается проверить.

Через два года после того путешествия я снова приехала в Гарвард, где Келен, Генц и ван Вледдер собрались обсудить будущую научную статью, посвященную их открытиям. Руки и шею Келена укрывали татуировки. Мы познакомились, поговорили о его учениках из WAM, которые должны были получить дипломы плотников высшей категории и предпринимателей. Для него эта встреча была просто очередной остановкой на бесконечном маршруте по Южно-Тихоокеанскому региону и за его пределами в надежде сохранить традиционную навигацию Маршалловых островов и внести вклад в такие же попытки по всей Океании. Ван Вледдер показал ему компьютерную модель, воспроизводившую условия их плавания к острову Аур. Модель показывала, что ветер и волны действительно приходили с востока, но были еще и волны с севера, что подтверждало предположение Хута и, возможно, приближало исследователей к объяснению дилеп и его значения для океанографии. Как выразился ван Вледдер, «мы используем компьютерные модели, но наше знание неполное. Мы пытаемся реконструировать его, но все это упрощения. Мы можем многое узнать у мореплавателей-островитян».

Сотрудничество между учеными и мореплавателями должно помочь и будущим поколениям навигаторов с Маршалловых островов. За шесть месяцев до этой встречи умер Джоэл – от осложнений диабета и инфекции. Раньше искусство навигации передавалось по наследству, но теперь молодые жители Маршалловых островов могут учиться с помощью науки, объясняющей традиционные практики. Но в таком сотрудничестве есть и риск. В результате контактов местного населения с современным миром жители островов уже многого лишились – языка, традиций, здоровья, домов. Что они могли потерять в самом недавнем контакте, несмотря на все благородство целей? Это беспокоило Хута. Если они найдут научное объяснение навигации по волнам, этому искусству будут учить, но совсем не так, как раньше, когда основой были упорные тренировки, опыт и чутье. «Когда я спросил Олсона, как он находит течение, тот ответил, что просто чувствует его, – объяснял Хут. – Должны ли мы учить жителей Маршалловых островов науке? Нам нужно быть очень осторожными». Но Джоэл, скорее всего, не согласился бы с этим, говорил мне Генц. Именно Джоэл первым предложил ученым создать компьютерную симуляцию волн, и именно он лелеял мечту, что островитяне соединят традицию и науку идеи на благо своего сообщества. Это не уступка, а поддержка, сознательный выбор и использование технологии и информации ради того, чтобы люди в будущем по-прежнему переживали рупруп джокур и наполняли свой разум знаниями о море.

Астронавты из Океании

За южной оконечностью Манхэттена находится остров, где в старину индейцы ленапе собирали каштаны и желуди. Сегодня этот маленький клочок земли называется Губернаторским островом, и как-то летом я вместе с маленьким сыном села на паром, идущий на остров, чтобы присоединиться к нескольким сотням гавайцев. Они наблюдали, как отплывает «Хокулеа», полинезийское каноэ с двойным корпусом. Судно завершало путь длиной 47 тысяч морских миль (87 тысяч километров) через 85 портов в 26 государствах без использования западных приборов, карт или таблиц. Целью кругосветного плавания было познакомить мир с малама хонуа, гавайской концепцией заботы о земле, что очень важно в эпоху изменений климата, от которых особенно страдают жители Южно-Тихоокеанского региона. Полинезийское общество морских путешествий, построившее каноэ в начале 1970-х гг., описывало путешествие как создание леи из историй, больших и маленьких, чтобы объединить людей.

Неделей раньше на конференции я слышала, как миссию «Хокулеа» описывают в более радикальных терминах – как всемирное движение по возрождению знаний, языка и естественных практик коренного населения, представляющих альтернативное будущее человечества. Океания была родиной самых богатых, самых сложных и прекрасных традиций навигации, многие из которых были утрачены после первых контактов с европейцами. Как и на Маршалловых островах, колониальные власти время от времени запрещали перемещаться между островами и даже заставляли своих подданных использовать навигационные приборы. Так поступали англичане на островах Кирибати и Фиджи и французы на Таити и Маркизских островах, где закон запрещал плавать без компаса. За несколько столетий на Гавайях традиционные каноэ и навигационные практики исчезли совсем. Впрочем, кое-где, скажем на Каролинских островах, удалось сохранить традиции и в XX в. В настоящее время традиционная навигация служит основой культурного возрождения. Наалеху Энтони, кинорежиссер из команды «Хокулеа», утверждает, что традиции предков теперь превратились в основу возрождения и решимости коренного населения Океании. «Если вы стремитесь к переменам, разрушению, возрождению, то можете посмотреть, что они делают на каноэ. Они тренируются ежедневно. Говорят, навигатор принимает 6 тысяч решений в день. Направление, скорость, расстояние? Поднять парус, свернуть парус? Не заболел ли кто-то из экипажа? 6 тысяч решений приводят к переменам, к позитивным переменам в правильном направлении. Если вы хотите разрушить оковы, изменить привычные пути, то можете сделать это с помощью решений, которые принимаете ежедневно»[226]. Энтони называл древних мореплавателей Океании «астронавтами наших предков. Они были исследователями земли. Они овладели наукой жизни на островах в согласии с природой. Мы возрождаем мудрость коренного населения и плаваем так, как плавали наши предки. Мы снова стали гордиться нашей культурой, идентичностью и связью с родиной».

Висенте Диас, профессор индеанистики в Университете Миннесоты, владеющий традиционным искусством навигации острова Гуам, также описывал постройку каноэ наподобие «Хокулеа» и путешествия на них как важные усилия по деколонизации Океании и символ борьбы коренного населения за самоопределение. Но такая борьба, предупреждал он, может быть составной частью статус-кво – и должна ею быть. «То, как приветствовали “Хокулеа” в Нью-Йорке, должно обеспокоить, – говорил он слушателям. – Радикальный потенциал традиционных практик мореплавания достоин восхищения, но мы не можем сторониться политической борьбы, которая возникает на каждом повороте пути возрождения традиций коренных народов»[227]. Другими словами, «Хокулеа» – это сила в руках тех, кого лишили законных прав, и она угрожает наследию и политике колонизации в Южно-Тихоокеанском регионе.

В 2016 г. Диас отмечал, что один из готовящихся к выходу сиквелов «Аватара» Джеймса Кэмерона – фильма, основанного на клише о белом мессии, спасающем аборигенов, – был вдохновлен погружением режиссера в Марианскую впадину на западе Тихого океана. Кэмерон просто воссоздает все ту же старую «неоимпериалистическую мечту о завоевании», говорил Диас. Однако он отметил, что у «Диснея» выходит «Моана» – мультфильм, действие которого происходит две тысячи лет назад в Океании, а главная героиня – шестнадцатилетняя девочка, которая отправилась в путешествие, потребовавшее от нее научиться традиционным методам мореплавания и навигации. «Я боюсь выхода этого мультика, – сказал тогда Диас. – За ним стоит столь огромная и продуманная до мелочей маркетинговая машина, что он обязательно станет доминирующим нарративом». Его раздражал тот факт, что «Дисней» будет рассказывать о духовности и культуре Тихоокеанского региона зрителям во всем мире и заработает на этом миллионы долларов (и да, «Дисней» их заработал). Романтические и мистические объяснения методов навигации коренного населения уничтожают то, что Диас рассматривает как культурную особенность и историчность «науки и техники»[228] тихоокеанского мореплавания.

«Хокулеа» было построено для противодействия ложным нарративам о Южно-Тихоокеанском регионе, в частности о первоначальной колонизации Океании. Книги «Кон-Тики» и «Древние путешествия по Тихому океану» предполагали, что жители островов тихоокеанского юга не могли намеренно пересечь океан, потому что у них отсутствовали материальные технологии Запада. И только в 1960-х гг., когда ученые начали документировать и изучать традиции мореплавания Южно-Тихоокеанского региона, выяснилось, что этими методами по-прежнему пользуются на Маршалловых и Каролинских островах. Одним из этих ученых были Бен Финни, а другим – Дэвид Льюис, врач из Новой Зеландии, который впоследствии отправится в Австралию в попытке постичь искусство навигации аборигенов из Западной пустыни. Финни и Льюис были убеждены, что первоначальная колонизация Океании не могла быть случайной. Поддержку своим идеям они нашли в работе антрополога Томаса Глэдуина, бывшего британского чиновника, служившего на Каролинских островах в Микронезии. В 1967 г. Глэдуин вернулся на атолл Пулуват, чтобы пройти курс в ориентировании без приборов. Особенно его интересовал «процесс мышления»[229] людей, совершенно незнакомых с европейской системой практического знания. Он полагал, что способность найти, записать и проанализировать связную систему знаний «аборигенов» поможет понять когнитивные процессы в мозгу человека и даже наблюдаемую разницу в интеллекте между представителями низших и высших классов в западном обществе.

На атолле Пулуват Глэдуин познакомился с культурой, для которой мореплавание составляло основу и смысл жизни. Местные жители с большим недоверием относились к механизации и моторным лодкам, и, как писал Глэдуин, «почти каждый юноша, похоже, и сегодня мечтает стать навигатором»[230]. Дети первый раз выходили в море в возрасте четырех или пяти лет и с огромным удовольствием отправлялись в непростые импровизированные путешествия по атоллу на восьмиметровых каноэ. «В море часто выходили спонтанно, и экспедиция на Пайкелот могла стать продолжением долгой пирушки. “Я на Пайкелот! Кто со мной?”» – так описывал это решение Глэдуин[231]. За год и четыре месяца, проведенные на атолле, он насчитал двадцать три путешествия между островами. Чаще всего местные жители преодолевали 200 километров до атолла Сатавал, а в 1970 г., после семидесятилетнего перерыва, был «заново открыт»[232] 720-километровый маршрут до острова Сайпан – капитан провел к нему судно по устным указаниям. «При такой любви к морю совершенно очевидно, что путешествие на другой остров в значительной степени само является целью», – писал Глэдуин в своей книге «Восток – большая птица» (East Is a Big Bird)[233]. Он также отметил, что, после того как жители атолла Пулуват перешли в христианство, а между островами начали курсировать пассажирские суда, любовь и преданность островитян к мореплаванию не ослабла, а, наоборот, усилилась. Страсть к путешествиям на каноэ у них столь велика, что за любимым табаком они могут отправиться на острова Трук, до которых почти 250 километров.

Глэдуин провел следующую аналогию: представители западной цивилизации, управляющие автомобилем, часто представляют свой дом как точку на большой дорожной карте, а для жителей Пулувата разбросанные по островам общины соединены маршрутами через океан. Они хранят обширные ментальные карты пространственных взаимоотношений всех островов, но, поскольку все эти места находятся вне прямой видимости друг от друга, в качестве «ориентиров» используются волны, животные, рифы, ветер, солнце и – самое главное – звезды. Иногда эти признаки излагались в виде песни. Висенте Диас описывал рассказ покойного Состениса Эмвалу из Пулувата о речитативах, в которых перечисляются живые существа, звезды, рифы и ориентиры, связанные с путешествием из центра Каролинских островов до Сайпана через Гуам. Диас пишет: «Положенный на музыку и верно исполненный, этот перечень не что иное, как древняя и проверенная временем мнемоническая карта для путешествия»[234]. Навигаторы Каролинских островов с юного возраста запоминали звездные «курсы» или «пути», а также точки на горизонте, где звезды всходят и заходят над островом, чтобы строить эти маршруты. Во многих случаях навигатор знает звездные пути для островов, которых никогда не видел. По оценке Глэдуина, всего каролинские навигаторы хранят в памяти звездные пути для более сотни островов, расположенных на участке океана протяженностью тысячи километров, и для прокладки точного курса от одного острова к другому они используют систему под названием этак. «Это корпус знаний, который не держится в секрете, – писал он, – поскольку в этом нет необходимости. Ими невозможно овладеть иначе как посредством усердного и продолжительного обучения, и поэтому чужак ничего не сможет узнать, случайно подслушав рассказ»[235].

С помощью этак навигатор выбирает на своем пути остров, реальный или воображаемый, в качестве точки отсчета. Затем он использует направление на звезды для этого острова, чтобы оценить пройденное расстояние; каждая проплывающая над головой звезда обозначает определенный этап путешествия, и количество этих этапов соответствует количеству этак. Глэдуин отмечал, что система этак основана не на сигналах от окружающей среды, а на концептуализации – это инструмент, позволяющий навигатору объединять свои знания о скорости, времени, географии и астрономии и создавать основу для навигационного счисления, мысленной оценки курса и расстояния по восприятию скорости и времени. «Все, что поистине важно, он представляет мысленно – или познает чувствами. Выйдя в море, что он видит в своем каноэ? Что может ощутить? Только ветер и направление на звезды. Все остальное зависит от когнитивной карты, не только в прямом смысле географической, но и логической», – писал Глэдуин.

Понять концепцию этак непросто. В представлении жителей Пулувата это не они движутся в направлении на звезду; они представляют, что каноэ и звезды стоят на месте, а движется все остальное – вода, острова, ветер. Так пассажир поезда, объяснял Глэдуин, смотрит в окно и видит, как мимо проплывает пейзаж.

Эта его картина мира реальна и полна. В ней присутствуют все острова, о которых он знает, и все звезды, особенно навигационные звезды, а также места их восхода и захода. Поскольку эти места неизменны, в его картине мира острова движутся мимо звезд, под ними и назад по отношению к движению каноэ. Навигатор не может видеть острова, но он знает, где они находятся и как держать в уме их местоположение, в том числе по отношению друг к другу. Спросите его, где находится остров, и он тут же укажет направление, и, скорее всего, довольно точно[236].

Если исследование Глэдуина сосредоточено на глубине знаний жителей одного атолла в Микронезии, то книга Дэвида Льюиса «Мы, навигаторы» обращает внимание на сходство методов навигации в Южно-Тихоокеанском регионе, которыми пользуются и в наши дни. Он увидел общую для тихоокеанских островов систему, в которой у каждого острова есть свои особенности, будь то этак на Пулувате или навигация по волнам на Ронгелапе. В 1973 г. Финни, а вместе с ним художник и историк Херб Кане (Herb Kāne) и гавайский серфер и гребец на каноэ Томми Холмс решили построить каноэ и доплыть до Таити с помощью традиционных методов навигации и тем самым доказать, что жители островов южной части Тихого океана использовали эти навыки для путешествий через всю Океанию. Их предприятие стало катализатором для зарождающегося гавайского Ренессанса: люди снова стали гордиться традиционной музыкой, искусством, сельским хозяйством и спортом. Писатель Сэм Лоу в своей книге «Хокулеа: возрождение Гаваики» (Hōkūle‘a, Hawaiki Rising) говорил: Кане был убежден, что «каноэ было центром древней культуры – сердцем культуры, которое по-прежнему бьется, – и я думаю, что, если бы смогли заново построить этот главный артефакт, снова вдохнуть в него жизнь и использовать его, от этого разойдутся волны энергии, а вокруг проснутся много связанных с ним культурных аспектов»[237].

Они поставили себе цель собрать 100 тысяч долларов и пригласили помощников для проектирования каноэ. Когда двумя годами позже судно спустили на воду, организаторы экспедиции привезли на Гавайи навигатора из Микронезии по имени Пий Мау Пиайлуг. Он родился в 1932 г., а его отец и дед были искусными навигаторами. Местом его появления на свет был атолл Сатавал в 200 километрах от Пулувата, где Глэдуин несколько месяцев изучал методы навигации жителей Каролинских островов. В восемнадцать лет Пиайлуг прошел обряд пуо, священную инициацию для навигаторов. Но после этого обряд перестали проводить из-за отсутствия учеников, и Пиайлуг начал беспокоиться, что знания будут утеряны и не перейдут к следующему поколению жителей Сатавала. Он подружился с волонтером Корпуса мира Майком Маккоем, который рассказал обо всем Финни. Это оказалось очень кстати; Пиайлуг обладал знаниями, которые не сохранились на Гавайях и которые очень хотела возродить группа молодых людей, в частности Найноа Томпсон, молодой гавайский мореход: он начал учиться у Пиайлуга, одновременно используя ресурсы местного планетария и создавая гибридный метод на основе старинных и современных источников.

Первое успешное путешествие «Хокулеа» на Таити состоялось в 1976 г., и штурманом был Пиайлуг. В 1980 г. Томпсон после нескольких лет обучения провел каноэ на Таити и обратно. Томпсон вспоминал, как один раз он едва не сбился с курса, но в конечном итоге постиг тайну нахождения пути в океане. Однажды ночью, в плохую погоду, он потерял ориентировку и поддался панике. Ему казалось, что он не контролирует ситуацию, и он боялся ошибиться, но вдруг почувствовал луну над головой. И это ощущение убедило его, что он знает, где находится, и он продолжил управлять каноэ. «Я не могу этого объяснить. Образовалась какая-то связь между моими возможностями и моими чувствами, за пределами того, что я мог рассчитать или увидеть своими глазами, – рассказывал он автору книги “Возрождение Гаваики”[238]. – В ту ночь я понял, что существуют уровни навигации, в которых живет дух. Гавайцы называют это наау – руководствоваться инстинктами и чувствами, а не разумом или интеллектом. Словно открывается дверь к знанию и ты постигаешь что-то новое. Но, пока дверь не открылась, ты даже не знаешь, что это знание существует»[239]. В 2007 г. Томпсон, четыре гавайца и еще одиннадцать человек впервые с 1950 г. прошли обряд посвящения на острове Сатавал.

Немногие могли предположить, что 40 лет спустя «Хокулеа» будет по-прежнему на плаву. Но все эти годы жители островов южной части Тихого океана боролись за сохранение традиций навигации, а в некоторых случаях за их возрождение, и эта борьба сопровождалась более широким культурным ренессансом, затронувшим язык, искусство и образование. Они обращались к старейшинам, передавали знания между островами, создавали учебные заведения, клубы каноэ и школы. «Хокулеа» помогло остановить уничтожение культуры, и сегодня на Гавайях, кроме Полинезийского общества морских путешествий, работает еще десяток подобных обществ; такие же организации есть на островах Кука, в Новой Зеландии, на Фиджи, Самоа, Таити и Тонга. На Маршалловых островах открыта школа традиционных ремесел и навигации WAM, а на Каролинских островах – школа Ваагей. Возрождение традиций наблюдается и в неожиданных местах: в Сан-Диего община чаморро, коренных жителей Марианских островов, потратила целый год на постройку традиционного пятнадцатиметрового каноэ из одного ствола красного дерева – первого судна за почти триста лет.

В этих местах использование традиционной навигации – это акт самоопределения и восстановления прав, власти над своей идентичностью, которая раньше принадлежала миссионерам, колониальным властям и туристической отрасли – и даже исследователям и антропологам. На подветренной стороне острова Мауи я беседовала об этом с Калой Танакой Бейбайан, матерью двоих детей, уроженкой Гавайев. Ей было тридцать три. Мы встретились в тихом городе Лахайна, главная улица которого изобилует роскошными бутиками для серфинга, барами для туристов, предлагающими скидку на коктейль «Май Тай», в прибрежном парке в халау, «доме обучения», – деревянном павильоне, крышу которого по традиции покрывают сухой травой или листьями пальм. Земля под нашими ногами когда-то была «королевской», то есть с XVI в. принадлежала вождям и королям Мауи, начиная с вождя Пиилани. После того как в начале XIX столетия Гавайские острова завоевал Камеамеа Великий с флотом из 960 боевых каноэ и армией в 10 тысяч солдат, Лахайна стала столицей королевства. Повернувшись на запад, к океану, я видела риф, где некогда прежде, ловя самые длинные волны на Мауи, каталась на своих папа-хейе-налу, или досках для серфинга, королевская семья. Бейбайан рассказала, что здешних жителей всегда защищало моо, похожее на ящерицу божество; когда в середине 1970-х гг. несколько жителей Мауи решили построить традиционное морское каноэ с двойным корпусом, первое за несколько поколений, они называли его «Моолеле», или «прыгающая ящерица». Лодка, ваа, представляла собой 13-метровое каноэ с корпусами из цельного дерева и стояла в сухом доке неподалеку от нас.

Кала Бейбайан причисляет себя к новому поколению мореходов. «Мы используем и традиционные знания, и науку, и новые эвристические приемы», – говорит она[240]. Я заметила на ее левом предплечье необычную татуировку – черный абстрактный рисунок. Она объяснила мне, что это символы навигации, принятой на Маркизских островах. «Очертания в виде “Т” символизируют осьминога, бога океана Каналоа, щупальца которого присасываются к знанию. Треугольники – это звезды, а птицы подсказывают нам, где находится остров, – сказала она. – Я сделала ее сразу же, как только поняла, что хочу посвятить этому жизнь». Бейбайан двенадцать лет изучала навигацию как помощник штурмана; через два месяца ей предстояло подняться на борт 22-метровой «Хикианалии», сестры «Хокулеа», в качестве капитана и проделать путь от Гавайев до Таити, чтобы встретить «Хокулеа», завершавшее четырехлетнее кругосветное плавание. На берегу Бейбайан преподает школьникам гавайскую навигацию, являясь координатором в сфере образования некоммерческой организации «Сбор катамаранов» (Hui O Wa’a Kaulua), в свое время построившей «Моолеле».

Прадедушка и прабабушка Бейбайан по материнской линии приехали с Окинавы, а отец происходил из семьи рыбаков Лахайны. В конце 1970-х гг. ее отец, Чед Калепа Бейбайан, заинтересовался традиционной навигацией и поехал учиться к Найноа Томпсону. «Я видел, что Найноа всегда обращает внимание на знаки – волны, звезды, ветер, – и пытался увидеть то, что видит он, – рассказывал Чед Сэму Лоу, автору книги «Возрождение Гаваики». – Я знал, что его мир не такой, как у всех остальных, и мне было любопытно, что это за мир. Наблюдая за Найноа, я начал мечтать о том, что когда-нибудь сам стану навигатором. Я понимал, что это почти несбыточная мечта, но решил не терять шанс и узнать как можно больше». Он стал одним из первых членов экипажа «Хокулеа», а весной 1980 г. был в числе четырнадцати человек, совершивших 31-дневный переход от Гавайев до Таити на расстояние около 4 тысяч километров; ориентировались моряки лишь по звездам, ветру, волнам и полету птиц. Когда на горизонте показались верхушки пальм на островах архипелага Туамоту, вспоминал Чед, он почувствовал, словно время повернуло вспять и он вновь переживает путешествия своих предков. «Со мной были мои аумакуа», – рассказывал он[241]. Сегодня он – штатный навигатор Астрономического центра Имилоа на Гавайях.

Морскими путешествиями Бейбайан увлеклась вовсе не под влиянием отца. Она описывает его как тихого человека, редко бывавшего дома – все больше в плаваниях. Он бегло говорил на гавайском, но никогда не учил ее языку. «Когда мы были юными, он никогда не предлагал нам пойти с ним в море. Это была его страсть, и он хотел, чтобы мы сами разобрались в своих желаниях», – объясняла она. Поступив в Гавайский университет в Хило и Мауи, Бейбайан увлеклась традиционной гавайской культурой, в совершенстве овладела гавайским языком и познакомилась с историей своей родины – с тем, как острова заселяли люди, совершавшие дальние плавания. «В двадцать лет я хотела узнать все о морских путешествиях. Я спросила бабушку, она посоветовала поговорить с отцом, а потом [вернулась и] сказала, что я должна отправиться с ним в плавание. Он только что построил каноэ для дальних путешествий».

Первое путешествие – из Оаху в Лахайну – заняло один день и одну ночь. «До этого я была обыкновенной, как все. То есть принадлежала к поп-культуре. Это было мое первое знакомство с другим миром. И я поняла: это намного, намного лучше всего, что мы делаем в обычной жизни. Если просто внимательно слушать, откроется совсем другая история о том, где мы находимся». Бейбайан продолжала учиться и по возможности присоединялась к экипажам каноэ, идущим в дальние плавания. «Поначалу я не знала, что спрашивать. Но с опытом появлялось все больше вопросов, и я вышла на новый уровень. Я уже могла видеть связи. Могла идти вслед за историей, – рассказывала она. – А это вело к очередным вопросам». В 2007 г. она совершила путешествие в Японию на «Хокулеа», и в том же году ее отец и еще четыре человека прошли обряд пуо, который совершил сам Мау Пиайлуг, и стали наследниками традиции мореплавания, насчитывающей более 2 тысяч лет. В 2014 г. Бейбайан была в экипаже «Хокулеа» во время плавания с Гавайских островов на Таити. «Когда я далеко от земли, на каноэ, отрезанная от всех, мой разум меняется. Очень быстро, в первые два дня, я становлюсь другой. Я начинаю видеть, – рассказывает она. – Ты полностью зависишь от того, что видишь, слышишь и чувствуешь. Ни приборов, ни компаса. И мне это нравится. Я не сбиваюсь с курса». Страха не бывает, говорит она. «Я больше нервничаю в последние десять минут путешествия, когда мы возвращаемся в порт».

По мнению Бейбайан, навигация требует и научного знания – геометрии, физики, математики, – и неосязаемых инстинктов, интуиции, которая развивается и укрепляется на опыте и в конечном итоге, к концу жизни, превращается в мастерство. «На самом деле звезды – это самая легкая часть головоломки, – рассказывает она о том, что происходит с ее разумом, когда она прокладывает курс. – Мы не просто счисляем путь, а делаем больше. Это очень сложно. Какая у вас скорость – шесть узлов или семь? Вы должны быть уверены. Вся тренировка нацелена на то, чтобы сформировать в нас эту уверенность, способность к наблюдению». Иногда, объясняла она, применение навигационных навыков больше напоминает духовные практики, а не науку. «Навигаторов, практиковавших традиционные методы, порой называют учеными. Но огромная часть того, что мы делаем, связана с духом. Наука не объясняет духовного». Ее слова напомнили мне рассказ Найноа Томпсона о том эпизоде, когда в 1980 г. во время плавания на Таити на борту «Хокулеа» он едва не сбился с курса, о загадочных «уровнях навигации, в которых живет дух».

Да, Бейбайан выходит в море уже двенадцать лет и вела «Хокулеа» через открытый океан на протяжении 4 тысяч километров, – но дома, на Мауи, она работает официантом в ресторане Feast at Lele на вечернем банкете, где туристов развлекают традиционным танцем хула, иллюстрирующим историю миграции полинезийцев, и угощают свининой калуа и поке. Время от времени она выступает в отеле Westin Ka’anapali Ocean Resort, знакомит гостей со «звездной навигацией». В современном мире почти невозможно зарабатывать на жизнь и содержать семью, путешествуя на каноэ. «Будь общества морских путешествий успешными, тут было бы много каноэ, – говорит она, кивком указывая на пустой океан позади нас. – Каждый день мы встречали бы новую группу детей. – Она ненадолго умолкает. – Страшно подумать, какое хрупкое это знание – ты его потеряешь, если ты не будешь о нем заботиться. Мы боремся изо всех сил».

За 8 тысяч километров от Мауи, на Губернаторском острове, я сидела на травянистом склоне, ела жареных цыплят, мусуби, кимчи и ломти сладкого ананаса и смотрела, как мужчины и женщины танцуют традиционный танец хула; все ждали «Хокулеа». Прошел слух, что скоро каноэ будет проходить мимо острова, и все столпились на берегу, откуда виднелись озаренные солнцем очертания нижнего Манхэттена. Зрители разразились приветственными криками, желая экипажу «Хокулеа» безопасного плавания на следующем этапе путешествия. Затем показалось гигантское каноэ с двумя красными парусами, похожими на клешни краба. Их развевал ветер, и судно шло по волнам пролива с невероятной мощью и скоростью. Когда каноэ поравнялось с нами, один из команды, стоявший на носу, набрал полную грудь воздуха и стал дуть в раковину; громкий звук, подхваченный ветром, понесся над водой прямо к нам.

Диссонанс между гордо плывущим каноэ и стеклом и сталью одного из самых влиятельных экономических центров мира был разительным и прекрасным. Я вспомнила слова Энтони: для жителей тихоокеанских островов само каноэ было островом в океане, и этот остров драгоценен – он дает нам жизнь и делает нас людьми. «Остров в океане» – так можно сказать о каждом из нас. Что такое наша земля, как не каноэ, на котором мы все плывем через космическую бездну, связанные общей судьбой? «Что, если так можно расценить не только Гавайи, – говорил Энтони, – не только Полинезию, не только Тихий океан, но и всех людей на планете?» А потом «Хокулеа», олицетворение прошлого, символ сопротивления настоящему и плавильный тигель, где рождалась надежда столь многих на будущее, исчезло из виду.

Навигация в меняющемся климате

Готовясь к встрече с теми, кто использует традиционные методы навигации в Арктике, Австралии и Океании, я не подозревала, какое место в наших разговорах займет тема изменения климата. Снова и снова сообщества аборигенов, которые я посещала, больше всего страдали от климатических изменений, но лишь позже я до конца осознала, что причина зачастую кроется в их уникальных культурных практиках, таких как устная передача информации следующим поколениям и систематические наблюдения за природой. В некоторых случаях люди могли сравнивать перемены, обусловленные климатом, с коллективным опытом последних нескольких столетий – благодаря непрерывности устной традиции.

В Арктике, где состояние морского льда, погода и температура становятся все более непредсказуемыми, я узнала, что старые охотники – те, кто чаще всего владел искусством навигации, – сообщали о странных природных явлениях, которых они, по их словам, никогда не наблюдали раньше. Старики часто рассказывали иннуитскому режиссеру Захарии Кунуку, что после долгой зимы солнце появляется на небе в других местах и что звезды тоже всходят не там, где всходили раньше. Поначалу Кунук думал, что это шутка, но старики настаивали на своем; должно быть, ось Земли сместилась, говорили они. «Я не обращал на это внимания, но, когда начал снимать документальный фильм “Знания иннуитов и изменение климата” (Inuit Knowledge and Climate Change), люди из других общин начали говорить мне то же самое. Их слова вряд ли принимали всерьез. У иннуитов нет докторской степени, и они не учились в университете». Кунук заинтересовался и вместе со своим соавтором, географом Йеном Мауро, обратился за объяснением к ученым и даже писал в NASA, но получил отказ. В конце концов они нашли ученого из Университета Манитобы, специалиста по атмосферной рефракции. Это своего рода мираж, вызванный изменением плотности воздуха, искажающим свет. Земная ось осталась на месте, но в Арктике изменились внешние признаки небесных явлений, скорее всего, в результате колебаний температуры, вызванных климатическими изменениями. Выяснилось, что у иннуитов уже есть слово для таких миражей, капирангайук, но они не связывали его с тем, что видели в небе. Оно означает «пронзать неправильно» и говорит о том, что, когда охотник бьет острогой рыбу, он должен делать поправку на рефракцию света в воде. «Начинаешь понимать, что они правы», – говорил Кунук.

Научная группа Арктического совета, состоящая из граждан восьми стран, предсказывает, что к лету 2040 г. вся Арктика будет свободной ото льда. По сообщению Клодетт Энгблум-Брэдли, профессора педагогики, юпики на Аляске начинают наблюдать за погодой и предсказывать ее еще в раннем детстве, но изменение климата существенно затрудняет прогнозы. Точно так же в Гренландии в таких деревнях, как Канак, климатические изменения вызвали настоящий хаос: местные жители не знают, куда можно идти и каким приметам верить. Вот что рассказывал газете Washington Post один из местных жителей, Йенс Даниельсон: «Раньше охотникам было достаточно только взглянуть на погоду, чтобы сказать, какой она будет в следующие несколько дней и можно ли идти на охоту. Но сегодня это уже невозможно, потому что погода меняется каждый день, а то и каждый час»[242].

В Южно-Тихоокеанском регионе климатические изменения в прямом смысле приводят в смятение природные ориентиры, используемые для навигации. Преобладающие сезонные ветры ослабевают или постоянно меняют направление. На юге Тихого океана, где живут 10 миллионов человек, подъем уровня моря угрожает лишить людей средств к существованию и даже уничтожить целые острова. На протяжении почти всего XX в. изменения в уровне моря происходили со средней скоростью 1,7 миллиметра в год, но, по данным Межправительственной группы экспертов по изменению климата, в 1990-х гг. эта скорость увеличилась. На таких островах, как Тувалу и Вануату, и на сотнях других реальной стала угроза затопления и эрозии; кроме того, многие атоллы могут полностью уйти под воду. 90 % населения Мальдив, Маршалловых островов и Тувалу живут на земле, которая находится меньше чем в десяти метрах над уровнем моря.

Потенциальные расходы на переселение жителей целых островов невероятно высоки. Как указывает Роберт Маклеман в своей книге «Климат и миграция человека» (Climate and Human Migration), исчезновению земель у целых народов, подобное которому может случиться в Южно-Тихоокеанском регионе, нигде в целом мире нет аналогов. Эти беженцы могут присоединиться к 12 миллионам человек, которые на сегодняшний день не имеют гражданства. «Тувалуанцы не перестанут быть гражданами Тувалу из-за подъема уровня моря, но сам остров может исчезнуть, превратиться в современную Атлантиду, – пишет он. – Никакими международными законами и соглашениями не гарантируется автоматическое предоставление убежища и защита для тех, кто лишился страны из-за подъема уровня моря. Популярные СМИ, неправительственные организации и некоторые ученые используют такие термины, как “экологические беженцы” или “климатические беженцы”, но в международном праве такой категории людей просто не существует»[243].

Собирая материалы для книги, я начала связывать еще один неожиданный аспект взаимоотношений между методами навигации и мировым климатом. В начале промышленной эпохи человечество совершило революцию в транспортных перевозках. Транспорт работал на ископаемом топливе, добываемом из глубин земли, и мы все время увеличивали скорости наших автомобилей, самолетов, кораблей, ракет – средств передвижения, которых наши предки даже не могли представить. За тот же период, от изобретения двигателя внутреннего сгорания до наших дней, мы выбросили в атмосферу столько углерода, задерживающего тепло, что его уровень стал выше, чем за любой период в последние 800 тысяч лет. Другими словами, «транспортная» революция, приведшая к изменениям в методах навигации, отчасти повлекла проблему климатических изменений, а теперь изменения климата, вне всякого сомнения, повлияют на то, как и куда будут ездить люди в ближайшие десятилетия.

Но могут ли культурные практики и знания в области навигации коренных народов быть главным орудием борьбы с климатическими изменениями? Маклеман пишет, что скотоводческие культуры, от Центральной Азии до Лапландии и Сахары, на протяжении многих поколений ведут кочевой образ жизни. У австралийских аборигенов, иннуитов и коренных народов Северной Америки мобильность и миграция – неотъемлемая часть культурных практик и взаимоотношений с природой. Чему можно научиться у тех, для кого мобильность и миграция – часть идентичности, у тех, кто обладает навыками, позволяющими выживать и путешествовать по суше и морю, рассчитывая только на себя? Профессор Колумбийского университета Рафис Абазов писал, что современному миру есть чему учиться у кочевых культур, в том числе отношению к Другому, потому что исследование непохожести и получение от чужаков сведений о земле, лежащей за горизонтом, очень важны для кочевого образа жизни. По крайней мере, коренные народы, похоже, могут многое предложить научному сообществу, если признать их традиции и методы накопления и синтезирования знаний столь же правомерными.

Организация IPCCA («Инициатива по оценке изменения климата в биокультуре коренных народов») утверждает, что для адаптации к современным условиям знания, опыт, мудрость и взгляды коренных народов нуждаются в научном подтверждении. Во всем Южно-Тихоокеанском регионе возрождение традиционной навигации все чаще рассматривается как мощный ответ на угрозу климатических изменений и на конкретные технологические и экономические процессы, которые служат их причиной. Республика Маршалловы Острова стала первым государством региона, решившим к 2030 г. почти на 27 % сократить вредные выбросы от транспорта. Некоммерческий фонд Okeanos Foundation намерен создать на Тихом океане новую транспортную систему, используя сочетания традиционных каноэ, биотоплива и солнечной энергетики, чтобы избавить жителей Океании от зависимости от ископаемого топлива, которое создает угрозу затопления их странам. Общества морских путешествий, негосударственные и некоммерческие организации, школы и общины – все они признали, что традиционные знания и навигация могут быть важными аспектами экологически устойчивого будущего, свободного от ископаемого топлива.

В Южно-Тихоокеанском университете на острове Вити-Леву на Фиджи я посетила офис Исследовательской программы экологического морского транспорта (Sustainable Sea Transport Research Programme) и познакомилась с ее директором, Питером Наттеллом. Программа посвящена разработке транспортных решений с минимальным использованием углеродного топлива, в том числе применению традиционных для Фиджи методов мореплавания к международным коммерческим морским перевозкам, чтобы избавить регион от зависимости от ископаемого топлива. Морской транспорт занимает шестое место по уровню выбросов парниковых газов, и Наттелл считает, что строительство флота из парусных катамаранов поможет создать безуглеродную альтернативу, способную перестроить экономику таким образом, чтобы поддержать традиции и навыки коренных народов. «Современный транспорт, особенно внутренний, все больше становится экологически опасным и никак не связан с богатым историческим и, по всей видимости, экологически чистым наследием технологии строительства судов и мореплавания Тихоокеанского региона», – писал он[244]. Альтернативный взгляд Наттелла состоит в том, что противостояние угрозе климатических изменений и повышения уровня моря в Океании – это дело самой Океании. Но претворение в жизнь его идеи зависит от возрождения почти исчезнувшей традиции постройки каноэ, и именно это привело меня сюда: я собиралась посетить последнюю деревню на Фиджи, жители которой еще помнят, как строить традиционные лодки, тамакау, а также управлять ими и прокладывать путь в океане.

Найти эту деревню Наттеллу помогла какая-то сверхъестественная интуиция. Уроженец Новой Зеландии, Наттелл любил называть себя старым брюзгливым новозеландским моряком. Его общность с жителями Фиджи коренится в глубоком восхищении их мореходными традициями и в любви к океану, который был связующим звеном, посредником между людьми и Богом, между людьми и окружающей средой, между культурами. Морские суда были вершиной достижений общества. Последним рубежом обороны. Их конструкция и функциональность радикально отличались от любой континентальной парадигмы. Их окончательная форма была подобна дзен: максимум простоты, затраты минимальны. Проектированием и постройкой судов на суше занимались не ремесленники, а сами мореходы, которые в перерывах между путешествиями выполняли работу кораблестроителей. Их суда были продуктом культур, не знавших металла, плавание и ходьба были в равной степени важны, а первостепенной задачей считалось выживание на море, а не на суше[245].

Наттелл знал, что Фиджи некогда были частью политической и торговой сети, которая охватывала большую часть Центральной Океании и существовала благодаря большим флотам судов, построенных на островах. Несколько десятилетий Наттелл просто не мог найти сохранившихся свидетельств великого мореходного прошлого Фиджи – ни традиционных каноэ, ни людей, которые умели их строить. Теперь лишь немногие мореплаватели рисковали удаляться за пределы видимости острова или рифа; на смену парусу пришли навесные моторы, а для экономии денег и топлива лодки плавали кратчайшим курсом, независимо от ветров и течений, а также без использования природных ориентиров. Дальние маршруты между островами чаще всего обслуживали паромы, и на некоторые острова они заходили редко или вообще не заходили. Единственным сохранившимся друа оставался «Рату Финау», катамаран, построенный в 1913 г. и в настоящее время хранящийся в Музее Фиджи всего в нескольких километрах от того места, где мы с Наттеллом сидели во время нашей встречи. Однажды он нашел маленький брошенный друа в деревне на острове Кандаву, но никто не знал истории этого судна. В 2006 г. он видел несколько тамакау на фестивале искусств, но не смог проследить, куда направлялись каноэ – они в буквальном смысле исчезли. Поиски в библиотеках и музеях тоже ни к чему не привели. «Судя по всему, культура друа уже принадлежит истории, она – музейный артефакт», – писал он[246]. Ему казалось, что живые мореходные традиции практически уничтожены и от них остались только разрозненные и неполные архивные записи да горстка черно-белых фотографий.

Затем, в 2009 г., случилось чудо. Однажды вечером, когда Наттелл стоял на якоре в заливе Лаукала недалеко от Южно-Тихоокеанского университета, в лучах заходящего солнца на горизонте появился лака, традиционный парус. Вот как Наттелл описывает события того вечера: «Я взял сынишек, прыгнул в шлюпку и поспешил на перехват. Когда мы встретились, смеющиеся моряки, явно с острова Лауа, подняли мальчиков со шлюпки на борт большого тамакау с потрепанным и заплатанным парусом. “Маи, маи лакомаи – эй, каиваи, пошли пить каву”, – поддразнивали они, обогнав меня и скрывшись в зарослях мангров у илистого ручья, в той части берега, которую я всегда считал необитаемой»[247]. Всю ночь, до самого рассвета, Наттелл провел в деревне Корову, впервые беседуя с жителями Фиджи, которые не только плавали на тамакау, но и были последними из островитян, умевшими строить такие суда. Они хвастались, что никогда не пользовались навесными моторами. То, что Наттелл нашел эту деревню мореплавателей, было настоящим чудом, но сам факт, что носители древних традиций живут на никому не известном клочке земли в тени столицы Фиджи – это очень трагично.

Я познакомилась с супругой Наттелла, Элисон, и двумя их сыновьями, представила им своего спутника и двухлетнего сына, и мы все вместе отправились на окраину кампуса и пошли по участку травы между канавой и дорогой, по которой мимо нас проносились машины. Примерно с километр мы шли вдоль дороги, огибавшей залив Лаукала, а затем свернули на грунтовую тропу, ведущую в тенистые мангровые заросли. Первым признаком маленькой деревушки, прятавшейся в зарослях, стали дети, которые выбежали нам навстречу, радуясь новым гостям и малышу-незнакомцу, желавшему с ними поиграть. Мы прошли дальше, и вскоре я увидела пять или шесть маленьких каноэ, вытащенных на берег, а позади них группу домов из бетонных блоков. Мы поздоровались с местными традиционным ни са була винака («сердечное приветствие»), и нас провели на просторную открытую площадку для собраний под ржавой жестяной крышей и расстелили циновки. В центр нашего круга поставили вырезанную из дерева чашу на коротких ножках, и одна из женщин начала готовить напиток кава: налила в чашу воду и бросила туда толченый корень перца опьяняющего, Piper methysticum, отчего получился мутный настой, обладающий психотропными свойствами, – знаменитый расслабляющий «эликсир счастья». Юная девушка налила напиток в половинку кокосового ореха и обошла всех, сидевших вокруг чаши. Прежде чем взять у нее скорлупу ореха, каждый из нас хлопал в ладоши, потом выпивал каву, отдавал импровизированный кубок и снова хлопал в ладоши, три раза. Это церемония севусеву: гостям преподносят каву. Кава – неотъемлемая часть культуры Фиджи, и ее иногда называют ваи ни вануа, «кровь земли».

Легкий ветерок теребил развешанные вокруг сети, и наше внимание переключилось на двух немолодых, за шестьдесят, мужчин. Они сидели на обитых тканью сиденьях, извлеченных из легкового автомобиля или микроавтобуса, и вся обстановка напоминала пир во дворце – старейшины на тронах и мы в роли почтительных подданных. Джуиджуйя Бера и его старший брат Семити Тама были одними из последних, кто умел строить тамакау и друа. Из двух этих лодок самой необычной была друа, длиной метров тридцать, с двумя асимметричными корпусами: дерево, трава, орешник, камень, кость, акулья кожа – и ни крупинки металла. Одна друа вмещала от 200 до 300 человек и могла развивать скорость до 30 километров в час. В мирное время их использовали в целях дипломатии и для перевозки грузов, а во время войны они входили в состав больших флотов и могли таранить лодки врага, прорывать блокаду и перевозить воинов. Флот из каноэ, перевозивший воинов, назывался бола; в 1808 г. 150 каноэ прогнали торговца Уильяма Локерби из Сведл-Бей, а в середине XIX в. в заливе Лаукала, к востоку от того места, где я сидела, видели сразу два бола.

Подобная демонстрация силы осталась в прошлом. В наши дни большинство жителей Фиджи, по всей видимости, видели лодку друа только на местной 50-центовой монете. Но историки по-прежнему считают друа вершиной конструкторской мысли Океании – это каноэ «намного превосходило лодки других островов Тихого океана»[248]. На островах Фиджи последнее морское путешествие на друа совершил отец Беры и Семити, Симионе Паки – в 1992 г., от архипелага Лау до Сувы. Методистский священник и отец шестнадцати детей, он жил на острове Моте и вместе с сыновьями плавал на друа, так что они с юного возраста привыкали к каноэ и учились навигации. Из всего архипелага Лау, где живут лучшие навигаторы Фиджи, жители острова Моте считаются самыми искусными.

Хозяева приготовили еще кавы, и Бера и Семити стали рассказывать, как учились ходить под парусом и прокладывать курс, определяя восток и запад по рассветному или закатному солнцу и по явлению на ночном небе Венеры, Марса, Юпитера или Сатурна. «Волны, направление ветра. Все это помогает в море, – объясняли они мне. – Традиции говорят, в море всегда нужно видеть закат». По пути с одного острова на другой можно ориентироваться по звезде, указывающей нужный курс, пока та не опустится за горизонт, а потом выбрать другую: система звездных траекторий повсеместна в Океании. Местные навигаторы знают течения и розу ветров в архипелаге Лау как свои пять пальцев. В 1989 г. отец Беры и Семити решил, что они должны покинуть остров Моте и плыть в Суву, за триста с лишним километров, где он надеялся открыть бизнес, предлагая прогулки на друа для туристов и жителей Фиджи. Он взял с собой Беру и его брата Метуиселу Буивакалолому и основал деревню на полоске земли, которая никому не была нужна из-за опасности тайфунов и наводнений. В 1993 г. Буивакалолома отплыл назад, на Моте, вернуть тамакау, и пропал в море; месяц спустя его каноэ прибило к берегу. В 2004 г. в море погиб и Паки. У них на родине постепенно прекращали строить каноэ. «На острове нет воды, и нам приходилось плавать даже за ней. Каноэ – единственный транспорт, который мы знали, – объяснял Бера через переводчика. – Так мы учились на острове. Я все видел, развил и привез сюда. Строители каноэ жили на Моте. В восьмидесятых все закончилось. Люди стали надеяться на подвесные моторы. Построить каноэ нелегко. Нужно идти туда, где нет дорог, рубить деревья, готовить такелаж. Нужны деньги. Мы оставили остров и последнее каноэ, которое я построил, и все. Каноэ больше не было».

Три года тому назад к Бере и Семити приезжали продюсеры из кинокомпании Walt Disney. Джон Маскер и Рон Клементс, создатели таких анимационных блокбастеров, как «Русалочка», «Аладдин» и «Холодное сердце», собирали материал для «Моаны». Они привезли мешок пластмассовых игрушек для деревенских ребятишек и несколько сотен долларов, пили каву и расспрашивали о кораблестроении на Фиджи, о традиционных знаниях и навигации. Жители деревни подписали контракт с юристами продюсеров, уверенные, что будут получать ежемесячные выплаты в обмен на информацию, сообщенную Маскеру и Клементсу, и эти деньги наконец позволят им начать туристический бизнес, о котором они давно мечтали, и построить на Фиджи первое за несколько десятилетий друа. Появились первые рекламные ролики фильма с катамараном тамакау, подобным тому, что продюсеры видели у берега деревни в Суве, но деньги так и не пришли. В конце ноября 2014 г. Наттелл встретился с разочарованными жителями деревни Корову, а затем отправил электронное письмо Маскеру, напомнив, что просил их не лишать деревню интеллектуальной собственности на свое наследие и традиционные знания. Наттелл говорил о полной горькой иронии истории с «Моаной» для общины Корову: «Сдается мне, “Дисней” собирается пустить по всему свету новое придуманное каноэ, чтобы потом радоваться успеху и прибыли. Самое печальное – увидеть, как деревенские ребятишки играют со сломанным пластмассовым тамакау, сидя на корпусе настоящего тамакау, который покачивается на волнах прилива и уже давно сгнил».

И действительно, студия Disney уже заключила соглашения с LEGO, Subway и другими производителями игрушек. Компания выпустила для Хеллоуина костюм персонажа по имени Мауи: коричневая рубашка, брюки и парик, превращавшие того, кто их надевал, в темнокожего, покрытого татуировками, длинноволосого полинезийского полубога. Возмущение этим костюмом было столь велико, что киностудия публично извинилась и изъяла его из продажи, заверив публику, что с огромным уважением относится к культуре островов Тихого океана, послужившей основой для фильма. Фильм вышел на экраны в 2016 г. и за два дня собрал более 56 миллионов долларов. За следующие девять месяцев сборы составили 638 миллионов. Но общине деревни Корову пришлось несколько лет ждать хоть какой-то компенсации; в конечном итоге компания Disney сделала пожертвование в фонд, созданный для строительства каноэ. За это время старший сын Наттелла использовал небольшое наследство, полученное после смерти бабушки, для финансирования работ по постройке друа.

Я спросила, почему община решила поделиться своими знаниями с продюсерами компании Disney. Джим, племянник Беры, сидевший рядом со мной, объяснил: «Некоторые хотят сохранить секрет. Нам это не нравится. Мы считаем, что тот, кого кормит море, не должен лгать, и тогда океан его защитит. Это против нашей веры. Вот почему океан нас защищает. Океан – это сила и любовь. Океан чистый, могущественный и добрый. Океан может быть опасным, если пойти против него. Вот чему учили старики и наш отец». Знания нельзя продавать. «Ими нужно делиться», – прибавил Бера.

Затем беседа перешла от компании Disney к Парижскому соглашению по климату, подписание которого должно было состояться через пару недель. Уже настала ночь, сын крепко спал у меня на коленях, а на лица моих собеседников падал свет от нескольких электрических лампочек. На совещание в Париж направлялась делегация, представляющая коренные народы, в составе которой был и представитель из Корову. Наттелл указал на сидевшего в кругу молодого человека, который приехал в Корову учиться строить каноэ. Он был из Тувалу, маленькой островной страны к северу от Фиджи, которая может серьезно пострадать от подъема уровня моря и, по некоторым оценкам, стать необитаемой уже в следующем веке. «Даже если завтра прекратятся все выбросы в атмосферу, Тувалу все равно окажется под водой, – сказал Наттелл. – Если ему придется эмигрировать, он уплывет на своей лодке? Его предки могли уплыть куда хотели. А теперь мы улетаем на “Боингах”. – Он помолчал. – Как нам сохранить достоинство в этом кризисе?»

Кава пропитала мой мозг, а в воздухе словно висел невысказанный вопрос, настойчивый и пугающий. Возможно, мы преувеличиваем и традиции древнего мореходства не смогут стать ответом на климатические изменения; сами по себе они бессильны снизить выбросы углекислого газа, да и люди не обменяют свои машины и самолеты на парусники. Но мне пришла мысль: а что, если бы мы более критически относились к своему перемещению в пространстве? Что, если бы мы учитывали, как технология влияет на наш выбор и какое воздействие она оказывает на окружающую среду в мировом масштабе? Что, если бы мы уделяли больше внимания природе, наблюдали за ее ритмами и изменениями, обменивались этой информацией с другими? Что, если бы мы поддерживали связь с теми местами, где живем и путешествуем, заботились о них? Похоже, это имело очень большое значение.

Было уже поздно, дети ушли спать, и мы наконец поблагодарили хозяев, попрощались, вернулись к машине, ждущей нас в темноте, и поехали по шоссе, огибающему южную оконечность Вити-Леву. Я сидела на заднем сиденье, пытаясь собраться с мыслями. Меня потрясла хрупкость культурных практик и традиций, находящихся на грани исчезновения, и суровое напоминание об антропогенных изменениях климата, которые на Фиджи уже невозможно игнорировать. В то же время я была необыкновенно счастлива, согретая дружелюбием и гостеприимством Беры и Семити (и, несомненно, вольно текущей кавой), которые снова поделились своими мыслями и знаниями с незнакомцами. Они хотели отдать другим то, что знают сами, и их достоинство и наивность словно противостояли цинизму нашего мира. Я посмотрела в окно автомобиля, увидела звезды в небе и вспомнила отрывок из книги невролога Оливера Сакса. В 1990-х гг. Сакс приехал в Микронезию, на атолл Пингелап: от того места, где мы теперь ехали, до него было три с лишним тысячи километров. Он надеялся выяснить, почему на острове так много дальтоников, людей, не различавших цвета. В один из вечеров он вместе с островитянами пил сакау – так в той части Микронезии называют каву. Сакс описывает этот эпизод в своей книге «Остров дальтоников»:

Кнут, сидевший рядом со мной, называл светившие над нашими головами звезды: Полярную звезду, Вегу и Арктур. «Этими звездами, – сказал Боб, – полинезийцы пользовались, когда плыли на своих проа под небесным сводом». Чувство сопричастности к их путешествиям, к пяти тысячам лет путешествий, переполняло меня. Я всем существом ощутил историю полинезийцев; их историю, снизошедшую на всех нас, сидевших лицом к океану… Только тогда до меня дошло, что мы все словно окаменели, но окаменели сладко, мягко и стали, если можно так выразиться, ближе к своей подлинной сущности[249].

Мозг на GPS

В 1960-х гг. психолог Джулиан Стэнли решил выяснить, чем гениальные дети отличаются от остальных. Какова природа их интеллекта и что делает их такими одаренными? Он запустил проект под названием «Исследование математически одаренной молодежи», и через полвека исследований выяснилось, что лучший способ воспитать умного ребенка – способствовать развитию его пространственного мышления. Для этого подходят упражнения, требующие представить предметы под разными углами зрения, мысленно манипулировать изображениями или находить связи между ними.

На протяжении нескольких десятилетий Стэнли и его коллеги следили за достижениями 5 тысяч детей, продемонстрировавших необыкновенно высокие результаты стандартного теста на проверку академических способностей, – некоторые из этих детей вошли в 0,01 % лучших. С самого начала Стэнли интересовал вопрос, насколько успешнее способность понимать и запоминать пространственные взаимоотношения между объектами может предсказывать будущие достижения и интеллект, чем другие проверенные на тестах навыки, например уровень речевого мастерства. Он регулярно проверял участников эксперимента на пространственный интеллект, и, как сообщал в 2017 г. журнал Nature, исследователи решили сравнить результаты тестов с тем, сколько патентов на изобретения получили испытуемые – многие из которых достигли немалого успеха в профессии – и сколько статей в рецензируемых журналах они опубликовали. Оказалось, что эти показатели очень тесно связаны – настолько тесно, что Дэвид Любински, руководитель группы исследователей, сказал корреспонденту журнала: «Думаю, [способность к ориентированию в пространстве] может быть для всех нас источником широчайших возможностей, – а мы не пользуемся им и совершенно ничего о нем не знаем»[250]. Похоже, чистый интеллект тесно сплетен со способностью нашего мозга к познанию пространства.

Это открытие пришлось на то время, когда молодые люди в большинстве своем все меньше нуждаются в тренировке навыка навигации в пространстве. Как говорила мне нейробиолог Вероника Бобот, она начала подозревать, что современный образ жизни – малоподвижный, основанный на привычках, зависимый от технологии – меняет то, как дети и даже взрослые используют свой мозг. Бобот, научный сотрудник Университетского института психического здоровья им. Дугласа и адъюнкт-профессор кафедры психиатрии Университета Макгилла, двадцать лет изучала пространственное восприятие человека и убеждена, что мы все меньше и меньше тренируем свой гиппокамп и последствия этого могут быть пагубными. «У людей с уменьшенным объемом гиппокампа выше риск посттравматического стрессового расстройства, болезни Альцгеймера, шизофрении, депрессии, – объясняла она мне. – Долгое время мы думали, что болезнь вызывает уменьшение гиппокампа. Но исследования показали, что уменьшение объема гиппокампа предшествует заболеванию»[251].

В основу докторской диссертации Бобот легла работа, которую она выполнила вместе с Линном Наделем, соавтором книги «Гиппокамп как когнитивная карта». «В то время все хотели исследовать гиппокамп – единственную структуру мозга, о которой было известно, что она связана с пространственной памятью», – отмечала она. В середине 1990-х гг. в Университете Макгилла, где Бобот тренировала память крыс, ее коллеги Норман Уайт и Марк Паккард открыли еще одну такую область – хвостатое ядро. Бобот заинтересовалась возможными следствиями из этого открытия. А что, если для разных стратегий навигации люди используют разные структуры мозга? Она начала ставить эксперименты с участием людей, чтобы понять, за какие стратегии отвечает гиппокамп, а за какие – хвостатое ядро. Выяснилось, что стратегии, соответствующие разным отделам мозга, радикально отличаются друг от друга.

«Гиппокамп участвует в пространственном обучении, при котором мы находим путь с учетом взаимоотношений между ориентирами, – объясняла Бобот. – Запомнив их взаимосвязь, вы можете проложить новый маршрут к любому месту в окружающей среде из любого исходного пункта. Пространственная память носит аллоцентрический характер, не зависящий от начальной точки. Вы используете пространственную память, когда можете мысленно представить свое окружение. Именно тогда вам и помогает ваша внутренняя карта – и по ней вы находите путь». Однако хвостатое ядро не участвует в создании когнитивных карт – эта структура формирует привычки. С ее помощью мозг может запомнить последовательность действий при движении к определенной цели, например, «повернуть направо на перекрестке у продуктового магазина» и «повернуть налево у высокого белого дома», формируя память по принципу «стимул – реакция». Поясняя, как работает хвостатое ядро, Бобот попросила меня представить дорогу до ближайшей булочной. «Каждый день вы идете одним и тем же маршрутом, и в какой-то момент ваши действия становятся автоматическими. Вы больше о них не думаете. Вы не спрашиваете себя, где нужно свернуть. Управление переходит к автопилоту. Вы видите белый дом, и он как стимул запускает реакцию: повернуть налево, чтобы дойти до булочной».

На первый взгляд эта стратегия похожа на эгоцентрическую, но на самом деле она существенно отличается от нее. По мнению Бобот, существует три типа стратегий «стимул – реакция», и эгоцентрическая лишь одна из них. «Эгоцентрическая стратегия предполагает последовательность правых и левых поворотов, которая начинается с исходного пункта: выйдя из дома (стимул), нужно повернуть направо (реакция). Различают также стратегию маяков, когда вы можете достичь цели из разных исходных пунктов: высокое белое здание – маяк (стимул), и вы идете к нему, на каждом перекрестке поворачивая в его направлении (реакция). Третий тип стратегии «стимул – реакция» встречается чаще всего: последовательность поворотов как реакций на разные ориентиры в окружающей среде». Несмотря на то что для успешной навигации хвостатое ядро использует повторение, его стратегия – не пространственная. Главное отличие состоит в том, что при ней не запоминаются взаимоотношения между ориентирами в окружающей среде, отчего проложить новую траекторию невозможно. Хвостатое ядро всего лишь подает сигнал – налево или направо – в ответ на некий сигнал, без участия активного внимания.

Эволюционная теория убедительно объясняет, почему природа изобрела эту иную цепь (на первый взгляд более простую): вам не нужно вспоминать маршрут или делать умозаключения об окружающем пространстве каждый раз, когда вы идете домой. Преимущество этой стратегии в том, что не нужно производить расчеты и принимать решения – или даже задумываться, куда мы идем и как туда попасть. Автопилот работает быстро и эффективно. «Мне не нужно думать, и это здорово!» – говорит Бобот. Впрочем, она также обнаружила отрицательную корреляцию между двумя стратегиями: для перемещения в пространстве мозг человека использует либо гиппокамп, либо хвостатое ядро, но никогда не включает эти области одновременно. Значит, отдавая предпочтение одной, мы реже обращаемся к другой, и, подобно тому как крепнущая мышца компенсирует слабость других, со временем определенная цепь становится преобладающей.

Ученым уже известно, что с возрастом меняются и те стратегии, которые мы применяем для перемещения в окружающем мире. В детстве и юности мы исследуем новые пространства, но со временем все больше ходим по знакомым маршрутам и возвращаемся в те места, которые почти не требуют когнитивной обработки, – мы меньше пользуемся гиппокампом. По всей видимости, жизнь каждого движется по этой траектории – от применения пространственных стратегий гиппокампа ко все большей автоматичности. Бобот с коллегами обнаружила эту закономерность в исследовании 599 детей и взрослых, сравнивая стратегии, которые те выбирали для решения задач. Выяснилось, что дети использовали пространственные стратегии гиппокампа в 85 % случаев, тогда как взрослые старше шестидесяти лет прибегали к этой стратегии для прохождения виртуального лабиринта лишь в 40 % случаев. Однако оставался вопрос, приводит ли предпочтение одной из стратегий к физиологическим различиям в плотности серого вещества и в объеме гиппокампа.

В 2003 и в 2007 гг. Бобот и несколько ее коллег опубликовали в журнале Journal of Neuroscience результаты двух исследований, посвященных измерению активности гиппокампа и хвостатого ядра и объема серого вещества в них. Исследователи имитировали классический пространственный тест для мышей и применили его к людям, создав радиальный лабиринт в виртуальном пространстве и предложив участникам эксперимента пройти его; активность мозга испытуемых регистрировалась с помощью функциональной МРТ. Как и ожидалось, у тех, кто использовал стратегии пространственной памяти, наблюдалась повышенная активность гиппокампа, а у тех, кто использовал стратегию «стимул – реакция», – повышенная активность хвостатого ядра. Но затем исследователи сделали следующий шаг и измерили у каждого из испытуемых морфологические различия этих двух областей мозга. У тех, кто использовал пространственные стратегии, чаще всего обнаруживалась большая плотность серого вещества в гиппокампе. Верно было и обратное: у тех, кто предпочитал стратегию «стимул – реакция», серого вещества было больше в хвостатом ядре. Но сами по себе эти результаты могут ни о чем не говорить. Скорее всего, мастера навигации умеют проявлять гибкость в выборе стратегии: переключаться на автопилот, когда нужны скорость и эффективность, и задействовать когнитивное картирование, чтобы решить новые задачи и преодолеть трудности, встречающиеся на пути. Но что происходит, если мы постоянно предпочитаем стратегию хвостатого ядра, отказываясь от стратегии гиппокампа? И что, если такое предпочтение не просто свойственно отдельным людям, а для него характерен, скажем так, эндемический охват?

По мнению Бобот, не исключено, что условия современной жизни приводят к тому, что мы меньше тренируем гиппокамп и все чаще рассчитываем на хвостатое ядро. «Возможно, в прошлом мы вообще не включали автопилот. Работа в одном месте и размеренная жизнь – это относительно новое явление. Индустриализация научила нас извлекать пользу из системы “привычка – память – научение”», – говорит она.

Помимо социальных перемен, объем гиппокампа могут уменьшить хронический стресс, невылеченная депрессия, бессонница и злоупотребление алкоголем. Исследователи уже смогли ясно показать, что одно лишь тревожное состояние негативно влияет на пространственное обучение и память у крыс. По всей видимости, стресс и депрессия воздействуют на нейрогенез в гиппокампе, а тренировки укрепляют память и способность к обучению, помогают сопротивляться депрессии, помогают образованию новых нейронов. Было продемонстрировано, что у пациентов с посттравматическим стрессовым расстройством уменьшен объем гиппокампа, а после эффективного лечения, например с помощью депрессантов и перемены окружающей обстановки, объем гиппокампа увеличивался.

Широкое распространение этих заболеваний заставило Бобот предположить, что к тому времени, как дети становятся взрослыми, гиппокамп у них уже слегка «усыхает», что делает их склонными к когнитивным, эмоциональным и поведенческим нарушениям. И действительно, чрезмерное использование стратегий навигации «стимул – реакция», по всей видимости, соотносится с целым рядом пагубных, хотя, казалось бы, не связанных между собой типов поведения. Поскольку эти нейронные цепи расположены в полосатом теле, области мозга, участвующей в формировании зависимости, Бобот задалась вопросом: нет ли у людей, использующих для навигации стратегию «стимул – реакция», отличий в злоупотреблении алкоголем или наркотиками по сравнению с теми, кто предпочитает пространственные стратегии? В 2013 г. она провела исследование с участием 55 молодых людей, и результаты показали: у тех, кто предпочитал стратегию «стимул – реакция», уровень потребления алкоголя в расчете на годы жизни был в два раза выше, а также они чаще курили сигареты и марихуану. В другом исследовании, где приняли участие 255 детей, Бобот обнаружила, что дети, у которых наблюдались симптомы дефицита внимания и гиперактивности, были склонны выбирать стратегии с использованием хвостатого ядра. Не так давно Бобот и ее коллега Грег Уэст показали, что 90 часов видеоигр в стиле action в лаборатории приводят к уменьшению гиппокампа у молодых людей, которые используют хвостатое ядро, – это первое однозначное свидетельство того, что наше поведение способно оказать негативное воздействие на гиппокамп.

Но серьезнее всего связь между болезнью Альцгеймера и гиппокампом, впервые выявленная в конце 1980-х гг. Атрофия гиппокампа ассоциируется с нарушением памяти в пожилом возрасте, а нейровизуализация показала, что у пациентов с клинически диагностированной болезнью Альцгеймера атрофия наблюдается почти всегда. Более того, уменьшение объема гиппокампа и соседней энторинальной области коры может быть предвестником болезни Альцгеймера, которая разовьется через несколько лет. Это неудивительно в свете установленных связей между повреждением гиппокампа у пациентов с амнезией и потерей пространственной памяти. Пациенты с болезнью Альцгеймера постепенно лишаются не только памяти, но и личности. Но один из первых симптомов заболевания состоит в том, что люди не могут найти дорогу, не знают, где лежат их вещи, или забывают, где они находятся и как сюда попали.

Возможно, в связи гиппокампа с болезнью Альцгеймера играют роль и генетические факторы. Еще в 1993 г. исследователи выделили ген риска для болезни Альцгеймера – аполипопротеин E, или ApoE. Через год обнаружилось, что аллель этого гена (ApoE2) ассоциируется с пониженным риском и более поздним развитием болезни Альцгеймера, поскольку замедляет атрофию гиппокампа. В то же время другой аллель (ApoE4) указывает на повышенный риск заболевания. У молодых людей с «хорошим» аллелем отмечается большая толщина энторинальной области коры, от которой поступают входные сигналы к гиппокампу, да и сам гиппокамп у них больше. В недавней работе Бобот изучала корреляцию когнитивных способностей у взрослых молодых людей с присутствием этих генетических особенностей. Она генотипировала 124 молодых человека и протестировала их на виртуальном радиальном лабиринте: испытуемые с «хорошим» аллелем чаще использовали пространственную стратегию гиппокампа, и в этой области мозга у них было больше серого вещества.

Генетическая предрасположенность способна ограничить атрофию. Но может ли активное использование когнитивной пространственной функции предотвратить деградацию? Бобот считает, что раннее вмешательство, направленное на тренировку пространственной памяти, на самом деле способно снизить скорость прогрессирования болезни Альцгеймера, а хорошая пространственная память может защитить людей от этого заболевания. У пожилых людей, использующих пространственную память, гиппокамп активнее и больше, а когнитивных нарушений у них меньше. Бобот уже выяснила, что у испытуемых, использовавших пространственные стратегии, меньше риск деменции, что подтверждает тест по Монреальской когнитивной шкале, предназначенный для выявления когнитивных нарушений на начальной стадии. Сейчас она пытается разработать методы обучения, которые помогут людям улучшить пространственную память и когнитивные способности. Среди рекомендаций – физические упражнения, средиземноморская диета, богатая жирными кислотами омега-3, медитация и глубокое дыхание, а также достаточная продолжительность сна. Но самое главное, она рекомендует активно строить когнитивные карты. Выбирайте новые улицы и прокладывайте короткие маршруты, регулярно представляйте окружающее пространство с ориентирами как картинку с высоты птичьего полета, встраивайте в повседневную жизнь новые действия и маршруты. Польза от здоровья гиппокампа, по всей видимости, очень велика. «Некоторые исследования показывают, что люди с большим объемом гиппокампа лучше контролируют свою жизнь, – говорит Бобот. – Что это значит? Одно из объяснений в том, что, если у вас хорошая эпизодическая память, вы лучше помните, что произошло. А если вы лучше помните, что произошло, то можете вспомнить о том, что нужно сделать ради желаемого результата и каких ошибок избежать, и вы владеете собой, меньше нервничаете и лучше справляетесь с тем, что происходит в вашей жизни. Контроль – это механизм противостояния неприятностям».

Осенью 2017 г. Бобот и десять других исследователей опубликовали отчет «Глобальные детерминанты навигационных способностей»[252], в котором проанализировали результаты теста на пространственную навигацию для 2,5 миллиона человек во всем мире, пытаясь выявить сходные характеристики когнитивных способностей в разных странах. Одним из авторов и архитекторов исследования был Хьюго Спирс, нейробиолог из Университетского колледжа Лондона, который десятью годами раньше изучал мозг лондонских таксистов, выяснив, что в их гиппокампе больше серого вещества, чем в гиппокампе водителей автобусов. На ежегодной конференции в Бостонском университете, которую устраивала Ассоциация реки Чарльз по проблемам памяти (Charles River Association for Memory), Спирс представил результаты своей последней работы. Среди гостей был ряд известных исследователей памяти, в том числе Говард Айкенбаум. Данные в исследовании Бобот и Спирса были получены с помощью видеоигры Sea Hero Quest. Игра, которую можно загрузить на любой смартфон или планшет, представляет собой замаскированную задачу на ориентирование в пространстве. Цель – управлять кораблем, искать морских существ и фотографировать их. Сделать это можно двумя способами: игрок может следовать по извилистому фарватеру, а затем сделать снимок в направлении точки, с которой он начинал движение, или запомнить карту с последовательностью промежуточных пунктов, через которые нужно пройти. Первый способ – это пример навигационного счисления (или интегрирования по траектории), а второй исследователи назвали нахождением пути. Спирс сообщил, что игру проходили 3 миллиона раз люди в возрасте от 18 до 99 лет в 193 странах, от Индии до Америки и от Бразилии до Австралии. Результаты оказались поразительными.

Данные показывают, что способность к пространственной навигации начинает ухудшаться довольно рано, приблизительно в девятнадцать лет, а затем спад продолжается. Сельские жители показывали гораздо лучшие результаты в игре. Что касается стран, то жители Австралии, Южной Африки и Северной Америки справлялись лучше, но настоящими мастерами показали себя скандинавы. Игроки из Финляндии, Швеции, Норвегии и Дании продемонстрировали лучшие навыки навигационного счисления – наряду с австралийцами и новозеландцами. Как это объяснить? Спирс продемонстрировал точечную диаграмму, отображавшую зависимость между ВВП на душу населения и навигационными способностями. Возможно, это связано с такими факторами, как здравоохранение, образование и богатство. Но действительно показательным фактором служит не высокий ВВП, а распространенность такого вида спорта, как ориентирование, где спортсмены используют карту и компас, чтобы пройти определенное количество контрольных пунктов на открытой местности. Так получилось, что ориентирование очень популярно в Скандинавских странах. Спирс указал, что количество медалей чемпионатов мира, выигранных спортсменами Скандинавских стран с 1966 по 2016 г., коррелирует с результатами игроков в Sea Hero Quest.

Один из участников конференции указал на вероятность того, что данные исследования искажены, потому что добровольно решать эту задачу согласится только человек, уверенно себя чувствующий в виртуальной реальности. Мне было интересно, учитывали ли эти данные также доступ к интернету или к компьютеру. Что, если лучшие навигаторы из трех миллионов людей, игравших в игру, были худшими из всего возможного спектра? К слову, американский лингвист Эрик Педерсон протестировал навык навигационного счисления у мужчин и женщин из клубов грибников в Нидерландах, предложив им указать, где находится их машина, после того как они прошли несколько километров по лесу. И даже несмотря на умение грибников находить пищу «во внешнем мире», точность их ориентирования не шла ни в какое сравнение с той, какую показали исследования коренных народов Австралии или Мексики. «В аспекте навигационного счисления, – писал лингвист Стивен Левинсон, – эти оценки показывают, что участники эксперимента не имели четкого представления о своем местоположении на ментальной карте окружающей местности и не интегрировали эту локальную карту в знакомый им большой мир»[253]. Голландские грибники не искали дорогу назад, предпочитая идти в одном направлении, а затем возвращаться по своим следам.

Игра Sea Hero Quest была создана не для того, чтобы изучать навигационные стратегии разных стран или разных культур. Ее придумали для сбора данных, которые помогут создать средства диагностики для болезни Альцгеймера. В мозге человека память и восприятие пространства тесно связаны, и Спирс и его коллеги надеются, что разработка общего критерия для пространственной навигации – критерия, способного стать нормой, – позволит делать точные предсказания о навигационных способностях человека на основании его возраста, пола и национальности. Врачи обычно используют языковые тесты для диагностики ранних стадий деменции или болезни Альцгеймера, но проверка на соответствие этим индексам и способности к восприятию пространства, вероятно, могла бы выявить предрасположенность к когнитивным нарушениям или их ранние признаки.

Я пришла к Спирсу в его кабинет в Университетском колледже Лондона, чтобы поговорить о гиппокампе и его роли в формировании памяти. «Многие исследователи, несколько тысяч, работают с пространственной навигацией и пространственными задачами у крыс и мышей. Но их не интересует само пространство; они используют его, чтобы добраться до памяти, – размышлял он. – Я начинал с исследования памяти, но затем меня привлекло пространство. Мне всегда нравились карты, и я задумывался над тем, как мы находим дорогу. Здесь кроется удивительный философский элемент. Что такое пространство? Что такое место?»[254] Я вдруг подумала, что Sea Hero Quest умело маскирует медицинский тест под видеоигру, но гениальность ее в том, как она эксплуатирует связь между пространством и памятью, используя одно, чтобы добраться до другого.

Так почему, спросила я, мы думаем, что навигация тесно связана с эпизодической памятью в мозге? «О’Киф и Надель рассматривали пространство как нечто такое, к чему можно прикрепить объекты, потому что оно стабильно, – ответил Спирс. – Так что они с памятью единая, тесно связанная система. Пространство – это строительные леса, благодаря которым вы добавляете свои воспоминания на карту».

Спирс рассказал мне, что его часто спрашивают, не портят ли наш мозг приборы спутниковой навигации. Он всегда отвечает, что важно понимать разные способы применения этих технологий. Использование Google Maps на телефоне, чтобы найти дорогу к какому-либо месту, ничем не отличается от использования бумажных карт; указание последовательности поворотов, чтобы попасть в пункт назначения, – это совсем другая история. Весной 2017 г. в журнале Nature Communications были опубликованы результаты исследования Спирса, и они показали: если мы добираемся до того или иного места с помощью GPS, это, по существу, отключает определенные области мозга, в том числе гиппокамп. «Наши результаты соответствуют моделям, в которых гиппокамп симулирует перемещение по будущим возможным траекториям, а префронтальная кора помогает нам планировать, какие именно траектории приведут к месту назначения, – объяснял Спирс корреспонденту журнала. – Когда у нас есть технология, подсказывающая, куда идти, эти области мозга просто не реагируют на уличную сеть. В этом смысле наш мозг перестает интересоваться окружающими нас улицами»[255].

Вероника Бобот не пользуется GPS. Она осторожно отмечает, что еще никто не разработал эксперимент для проверки предположения, согласно которому GPS вызывает атрофию гиппокампа, однако существуют многочисленные свидетельства, что мы, следуя указаниям, состоящим из последовательности поворотов, просто не используем пространственную стратегию для поиска пути. В сущности, использование GPS аналогично применению стратегии «стимул – реакция», которая задействует хвостатое ядро в ущерб гиппокампу. Но мозг чрезвычайно пластичен, и поэтому отсутствие активности и тренировки гиппокампа ведет к уменьшению в нем объема серого вещества. Ученые знают, что указание последовательности поворотов активирует хвостатое ядро, реакция которого не предполагает создания когнитивных карт. «С GPS у вас еще меньше причин обращаться к такой карте», – говорит Бобот. Линн Надель, ее научный руководитель, первым связавший развитие гиппокампа с младенческой амнезией, проанализировал данные из исследований Бобот и согласился с тем, что риск атрофии гиппокампа довольно значителен. «Мозг работает по принципу “используй, или потеряешь”, – говорит Надель. – По исследованиям таксистов нам известно, что можно увеличить возможности системы, интенсивно используя ее. Интуиция подсказывает: если люди перестанут использовать мозг и будут искать дорогу лишь по приборам, это может негативно повлиять и на их взаимоотношения с окружающим миром, и на другие функции – скажем, на ту же память».

Маркетинговые исследования показывают, что в 2017 г. количество пользователей навигационных приложений достигло 400 миллионов человек, увеличившись в четыре раза по сравнению с 2011 г. Но при этом исследований, оценивающих влияние использования GPS, совсем мало. Одно из первых было выполнено в 2005 г., когда исследователи из Ноттингемского университета протестировали двенадцать водителей, которые использовали либо GPS, либо обычную бумажную карту; испытуемых просили нарисовать подробную карту проделанного пути, оценивая, как они запомнили ориентиры, маршрут и местность. Те, кто пользовался GPS, вспомнили меньше подробностей, их информация была менее точной, а карты оказались проще, с минимальным количеством ориентиров. Критическое различие между двумя методами, утверждали исследователи, заключалось в принятии решений, – а пользователи GPS не принимали никаких.

Два года спустя ученые из Карлтонского университета исследовали 103 человека и обнаружили, что использование GPS негативно влияет на внимание водителей. Прибор GPS заменяет непосредственное восприятие и избавляет от необходимости собирать, объединять, понимать и анализировать информацию из окружающей среды. Водителям также не нужно ни ориентироваться, ни принимать решения, ни разбираться с проблемами, выбирая маршрут. В 2008 г. исследователи из Корнеллского университета сделали вывод, что использование GPS ослабляет процесс интерпретации пространства – другими словами, превращения пространства в место, – помещая их в виртуальное пространство на экране прибора. Водитель полагается не на непосредственное восприятие реальной дороги, а на ее виртуальный образ (в довольно-таки прямом смысле). Даже использование GPS при ходьбе, по всей видимости, меняет способ перемещения в пространстве: в 2008 г. Тору Ишикава с группой коллег сообщили, что пользователи GPS путешествуют медленнее, чаще ошибаются при выборе направления, и навигационные задачи кажутся им более трудными, чем людям, которые предпочитают бумажную карту или непосредственное восприятие.

Профессор Гарри Хефт, специалист по экологической психологии из Университета Денисона, учившийся с Джеймсом Гибсоном, – один из тех ученых, которые в настоящее время изучают влияние GPS на то, как человек решает навигационные задачи. «GPS размывает сам способ восприятия мира, – говорил он мне, – потому что вам даже не нужно смотреть на мир». GPS в каком-то смысле обострило перемены, которые уже начались после того, как главным средством нашего передвижения стали шоссе. «Система автомобильных дорог почти не связана с местностью и топологией. Думаю, GPS уводит вас от них еще дальше», – прибавил Хефт[256].

Вероятно, первой жертвой отсутствия нагрузки у гиппокампа становится память – первой, но не единственной. Мы используем нейронные сети не только для реконструкции того, где и когда произошло событие, но и для формирования образа будущего; это ключевая точка нашего воображения. Например, когда пациента Г. М. спрашивали, что он собирается делать завтра, он мог сказать только: «Что-нибудь полезное»[257]. В 1980-х гг. психолог и нейробиолог Эндель Тульвинг также обнаружил, что его пациенты с амнезией с трудом представляют будущее. Впоследствии, в 2007 г., ряд исследований с использованием нейровизуализации подтвердил, что и память, и воображение используют общую нейронную сеть, в которую входит гиппокамп. Элеонор Магуайр из Университетского колледжа в Лондоне предположила, что гиппокамп не только отвечает за эпизодическую память, представление будущего и пространственную навигацию, но и необходим для конструирования сцен, критически важных для этих функций. Теория конструирования сцен, отмечает Магуайр, предлагает комплексное объяснение того, почему отсутствие гиппокампа нарушает большое количество функций, на первый взгляд никак не связанных друг с другом.

Представляя будущее, мы занимаемся удивительной умственной гимнастикой – объединяем информацию из семантической и эпизодической памяти и формируем из нее новые ментальные образы гипотетических событий. Наш мозг, словно машина для прогнозирования, создает эпизоды, которые могут произойти в ближайшем или отдаленном будущем, и использует их для планирования, решения задач и достижения целей. В этом смысле человеческое воображение подобно маяку, который помогает нам ориентироваться и принимать решения о том, куда мы собираемся пойти и как туда попасть, а также регулировать наше поведение и эмоции, направляя нас к месту назначения или к встрече с судьбой. И действительно, способность к воображению – это основа аутоноэтического сознания, появление которого, по всей видимости, направило нас на путь эволюции, расширив нашу идентичность за пределы настоящего момента, в прошлое и будущее.

В 2011 г. исследователи Бенджамин Бэрд и Джонатан Шулер показали, что мы часто занимаемся автобиографическим планированием и размышлениями о будущем во время «витания в облаках», когда позволяем своим мыслям свободно перемещаться между прошлым и будущим. Они предположили, что такое состояние обеспечивает когнитивные операции, которые «скорее всего, будут полезны тому, кто ищет свой путь в повседневной жизни»[258]. Тульвинг описал аутоноэтическое сознание как мысленное путешествие во времени. В книге «Предсказания в мозге» (Predictions in the Brain) под редакцией Моше Бара группа психологов из Австралии и Новой Зеландии указывала, что наши способности к мысленным путешествиям во времени и грамматически правильной речи, по всей видимости, развивались параллельно и позволили нам делиться друг с другом эпизодической информацией. Вероятно, это происходило в плейстоцене, эпохе, когда климатические изменения привели к необходимости формирования более прочных социальных связей и планирования будущего, а также увеличения периода взросления; именно тогда у человека появилось детство.

Каковы последствия уменьшения активности гиппокампа – с учетом его роли в воображении будущего? Возможно, чем больше мы сознательно отдаем свое внимание и способности прибору GPS, тем менее подробным и точным становится представление будущего? Могут ли представления людей об общественном благе и о том, что нужно сделать для его достижения, тоже постепенно исчезнуть – и тогда мы уж точно «заблудимся»? Выясняется, что навигацию не исключить из когнитивной деятельности без экзистенциальных последствий, без влияния на наше представление о самих себе и нашей судьбе.

Некоторые говорят о пользе технологий, способных уменьшить когнитивное бремя человека. Физик Митио Каку в своей книге «Будущее разума» описывает будущее, в котором мы научимся имплантировать в мозг память, сокращая время, необходимое для обучения новым навыкам и приобретения знаний. Тех, кто беспокоится о том, что подобные импланты приведут к значительному ослаблению когнитивных способностей, а без необходимости формирования важной нейронной архитектуры для обучения и хранения воспоминаний и информации у человека понизится интеллект, Каку убеждает, что проблему решит более совершенный искусственный мозг. Каку даже обсуждает возможность имплантации искусственного гиппокампа. И действительно, Теодор Бергер, биоинженер из Университета Южной Калифорнии, разработал имплант гиппокампа – кремниевый чип, который стимулирует нейроны электрическими сигналами, – и протестировал его на крысах и макаках-резусах, рассчитывая найти методы улучшения памяти у пациентов с болезнью Альцгеймера. Предполагают, что компания Kernel уже проводит испытания на людях. В Сингапуре ученые создали искусственные нейроны решетки и места в программном обеспечении, которое, по их утверждениям, использовал робот при исследовании пространства офиса. Компания Google разработала программу искусственного интеллекта, способную использовать память и логические рассуждения для навигации по лондонскому метро. Читая об этих технологических экспериментах, я поймала себя на неприятии подобной научно-технологической утопии, в которой люди будут загружать память в искусственный мозг, словно роботы, а роботы будут создавать нейронные сети, которые думают как мы. Какова будет ценность личного опыта, практики и навыков? Не лишимся ли мы радости от обучения, детства, свободного исследования, случайного открытия, самостоятельного поиска пути? Отдать когнитивные процессы, сделавшие нас людьми, на аутсорсинг – какая в том польза? Но возможно, будущее уже наступило.

Заблудившаяся Tesla

Фасад с колоннами на входе в Гарвардскую школу права украшен латинским изречением: «Под властью не людей, но Бога и закона». Именно там я услышала рассказ юриста о будущем транспорте, когда люди будут перемещаться по поверхности земли со скоростью больше 1000 километров в час в капсулах на магнитной подушке, которые движутся по вакуумным трубам с помощью электродвигателей, за несколько минут преодолевая расстояния между городами и покоряя законы природы воле человека. Юрист работал в компании Hyperloop One, а саму идею впервые выразил Илон Маск, основатель компании Tesla, производящей дорогие электромобили – смесь «Конкорда», электромагнитной пушки и стола для аэрохоккея. Представьте нечто вроде пластиковой трубы, через которую чеки из вашей машины передаются кассиру в банке. На Hyperloop поездка из Мельбурна в Сидней – как правило, одиннадцать часов на автомобиле – займет 55 минут, а движение будет ощущаться только на начальном этапе, в процессе ускорения. Девиз компании – «Быть везде, перевозить все, соединять всех»[259], и тестовые испытания уже начались на треке в Неваде. Объединенные Арабские Эмираты заключили с компанией договор на постройку поезда, которому предстоит совершать рейсы от Дубая до Абу-Даби со скоростью 80 километров в час и доставлять пассажиров из одного города в другой всего за двенадцать минут. (Меньше чем через год после этой презентации в новый проект инвестировала компания Virgin, и он стал называться Virgin Hyperloop One.)

Точно так же, как изобретение колеса, автомобиля, поезда и самолета, технологии, подобные Hyperloop, и коммерческий космический транспорт будущего приведут к перестройке всей экономики и транспортных схем. Они могут изменить и человеческое мышление – как изменили его изобретение карты, взгляд с самолета или фотографии Земли из космоса. Впрочем, пассажир самолета, поезда и даже беспилотного автомобиля не лишен точки обзора – окна, в которое он может смотреть. Hyperloop обещает путешествие внутри рулона туалетной бумаги, без какой-либо связи с окружающим миром или напоминания о нашем теле, перемещающемся в пространстве, времени и жизни. Чего мы можем лишиться, отказавшись от вида из окна? Пилот гражданской авиации Марк Ванхунакер в своей книге «В полете: мир глазами пилота» так описывает ощущения пассажира у иллюминатора самолета: «…в полете наши мысли приобретают какую-то особую грацию. Каковы отношения единицы и множества? А времени и пространства? Как настоящее выступает из прошлого, подобно огням людских жилищ, выступающим из ночной тьмы? Ответы на философские вопросы нигде не видны так отчетливо, как в самолетном окошке»[260]. Но возможно, в будущем наш взор обратится только внутрь, даже когда мы будем странствовать по виртуальным мирам собственного сочинения.

Если оглянуться на технологические устремления в XX в., то многие из них были направлены на то, чтобы облегчить доступ к миру, доставить людей дальше и быстрее, причем с минимально возможными усилиями с их стороны. И некоторые уже изначально тревожились о том, как это повлияет на наши души. В 1948 г. Энн Линдберг, совершив перелет коммерческим рейсом из Америки в Европу, делилась впечатлениями на страницах журнала Harper’s Magazine; она писала, что путешествие на самолете создавало у пассажиров иллюзию невероятного могущества и свободы. Они могли видеть землю под собой, отделенные от нее, «спокойные, сытые, надменные гордецы»[261]. Самолеты уменьшили земной шар, усилили наше ощущение власти над ним. За несколько лет до Линдберг Уэнделл Уилки писал, что «больше нет удаленных мест; мир мал и мир един»[262]. Примерно в это же время Генри Люс предложил свое видение американского глобализма, который мог бы стать девизом современного привилегированного класса путешественников: мы имеем «право плавать на наших кораблях и летать на наших трансокеанских самолетах куда хотим, когда хотим и как хотим»[263].

Наш любовный роман со скоростью длится уже долго. Футурист Филиппо Маринетти писал в 1909 г.: «Великолепие жизни обогатилось новой красотой – красотой скорости»[264]. В 1902 г. один из авторов журнала Aeronautical World с восторгом писал: «…когда скорость воздушных перелетов достигнет нескольких миль в минуту, человек будет способен практически уничтожить пространство, обогнуть земной шар и исследовать всю его поверхность самостоятельно и с легкостью, в полной мере и без лишних затрат; он сможет совершить путешествие с одного полюса на другой или туда, куда ему вздумается, не связанный никакими ограничениями»[265]. Когда в январе 1976 г. свой первый полет совершил «Конкорд», это стало вершиной человеческих достижений в области путешествий: мы могли перемещаться со сверхзвуковой скоростью и в то же время пить шампанское. Чарльз Линдберг, муж Энн Морроу, умерший за два года до полета «Конкорда», предсказывал, что совершенствование машин изолирует человека от природных стихий. «“Стратосферные” самолеты будущего пролетят над океаном так, что мы не ощутим внизу никакой воды, – писал он в предисловии к книге своей жены «Слушай! Это ветер» (Listen! The Wind). – Путник, летящий по воздуху, ощутит лишь одно – дрожь двигателей. Ветер, жара и лунный свет – все это будет безразлично трансатлантическому пассажиру»[266].

Времена, когда полет на самолете ассоциировался с металлом, горением, температурой, горизонтом и физикой, теперь кажутся столь же далекими, как скрип тележных колес или вода из колонки с ручной помпой. Мы больше чем когда-либо жаждем технологий, которые предлагают нам все более быстрые, экономящие время и изолирующие от пространства путешествия, – мы желаем не машину, а уютное одеяло, защищающее от непредсказуемого мира за пределами нашей головы.

Время – экономия времени, управление временем, максимизация времени, бегство от времени, обращение времени вспять, – представляется мне одной из главных забот современной жизни и, следовательно, мерилом, которым мы оцениваем качество нашего путешествия: насколько оно быстрое, насколько легко нам отвлечься от средства передвижения и самого процесса, от сжигания топлива, а также от людей и мест, над которыми мы пролетаем. «Мы продаем не транспортные услуги, мы продаем время», – обещает Hyperloop[267]. Возможно, интернет уже олицетворяет это достижение, позволяя вообще избавиться от необходимости путешествовать. Изобретатель телефона Александр Грейам Белл предсказывал, что настанет день, когда мы сможем увидеть человека, с которым говорим по телефону. И сегодня мы наслаждаемся этим чудом мгновенной связи с помощью своих смартфонов и компьютеров. Оптоволоконные кабели и спутники позволяют объединить весь мир. Однако я считаю показательным, что, хотя Всемирная паутина избавляет нас от необходимости физически перемещаться из одного места в другое, мы по-прежнему метафорически именуем «навигацией» выход в режим онлайн. Столкнувшись с виртуальным пространством, мы стремимся структурировать его как реальное и описываем сеть как место, по которому перемещаемся, даже несмотря на то, что никакого подобного места не существует. Мы ищем контент, перемещаемся вперед и назад по сайтам, которые посещаем. Значок интернет-браузера Safari представляет собой компас.

Сверхмобильность позволила нам охватить сознанием весь земной шар. Но наше мастерство очень хрупкое. Оно начинает сбоить и рассеивается, как только кончается бензин или заряд аккумулятора. И мне кажется, без костылей технологии пойти далеко мы уже не сумеем, да и с теми местами, где мы бываем, мы, возможно, знакомы уже не столь хорошо.

В тех местах, где издавна принято искать дорогу по природным ориентирам, GPS может представлять собой очередное покушение на культурную идентичность. Я видела, как Наалеху Энтони, режиссер из команды «Хокулеа», держал свой смартфон перед аудиторией и говорил: «Компас, секстант и GPS. Этот прибор может использовать накопленные за три тысячи лет знания – мы нажимаем одну кнопку и смотрим маршрут»[268]. Когда антрополог Клаудио Апорта начал изучать навигацию иннуитов в Канадской Арктике, он задался вопросом: может ли GPS стать еще одной технологией, которую общины в Арктике успешно освоят и обратят себе на пользу, подобно снегоходам и ружьям, или GPS разрушит основы самой культуры иннуитов? Когда в 1990-х гг. он впервые приехал в Иглулик, у 40 охотников уже были приборы GPS. Самые большие преимущества они давали при охоте на моржей: охотники могли экономить горючее на обратном пути, прокладывая кратчайший курс к берегу, даже когда его не было видно. Но те, кто вырос на суше, по-прежнему мало пользовались приборами GPS, а опытные охотники, как профессионалы, так и любители, видели в них всего лишь подспорье к традиционным методам навигации. На GPS в основном полагались только молодые. Отсутствие опыта ориентирования на местности, скорость снегоходов, простота использования GPS – все это усиливало опасность навигации в Арктике. Приборы GPS изменили маршруты, которые выбирали люди, иногда вдали от тех путей, безопасность которых была проверена многими поколениями; некоторые охотники могли по следам на снегу определить, кто пользуется GPS: маршрут, проложенный компьютером, был прямым как стрела. Джейсон Карпентер, преподаватель Арктического колледжа в Нунавуте, говорил мне: «Легко вскочить на мотосани и проехать сто миль, почти не думая. Поэтому шансов попасть в неприятную ситуацию гораздо больше».

Многим из жителей Иглулика, хорошо знавшим традиционные методы навигации, уже было за семьдесят, а то и за восемьдесят: последние, кто родился на земле; последние, кого учили, умели понимать направление ветра, снег, звезды, приливы, течения и ориентиры; последние, кто помнил, помнили сотни названий мест. После появления GPS охотники уже почти не обращали внимания на природные приметы, что уменьшило когнитивную нагрузку на память. «Ответ приемника GPS на вопрос о пространстве (то есть куда идти) обеспечивается механизмом, физически с ним не связанным (сеть спутников), и не требует взаимодействия путешественника с окружающей средой, – писали Апорта и его соавтор Эрик Хиггс в книге «Спутниковая культура: системы глобального позиционирования, навигация иннуитов и потребность в новом объяснении технологии» (Satellite Culture: Global Positioning Systems, Inuit Wayfinding, and the Need for a New Account of Technology). – Да, физическое перемещение всегда предполагает определенную связь с окружающей средой, но эта связь… неглубока»[269]. В Иглулике старейшина Алианакулук рассказывал Апорте о поисковой операции, во время которой спасатели хотели воспользоваться GPS. Однако он знал, что прибор приведет их в опасное место, на кромку льда. «Я сказал, что лучше сам покажу дорогу, с помощью знаний иннуитов, а иначе придется идти через торосы. И потом повел их… и я смотрел на сугробы, которые нанес уангнак, – сказал Алианакулук. – Мы добрались благодаря знаниям иннуитов. Шли бы по GPS, пришлось бы пробираться через торосы, и мы могли попасть на кромку льда. Вместо того чтобы помочь, мы бы сами оказались в трудном положении. Это я знаю точно»[270].

Всех нас можно назвать новичками в том, что касается GPS, компьютеров, интернета и полетов на реактивных самолетах. Для представителей западной культуры эти явления лишь слегка «новее», чем для коренных народов. «GPS влияет в основном на наше отношение к пространству и к географии в целом благодаря тому, что связанные с пространством решения, которые раньше мы принимали сами, теперь принимает прибор», – объяснял мне Апорта. Он цитировал работу философа Альберта Боргманна, профессора Университета Монтаны. С 1980-х гг. Боргманн разрабатывает теорию, которую назвал «парадигмой устройства»[271] и которая стремится объяснить последствия применения технологии в современном мире – на личном, социальном и политическом уровне.

Замена вещей устройствами влияет почти на все аспекты жизни человека, утверждает Боргманн. Ручной труд вытесняется автоматами, свечи – системами освещения, камин – центральным отоплением. Устройства могут многое, например избавляют нас от темноты, холода и физического труда, но в то же время они отделяют людей от окружающего мира, подчиняя природу. Устройства облегчают человеку жизнь, экономя его время и силы, но одновременно отделяют средства от цели. Мы потеряли связь с миром и навыки, необходимые для повседневной жизни и выживания. Рассмотрим термостат: он позволяет движением пальца управлять температурой в доме, но нам уже не нужно заботиться о ресурсах для обогрева – термостат скрывает способ получения тепла. По мнению Боргманна, создаваемый приборами разрыв постепенно разрушает социальный и экологический смысл.

GPS – это идеальное устройство Боргманна. Несмотря на то что в то время эта технология еще не стала массовой, GPS в точности соответствует описанию, которое дал философ в 1984 г.: «…машины не требуют от нас мастерства, силы или внимания, и чем меньше ощущается их присутствие, тем меньше эти требования»[272]. Разумеется, такие навигационные приборы, как карты, компасы и секстанты, также попадают в парадигму устройства, сформулированную Боргманном, поскольку в определенной степени заменяют громадный опыт, наблюдательность и память, необходимые мастеру-навигатору. Но даже эти изобретения требуют определенного уровня восприятия окружающей среды и ориентирования в ней, а также знания топографии и небесных явлений. Только в XX в. технология полностью освободила нас от необходимости фокусировать внимание на окружающей среде. «Сочетание новых навигационных инструментов (тех же радаров, автоматических маяков, вычислительных устройств) повышает эффективность и, соответственно, приводит к утрате навыков», – писали Апорта и Хиггс[273].

Никто из нас не избавлен от последствий парадигмы устройства. Похоже, всем очень трудно выйти из-под ее влияния, создать дистанцию между нами и нашими устройствами, отделить себя от них – а ведь только это позволит задуматься, какую цену с точки зрения культуры и когнитивных способностей мы платим за удобство.

Французский писатель и летчик Антуан де Сент-Экзюпери ненавидел технофобов, которые считали машины источником всех людских бед. Он полагал, что машины станут неотъемлемой частью человечества, а не его врагом, потому что соединяют нас друг с другом. «Достижения нашего и предыдущих столетий – пересылка почты, человеческого голоса, мерцающей картинки – стремятся к одному: сделать людей ближе»[274]. По мнению Сент-Экзюпери, машины – это не посредники, отделяющие человека от природы; наоборот, они способны приблизить нас к природе. В книге Terre des hommes (вышедшей на английском под названием Wind, Sand and Stars – «Ветер, песок и звезды») он писал: «И нет, вовсе не с бездушным металлом соприкасается летчик. Это лишь грубая, вульгарная иллюзия, – напротив, именно благодаря металлу он заново открывает природу. Машина не отделяет человека от великих задач, поставленных природой, – она еще сильнее вовлекает его в исполнение этих задач»[275].

Интересно, что бы сказал Сент-Экзюпери, погибший в 1944 г., о беспилотных автомобилях? Соревнование, кто заполнит дороги мира беспилотными машинами, уже идет полным ходом. Предсказывают, что к 2020 г. их будет около 10 миллионов. Google, Mercedes, BMW, Nissan, Tesla и другие международные компании уже тестируют прототипы. Эти беспилотные автомобили отличаются от стальных машин начала XX в., на которых летал Сент-Экзюпери, не меньше, чем скрипка от iPod. Оснащенные лидаром, радаром, сонаром, инфракрасными и ультразвуковыми датчиками, эти автомобили «чувствуют» окружающую среду. Некоторые еще и объединяют собранные данные с трехмерными картами, хранящимися в цифровом облаке. И поскольку для безопасной навигации некоторым беспилотным автомобилям нужны предварительно составленные трехмерные карты, в картографии намечается очередная революция. Карты, которыми пользуются беспилотные автомобили, должны отражать не каждый ярд, а каждый дюйм окружающей среды, чтобы машина могла определить разницу между деревом и ребенком. Попытка создать карты земной поверхности с таким разрешением на первый взгляд совершенно безопасна. У нас уже есть карты галактик, мозга, океанского дна и поверхности Марса. Мы можем «ехать» по улице с помощью Google Street View или обращаться к Google Earth за аллоцентрическим взглядом на мир. Да, возможно, технология составления карт для беспилотных автомобилей вовсе не произведет переворота в сознании. Но я вижу, как пагубно они могут влиять на нашу жизнь: чем больше мы рассчитываем на беспилотные автомобили и их трехмерные карты, тем меньше нам останется мест для путешествий и исследований. По мере роста зависимости от беспилотных автомобилей – или просто отдавая им предпочтение, – мы позволим им выбирать маршруты, а они, в свою очередь, будут выбирать те, которые нанесены на карту. Технология будет все сильнее ограничивать наши передвижения.

Преимущество беспилотных автомобилей, как нам говорят, состоит в том, что они точнее, надежнее, а значит, и безопаснее машин с водителем. Они позволят нам ездить быстрее, потенциально вплотную друг к другу, и избавят города от пробок и чадящего транспорта. Им не нужны парковки: сами вас куда надо доставят, сами потом и заберут, – а значит, они преобразят принципы общественного и частного землепользования. Совместные поездки на автомобилях-беспилотниках могли бы сократить выбросы углекислого газа. Но не слишком ли идеальная выходит картинка? В конечном итоге «беспилотники» могут усугубить проблемы, характерные для уже существующих транспортных систем. Люди захотят ездить дальше, и загрязнение воздуха и выбросы CO_2 возрастут в разы. Совместные поездки? А если их не будет? Если автомобили превратятся в спа на колесах, где люди будут нежиться, пока машина везет их на работу и с работы? «Разрешили бы мне мчать по трассе, делая полторы сотни километров в час с учетом пробок, так я бы мог жить в Беркшир-Хилс – опаздывал бы на работу не чаще, чем теперь, когда живу в ста тридцати километрах от Бостона, – заметил Джо Кафлин, специалист в области транспорта из МТИ. – Когда мы говорим о беспилотных автомобилях, не идет ли речь о том, хотим ли мы жить вместе, друг с другом – как общество?»[276]

Привлекательность беспилотных автомобилей усиливается еще и тем, что большая часть нашего пути проходит по однообразным магистралям, словно рассекающим ландшафт, и зачастую они огорожены стенами, которые не дают пройти звукам и закрывают обзор, – и мы считаем это время потерянным. Если наш мозг работает в режиме автопилота, реагируя на инструкции GPS, не лучше ли потратить это время на что-то другое? Почему не сделать поездку в автомобиле похожей на полет на самолете: расслабься и сиди себе в кресле, пока тебя доставляют к месту назначения? Но я рассматриваю беспилотный автомобиль как еще один барьер между перемещением в пространстве и во времени и удовольствием от приложенных усилий и собственной независимости. GPS избавляет нас от необходимости создавать когнитивные карты, а беспилотные автомобили – от необходимости отрывать взгляд от экрана и непосредственно воспринимать происходящее в окружающей среде. В стремлении к максимальной скорости и эффективности беспилотный автомобиль отгораживает нас от физики движения на высокой скорости или сжигания топлива. Вместо того чтобы погружать нас в реальность, беспилотный автомобиль уничтожает ее.

Возможно, я ошибаюсь. Возможно, беспилотный автомобиль – это та самая идеальная машина, которая, по мнению Сент-Экзюпери, «скрывает собственное существование вместо того, чтобы насильно привлекать наше внимание»[277]. Возможно, беспилотный автомобиль позволит природе восстановить свое высокое положение, приблизив нас к окружающему миру. Но я боюсь, что мы еще больше отгородимся от него. Вспомним трагическую историю Джошуа Брауна, первой жертвы беспилотного автомобиля. Браун, сорокалетний поклонник Tesla, мчался на скорости 120 километров в час по шоссе во Флориде, включив автопилот автомобиля, но сенсоры не сумели распознать белый борт грузовика на фоне ярко-голубого неба. Машина врезалась в борт, тот снес крышу Tesla и убил Брауна. Чем был занят Браун в момент столкновения? Смотрел фильм о Гарри Поттере. Мы знаем об этом со слов водителя грузовика: он слышал, как портативный DVD-плеер проигрывал фильм – даже после того, как автомобиль пролетел еще сотню метров и с такой силой врезался в столб, что тот сломался пополам.

Сотни тысяч лет назад в человеческом мозге произошло нечто необыкновенное. Цепь замкнулась, от искры логики возгорелось пламя, и наше сознание перешло на новую, невиданную в истории ступень. Мы уходили на поиски и находили дорогу назад. Мы изобрели время, чтобы измерять пройденное расстояние. Мы читали на земле следы прошлого, которое можно было воссоздать, и путешествовали вперед во времени, представляя события, которые еще не случились. Мы превратились в существ, обладающих способностью к абстрактному мышлению. Мы придумали истории с началом, серединой и концом. Вероятно, первый эпос стал следствием загадочного возбуждения клеток гиппокампа, число которых увеличивалось по мере того, как мы путешествовали все дольше и все дальше. Мы обнаружили, что можем описывать словами то, что видели, и те места, куда хотим попасть; а еще оказалось, что мы можем рассказывать друг другу истории, – и мы, подобно перелетным птицам и мигрирующим животным, начали странствовать по миру, меняя его по пути.

Возможно, навигация и послужила эволюционной предтечей для рассказывания историй, но люди быстро стали использовать истории как средство для нахождения пути, и именно они помогли нашему виду занять самый большой географический ареал. Человеческий разум, по всей видимости, приспособлен для кодирования топографической информации в виде историй. Так мы создали хранилища для общей памяти и сформировали глубокие эмоциональные связи с ними. Мы назвали эти места домом. Мы накопили знания о природе с помощью наблюдений и тесной связи с солнцем, луной, звездами, ветром и особенностями ландшафта и создали сложные практические традиции, позволяющие узнать, где мы находимся, искать нужные нам места, создавать новые дома или возвращаться в старые. Мозг, эволюционировавший для кодирования пространства и времени, запустил в космос новые средства, направляющие навигацию, – спутники. Истории множились, и ноосфера человеческого опыта и памяти охватила мир.

По теории Дарвина навигация – одно из условий выживания: она нужна для того, чтобы избегать хищников, находить пищу и кров. Но причины, заставляющие нас путешествовать, связаны не только с методами и условиями. В разуме и душе есть глубинные уровни, нечто сокровенное, способное отвергнуть, увлечь, призвать, заставить нас отправиться в путь. Нахождение пути нельзя сводить к простому выживанию, ведь тогда необъясним и весь спектр нашего опыта, наших страхов, мечтаний и надежд, которые нами движут, – тех особенностей, какие и делают нас людьми. Именно им и грозят портативные приборы GPS и беспилотные автомобили – в будущем, где мы добровольно отказываемся от самостоятельности ради того, чтобы не заблудиться.

Осенью 2016 г. я подписалась на аккаунт в Twitter с именем @lostTesla. Его создала Кейт Комптон, американский программист. Она рассказала мне, что по дороге из Бостона в Нью-Гемпшир задумалась о твите от Илона Маска. Он писал: одно нажатие кнопки на телефоне – и вы сможете вызвать свою Tesla, которая «рано или поздно найдет вас даже в другом конце страны»[278]. Фраза «рано или поздно найдет» заинтриговала Комптон, и она задумалась о впечатлениях самого автомобиля. Что он воспринимает? Есть ли у машины первичные ощущения, а значит, и личный, субъективный, осознанный опыт? Тем же вечером в гостинице Комптон за пару часов написала бот – программу, которая самостоятельно пишет твиты. Она представила, что бот – это машина Tesla, которая заблудилась и теперь едет без водителя по сельской Америке в поисках владельца. С тех пор @lostTesla дважды в день делилась в Twitter своими мыслями:

что такое воробей

покинула тихий город/теперь силосная башня, силосная башня, силосная башня/солнце зашло. Все золотое/мои сенсоры чувствуют свет.

я вижу свое отражение в витринах универмага. я покрыта лепестками цветов

мой капот мокрый / я вижу сверкающий грузовик. Много цыплят. Можно я буду цыпленком и поеду с вами? Установленный режим: ЧУВСТВА_ПРИСУТСТВУЮТ.

я остановилась на подзарядку. будут ли мне сниться сны? Мне снятся кролики. Смена флажка: СОН[279].

За те несколько месяцев, пока я следила за путешествиями @lostTesla, машина все меньше походила на автомобиль и все больше – на некую сущность, обладающую телом, способную видеть, слышать, обонять. Ее наблюдения, пробужденные движением в пространстве, были замечательны; и казалось, она удивлена и рада собственным чувствам к миру. Возможно, эта эволюция логична. Ощущение того, что ты заблудился, – чисто человеческая черта. Животные, обладающие биологическими инструментами, которые, по всей видимости, дают им абсолютную уверенность в их географическом положении, редко сбиваются с пути. Только людям пришлось развить интеллект и эмоции, чтобы «найти свою дорогу», и только у нас появились культурные практики навигации. Возможно, наши эмоциональные связи друг с другом и с местами служат навигационным целям, в том смысле, что ориентируют нас в очень большом пространственном и временном масштабе – путешествии по жизни. Но в будущем, скорее всего, заблудиться уже почти не выйдет, и наши потомки сочтут подобное всего лишь печальной слабостью когнитивных навыков и забавным историческим артефактом, – а заблудившаяся странница-Tesla в то же самое время испытает радость, открыв в себе способность чувствовать.

Эпилог

Наш гений – топофилия

Первое, что сказал мне Джон Стилго, историк ландшафта: «Мне жаль ваше поколение. Оно недостаточно терялось». Я сидела напротив Стилго – шерстяной костюм и галстук-бабочка – в его кабинете на верхнем этаже корпуса Сивера в северо-восточном углу Гарвардского двора. Он уже несколько десятков лет занимал должность профессора на кафедре экологических исследований и известен как эрудит, в чей круг интересов входят история, транспорт, мода, литература, экология и радости велоспорта.

Я пришла сюда поговорить об одном явлении, серьезно беспокоившем Стилго; сам он назвал это явление визуальной неграмотностью. По его мнению, у американцев, вечно занятых и куда-то спешащих, не остается времени исследовать окружающий мир и открывать в нем новое – и они утратили способность даже непосредственно воспринимать этот мир. Стилго убежден, что в эпоху господства интернета, заранее составленных программ и опосредованных данных нам просто придется вновь научиться смотреть и наблюдать – то есть вернуть то искусство, тот важный аспект интеллекта, которым мы как вид по необходимости владели на протяжении неизмеримо долгих эпох вплоть до наших дней. Поэтому Стилго читает курс «Исследование американской окружающей среды: искусство проницательного наблюдения и “случайных” прозрений» – и показывает студентам тысячи изображений американских пригородов, ферм, промышленных зон, заповедников и пустырей в попытке изменить их взгляд на мир.

В своей книге «Что такое ландшафт?» (What Is Landscape?) Стилго пишет: «…анализ ландшафта расширяет возможности. Замечать что-либо – без каких-либо заметок, визуальных или иных, – это увлекательное занятие. Можно свести воедино все, что мы видим на прогулке или когда выходим на улицу по будничным поручениям, – требуются только воля и практика… Изучение ландшафта, даже мимоходом, – уже само по себе терапия и волшебство. Но все зависит от любопытства и внимательности»[280]. Посвятив несколько книг ответу на вопрос, что такое ландшафт, Стилго пришел к заключению: это земная поверхность, облик которой придают люди. Он предполагает, что присутствие навигационных ориентиров, будь то рифы в море или топографические особенности на суше, может превратить дикую местность в нечто обладающее формой, то есть в ландшафт.

В настоящее время Стилго особенно озабочен судьбой и моего, и следующего поколения, для которых GPS – естественное средство навигации. Для того чтобы использовать прибор, нужно знать, куда вы хотите попасть, и он становится врагом странствий. По мнению Стилго, исследовать местность лучше всего пешком, но можно на велосипеде, в каноэ, верхом или на лыжах – это отличный способ расширить кругозор, поскольку так легче открывать новое. А для тех, кому исследование ценно как главное средство озарений – и для тех, кто предпочитает прогулки, позволяющие думать о чем угодно, – не может быть более мрачного будущего, чем то, в котором люди отказались от своих уникальных способностей в обмен на эффективность. Для такого человека заблудиться – это еще один шанс совершить открытие, шанс, который пробуждает чувства, приводит в «боевую готовность», усиливает наблюдательность, открывает новые возможности. В книге «Что такое ландшафт?» Стилго пишет: «…когда человек заблудился или намеренно отказался от электронных приборов, указывающих его местоположение, это обостряет его чувства, а в конечном итоге зачастую дает ему уверенность в себе. Самостоятельный поиск пути может открыть разные маршруты, как хорошо различимые и проторенные, так и незаметные и заброшенные (возможно, не без оснований), но всегда поучительные»[281].

«Если я заблудился и мне не у кого узнать дорогу, мне нравится это ощущение», – признается он, хотя и проводит границу между полной растерянностью в опасной ситуации и потерей ориентировки в незнакомом месте. В последнем случае уйти с проторенной дорожки – это вызов, призывающий преодолеть границы знакомого, расширить свое знание, приобрести понимание новых пространств и опыт взаимодействия с ними. «Понятие “заблудиться”» имеет несколько категорий. Паника означает, что у вас в ухе звучит голос Пана», – говорит Стилго.

Стилго вырос и до сих пор живет в приморском городе Норвелл, в штате Массачусетс; его отец был кораблестроителем, мать – домохозяйкой, и Стилго мог вольно странствовать по лесам, болотам, берегу и морю. Сегодня, сетовал он, дети не ходят на болота вокруг родного города даже после заверений местной полиции в том, что эти места абсолютно безопасны. Особенно, как он полагает, ложным страхам подвержены девочки: это отражение американского менталитета, почти истерической реакции на предполагаемый риск. Чтобы увидеть истинный масштаб изменений от поколения к поколению, нужно обратиться к недавнему прошлому. Стилго убежден, что за последнее столетие, и особенно за последние несколько десятилетий, общество ограничило свободу передвижения в Америке, особенно для детей. Стилго приводит документы, свидетельствующие о том, что в 1890-х гг. в национальных заповедниках дети плавали на каноэ, катались на велосипедах и даже летали на самодельных воздушных шарах или на больших воздушных змеях. «Мужчины и мальчишки строили планеры, забирались под них и съезжали по заснеженным склонам, пока крылья не отрывали их от шатких саней», – писал он[282]. Сколько современных подростков согласятся одни отправиться за город? А если согласятся, найдут ли слова, чтобы описать увиденное? «Исследование и разведка, потеря пути, внимательный осмотр, простая прогулка, – какой бы краткой ни была история вашего приключения, для того, чтобы поведать ее, в конечном счете нужны слова», – говорит Стилго.

Часть проблемы – постоянный контроль родителей за временем ребенка. «Думаю, они лишены самостоятельной, неорганизованной активности, не связанной со спортом. Просто гулять, чем-то заниматься. Сегодня принято считать, что если ребенок не вовлечен в организованную деятельность, так он непременно преступник, – отмечает Стилго. – Но вот коллеги мои по большей части пришли в профессию не слишком организованно. Счастливый случай, понимаете?» Значение имеют и изменения в том, как дети перемещаются в пространстве. На велосипеде можно было исследовать все окрестности, весь «ближний мир», пока не приходилось, нахватав в цепь придорожной травы, выводить своего десятискоростного коня с заброшенных полей и лесов обратно на асфальт или проселки. Сегодня детям порой даже не разрешают ездить на велосипеде по улицам без присмотра. Есть и другие, более мрачные страхи, лишающие детей самостоятельности. Современные американские ландшафты пропитаны ощущением угрозы и страхом – и ребенку там нечего делать и некуда пойти.

Исследования «участка обитания»[283] – расстояния от дома, на которое разрешают удаляться детям в наше время, – показывают, что «право на странствия» радикально ограничено у детей не только в Америке, но также в Австралии, Дании, Норвегии и Японии. Одно из таких исследований, результаты которого были опубликованы в журнале Children’s Geographies в 2015 г., проводилось в Шеффилде на севере Англии. Оказалось, что в отдельно взятой семье за три поколения свобода передвижения детей стала намного меньше. Дедушка вспоминал, что мог уходить от дома на несколько километров, не спрашивая разрешения, – удить рыбу, кататься на велосипеде, ходить в гости к друзьям; единственными ограничениями были погода и голод. «Когда мы гоняли на великах, родители никогда не знали, где мы»[284]. Но уже в следующем поколении детям позволялось без сопровождения взрослых удаляться от дома только на километр. А в третьем поколении ребенок вообще не мог куда-то отправиться без разрешения – только в одно место и только с позволения взрослых, например в гости к другу, живущему через три дома дальше по улице. В 2007 г. о том же рассказывала газета Daily Mail. В Шеффилде на протяжении четырех поколений детей отпускали на десять километров от дома – теперь ребенка не пускают вообще никуда и везде возят на машине, даже на ближайшую детскую площадку, куда его маме когда-то разрешали ходить одной. Как отмечают авторы исследования, последствия этих изменений разнообразны, и они влияют на физические и социальные навыки. «Самостоятельность – ключ к приобретению пространственных навыков, и у детей, которые лишены возможности самостоятельно передвигаться вне дома, развитие этих навыков может замедлиться»[285].

Для Стилго повсеместное присутствие смартфонов не сулит ничего хорошего. Он всю жизнь посвятил тому, чтобы пробудить в своих студентах любопытство, жажду исследований, способность удивляться, – он убежден, что именно эти качества составляют основу интеллекта. Смартфоны не помогают пользователю видеть окружающий мир, а направляют его внимание на себя и на тот мир, где все известно, нанесено на карту и доступно. «Я благодарен судьбе, что рос без смартфона, – признался мне Стилго. – А мои студенты даже не могут понять почему».

Он умолк и перевел взгляд на потолок. «О, как мне повезло».

Французский социолог и философ Пьер Бурдьё описывал мир как книгу, которую дети учатся читать с помощью движений и перемещения своего тела в пространстве. Двигаясь, дети создают мир вокруг себя и одновременно формируются под его воздействием. Разумеется, первое пространство, воспринимаемое ребенком, – это утроба матери. И это не пустота, а источник самых разных ощущений: плод слышит звук, воспринимает свет, запах и вкус. Плавание в околоплодных водах способствует формированию нервной системы. Новорожденный ребенок лишен окружающего мира, поскольку между ним и его окружением не существует границ. В первые недели и месяцы жизни он ищет эти границы там, где кожа соприкасается с предметами, начинает ртом и пальцами воспринимать пространство и узнавать новую реальность. У новорожденного, писал Пиаже, «нет представления о пространстве, только восприятие света и аккомодация, заложенная в этом восприятии. Все остальное – восприятие форм, размеров, расстояний, взаимного расположения и т. д. – постепенно усложняется, вместе с самими объектами. Таким образом, пространство воспринимается вовсе не как вместилище, а как то, что оно вмещает, то есть сами объекты»[286]. Когда младенцы исследуют мир, движутся, активизируют нейроны гиппокампа, они создают в мозге отображение пространства и формируют основу для эпизодической памяти, ключевого компонента автобиографии и самосознания.

По мере того как постепенно исчезает младенческая амнезия и у ребенка укрепляется способность хранить воспоминания, появляются и другие удивительные особенности. У детей формируется личность и способность создавать свой мир и свои истории, которые становятся мощным генератором интеллекта и знаний. В 1959 г. американский психолог Эдит Кобб назвала эти способности «гением детства»[287], полагая, что они позволяют ребенку формировать сильные связи с местом. Кобб, близкая подруга антрополога Маргарет Мид, заинтересовалась тем, почему детство играет такую важную роль в эволюции и культуре человека. Она определяла детство как период приблизительно с пяти-шести до одиннадцати-двенадцати лет и утверждала, что подарком такого длинного детства, не встречающегося у других животных, является необыкновенная пластичность в отношениях с окружающим миром. «Эту пластичность реакции и первоначальную эстетическую адаптацию ребенка к окружающей среде можно с помощью памяти распространить на всю жизнь – и тем непрестанно обновлять рано возникшую способность к обучению и развитию», – писала Кобб[288].

Для своих исследований Кобб проанализировала триста автобиографических книг, начиная с XVI в., и выделила в них рассказы о детстве. Результаты привели ее к выводу, что дети в определенном смысле являются гениями; она использовала определение «гений» в его изначальном смысле, как «дух места, genius loci; сегодня так можно иносказательно назвать экологические связи между… человеком и местом»[289]. Кобб считала, что в середине детства ребенок особенно интенсивно запоминает окружающий мир, потому что у него формируется новое восприятие себя как отдельной и уникальной сущности, взаимодействующей с внешним миром. Дети начинают воспринимать пространство и время – и переживают яркие мгновения выхода за пределы пространства и времени. По мнению Кобб, места – концентрация смысла, намерения и впечатлений – помогают развитию самосознания ребенка.

Кобб была не единственной, кто считал, что дети обладают уникальной способностью к тесной связи с местами. Психолог Джеймс Гибсон писал: «Чрезвычайно важными видами обучения у животных и детей являются знакомство с местами – узнавание доступности мест и разницы между ними – и определение пути, что в конечном счете выливается в способность ориентироваться в среде обитания и знать свое место в окружающей среде»[290]. Французский географ Эрик Дардель писал, что «для человека географическая реальность – это в первую очередь то место, где он находится, это места его детства, это окружение, которое привлекает к себе внимание»[291]. Дети обитают в местах, которые уже существуют, – и воспринимают эти места как давно существующие, – еще прежде, чем у самих детей и формируется личность, и появляется способность выбирать. Эти места кажутся первобытными, словно они существовали с начала времен. «Прежде чем мы совершим какой бы то ни было выбор, возникнет место, которого мы не выбирали, – место, где создает себя сам фундамент нашего земного существования и человеческой ситуации, – писал Дардель в своей книге “Человек и Земля” (L’Homme et La Terre). – Мы можем менять места, переезжать, но мы неизменно ищем место, необходимую основу, на которой строим Бытие и осознаем свои возможности, – некое здесь, из которого открывается мир, и некое там, к которому мы можем направиться»[292].

Во многих культурах жизнь метафорически сравнивается с дорогой или путешествием; исходным пунктом этого эпоса служит место нашего рождения. Зачастую влияние мест, где мы росли, неимоверно велико. Они воздействуют на то, как мы воспринимаем и осмысляем мир, дают нам метафоры, придают форму той цели, которая нами движет, они являются источником нашей субъективности, а также чувства общности, которое позволяет нам распознавать других и выстраивать с ними отношения. Возможно, яркость чувственных впечатлений в детстве и удивительный дар формировать тесные связи с окружающим миром и дают детям способность к такому чувству, как топофилия. Ее определение впервые дал американский географ китайского происхождения И-Фу Туан: топофилия – это чувство привязанности и любви к месту. В своей книге об этом чувстве, изданной в 1974 г., Туан описывает топофилию в универсальных терминах.

Конечно, жители пустыни (и кочевники, и оседлые земледельцы в оазисах) любят свою родину; все без исключения люди привязаны к родным местам, даже если чужакам те кажутся неприглядными… Как географ, я всегда интересовался жизнью людей в разных частях мира. Но, в отличие от многих моих коллег, ключевые слова для меня не ограничиваются словами «выжить» и «приспособиться»: это довольно мрачный и пуританский взгляд на жизнь. Я убежден, что люди везде стремятся к удовольствию и радости. Окружающий мир для них – не только материальная база, которую они используют, и не только природные силы, к которым необходимо приспособиться, – нет, люди обретают в нем уверенность и удовольствие, глубокую привязанность и любовь. Можно сказать иначе: в моем лексиконе есть еще одно ключевое слово, которого нет во многих описаниях жизни, – «топофилия»[293].

На мой взгляд, определение топофилии, данное Туаном, подходит и для ориентирования. Во многих культурах навигация формировалась под влиянием условий окружающей среды (снег, песок, вода, ветер) и топографии (горы, долина, река, океан, пустыня). Но это же и средства, с помощью которых у людей формируется знание данного места, чувство привязанности к нему. Навигация становится способом познания, понимания и любви. Она говорит нам о том, что можно влюбиться в горы или в леса. Нахождение пути – это составление карты сокровищ из лучших, самых ярких воспоминаний.

Едва Мау Пиайлуг, живший на острове Сатавал, научился ходить, как дедушка начал водить его к водоемам, которые заполнялись во время прилива, чтобы ребенок почувствовал дыхание океана. Соломон Ауа еще ребенком начал путешествовать с родителями от стойбища к стойбищу на собачьих упряжках. Билл Йидумдума Харни вырос в буше и в детстве провел не одну ночь, лежа на спине, глядя на звезды и слушая истории о том, как они ходят по небу. В каждом из этих примеров воспитывать наблюдательность и внимание начинали уже в первые годы жизни – шла настройка восприятия на окружающий мир, запоминались истории и знания предыдущих поколений. Именно этот процесс Бурдьё называл габитусом, определив его как управление поведением человека посредством передачи установленных обычаев, традиций, практик и норм; это «целая система предрасположенностей, прививаемая материальными обстоятельствами жизни и семейным воспитанием»[294].

Условия современной жизни и новые технологии изменили навыки и знания, необходимые для выживания, и то, чему не обучают и что не практикуют, в конечном итоге утрачивается. «Если вы не применяете навык, он теряется, – объяснял мне Дэвид Рубин, нейробиолог из Университета Дьюка и специалист по устным традициям. – Люди когда-то делали колеса для повозок. Это ушло. Никто уже не умеет чинить автомобили. У меня есть машина, но я уже не знаю, как проверить уровень масла. Все меняется. Если мы не поем баллады, они забудутся. Но это не значит, что мы утратили способность это делать».

В традиционных культурах навигации обучают с раннего детства, но я выяснила, что учиться никогда не поздно. А начать чрезвычайно просто, и это не требует ни путешествий в дальние страны, ни денег. Нужно всего лишь выйти на улицу и направить внимание на окружающий мир. Возможно, вся разница будет лишь в том, куда вы смотрите на прогулке – себе под ноги или на небо. Можно начать с пристального наблюдения за местами, где вы живете.

Тех, кто рассказывал мне о навигации, я часто просила: посоветуйте, как лучше ориентироваться, как укрепить память, – или искала ответы в их работах. И все время удивлялась тому, как все просто. «Учитесь рисовать, – сказал Рубин. – Мы не слишком хорошо умеем отображать мир. Обращайте внимание на все, что происходит вокруг, делайте эмпирические наблюдения, организуйте их в систему – вот и все». Тристан Гули, британский специалист в области традиционной навигации, советует изучать природу. Гарольд Гатти советовал гулять, лучше всего в одиночестве, и «думать только о внешнем мире. Тот, кто идет на прогулку, желая решить внутреннюю проблему и успокоиться – или просто помечтать, не собирается изучать естественную навигацию, – писал он. – Но в конечном счете холмики, камни, деревья и кусты вспоминаются очень легко, в правильном порядке, и остаются в памяти наблюдателя как звенья одной цепи»[295].

Вероника Бобот из Университета Макгилла обнаружила, что требуется всего пару месяцев дважды в неделю выполнять упражнения на пространственную память, постепенно увеличивая сложность, – скажем, запоминать положение предметов в залах музея, – и количество серого вещества в гиппокампе возрастет. Она разработала программу VeboLife, что-то вроде физиотерапии для этой области мозга. «Мы учим людей смотреть на то, что их окружает», – говорит Бобот. Тем, кто заботится о своем когнитивном здоровье, она рекомендует вносить новизну в жизнь – выбирать новые улицы и маршруты, создавать ментальные карты. Джон Стилго советует студентам и читателям «…вначале просто оглядеться»[296], и, «как только хоть немного зайдете на незнакомую землю, непрестанно спрашивайте себя: как называется это? А это что такое? А это? А какой это цвет? Смотрите под каждый мостик. Гуляйте в темноте. Подумайте о том, что это значит – летать “по-современному”? А как летали подростки в прошлом? Во время обеда вспоминайте, что еда приходит с ферм, а фермы, может быть, где-нибудь на далекой-далекой земле… И всегда думайте о доме и о том, что он для вас значит»[297].

Джеймс Гибсон считал, что мы можем перевоспитать свое внимание. Мы представляем, словно живем в своей голове, отдельно от мира. Однако он полагал, что мы можем напрямую воспринимать окружающий мир и даже делиться своим непосредственным восприятием с другими. Философ Альберт Боргманн поддерживал тех, кто стремился осознать постепенные изменения, вносимые технологией в важные аспекты их жизни, и противостоять этим изменениям с помощью, как говорил Боргманн, «средоточий»[298]. Такие предметы и их применение требуют усилий, терпения, сосредоточенности, навыка, дисциплины, настойчивости и решительности; они вовлекают в работу и тело, и разум, поскольку требуют внимания. В этом качестве могут выступать домашний очаг, трапеза, плотничное дело, ремесло, охота, а связанные с ними действия – это сбор хвороста, стряпня, строительство или выслеживание добычи.

Работая над этой книгой, я сделала своим «средоточием» навигацию: направляла все внимание на то, как я ориентируюсь на местности, замечала все вокруг, распределяла заметки в памяти. Я выработала привычку носить на запястье маленький компас: сверялась с ним в знакомых и новых местах, определяла направление относительно зданий, волн, ветра, деревьев, которые видела, – а в конечном итоге научилась получать эту информацию и без компаса. Я всюду носила с собой блокнот, чтобы записывать все мелочи, которые попадаются на глаза, даже на первый взгляд совершенно незначительные, привыкала наблюдать и старалась находить что-нибудь особенное хотя бы раз в день, хотя иногда могла целую неделю ходить мимо и только потом заметить. «По дороге к школе Хоакина растет высокое дерево с корой морщинистой, как слоновья шкура; листья и почки на нем только начинают распускаться. Листья светлые, желто-зеленые, а почки похожи на вымпелы или помпоны. Думаю, это клен ясенелистный», – записала я в блокноте. Я старалась изучить парк площадью более 200 гектаров напротив моего дома в Бруклине, забредая в незнакомые места, и делала это с такой тщательностью, о которой не задумывалась прежде; я нашла платановую рощу и заросли тысячелистника, на которые раньше не обращала внимания. Оказалось, даже у самого дома я могла проникать «за пределы знаний, в царство неизведанного», как писала натуралист и педагог Анна Ботсфорд Комсток[299].

В своей книге «Руководство по изучению природы» (The Handbook of Nature-Study), впервые изданной в 1911 г., Комсток отмечала: «…изучение природы состоит из простых и точных наблюдений, которые, как бусины на нити, соединятся в понимание и удержатся в логичном и гармоничном единстве». Книга Комсток объемом в девятьсот страниц была настоящим подарком для школьных учителей и родителей, но особенно для детей, которые, как она считала, жили в эпоху нервного напряжения и ограничения свободы и рисковали утратить способность верно подмечать и приобретать практические и полезные знания, которые природа предоставляла бесплатно. Она хотела, чтобы дети, изучая природу, воспитывали в себе «восприятие истины, уважение к ней и способность ее выразить»[300].

Современность изменила и запутала как способы наших перемещений, так и их причины. Благотворны эти перемены или вредны? Возможно, ваше мнение зависит от того, в какой мере вы захотите наслаждаться самостоятельностью, безопасностью и свободой выбора, когда будете решать, когда и как попасть из точки А в точку Б. В то время как некоторые получили доступ ко всему земному шару и возможность путешествовать по нему по прихоти душевной, другим приходится странствовать не по своей воле. Похоже, будущее не сулит этим беззащитным людям ничего хорошего. По данным Международной организации по миграции, в 2015 г. был поставлен рекорд по числу мигрантов в мире. Приблизительно 244 миллиона человек живут не в той стране, где родились, а за последние несколько лет количество вынужденных переселенцев увеличилось на 45 % – это беженцы, в том числе политические, и перемещенные лица из Африки, с Ближнего Востока и из Юго-Восточной Азии. 38 миллионов человек были вынуждены бросить дома и переехать в другие районы страны из-за гражданских конфликтов и насилия. Климатические изменения также увеличивают число беженцев и мигрантов. По самым консервативным оценкам, к 2050 г. число климатических беженцев в мире будет измеряться десятками миллионов.

Одновременно с этими переменами – а возможно, в ответ на них – общество намерено приложить еще больше усилий на управление перемещением людей, закрывая определенные территории с помощью паспортного контроля и физических барьеров. Политологи Рон Хасснер и Джейсон Виттенберг отмечают, что после Второй мировой войны количество укрепленных границ между странами значительно увеличилось. В 1950 г. в мире было всего две стены на границе, но в последующие десятилетия их число постоянно росло: по сообщению журнала Economist, после падения Берлинской стены 40 стран построили стены, чтобы отгородиться от более чем шестидесяти своих соседей. После Второй мировой войны возвели 51 стену, и примерно половину из них – в период с 2000 по 2014 г.; зачастую богатые страны стремятся защитить себя от притока мигрантов из бедных стран. Должна ли свобода передвижения быть признана неотъемлемым правом человека? «В условиях ярко выраженного неравенства существующий режим “границ” еще более несправедлив, носит произвольный и антигуманный характер всемирной кастовой системы», – считает политолог Гай Эйтчисон[301].

Последствия массовых перемещений – это распад обществ и утрата корней, которые соединяют нас с землей и друг с другом. Французский философ Симона Вейль в своей книге «Нам требуются корни» (The Need for Roots) писала: «Укоренение – это, быть может, наиболее важная и наименее признанная потребность человеческой души»[302]. Жизнь такова, что каждый человек имеет множество корней, чтобы «воспринимать почти всю полноту моральной, интеллектуальной, духовной жизни через ту среду и те круги, принадлежность к которым для него естественна». Но Вейль была убеждена, что мы перестали понимать окружающий мир. «Многие думают, что в наши дни крестьянский мальчишка-школьник знает больше Пифагора, потому что твердит как попугай: “Земля вращается вокруг Солнца”. Но на самом деле он больше не смотрит на небеса», – писала она[303]. Вейль была учителем, работала на фабрике, сражалась в рядах французского Сопротивления; она написала эти слова в разгар Второй мировой войны, когда миллионы беженцев покинули свои дома, спасаясь от насилия и геноцида. Вейль предупреждала, что отсутствие корней – это очень опасная болезнь человеческого общества, от которой люди либо впадают в состояние душевной летаргии, либо делают все, чтобы лишить корней других.

Вейль определяет укоренение не через родословную или место рождения, а через участие в жизни сообщества, которое оберегает «некие особые сокровища прошлого и некие особые надежды на будущее»[304]. Не будет ли ощущение отсутствия корней усиливаться по мере того, как человек все больше отделяется от физического пространства, которое делит с семьей, соседями и сообществом, перемещаясь из одной реальности в другую? Виртуальные миры могут снабжать нас информацией, развлекать и даже давать чувство общности, но я сомневаюсь, что они способны удовлетворить наши нравственные, интеллектуальные и духовные потребности. Кажется, они представляют все более заметную угрозу нашему единодушию или общему представлению о будущем.

Интересно, что философ Мартин Хайдеггер, состоявший в нацистской партии, говорил о тех же опасностях, о каких предупреждала и Симона Вейль, в особенности о том, что современное общество крадет у людей восприятие мира как родного дома. Поэтому Хайдеггер рассматривал ностальгию и тоску по дому как состояние, свойственное современности. Дом – идея сложная и наделенная влиянием. Философ Винсент Вичинас описывал дом так: «…громадное, незаменимое нечто, подчинявшее нас себе; некая отправная точка, от которой отходил и отсчитывался вектор нашего образа жизни»[305]. Каждый из нас привносит в это понятие свои опыт и чувства – ощущение, что у вас есть дом или нет дома, глубокую привязанность или боль от потери или вынужденного переезда, – которые сопровождают нас всю жизнь. Эта черта свойственна и животным, которые после кратких или долгих странствий всегда возвращаются домой. Но только люди несут с собой воспоминания о местах, которые они покинули, и чувствуют тоску по дому, которую мы называем ностальгией – от греческих слов νόστος и άλγος: «возвращение» и «боль».

Этот термин изобрел Иоганн Хофер в XVII в. для описания болезни с такими симптомами, как «постоянные мысли о доме, меланхолия, бессонница, потеря аппетита, слабость, тревожность, сильное сердцебиение, ощущение удушья, ступор и лихорадка»[306]. Поначалу все медицинские случаи ностальгии наблюдались в Швейцарии, где работал Хофер. Но ни у одного народа нет «эксклюзивного права» на ностальгию. Она универсальна. За сто лет после ее «открытия» тоска по дому, как полагают, убила тысячи шотландских солдат. Врачи начали регистрировать случаи ностальгии у австрийских и английских солдат, иностранной прислуги, рабов в Африке и Вест-Индии. В 1897 г. психолог Грэнвилл Холл перечислял возможные триггеры ностальгии: «стрекот сверчков и кузнечиков, шум ветра, стук капель дождя, строчка из знакомой песни, отдаленное сходство места или человека со знакомыми местами или людьми, оставшимися дома»[307]. Хофер считал, что болезнь происходит из той части мозга, где пребывают «животные духи», и, когда они приходят в движение, человек не в состоянии думать ни о чем, кроме дома, и без лечения может даже умереть. В начале XIX в. некоторые врачи полагали, что ностальгию вызывает блокировка инстинкта возвращения в родные места, а другие считали, что ее причина – конфликт стремления к исследованию нового и «ориентированности на мать»[308] у людей и животных. Холл называл это конфликтом двух инстинктов: любви к родному дому, влекущей нас домой, и отторжения от дома, желания путешествовать, которое гонит нас дальше.

В детстве я постоянно ездила из одного конца страны в другой, в шестнадцать лет стала жить отдельно от родителей, а остепенилась только к тридцати. В результате я часто соответствовала определению нового кочевника, которое предложила писательница Робин Дэвидсон: это люди, которые путешествуют не только физически, но и экзистенциально. «Это столетие видело величайшие перемещения людей в истории человечества, – пишет она в своей книге «Пустынные места» (Desert Places), рассказывающей о кочевниках рабари с северо-запада Индии. – Оно стало и свидетелем заката традиционного кочевого образа жизни, и того описания реальности, которое было с нами с самого начала – нашей древнейшей памяти о бытии. Появились новые кочевники – не те, для кого дом везде, а те, кто нигде не чувствует себя дома. Я была одной из таких»[309].

У меня тоже никогда не было дома, в который мне хотелось бы вернуться. Но когда я задумалась об идее дома, в том смысле, как ее понимала Кобб, как «живые экологические связи между наблюдателем и окружающей средой, человеком и местом», то обнаружила, что у меня есть точка опоры – маленькая убогая птицеферма, которую я так любила в детстве, хотя и очень недолго.

Поэтому однажды, когда только зацветала сирень, я собралась, села в машину и вместе с мужем и трехлетним сыном отправилась на север, навстречу своему прошлому. Я поспорила, что от своей начальной школы смогу проехать не только через весь город, но и до маленькой фермы, не спрашивая дороги и не глядя на карту, и доставлю нас туда так же точно, как почтовый голубь, ориентируясь по воспоминаниям тридцатилетней давности. Добравшись до школы, мы по двору, заросшему травой, обошли заколоченное досками здание из красного кирпича, и я удивилась толщине клена, под которым мы обычно играли в кикбол; теперь от него остался лишь пень. В соседнем лесу я нашла все укромные уголки, в которых любила играть в детстве. А потом села за руль и безошибочно проехала несколько километров до птицефермы.

Трейлера, в котором мы жили, давно уже не было, но свидетельства нашей жизни здесь остались повсюду. Раздвинув разросшиеся кусты, я нашла телефонный столб, который мама вкопала в саду; среди кустов сирени лежал плосковерхий камень, некогда служивший центром моего личного мира. Узловатые ветви яблони были усыпаны цветами, крыша курятника по-прежнему проседала, хотя там теперь хранили бревна. Береза, на которую я забиралась в детстве, стала толще, а грунтовая дорожка, по которой я в дождь и снег ходила к автобусу, оказалась очень короткой, но такой знакомой, что я могла бы пройти по ней с закрытыми глазами. Мы забрели на поле, где только что скосили траву, и я показала сыну маленький ручей, в котором когда-то плавала. Вода была по-прежнему чистой, течение – сильным, русло осталось таким же. Я с трудом поборола желание лечь на траву и больше не двигаться.

Свидание с прошлым вызывает и радость, и грусть. Вернуться туда невозможно: время не повернешь вспять. А может, это не важно. Это место подарило мне первые радостные воспоминания, вылепило меня, словно из глины. Мне казалось, что я обязана воссоздать для своих детей это ощущение свободы и причастности, чтобы и они познали топофилию, любовь к местам, которая бы могла направлять их в жизни. И мне бы хотелось, чтобы они, глядя вокруг, на неизменную землю, или наверх, на прекрасный небесный свод, понимали, что это – их дом.

Благодарности

Я в долгу перед людьми, которые делились со мной своим опытом, мнениями и наследием, когда я собирала материал и исследовала традиционную навигацию. Они были необыкновенно добры, высказывая свои соображения, а многие читали ключевые фрагменты рукописи, проверяя точность в изложении исторических событий и личных историй. Моя благодарность за щедрость их души и потраченное время не знает границ.

В Арктике я особенно благодарна таким людям, как Соломон Ауа, Джон Макдональд, Захария Кунук, Дэниел Тауки, Шон Нобл-Наудлук, Мэтти Макнейр, Кен Макрури, Майна Ишулутак, Йен Мауро, замечательные сотрудники библиотеки Арктического колледжа Нунавута, Джейсон Карпентер и Уилл Хиндман. Огромная благодарность Рику Армстронгу и Полу Кэролану, приютившим меня в Икалуите. В Австралии я хочу поблагодарить Рэя Норриса, Маргарет Кэтрин и потрясающего Билли Харни. Спасибо Саймону и Фебе Куилти, позволившим мне погостить в их чудесном доме в городке под названием Кэтрин. На Фиджи я выражаю свою бесконечную благодарность Олсону Келену, Питеру Наттеллу и всей деревне Корову за их гостеприимство и мудрость, а также Таги Олосаре и его фантастической семье в Сингатоке за каву и регби. На Гавайях я хочу сказать спасибо Кале Бейбайан и Тими Гийому, Наалеху Энтони, а также Селене Чинг и Соне Свенсон Роджерс из Полинезийского общества морских путешествий.

На каждом этапе исследований результатами своей многолетней работы со мной делились многие антропологи и ученые других специальностей: Франческа Мерлан, Фред Майерс, Клаудио Апорта, Томас Видлок, Джо Генц, Висенте Диас, Дэвид Рубин, Ким Шоу-Уильямс, Дейл Кервин, Билл Геммедж, Тим Инголд и Гарри Хефт. Группа нейробиологов познакомила меня с чудесами человеческого мозга и гиппокампа; я благодарю Кейт Джеффри, Хьюго Спирса, Веронику Бобот, Линна Наделя, Нору Ньюком, Алессио Травалью и Артура Гленберга. Меня очень тронули и вдохновили беседы с Говардом Айкенбаумом, к сожалению ушедшим от нас в 2017 г. Никогда не перестану спрашивать себя о том, сколь многими невероятными идеями о человеческом мозге он мог бы с нами поделиться – и сколько интересных исследований он мог бы провести. Особую благодарность хочу выразить Джону Хуту – за наши беседы на протяжении многих лет и за разрешение посетить его лекции в Гарварде. Я благодарю участников и организаторов конференции, посвященной навигации животных, в Королевском институте судоходства, которые позволили мне присутствовать и наблюдать, особенно Питеру Хору и Джо Киршвинку. Также благодарю Хью Дингла, который поделился со мной захватывающими результатами своих исследований миграции животных. Кейт Комптон, спасибо тебе за то, что твоими стараниями появилась на свет «заблудившаяся» Tesla, – и за то, что ты подробно объяснила мне про ботов.

Сбор материалов и работа над книгой пришлись на тот год, когда я стажировалась в Массачусетском технологическом институте по программе научной журналистики, и я в огромном долгу перед потрясающими сотрудниками программы, которые всячески поддерживали меня и помогали. Огромное спасибо вам, Дебора Блум, Беттина Урчуоли, Дэвид Коркоран, Том Зеллер-младший и Джейн Робертс. Меня также вдохновляли другие участники программы: Марк Волвертон, Иван Каррильо, Роберт Маклюр, Фабио Туроне, Мира Субраманьян, Лорен Уэйли, Бьянка Тонесс, Хлоя Хекецвайлер и Розалия Оманго. Благодарю замечательный персонал библиотек Хейдена и Ротча в МТИ, Патрика Уинстона, Мэтта Уилсона, Вольфганга Виктора Хейдена Ярлотта и Хитер Энн Пакссон. Я искренне благодарна Джеймсу Дельборго из Гарвардского университета, чьи идеи были главными во время моего годичного пребывания в Кембридже, а также Наоми Орескес и Джону Стилго за их чудесные лекции. Моя огромная благодарность Полу Кокельману из Йельского университета и Брайану Шилдеру за необыкновенно содержательный отзыв и критические замечания, которые помогли вывести рукопись на новый уровень, а также Дорон Вебер и фонду Альфреда Слоуна – ведь именно программа подготовки к университету «Наука, технологии и экономика для всех» предоставила возможность для рецензии книги.

Я всегда помню о том, как мне повезло, что у меня есть такой литературный агент, как Мишель Тесслер, – спасибо тебе за неиссякаемый энтузиазм и советы. Я чрезвычайно благодарна своему редактору Элизабет Диссегард за дружбу и непревзойденные таланты. Спасибо за веру в это начинание и оптимизм, проявленный при столкновении с любыми трудностями. В издательстве St. Martin’s Press хочу поблагодарить Алана Бредшоу и Лору Апперсон, чьи доброта и терпение помогли мне создать эту книгу. Моя особая благодарность Эмме Пайпер-Бёркетт за многочисленные сердечные беседы и Тому Питеру за дружбу и за то, что он заблудился со мной в Лондоне во время велосипедной прогулки, тем самым доказав тезисы моей книги в реальном времени. Кристи Лутц и Пи Уоллер, спасибо вам за то, что позволили пожить в вашем милом доме на Лонг-Айленде, пока я писала книгу, – поверьте, это время было необходимо. Также спасибо Эллиоту Прассе-Фримену за то, что помог в критический момент, – и за то, что передал мне коробку куриных яиц от Джеймса Скотта.

Хочу поблагодарить свою семью, неизменно поддерживавшую меня: Крис Миллер, Роберта и Шел Гизен, Марка Миллера, Киарана О’Коннора, Джейн О’Коннор, Джорджа и Маргарет Паркер, а также моих потрясающих и любящих родителей, Рори О’Коннора и Кэтрин Миллер. У меня не хватает слов, чтобы выразить благодарность моим бабушке и дедушке, Бобу и Дженет Миллер, за их постоянную поддержку – я вас очень люблю.

И наконец, моя глубокая благодарность Брайану Паркеру, без которого не было бы этой книги. Неизменное хладнокровие и юмор сделали его лучшим компаньоном для путешествий, какого можно только пожелать.

Избранная библиография

Abazov Rafis. Globalization of Migration: What the Modern World Can Learn from Nomadic Cultures // UN Chronicle, September 2013. https://unchronicle.un.org/article/globalization-migration-what-modern-world-can-learn-nomadic-cultures.

Aitchison Guy. Do We All Have a Right to Cross Borders? // The Conversation, December 19, 2016. http://theconversation.com/do-we-all-have-a-right-to-cross-borders-69835.

Alerstam Thomas. Conflicting Evidence about Long-Distance Animal Navigation // Science 313, № 5788 (August 11, 2006). P. 791–794. https://doi.org/10.1126/science.1129048.

Altman Irwin, and Setha M. Low. Place Attachment. Berlin: Springer Science & Business Media, 2012.

Anthony Nā‘ālehu. Presentation at The Hōkūle’a: Indigenous Resurgence from Hawai’i to Mannahatta // New York University, March 31, 2016.

Aporta Claudio. Inuit Orienting: Traveling along Familiar Horizons // Sensory Studies, n. d. http://www.sensorystudies.org/inuit-orienting-traveling-along-familiar-horizons/.

–—. Old Routes, New Trails: Contemporary Inuit Travel and Orienting in Igloolik, Nunavut // Thesis, University of Alberta, 2003.

Aporta Claudio, and Eric Higgs. Satellite Culture: Global Positioning Systems, Inuit Wayfinding, and the Need for a New Account of Technology // Current Anthropology 46, № 5 (2005). P. 729–753. https://doi.org/10.1086/432651.

Aporta Claudio, and Nunavut Research Institute. Anijaarniq: Introducing Inuit Landskills and Wayfinding. Iqaluit: Nunavut Research Institute, 2006.

Apprentice Maui Navigator Takes Helm of Hikianalia in Voyage to Tahiti // Maui Now, March 22, 2017. http://mauinow.com/2017/03/22/apprentice-maui-navigator-takes-helm-of-hikianalia-in-voyage-to-tahiti/.

Ardila A. Historical Evolution of Spatial Abilities // Behavioural Neurology 6, № 2 (1993). P. 83–87. https://doi.org/10.3233/BEN-1993–6203.

Badger Emily. The Surprisingly Complex Art of Urban Wayfinding // CityLab, 2012. http://www.theatlanticcities.com/design/2012/01/surprisingly-complex-art-wayfinding/1088/.

–—. Why Even the Hyperloop Probably Wouldn’t Change Your Commute Time // New York Times, August 10, 2017, sec. The Upshot. https://www.nytimes.com/2017/08/10/upshot/why-even-the-hyperloop-probably-wouldnt-change-your-commute-time. html.

Baird Benjamin, Jonathan Smallwood, and Jonathan W. Schooler. Back to the Future: Autobiographical Planning and the Functionality of Mind-Wandering // Consciousness and Cognition, From Dreams to Psychosis 20, № 4 (December 1, 2011). P. 1604–1611. https://doi.org/10.1016/j. concog.2011.08.007.

Baker R. Robin. Human Navigation and the Sixth Sense. First edition. N. Y.: Simon & Schuster, 1981.

Bar Moshe, ed. Predictions in the Brain: Using Our Past to Generate a Future. Revised edition. N. Y.: Oxford University Press, 2011.

Barger Nicole, Kari L. Hanson, Kate Teffer, Natalie M. Schenker-Ahmed, and Katerina Semendeferi. Evidence for Evolutionary Specialization in Human Limbic Structures // Frontiers in Human Neuroscience 8 (May 20, 2014). https://doi.org/10.3389/fnhum.2014.00277.

Barton Phillip Lionel. Maori Cartography and the European Encounter // In The History of Cartography: Cartography in the Traditional African, American, Arctic, Australian, and Pacific Societies, edited by David Woodward and G. Malcolm Lewis, vol. 2, book 3. Р. 493–532. First edition. Chicago: University of Chicago Press, 1998.

Basso Keith H. Wisdom Sits in Places: Landscape and Language among the Western Apache. Albuquerque: University of New Mexico Press, 1996.

Beaglehole J. C. The Life of Captain James Cook. Palo Alto, CA: Stanford University Press, 1992. Bennardo, Giovanni. Linguistic Relativity and Spatial Language // Linguistic Anthropology (2009). P. 137.

Bennett John, and Susan Rowley. Uqalurait: An Oral History of Nunavut. Montreal: McGill-Queen’s University Press, 2004.

Berg Mary, and Elliott A. Medrich. Children in Four Neighborhoods // Environment and Behavior 12, № 3 (1980). P. 320–348. http://journals. sagepub.com/doi/abs/10.1177/0013916580123003.

Berman Bradley. Whoever Owns the Maps Owns the Future of Self-Driving Cars // Popular Mechanics, July 1, 2016. http://www.popularmechanics.com/cars/a21609/here-maps-future-of-self-driving-cars/.

Berthold Peter. Bird Migration: A General Survey. Oxford: Oxford University Press, 2001.

Berwick Robert C., and Noam Chomsky. Why Only Us: Language and Evolution. Cambridge, MA: The MIT Press, 2016.

Berwick Robert C., Angela D. Friederici, Noam Chomsky, and Johan J. Bolhuis. Evolution, Brain, and the Nature of Language // Trends in Cognitive Sciences 17, № 2 (February 1, 2013). P. 89–98. https://doi.org/10.1016/j. tics.2012.12.002.

Bickerton Derek. More than Nature Needs: Language, Mind, and Evolution. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2014.

Blades Mark. Children’s Ability to Learn about the Environment from Direct Experience and from Spatial Representations // Children’s Environments Quarterly 6, nos. 2/3 (1989). P. 4–14.

Boggs James P. The Culture Concept as Theory, in Context // Current Anthropology 45, № 2 (2004). http://www.journals.uchicago.edu/doi/abs/10.1086/381048.

Bohbot Véronique D. All Roads Lead to Rome, Even in African Savannah Elephants – or Do They? // Proceedings of the Royal Society B, 2015. http://www.bic.mni.mcgill.ca/users/vero/PAPERS/Bohbot2015.pdf.

Bohbot Véronique D., Jason Lerch, Brook Thorndycraft, Giuseppe Iaria, and Alex P. Zijdenbos. Gray Matter Differences Correlate with Spontaneous Strategies in a Human Virtual Navigation Task // Journal of Neuroscience 27, № 38 (September 19, 2007). P. 10078–10083. https://doi.org/10.1523/JNEUROSCI.1763–07.2007.

Borgmann Albert. Technology and the Character of Contemporary Life: A Philosophical Inquiry. Chicago: University of Chicago Press, 2009.

–—. Technology as a Cultural Force: For Alena and Griffin // Canadian Journal of Sociology 31, № 3 (September 6, 2006). P. 351–360. https:// doi.org/10.1353/cjs.2006.0050.

Boroditsky Lera. Does Language Shape Thought? Mandarin and English Speakers’ Conceptions of Time // Cognitive Psychology 43, № 1 (August 1, 2001). P. 1–22. https://doi.org/10.1006/cogp.2001.0748.

–—. Metaphoric Structuring: Understanding Time through Spatial Metaphors // Cognition 75, № 1 (April 14, 2000). P. 1–28. https://doi.org/10.1016/S0010–0277(99)00073–6.

Boudette Neal E. Building a Road Map for the Self-Driving Car // New York Times, March 2, 2017, sec. Automobiles. https://www.nytimes.com/2017/03/02/automobiles/wheels/self-driving-cars-gps-maps.html.

Bower Gordon H. Analysis of a Mnemonic Device: Modern Psychology Uncovers the Powerful Components of an Ancient System for Improving Memory // American Scientist 58, № 5 (1970). P. 496–510.

Brachmayer Scott. Kajutaijuq. Film short, 2015. http://www.imdb.com/title/tt3826696/.

Bradley C. E. Traveling with Fred George: The Changing Ways of Yup’ik Star Navigation in Akiachak Western Alaska // In The Earth Is Faster Now: Indigenous Observations of Arctic Environmental Change: Frontiers in Polar Social Science, edited by Igor Krupnik and Dyanna Jolly. 240–265. Fairbanks: Arctic Research Consortium of the United States, 2002.

Briggs Jean L. Inuit Morality Play: The Emotional Education of a Three-Year- Old. New Haven, CT: Yale University Press, 1998.

Brown Frank A., J. Woodland Hastings, and John D. Palmer. The Biological Clock: Two Views. Cambridge: Academic Press, 2014.

Brownell Ginanne. Looking Forward, Fiji Turns to Its Canoeing Past // New York Times, February 3, 2012, sec. Global Business. https://www.nytimes.com/2012/02/04/business/global/looking-forward-fiji-turns-to-its-canoeing-past.html.

Buchanan Brett. Onto-Ethologies: The Animal Environments of Uexküll, Heidegger, Merleau-Ponty, and Deleuze. Albany: State University of New York Press, 2009.

Bullens Jessie, Kinga Iglói, Alain Berthoz, Albert Postma, and Laure Rondi-Reig. Developmental Time Course of the Acquisition of Sequential Egocentric and Allocentric Navigation Strategies // Journal of Experimental Child Psychology 107, № 3 (November 1, 2010). P. 337–350. https://doi.org/10.1016/j. jecp.2010.05.010.

Burda Hynek, Sabine Begall, Jaroslav Červený, Julia Neef, and Pavel Němec. Extremely Low-Frequency Electromagnetic Fields Disrupt Magnetic Alignment of Ruminants // Proceedings of the National Academy of Sciences 106, № 14 (April 7, 2009). P. 5708–5713. https://doi.org/10.1073/pnas.0811194106.

Burgess Neil. Spatial Memory: How Egocentric and Allocentric Combine // Trends in Cognitive Sciences 10, № 12 (December 1, 2006). P. 551–557. https://doi.org/10.1016/j.tics.2006.10.005.

Burgess Neil, Eleanor A. Maguire, and John O’Keefe. The Human Hippocampus and Spatial and Episodic Memory // Neuron 35, № 4 (2002). P. 625–641.

Burgess Neil, Hugo J. Spiers, and Eleni Paleologou. Orientational Manoeuvres in the Dark: Dissociating Allocentric and Egocentric Influences on Spatial Memory // Cognition 94, № 2 (December 2004). P. 149–166. https://doi.org/10.1016/j.cognition.2004.01.001.

Burke Ariane. Spatial Abilities, Cognition and the Pattern of Neanderthal and Modern Human Dispersals // In The Neanderthal Home: Spatial and Social Behaviours // Special issue, Quaternary International 247, № Supplement C (January 9, 2012). P. 230–235. https://doi.org/10.1016/j.quaint.2010.10.029.

Burke Ariane, Anne Kandler, and David Good. Women Who Know Their Place // Human Nature 23, № 2 (June 1, 2012). P. 133–148. https://doi.org/10.1007/s12110–012–9140–1.

Burnett G. E., and Kate Lee. The Effect of Vehicle Navigation Systems on the Formation of Cognitive Maps // In Traffic and Transport Psychology, edited by G. Underwood, 407–417. Amsterdam: Elselvier Science, 2005.

Buss Irven O. Bird Detection by Radar // The Auk 63, № 3 (1946). P. 315–318. https://doi.org/10.2307/4080116.

Cairns Hugh. Dark Sparklers: Yidumduma’s Wardaman Aboriginal Astronomy Northern Australia 2003. Merimbula, NSW, Australia: H. C. Cairns, 2003.

Callaghan Bridget L., Stella Li, and Rick Richardson. The Elusive Engram: What Can Infantile Amnesia Tell Us about Memory? // Trends in Neurosciences 37, № 1 (January 1, 2014). P. 47–53. https://doi.org/10.1016/j.tins.2013.10.007.

Cane Scott. First Footprints: The Epic Story of the First Australians. Main edition. Sydney: Allen & Unwin, 2014.

Caruana Wally. Aboriginal Art. Third edition. L.: Thames & Hudson, 2013.

Casasanto Daniel. Space for Thinking // In Language, Cognition and Space. L.: Equinox, 2010.

Chaddock Laura, et al. A Neuroimaging Investigation of the Association between Aerobic Fitness, Hippocampal Volume, and Memory Performance in Preadolescent Children // Brain Research 1358 (October 28, 2010). P. 172–183. https://doi.org/10.1016/j. brainres.2010.08.049.

Chadwick Martin J., and Hugo J. Spiers. A Local Anchor for the Brain’s Compass // Nature Neuroscience 17, № 11 (November 2014). https://www.nature.com/articles/nn.3841.

Chatty Dawn. Nomadic Societies in the Middle East and North Africa: Entering the 21st Century. Leiden: Brill, 2006.

Chawla Louise. Ecstatic Places // In The People, Place, and Space Reader – Google Books, edited by Jen Jack Gieseking, William Mangold, and Cindi Katz. London: Routeledge, 2014.

Chen Chuansheng, Michael Burton, Ellen Greenberger, and Julia Dmitrieva. Population Migration and the Variation of Dopamine D4 Receptor (DRD4) Allele Frequencies Around the Globe // Evolution and Human Behavior 20, № 5 (1999). P. 309–324.

Clynes Tom. How to Raise a Genius: Lessons from a 45-Year Study of Super-Smart Children // Nature News 537, № 7619 (September 8, 2016). P. 152. https://doi.org/10.1038/537152a.

Cobb Edith. The Ecology of Imagination in Childhood // Daedalus 88, № 3 (1959). P. 537–548.

Cobb Matthew. Are We Ready for Quantum Biology? // New Scientist. November 12, 2014. https://www.newscientist.com/article/mg22429950–700-are-we-ready-for-quan tum-biology/.

Cohen Neal J., and Howard Eichenbaum. Memory, Amnesia, and the Hippocampal System. New edition. A Bradford Book. Cambridge, MA: MIT Press, 1995.

Collett Thomas S., and Paul Graham. Animal Navigation: Path Integration, Visual Landmarks and Cognitive Maps // Current Biology 14, № 12 (June 22, 2004). R475–477. https://doi.org/10.1016/j.cub.2004.06.013.

Comstock Anna Botsford. Handbook of Nature Study. First edition. Ithaca, NY: Comstock/ Cornell University Press, 1986.

Convit A., M. J. De Leon, C. Tarshish, S. De Santi, W. Tsui, H. Rusinek, and A. George. Specific Hippocampal Volume Reductions in Individuals at Risk for Alzheimer’s Disease // Neurobiology of Aging 18, № 2 (March 1, 1997). P. 131–138. https://doi.org/10.1016/S0197–4580(97) 00001–8.

Corballis Michael C. Mental Time Travel: A Case for Evolutionary Continuity // Trends in Cognitive Sciences 17, № 1 (January 2013). P. 5–6. https://doi.org/10.1016/j.tics.2012.10.009.

Coughlin Joe. Planning Ideas That Matter, Faculty Debate: Part 3 // MIT Department of Urban Studies and Planning, October 12, 2017. https://dusp. mit. edu/event/planning-ideas-matter-faculty-debate-part-3.

Coutrot Antoine, et al. Global Determinants of Navigation Ability // bioRxiv (September 18, 2017): 188870. https://doi.org/10.1101/188870.

Crawford Matthew B. The World beyond Your Head: On Becoming an Individual in an Age of Distraction. Reprint edition. N. Y.: Farrar, Straus and Giroux, 2016.

Cristea Anca, David Hummels, Laura Puzzello, and Misak Avetisyan. Trade and the Greenhouse Gas Emissions from International Freight Transport // Journal of Environmental Economics and Management 65, № 1 (January 1, 2013). P. 153–173. https://doi.org/10.1016/j.jeem.2012.06.002.

Curry Andrew. Men Are Better at Maps until Women Take This Course // Nautilus, January 28, 2016. http://nautil.us/issue/32/space/men- are-better-at-maps-until-women-take-this-course.

Cyranoski David. Discovery of Long-Sought Biological Compass Claimed // Nature 527, № 7578 (November 16, 2015). P. 283–284. https://doi.org/10.1038/527283a.

Dardel Éric. L’homme et la terre: Nature de la réalité géographique. Paris, Editions du CTHS, 1990.

Darwin Charles. Charles Darwin’s Shorter Publications, 1829–1883. Cambridge: Cambridge University Press, 2009.

–—. Origin of Certain Instincts // Nature 7, № 179 (April 3, 1873): 007417a0. https://doi.org/10.1038/007417a0.

Davidson Robyn. Desert Places. First edition. N. Y.: Viking, 1996.

–—. Quarterly Essay 24: No Fixed Address: Nomads and the Fate of the Planet. Melbourne, Black Inc, 2006.

Dearden Lizzie. Syrian Refugee Tells How He Survived Boat Sinking in Waters Where Aylan Kurdi Drowned // The Independent, September 3, 2015. https://www.independent.co.uk/news/world/europe/syrian-refugee-tells-how-he-survived-boat-sinking-in-waters-where-aylan-kurdi-drowned-10484607.html.

De Leon M. J., et al. Frequency of Hippocampal Formation Atrophy in Normal Aging and Alzheimer’s Disease // Neurobiology of Aging 18, № 1 (January 1, 1997). P. 1–11. https://doi.org/10.1016/S0197–4580(96)00213–8.

Delmore Kira, et al. Genomic Analysis of a Migratory Divide Reveals Candidate Genes for Migration and Implicates Selective Sweeps in Generating Islands of Differentiation // Molecular Ecology 24, № 8 (April 3, 2015). http://onlinelibrary. wiley.com/doi/10.1111/mec.13150/full.

Derbyshire David. How Children Lost the Right to Roam in Four Generations // Mail Online, June 15, 2007. http://www.dailymail.co.uk/news/article-462091/How-children-lost-right-roam-generations.html.

Devlin Hannah. Google Creates AI Program That Uses Reasoning to Navigate the London Tube // The Guardian, October 12, 2016, sec. Technology. https://www.theguardian.com/technology/2016/oct/12/google-creates-ai-program-that-uses-reasoning-to-navigate-the-london-tube.

Diaz Vicente. No Island Is an Island // In Native Studies Keywords, edited by Stephanie Nohelani Teves, Andrea Smith, and Michelle Raheja, 90–107. Critical Issues in Indigenous Studies. Tucson: University of Arizona Press, 2015.

–—. Presentation at The Hōkūle’a: Indigenous Resurgence from Hawai’i to Mannahatta // New York University, March 31, 2016.

–—. Lost in Translation and Found in Constipation: Unstopping the Flow of Intangible Cultural Heritage with the Embodied Tangibilities of Traditional Carolinian Seafaring Culture // International Symposium on Negotiating Intangible Cultural Heritage, National Ethnology Museum, Osaka, Japan, 2017.

Dickinson Anthony, and Nicola S. Clayton. Episodic-Like Memory during Cache Recovery by Scrub Jays // Nature 395, № 6699 (September 17, 1998). P. 272. https://doi.org/10.1038/26216.

Dingle Hugh. Animal Migration: Is There a Common Migratory Syndrome? // Journal of Ornithology 147, № 2 (April 1, 2006). P. 212–220. https://doi.org/10.1007/s10336–005–0052–2.

–—. Migration: The Biology of Life on the Move. First edition. N. Y.: Oxford University Press, 1996.

Di Piazza Anne. A Reconstruction of a Tahitian Star Compass Based on Tupaia’s «Chart for the Society Islands with Otaheite in the Center» // Journal of the Polynesian Society 119, № 4 (2010). P. 377–392.

Dodge Richard Irving, and General William Tecumseh Sherman. Our Wild Indians: Thirty-Three Years’ Personal Experience among the Red Men of the Great West – A Popular Account of Their Social Life, Religion, Habits, Traits, Customs, Exploits, Etc. Reprint edition. Williamstown, MA: Corner House Pub, 1978.

Donohoe Janet. Remembering Places: A Phenomenological Study of the Relationship between Memory and Place. Lanham, MD: Lexington Books, 2014.

Dorais Louis-Jacques. The Language of the Inuit: Syntax, Semantics, and Society in the Arctic. Montreal: McGill-Queen’s University Press, 2010.

Dresler Martin, et al. Mnemonic Training Reshapes Brain Networks to Support Superior Memory // Neuron 93, № 5 (March 8, 2017). P. 1227–1235. e6. https://doi.org/10.1016/j.neuron.2017.02.003.

Druett Joan. Tupaia: Captain Cook’s Polynesian Navigator. Santa Barbara, CA: Praeger, 2010.

Dyer Fred C., and James L. Could. Honey Bee Navigation: The Honey Bee’s Ability to Find Its Way Depends on a Hierarchy of Sophisticated Orientation Mechanisms // American Scientist 71, № 6 (1983). P. 587–597.

Eber Dorothy Harley. Encounters on the Passage: Inuit Meet the Explorers. Second edition. Toronto: University of Toronto Press, Scholarly Publishing Division, 2008.

Edwards Tim. How I Got Home // Up Here Magazine, February 10, 2016. https://uphere.ca/articles/how-i-got-home.

Eichenbaum Howard. Hippocampus: Mapping or Memory? // Current Biology 10, № 21 (November 1, 2000). R785–787. https://doi.org/10.1016/S0960–9822(00)00763–6.

Eichenbaum Howard, and Neal J. Cohen. Can We Reconcile the Declarative Memory and Spatial Navigation Views on Hippocampal Function? // Neuron 83, № 4 (August 20, 2014). P. 764–770. https://doi.org/10.1016/j. neuron.2014.07.032.

Eichenbaum Howard, Paul Dudchenko, Emma Wood, Matthew Shapiro, and Heikki Tanila. The Hippocampus, Memory, and Place Cells // Neuron 23, № 2 (June 1999). http://www.cell.com/fulltext/S0896–6273(00)80773–4.

English Dave. Great Aviation Quotes: Predictions of the Future // Accessed May 1, 2017. http://aviationquotations.com//predictions.html.

Evans Vyvyan, and Paul Chilton, eds. Language, Cognition and Space: The State of the Art and New Directions. L.: Equinox, 2010.

Fara Patricia. An Atttractive Therapy: Animal Magnetism in Eighteenth-Century England // History of Science 33, № 2 (June 1, 1995). P. 127–177. https://doi.org/10.1177/007327539503300201.

Fent Karl, and Rudiger Wehner. Oceili: A Celestial Compass in the Desert Ant Cataglyphis // Science 228, № 4696 (April 12, 1985). P. 192–194. https://doi.org/10.1126/science.228.4696.192.

Finney Ben. Nautical Cartography and Traditional Navigation in Oceania // In The History of Cartography: Cartography in the Traditional African, American, Arctic, Australian, and Pacific Societies, edited by David Woodward and G. Malcolm Lewis, vol. 2, book 3. 443–492. Chicago: University of Chicago Press, 1998.

–—. Voyage of Rediscovery: A Cultural Odyssey through Polynesia. Berkeley: University of California Press, 1994.

Fladmark J. M., and Thor Heyerdahl. Heritage and Identity: Shaping the Nations of the North. L.: Routledge, 2015.

Fledler Nadine. The Hidden Gringo // Reed Magazine, August 2000. http://www.reed.edu/reed magazine/aug2000/a gringo/3.html.

Fleur Nicholas St. How Ancient Humans Reached Remote South Pacific Islands // New York Times, November 1, 2016. http://www.nytimes.com/ 2016/11/02/science/south-pacific-islands-migration.html.

Ford James D., Barry Smit, Johanna Wandel, and John MacDonald. Vulnerability to Climate Change in Igloolik, Nunavut: What We Can Learn from the Past and Present // Polar Record 42, № 2 (April 2006). P. 127–138. https:// doi.org/10.1017/S0032247406005122.

Fortescue Michael. Eskimo Orientation Systems. Copenhagen: Museum Tusculanum Press, 1988.

Frake Charles O. Cognitive Maps of Time and Tide among Medieval Seafarers // Man 20, № 2 (1985). P. 254–270. https://doi.org/10.2307/2802384.

Freud Sigmund. Freud on Women: A Reader. N. Y.: W. W. Norton, 1992.

Friedman Uri. A World of Walls // The Atlantic, May 19, 2016. https://www.theatlantic.com/international/archive/2016/05/donald-trump-wall-mexico/483156/.

Friesen Max. North America: Paleoeskimo and Inuit Archaeology (Encyclopedia of Global Human Migration). Edited by Immanuel Ness. Hoboken, NJ: Blackwell Publishing, 2013. https://www.academia.edu/5314092/North America _Paleoeskimo and Inuit archaeology Encyclopedia of Global Human _Migration.

Gammage Bill. The Biggest Estate on Earth: How Aborigines Made Australia. Reprint edition. Crows Nest, NSW: Allen & Unwin, 2013.

Gatson Sarah. Habitus // International Encyclopedia of the Social Sciences, n. d. http://www.encyclopedia.com.

Gatty Harold. Finding Your Way Without Map or Compass. Reprint edition. Mineola, NY: Dover Publications, 1999.

Gatty Harold, and J. H. Doolittle. Nature Is Your Guide: How to Find Your Way on Land and Sea by Observing Nature. N. Y.: Penguin Books, 1979.

Gell Alfred. How to Read a Map: Remarks on the Practical Logic of Navigation // Man 20, № 2 (June 1985). P. 271–286. https://doi.org/10.2307/ 2802385.

Gell Alfred. Vogel’s Net: Traps as Artworks and Artworks as Traps // Journal of Material Culture, March 1 1996: 15–38. https://doi.org/10.1177/135918359600100102.

Gentner Dedre, Mutsumi Imai, and Lera Boroditsky. As Time Goes By: Evidence for Two Systems in Processing Space → Time Metaphors // Language and Cognitive Processes 17, № 5 (October 1, 2002). P. 537–565. https://doi.org/10.1080/01690960143000317.

Genz Joseph. Navigating the Revival of Voyaging in the Marshall Islands: Predicaments of Preservation and Possibilities of Collaboration // Contemporary Pacific 23, № 1 (March 26, 2011). P. 1–34. https://doi.org/10.1353/cp.2011.0017.

Genz Joseph, Jerome Aucan, Mark Merrifield, Ben Finney, Korent Joel, and Alson Kelen. Wave Navigation in the Marshall Islands: Comparing Indigenous and Western Scientific Knowledge of the Ocean // Oceanography 22, № 2 (2009). P. 234–245. http://agris.fao.org/agris-search/search.do?recordID =DJ2012092628.

Gibson E. J. Perceptual Learning // Annual Review of Psychology 14, № 1 (1963). P. 29–56. https://doi.org/10.1146/annurev.ps.14.020163.000333.

Gibson J. J., and E. J. Gibson. Perceptual Learning; Differentiation or Enrichment? // Psychological Review 62, № 1 (January 1955). P. 32–41.

Gibson James J. The Ecological Approach to Visual Perception: Classic Edition. First edition. N. Y.: Psychology Press, 2014.

–—. The Senses Considered as Perceptual Systems. Revised edition. Westport, CT: Praeger, 1983.

Gill Victoria. Great Monarch Butterfly Migration Mystery Solved // BBC News, 2016. http://www.bbc.com/news/science-environment-36046746.

Ginzburg Carlo. Clues, Myths, and the Historical Method. Translated by John Tedeschi and Anne C. Tedeschi. Reprint edition. Baltimore: Johns Hopkins University Press, 2013.

Gladwin Thomas. East Is a Big Bird: Navigation and Logic on Puluwat Atoll. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1995.

Golledge Reginald G. Spatial Behavior: A Geographic Perspective. N. Y.: Guilford Press, 1997.

–—, ed. Wayfinding Behavior: Cognitive Mapping and Other Spatial Processes. First edition. Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1998.

Golledge Reginald G., Nathan Gale, James W. Pellegrino, and Sally Doherty. Spatial Knowledge Acquisition by Children: Route Learning and Relational Distances // Annals of the Association of American Geographers 82, № 2 (June 1, 1992). P. 223–244. https://doi.org/10.1111/j.1467–8306.1992.tb01906.x.

Goodman Russell. William James // In The Stanford Encyclopedia of Philosophy, edited by Edward N. Zalta. Metaphysics Research Lab, Stanford University, Winter 2017. https://plato.stanford.edu/archives/win2017/entries/james/.

Goodwin C. James. A-Mazing Research // American Psychological Association 43, № 2 (February 2012). http://www.apa.org/monitor/2012/02/research. aspx.

Gooley Tristan. The Lost Art of Reading Nature’s Signs: Use Outdoor Clues to Find Your Way, Predict the Weather, Locate Water, Track Animals – and Other Forgotten Skills. Reprint edition. N. Y.: The Experiment, 2015.

–—. The Natural Navigator: The Rediscovered Art of Letting Nature Be Your Guide. Reprint edition. N. Y.: The Experiment, 2012.

–—. The Navigator That Time Lost | The Natural Navigator // 2009. https://www.naturalnavigator.com/the-library/the-navigator-that-time-lost.

Gould James L. Animal Navigation: Memories of Home // Current Biology 25, № 3 (February 2, 2015). R104–106. https://doi.org/10.1016/j. cub.2014.12.024.

Gould James L., and Carol Grant Gould. Nature’s Compass: The Mystery of Animal Navigation. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2012.

Grabar Henry. Smartphones and the Uncertain Future of «Spatial Thinking» // CityLab, 2014. http://www.citylab.com/tech/2014/09/smartphones-and-the-uncertain-future-of-spatial-thinking/379796/.

Griffiths Daniel, Anthony Dickinson, and Nicola Clayton. Episodic Memory: What Can Animals Remember about Their Past? // Trends in Cognitive Sciences 3, № 2 (February 1, 1999). P. 74–80. https://doi.org/10.1016/S1364–6613(98)01272–8.

Guiducci Dario, and Ariane Burke. Reading the Landscape: Legible Environments and Hominin Dispersals // Evolutionary Anthropology: Issues, News, and Reviews 25, № 3 (May 6, 2016). P. 133–141. https://doi.org/10.1002/evan.21484.

Guilford Tim, et al. Migratory Navigation in Birds: New Opportunities in an Era of Fast-Developing Tracking Technology // Journal of Experimental Biology 214, № 22 (November 15, 2011). P. 3705–3712. https://doi.org/10.1242/jeb.051292.

Gumperz John J., and Stephen C. Levinson. Rethinking Linguistic Relativity. Cambridge: Cambridge University Press, 1996.

Gunkel David J. Hacking Cyberspace. N. Y.: Routledge, 2018.

Gupta Akhil, and James Ferguson. Beyond ‘Culture’: Space, Identity, and the Politics of Difference // Cultural Anthropology 7, № 1 (1992). P. 6–23.

Hallendy Norman. Inuksuit: Silent Messengers of the Arctic. First Trade Paper Edition. Vancouver, BC: Douglas & McIntyre, 2001.

–—. Tukiliit: The Stone People Who Live in the Wind; An Introduction to Inuksuit and Other Stone Figures of the North. Vancouver, BC: Douglas & McIntyre, 2009.

Harley J. B., and David Woodward, eds. The History of Cartography: Cartography in the Traditional Islamic and South Asian Societies. Vol. 2, book 1. First edition. Chicago: University Of Chicago Press, 1992.

Harney William Edward. Life among the Aborigines. L.: R. Hale, 1957.

Harper Kenn. Wooden Maps // Nunatsiaq Online, April 11, 2014. http://www.nunatsiaqon line.ca/stories/article/65674taissumani april 11/.

Haviland John B. Guugu Yimithirr Cardinal Directions // Ethos 26, № 1 (March 1, 1998). P. 25–47. https://doi.org/10.1525/eth.1998.26.1.25.

Heft Harry. The Ecological Approach to Navigation: A Gibsonian Perspective // In The Construction of Cognitive Maps, edited by J. Portugali, 105–32. GeoJournal Library. Dordrecht: Springer, 1996. https://doi.org/10.1007/978–0–585–33485–1 6.

–—. Ecological Psychology in Context: James Gibson, Roger Barker, and the Legacy of William James. N. Y.: Psychology Press, 2005.

–—. Way-Finding, Navigation and Environmental Cognition from a Naturalist’s Stance // In Handbook of Spatial Cognition, edited by David Waller and Lynn Nadel. Washington, DC: APA Books, 2012.

Herbert Jane, Julien Gross, and Harlene Hayne. Crawling Is Associated with More Flexible Memory Retrieval by 9-Month- Old Infants // Developmental Science 10, № 2 (March 1, 2007). P. 183–189. https://doi.org/10.1111/j.1467–7687.2007.00548. x.

Herculano-Houzel Suzana, et al. The Elephant Brain in Numbers // Frontiers in Neuroanatomy 8 (June 12, 2014). https://doi.org/10.3389/fnana.2014. 00046.

Hercus Luise, Jane Simpson, and Flavia Hodges. The Land Is a Map: Placenames of Indigenous Origin in Australia. Canberra: ANU Press, 2009. http://www.oapen.org/search?identifier =459353.

Hewitt John. Can a ‘Quantum Compass’ Help Birds Navigate via Magnetic Field? // ExtremeTech, March 2, 2015. http://www.extremetech.com/extreme/200051-can-a-biological-quantum-compass-help-birds-navigate-via-magnetic-field.

Hibar D. P., et al. Novel Genetic Loci Associated with Hippocampal Volume // Nature Communications 8 (January 18, 2017). http://dx.doi.org/10.1038/ncomms13624.

Hibar Derrek P., et al.common Genetic Variants Influence Human Subcortical Brain Structures // Nature 520, № 7546 (April 2015). P. 224–229. https://doi.org/10.1038/nature14101.

Higgs Eric, Andrew Light, and David Strong. Technology and the Good Life? Chicago: University of Chicago Press, 2010.

Hill Kenneth. The Psychology of Lost // Lost Person Behavior. Ottawa: National SAR Secretariat, 1998. Р. 1–16.

Hochmair Hartwig H., and Klaus Luttich. An Analysis of the Navigation Metaphor – and Why It Works for the World Wide Web // Spatial Cognition & Computation 6, № 3 (September 1, 2006). P. 235–278. https://doi.org/10.1207/s15427633scc0603 3.

Holbrook Jarita C. Celestial Navigation and Technological Change on Moce Island // In The Globalization of Knowledge in History, edited by Jürgen Renn, 439–458. Berlin: epubli, 2012. Р. 439–458.

Holland Elisabeth, et al. Connecting the Dots: Policy Connections between Pacific Island Shipping and Global CO2 and Pollutant Emission Reduction // Carbon Management 5, № 1 (February 1, 2014). P. 93–105. https:// doi.org/10.4155/cmt.13.78.

Horton Travis W., et al. Straight as an Arrow: Humpback Whales Swim Constant Course Tracks during Long-Distance Migration // Biology Letters (April 20, 2011): rsbl20110279. https://doi.org/10.1098/rsbl.2011.0279.

Hutchins Edwin. Cognition in the Wild. Revised edition. A Bradford Book. Cambridge, MA: MIT Press, 1996.

Huth John Edward. Losing Our Way in the World // New York Times, July 20, 2013, sec. Opinion/ Sunday Review. http://www.nytimes.com/2013/07/21/opinion/sunday/losing-our-way-in-the-world. html.

–—. The Lost Art of Finding Our Way. Reprint edition. Belknap Press, Cambridge, MA: Belknap Press, 2015.

Ingold Tim. From Science to Art and Back Again: The Pendulum of an Anthropologist // Anuac 5, № 1 (2016). P. 5–23.

–—. The Perception of the Environment: Essays on Livelihood, Dwelling and Skill. First edition. L.: Routledge, 2011.

–—. Up, Across and Along // Place and Location: Studies in Environmental Aesthetics and Semiotics 5 (2006). P. 21–36.

Ingold Tim, Ana Letícia de Fiori, José Agnello Alves Dias de Andrade, Adriana Queiróz Testa, and Yuri Bassichetto Tambucci. Wayfaring Thoughts: Life, Movement and Anthropology // Ponto Urbe: Revista Do Núcleo de Antropologia Urbana Da USP, № 11 (December 1, 2012). https://doi.org/10.4000/pontourbe.341.

Introduction: Place Names in Nunarat. Inuit Heritage Trust: Place Names Program,” n. d. http://ihti.ca/eng/place-names/pn-index.html?agree =0.

Inuit Place Names Project. Where We Live and Travel: Named Places and Selected Routes // n. d. http://ihti.ca/eng/place-names/images/Map-WhereWeLiveTravel-1636px.jpg. Inuit Taxonomy // Canada’s Polar Life: University of Guelph, n. d. http://www.arctic.uoguelph.ca/cpl/Traditional/class frame.htm. Ipeelee, Arnaitok. The Old Ways of the Inuit // Tumivut, 1995.

Ishikawa Toru, Hiromichi Fujiwara, Osamu Imai, and Atsuyuki Okabe. Wayfinding with a GPS-Based Mobile Navigation System: A Comparison with Maps and Direct Experience // Journal of Environmental Psychology 28, № 1 (March 1, 2008). P. 74–82. https://doi.org/10.1016/j.jenvp.2007.09.002.

Istomin Kirill V., and Mark J. Dwyer. Finding the Way: A Critical Discussion of Anthropological Theories of Human Spatial Orientation with Reference to Reindeer Herders of Northeastern Europe and Western Siberia // Current Anthropology 50, № 1 (February 1, 2009). P. 29–49. https://doi.org/10.1086/595624.

Jack Gordon. Place Matters: The Significance of Place Attachments for Children’s Well-Being // British Journal of Social Work 40, № 3 (April 1, 2010). P. 755–771. https://doi.org/10.1093/bjsw/bcn142.

Jeffery Hanspeter A., Randolf Menzel Mallot, and Nora S. Newcombe. Animal Navigation— A Synthesis // Group 1 (2010).

Jeffery, Kate J., et al. Animal Navigation – A Synthesis // In Animal Thinking: Contemporary Issues in Comparative Cognition, edited by Julia Fischer and Randolf Menzel. Cambridge, MA: MIT Press, 2011. Р. 51–76.

Jeffery Kathryn J. Remembrance of Futures Past // Trends in Cognitive Sciences 8, № 5 (2004). P. 197–199.

Jones Philip G. Norman B Tindale Obituary // Australian National University, December 1995. https://www.anu.edu.au/linguistics/nash/aust/nbt/obituary.html.

Kaku Michio. The Future of the Mind: The Scientific Quest to Understand, Enhance, and Empower the Mind. First edition. N. Y.: Doubleday, 2014.

Kalluri Pratyusha, and Patrick Henry Winston. Inducing Schizophrenia in an Artificially Intelligent Story-Understanding System,” MIT, 2017. http://meta-guide.com/natural-language/nlp/nlu/story-understanding-systems.

Kempermann G., H. G. Kuhn, and F. H. Gage. More Hippocampal Neurons in Adult Mice Living in an Enriched Environment // Year Book of Psychiatry and Applied Mental Health 1998, № 9 (January 1, 1998). P. 399–401.

Kempermann Gerd, George H. Kuhn, and Fred H. Gage. More Hippocampal Neurons in Adult Mice Living in an Enriched Environment // Nature 386 (April 3, 1997). P. 493–495. https://doi.org/doi: 10.1038/386493a0.

Kennedy Jennifer J. Harney, William Edward (Bill) (1895–1962) // In Australian Dictionary of Biography. Canberra: National Centre of Biography, Australian National University. http://adb.anu.edu.au/biography/harney-william-edward-bill-10428.

Kerwin Dale. Aboriginal Dreaming Paths and Trading Routes: The Colonisation of the Australian Economic Landscape. East Sussex, UK: Sussex Academic Press, 2010.

Keski-Säntti Jouko, Ulla Lehtonen, Pauli Sivonen, and Ville Vuolanto. The Drum as Map: Western Knowledge Systems and Northern Indigenous Map Making // Imago Mundi 55 (January 1, 2003). P. 120–125.

Kirby Peter Wynn. Boundless Worlds: An Anthropological Approach to Movement. N. Y.: Berghahn Books, 2009.

Knierim James J. From the GPS to HM: Place Cells, Grid Cells, and Memory // Hippocampus, April 1, 2015, n/a-n/ a. https://doi.org/10.1002/hipo. 22453.

Knight Will. A Robot Uses Specific Simulated Brain Cells to Navigate // MIT Technology Review, 2015. https://www.technologyreview.com/s/542571/a-robot-finds-its-way-using-artificial-gps-brain-cells/.

Konishi Kyoko, Venkat Bhat, Harrison Banner, Judes Poirier, Ridha Joober, and Véronique D. Bohbot. APOE2 Is Associated with Spatial Navigational Strategies and Increased Gray Matter in the Hippocampus // Frontiers in Human Neuroscience 10 (July 13, 2016). https://doi.org/10.3389/fnhum.2016.00349.

Kovecses Zoltan. Language, Mind, and Culture: A Practical Introduction. N. Y.: Oxford University Press, 2006.

Kraus Benjamin J., Robert J. Robinson II, John A. White, Howard Eichenbaum, and Michael E. Hasselmo. Hippocampal ‘Time Cells’: Time versus Path Integration // Neuron 78, № 6 (June 19, 2013). P. 1090–1101. http://www.sciencedirect.com/science/article/pii/S0896627313003176.

Kübler-Ross Elisabeth. The Wheel of Life. N. Y.: Simon & Schuster, 2012.

Kuhn Steven L., David A. Raichlen, and Amy E. Clark. What Moves Us? How Mobility and Movement Are at the Center of Human Evolution // Evolutionary Anthropology 25, № 3 (May 1, 2016). P. 86–97. https://doi.org/10.1002/evan.21480.

Kumar-Rao Arati. The Memory of Wells // Peepli (blog), June 21, 2015. http://peepli.org/stories/the-memory-of-wells/.

Kytta Marketta. Children’s Independent Mobility in Urban, Small Town, and Rural Environments // In Growing Up in a Changing Urban Landscape, edited by Ronald Camstra, 41–52. Assen: Van Gorcum, 1997.

Lavenex Pierre, and Pamela Banta Lavenex. Building Hippocampal Circuits to Learn and Remember: Insights into the Development of Human Memory // Behavioural Brain Research 254 (October 1, 2013). P. 8–21. https://doi.org/10.1016/j.bbr.2013.02.007.

Lawton Carol A. Gender, Spatial Abilities, and Wayfinding // In Handbook of Gender Research in Psychology, edited by Joan C. Chrisler and Donald R. McCreary, 317–341. N. Y.: Springer, 2010. https://doi.org/10.1007/978–1–4419–1465–1.

Leadbeater Charles. Why There’s No Place Like Home – for Anyone, Any More – Charles Leadbeater | Aeon Essays // Aeon, 2016. https://aeon.co/essays/why-theres-no-place-like-home-for-anyone-any-more.

Lehn W. H. The Novaya Zemlya Effect: An Arctic Mirage // Journal of the Optical Society of America 69, № 5 (May 1, 1979). P. 776. https://doi.org/10.1364/JOSA.69.000776.

León Marcia S. Ponce de, et al. Neanderthal Brain Size at Birth Provides Insights into the Evolution of Human Life History // Proceedings of the National Academy of Sciences 105, № 37 (September 16, 2008). P. 13764–13768. https://doi.org/10.1073/pnas.0803917105.

Leshed Gilly, Theresa Velden, Oya Rieger, Blazej Kot, and Phoebe Sengers. In-Car GPS Navigation: Engagement with and Disengagement from the Environment // In Proceedings of the SIGCHI Conference on Human Factors in Computing Systems, 1675–84. N. Y.: ACM, 2008. https://doi.org/10.1145/1357054.1357316.

Levinson Stephen C. Language and Cognition: The Cognitive Consequences of Spatial Description in Guugu Yimithirr // Journal of Linguistic Anthropology 7, № 1 (June 1, 1997). P. 98–131. https://doi.org/10.1525/jlin.1997.7.1.98.

–—. Language and Space // Annual Review of Anthropology 25 (October 1996). P. 353–382.

–—. Space in Language and Cognition: Explorations in Cognitive Diversity. Cambridge: Cambridge University Press, 2003.

Levinson Stephen C., and David P. Wilkins, eds. Grammars of Space: Explorations in Cognitive Diversity. Cambridge: Cambridge University Press, 2006.

Lewis David. Memory and Intelligence in Navigation: Review of East Is a Big Bird. Gladwin Thomas. Harvard University Press // Journal of Navigation 24, № 3 (July 1971). P. 423–424. https://doi.org/10.1017/S0373463300048426.

–—. Observations on Route Finding and Spatial Orientation among the Aboriginal Peoples of the Western Desert Region of Central Australia // Oceania 46, № 4 (June 1, 1976). P. 249–282. https://doi.org/10.1002/j.1834–4461.1976. tb01254. x.

–—. Route Finding and Spatial Orientation // Oceania 46, № 4 (1975). P. 249–282.

–—. Route Finding by Desert Aborigines in Australia // Journal of Navigation 29, № 1 (January 1976). P. 21–38. https://doi.org/10.1017/S0373463300043307.

Lewis David. Curriculum Development Centre, and Aboriginal Arts Board. The Way of the Nomad // From Earlier Fleets: Hemisphere – An Aboriginal Anthology, edited by Kenneth Russell Henderson. 78–82. Canberra: Australian Government, 1978.

Lewis G. Malcolm. Maps, Mapmaking, and Map Use by Native North Americans // In The History of Cartography: Cartography in the Traditional African, American, Arctic, Australian, and Pacific Societies, edited by David Woodward and G. Malcolm Lewis, vol. 2, book 3. 51–182. Chicago: University of Chicago Press, 1998.

Liebenberg Louis. The Art of Tracking: The Origin of Science. First edition. Claremont, South Africa: New Africa Books, 2012.

–—. The Origin of Science: On the Evolutionary Roots of Science and Its Implications for Self-Education and Citizen Science, www.cybertracker.org, 2013.

Lincoln Margarette, ed. Science and Exploration in the Pacific: European Voyages to the Southern Oceans in the Eighteenth Century. Woodbridge, UK: Boydell Press, 1998.

Lindbergh Anne Morrow. Airliner to Europe // Harper’s Magazine, September 1948. https://harpers.org/archive/1948/09/airliner-to-europe/.

–—. Listen! The Wind. San Diego: Harcourt, Brace, 1938.

Londberg Max. KC to STL in 20 Minutes? System That Could Threaten Speed of Sound May Come to Missouri // Kansas City Star, April 7, 2017. http://www.kansascity.com/news/local/article143315884.html.

Looser Diana. Oceanic Imaginaries and Waterworlds: Vaka Moana on the Sea and Stage // Theatre Journal 67, № 3 (2015). P. 465–486. https://doi.org/10.1353/tj.2015.0080.

Lord Albert B. The Singer of Tales: Third Edition, edited by David F. Elmer. Center for Hellenic Studies, Washington D. C., 2018.

lostTesla (@lostTesla). What Is a Sparrow // Tweet. October 1, 2017. https://twitter.com/LostTesla/status/923979654704369664.

Lovis William A., and Robert Whallon. Marking the Land: Hunter-Gatherer Creation of Meaning in Their Environment. N. Y.: Routledge, 2016.

Low Sam. Hawaiki Rising: Hōkūle’a, Nainoa Thompson, and the Hawaiian Renaissance. Waipahu, HI: Island Heritage, 2013.

MacDonald John. The Arctic Sky: Inuit Astronomy, Star Lore, and Legend. First edition. Toronto: Royal Ontario Museum, 1998.

Madsen Heather Bronwyn, and Jee Hyun Kim. Ontogeny of Memory: An Update on 40 Years of Work on Infantile Amnesia.” In Developmental Regulation of Memory in Anxiety and Addiction // Special issue. Behavioural Brain Research 298, Part A (February 1, 2016). P. 4–14. https://doi.org/10.1016/j. bbr.2015.07.030.

Maguire Eleanor A., et al. Navigation-Related Structural Change in the Hippocampi of Taxi Drivers // Proceedings of the National Academy of Sciences 97, № 8 (April 11, 2000). P. 4398–4403. https://doi.org/10.1073/pnas.070039597.

Maguire Eleanor A., Elizabeth R. Valentine, John M. Wilding, and Narinder Kapur. Routes to Remembering: The Brains behind Superior Memory // Nature Neuroscience 6, № 1 (January 2003). P. 90–95. https://doi.org/10.1038/nn988.

Maguire Eleanor A., Katherine Woollett, and Hugo J. Spiers. London Taxi Drivers and Bus Drivers: A Structural MRI and Neuropsychological Analysis // Hippocampus 16, № 12 (December 1, 2006). P. 1091–1101. https://doi.org/10.1002/hipo.20233.

Majid Asifa, Melissa Bowerman, Sotaro Kita, Daniel B. M. Haun, and Stephen C. Levinson. Can Language Restructure Cognition? The Case for Space // Trends in Cognitive Sciences 8, № 3 (March 2004). P. 108–114. https://doi.org/10.1016/j.tics.2004.01.003.

Malafouris Lambros, and Colin Renfrew. How Things Shape the Mind: A Theory of Material Engagement. Cambridge, MA: The MIT Press, 2013.

Malaurie Jean. The Last Kings of Thule: A Year among the Polar Eskimos of Greenland. Springfield, OH: Crowell, 1956.

–—. Ultima Thulé: Explorers and Natives of the Polar North. N. Y.: W. W. Norton, 2003.

Markowitsch Hans J., and Angelica Staniloiu. Memory, Time and Autonoetic Consciousness // Procedia – Social and Behavioral Sciences 126, International Conference on Timing and Time Perception, March 31 – April 3, 2014, Corfu, Greece (March 21, 2014). P. 271, 272. https://doi.org/10.1016/j. sbspro.2014.02.406.

Marozzi Elizabeth, and Kathryn J. Jeffery. Place, Space and Memory Cells // Current Biology 22, № 22 (2012). R939–942.

Mary-Rousselière Guy. Qitdlarssuaq, the Story of a Polar Migration. Winnipeg: Wuerz, 1991. http://www.worldcat.org/title/qitdlarssuaq-the-story-of-a-polar-migration/oclc/24960667.

Matthews Luke J., and Paul M. Butler. Novelty-Seeking DRD4 Polymorphisms Are Associated with Human Migration Distance Out-of- Africa after Controlling for Neutral Population Gene Structure // American Journal of Physical Anthropology 3, № 145 (June 14, 2011). P. 382–389. https://doi.org/10.1002/ajpa.21507.

Maynard Micheline. Prefer to Sit by the Window, Aisle or ATM? // The Lede, 2008, 1214616788. https://thelede.blogs.nytimes.com/2008/06/27/prefer-to-sit-by-the-window-aisle-or-atm/.

Mazzullo Nuccio, and Tim Ingold. Being Along: Place, Time and Movement among Sámi People // In Mobility and Place: Enacting Northern European Peripheries, edited by Jørgen Ole Bærenholdt and Brynhild Granås. 27–38. Farnham: Ashgate, 2012.

McBryde Isabel. Travellers in Storied Landscapes: A Case Study in Exchanges and Heritage // Aboriginal History 24 (2000). P. 152–174.

McCann W. H. Nostalgia: A Review of the Literature // Psychological Bulletin 38, № 3 (March 1, 1941). P. 165–182.

McDermott James. Martin Frobisher: Elizabethan Privateer. New Haven, CT: Yale University Press, 2001.

McGhee Robert. The Arctic Voyages of Martin Frobisher: An Elizabethan Adventure. Seattle: McGill-Queen’s University Press, 2001.

McLeman Robert A. Climate and Human Migration: Past Experiences, Future Challenges. First edition. N. Y.: Cambridge University Press, 2013.

McLuhan Marshall, Lewis H. Lapham. Understanding Media: The Extensions of Man. Reprint edition. Cambridge, MA: MIT Press, 1994.

McNaughton Bruce L., Francesco P. Battaglia, Ole Jensen, Edvard I. Moser, and May-Britt Moser. Path Integration and the Neural Basis of the ‘Cognitive Map.’ ” Nature Reviews Neuroscience 7, № 8 (August 2006). P. 663–678. https://doi.org/10.1038/nrn1932.

Menzel Randolf, et al. Honey Bees Navigate According to a Map-Like Spatial Memory // Proceedings of the National Academy of Sciences of the United States of America 102, № 8 (February 22, 2005). P. 3040–3045. https://doi.org/10.1073/pnas.0408550102.

Merlan Francesca. Caging the Rainbow: Places, Politics and Aborigines in a North Australian Town. Honolulu: University of Hawaii Press, 1998.

Merlan Francesca C. A Grammar of Wardaman. Berlin: De Gruyter Mouton, 1993.

Milford Michael John. Biological Navigation Systems // In Robot Navigation from Nature, 29–39. Springer Tracts in Advanced Robotics 41. Berlin: Springer, 2008. https://doi.org/10.1007/978–3–540–77520–1 4.

–—. Robot Navigation from Nature: Simultaneous Localisation, Mapping, and Path Planning Based on Hippocampal Models. 2008 edition. Berlin: Springer, 2008.

Milton Freeman Research Limited. Inuit Land Use and Occupancy Project: A Report. Ottawa: Minister of Supply and Services, 1976.

Mooney Chris. In Greenland’s Northernmost Village, a Melting Arctic Threatens the Age-Old Hunt // Washington Post, April 29, 2017, sec. Business. https://www.washingtonpost.com/business/economy/in-greenlands-northernmost-village-a-melting-arctic-threatens-the-age-old-hunt/2017/04/29/764ba9be-1bb3–11e7-bcc2–7d1a0973e7b2 story.html.

Moran Barbara. The Joy of Driving without GPS // Boston Globe, August 8, 2017. https://www.bostonglobe.com/magazine/2017/08/08/the-joy-driving-without-gps/W36dJaTGw05YFdzyixhj3M/story.html.

Morphy Howard, and Morgan Perkins, eds. The Anthropology of Art: a reader. Blackwell Publishing, 2006.

Moser May-Britt, David C. Rowland, and Edvard I. Moser. Place Cells, Grid Cells, and Memory // Cold Spring Harbor Perspectives in Biology 7, № 2 (February 1, 2015). P. a021808. https://doi.org/10.1101/cshperspect.a021808.

Mullally Sinéad L., and Eleanor A. Maguire. Learning to Remember: The Early Ontogeny of Episodic Memory // Developmental Cognitive Neuroscience 9, № 100 (July 2014). P. 12. https://doi.org/10.1016/j.dcn.2013.12.006.

–—. Memory, Imagination, and Predicting the Future // Neuroscientist 20, № 3 (June 2014). P. 220–234. https://doi.org/10.1177/1073858413495091.

Mulvaney D. J. Stanner, William Edward (Bill) (1905–1981) // In Australian Dictionary of Biography. Canberra: National Centre of Biography, Australian National University, n. d. http://adb.anu.edu.au/biography/stanner-william-edward-bill-15541.

Murray Elisabeth, Steven Wise, and Kim Graham. The Evolution of Memory Systems: Ancestors, Anatomy, and Adaptations. First edition. N. Y.: Oxford University Press, 2017.

Musk Elon @elonmusk. When You Want Your Car to Return, Tap Summon on Your Phone. It Will Eventually Find You Even If You Are on the Other Side of the Country // Tweet. October 3, 2016. https://twitter.com/elonmusk/status/789022017311735808?lang =en.

Myers Fred. Ontologies of the Image and Economies of Exchange // American Ethnologist 31, № 1 (February 1, 2004). P. 5–20. https://doi.org/10.1525/ae.2004.31.1.5.

Myers Fred R. Pintupi Country, Pintupi Self: Sentiment, Place, and Politics among Western Desert Aborigines. Berkeley: University of California Press, 1991.

Nadel Lynn. The Hippocampus and Space Revisited // Hippocampus 1, № 3 (July 3, 1991). P. 221–229. https://doi.org/10.1002/hipo.450010302.

Nadel Lynn, and Stuart Zola-Morgan. Infantile Amnesia: A Neurobiological Perspective // In Infant Memory: Its Relation to Normal and Pathological Memory in Humans and Other Animals, vol. 9, edited by Morris Moscovitch, 145. Berlin: Springer, 2012.

Nelson Richard K. Hunters of the Northern Ice. Chicago: University of Chicago Press, 1972.

Newell Alison, Peter Nuttall, and Elisabeth Holland. Sustainable Sea Transport for the Pacific Islands: The Obvious Way Forward // In Future Ship Powering Options: Exploring Alternative Methods of Ship Propulsion. L.: Royal Academy of Engineering, 2013.

Nicholls Christine Judith. ‘Dreamtime’ and ‘The Dreaming’—An Introduction // The Conversation, 2014. http://theconversation.com/dreamtime-and-the-dreaming-an-introduction-20833.

–—. ‘Dreamtime’ and ‘The Dreaming’: Who Dreamed Up These Terms? // The Conversation, January 28, 2014. http://theconversation.com/dreamtime-and-the-dreaming-who-dreamed-up-these-terms-20835.

Niffenegger Audrey. Her Fearful Symmetry: A Novel. N. Y.: Simon & Schuster, 2009.

Norris Ray P. Dawes Review 5: Australian Aboriginal Astronomy and Navigation // Publications of the Astronomical Society of Australia 33 (2016): e039. https://doi.org/10.1017/pasa.2016.25.

Norris Ray P., and Bill Yidumduma Harney. Songlines and Navigation in Wardaman and Other Australian Aboriginal Cultures // Journal of Astronomical History and Heritage 17, № 2 (April 9, 2014). http://arxiv.org/abs/1404.2361.

Nunn Patrick D., and Nicholas J. Reid. Aboriginal Memories of Inundation of the Australian Coast Dating from More Than 7000 Years Ago // Australian Geographer 47, № 1 (September 7, 2015). P. 11–47. http://www.tandfonline.com/doi/abs/10.1080/00049182.2015.1077539.

Nuttall Mark, ed. Encyclopedia of the Arctic. First edition. N. Y.: Routledge, 2004.

Nuttall Peter, Paul D’Arcy, and Colin Philp. Waqa Tabu – Sacred Ships: The Fijian Drua // International Journal of Maritime History 26, № 3 (August 1, 2014). P. 427–450. https://doi.org/10.1177/0843871414542736.

Nuttall Peter Roger. Sailing for Sustainability: The Potential of Sail Technology as an Adaptation Tool for Oceania; A Voyage of Inquiry and Interrogation through the Lens of a Fijian Case Study // PhD thesis, Victoria University of Wellington, New Zealand, 2013.

O’Grady Cathleen. Spatial Reasoning Is Only Partly Explained by General Intelligence // Ars Technica, February 24, 2017. https://arstechnica.com/science/2017/02/twin-study-finds-that-spatial-ability-is-more-than-just-intelligence/.

O’Keefe J., and J. Dostrovsky. The Hippocampus as a Spatial Map: Preliminary Evidence from Unit Activity in the Freely-Moving Rat // Brain Research 34, № 1 (November 1971). P. 171–175.

O’Keefe John. Biographical // The Nobel Foundation, 2014. https:// www. nobelprize.org/nobel prizes/medicine/laureates/2014/okeefe-bio.html.

O’Keefe John, and Lynn Nadel. The Hippocampus as a Cognitive Map. Oxford/N. Y.: Clarendon Press/Oxford University Press, 1978.

Oudgenoeg-Paz Ora, Paul P. M. Leseman, and M. (Chiel) J. M. Volman. Can Infant Self-Locomotion and Spatial Exploration Predict Spatial Memory at School Age? // European Journal of Developmental Psychology 11, № 1 (January 2, 2014). P. 36–48. https://doi.org/10.1080/17405629.2013.803470.

Palmer Jason. Human Eye Protein Senses Earth’s Magnetism // BBC News, 2011. http://www.bbc.com/news/science-environment-13809144.

Parush Avi, Shir Ahuvia, and Ido Erev. Degradation in Spatial Knowledge Acquisition When Using Automatic Navigation Systems // In Spatial Information Theory. P. 238–254.

Lecture Notes in Computer Science. Berlin: Springer, 2007. https://doi.org/10.1007/978–3–540–74788–8_15.

Patzke Nina, Olatunbosun Olaleye, Mark Haagensen, Patrick R. Hof, Amadi O. Ihunwo, and Paul R. Manger.organization and Chemical Neuroanatomy of the African Elephant (Loxodonta Africana) Hippocampus // Brain Structure & Function 219, № 5 (September 2014). P. 1587–1601. https://doi.org/10.1007/s00429–013–0587–6.

Pellegrini Anthony D., Danielle Dupuis, and Peter K. Smith. Play in Evolution and Development // Developmental Review 27, № 2 (June 1, 2007). P. 261–276. https://doi.org/10.1016/j.dr.2006.09.001.

Perkins Hetti. Art Plus Soul. Carlton, Victoria: The Miegunyah Press, 2010.

Peters Roger. Cognitive Maps in Wolves and Men // Environmental Design Research 2 (1973). P. 247–253.

Piaget Jean. The Construction of Reality in the Child. N. Y.: Routledge, 2013.

Piaget Jean, and Barbel Inhelder. The Child’s Conception of Space. Translated by F. J. Langdon and J. L. Lunzer. N. Y.: W. W. Norton, 1967.

Pilling Arnold R. Review of Review of Aboriginal Tribes of Australia: Their Terrain, Environmental Controls; Distribution, Limits, and Proper Names, by Norman B. Tindale // Ethnohistory 21, № 2 (1974). P. 169–171. https://doi.org/10.2307/480950.

Plumert Jodie M., and John P. Spencer. The Emerging Spatial Mind. N. Y.: Oxford University Press, 2007.

Pollack Lisa. Historical Series: Magnetic Sense of Birds, www.ks.uiuc.edu, July 1, 2012. http://www.ks.uiuc.edu/History/magnetoreception/# related.

Portugali Juval. The Construction of Cognitive Maps. Berlin: Springer Science & Business Media, 1996.

Praag Henriette van, Brian R. Christie, Terrence J. Sejnowski, and Fred H. Gage. Running Enhances Neurogenesis, Learning, and Long-Term Potentiation in Mice // Proceedings of the National Academy of Sciences of the United States of America 96, № 23 (November 9, 1999). P. 13427–13431.

Pravosudov Vladimir V., and Timothy C. Roth II. Cognitive Ecology of Food Hoarding: The Evolution of Spatial Memory and the Hippocampus // Annual Review of Ecology, Evolution, and Systematics 44, № 1 (2013). P. 173–193. https://doi.org/10.1146/annurev-ecolsys-110512–135904.

Prinz Jesse. Culture and Cognitive Science // In The Stanford Encyclopedia of Philosophy, edited by Edward N. Zalta, Fall 2016. Metaphysics Research Lab, Stanford University, 2016. https://plato. stanford. edu/archives/fall2016/entries/culture-cogsci/.

Putuparri Tom Lawford. Oral History // Canning Stock Route Project, 2014. http://mira.canningstockrouteproject.com/node/3060. Доступ 10.02.2016.

Qumaq Taamusi. A Survival Manual: Annaumajjutiksat // Tumivut, № 78 (1995). Rasmussen, Knud. Across Arctic America: Narrative of the Fifth Thule Expedition. First edition. Fairbanks: University of Alaska Press, 1999.

Radcliffe-Brown Alfred Reginald, Raymond William Firth, and Adolphus Peter Elkin. Oceania: A Journal Devoted to the Study of the Native Peoples of Australia, New Guinea, and the Islands of the Pacific Ocean, 1975. P. 271.

Redish A. David. Beyond the Cognitive Map: From Place Cells to Episodic Memory. A Bradford Book. Cambridge, MA: MIT Press, 1999.

Relph Edward. Place and Placelessness. L.: Pion, 1976.

Revell Grant, and Jill Milroy. Aboriginal Story Systems: Re-Mapping the West, Knowing Country, Sharing Space // Occasion: Interdisciplinary Studies in the Humanities 5 (March 1, 2013). http://occasion. stanford. edu/node/123.

Richards Graham. Race, Racism and Psychology: Towards a Reflexive History. N. Y.: Routledge, 2003.

Rissotto Antonella, and Francesco Tonucci. Freedom of Movement and Environmental Knowledge in Elementary School Children // Journal of Environmental Psychology 22, № 1 (March 1, 2002). P. 65–77. https://doi.org/10.1006/jevp.2002.0243.

Ritz Thorsten, Salih Adem, and Klaus Schulten. A Model for Photoreceptor-Based Magnetoreception in Birds // Biophysical Journal 78, № 2 (February 1, 2000). P. 707–718. https://doi.org/10.1016/S0006–3495(00)76629-X.

Robaey Philippe, Sam McKenzie, Russel Schachar, Michel Boivin, and Véronique D. Bohbot. Stop and Look! Evidence for a Bias Towards Virtual Navigation Response Strategies in Children with ADHD Symptoms // In Developmental Regulation of Memory in Anxiety and Addiction // Special issue of Behavioural Brain Research 298, № Part A (February 1, 2016). P. 48–54. https://doi.org/10.1016/j.bbr.2015.08.019.

Robbins J. GPS Navigation… but What Is It Doing to Us? // In 2010 IEEE International Symposium on Technology and Society, 309–318. Wollongong, Australia: IEEE, 2010. https://doi.org/10.1109/ISTAS.2010.5514623.

–—. When Smart Is Not: Technology and Michio Kaku’s the Future of the Mind [Leading Edge] // IEEE Technology and Society Magazine 35, № 2 (June 2016). P. 29–31. https://doi.org/10.1109/MTS.2016.2554439.

Roberts Mere. Mind Maps of the Maori // GeoJournal 77, № 6 (September 4, 2010). P. 741–751. https://doi.org/10.1007/s10708–010–9383–5.

Rogers Dallas. The Poetics of Cartography and Habitation: Home as a Repository of Memories // Housing, Theory and Society 30, № 3 (September 1, 2013). P. 262–280. https://doi.org/10.1080/14036096.2013.797019.

Rose Deborah Bird. Dingo Makes Us Human: Life and Land in an Australian Aboriginal Culture. First edition. Cambridge: Cambridge University Press, 2000.

Rosello Oscar (Rosello Gil). NeverMind: An Interface for Human Memory Augmentation // Thesis, Massachusetts Institute of Technology, 2017. http://dspace.mit.edu/handle/1721.1/111494.

Rozhok Andrii. Orientation and Navigation in Vertebrates. Softcover reprint of hardcover first edition. 2008 edition. Berlin: Springer, 2010.

Rubin David C. Memory in Oral Traditions: The Cognitive Psychology of Epic, Ballads, and Counting-Out Rhymes. N. Y.: Oxford University Press, 1997.

–—. The Basic-Systems Model of Episodic Memory // Perspectives on Psychological Science 1, № 4 (December 2006). P. 277–311.

Rubin David C., and Sharda Umanath. Event Memory: A Theory of Memory for Laboratory, Autobiographical, and Fictional Events // Psychological Review 122, № 1 (2015). P. 1–23.

Rundstrom Robert A. A Cultural Interpretation of Inuit Map Accuracy // Geographical Review 80, № 2 (1990). P. 155–168. https://doi.org/10.2307/215479.

Sacks Oliver. The Island of the Colorblind. First edition. N. Y.: Vintage, 1998.

Saint-Exupéry Antoine de. Wind, Sand and Stars. Translated by Lewis Galantiere. San Diego: Harcourt, 2002.

Satnavs ‘Switch Off’ Parts of the Brain // University College London News, March 21, 2017. http://www.ucl.ac.uk/news/news-articles/0317/ 210317-satnav-brain-hippocampus.

Schacter Daniel L., Donna Rose Addis, Demis Hassabis, Victoria C. Martin, R. Nathan Spreng, and Karl Szpunar. The Future of Memory: Remembering, Imagining, and the Brain // Neuron 76, № 4 (2012). P. 677–694. https://dash. harvard.edu/handle/1/11688796.

Schilder Brian M., Brenda J. Bradley, and Chet C. Sherwood. The Evolution of the Human Hippocampus and Neuroplasticity. 86th Annual Meeting of the American Association of Physical Anthropologists, 2017. http://meeting. physanth.org/program/2017/session25/schilder-2017-the-evolution-of-the-human-hippocampus-and-neuroplasticity.html.

Schiller Daniela, et al. Memory and Space: Towards an Understanding of the Cognitive Map // Journal of Neuroscience 35, № 41 (October 14, 2015). P. 13904–13911. https://doi.org/10.1523/JNEUROSCI.2618–15.2015.

Schulten Klaus, Charles E. Swenberg, and Albert Weller. A Biomagnetic Sensory Mechanism Based on Magnetic Field Modulated Coherent Electron Spin Motion // Zeitschrift Für Physikalische Chemie 111, № 1 (1978). P. 1–5. doi.org/10.1524/zpch.1978.111.1.001.

Scott James C. Against the Grain: A Deep History of the Earliest States. First edition. New Haven, CT: Yale University Press, 2017.

Scott Laurence. The Four-Dimensional Human: Ways of Being in the Digital World. First edition. N. Y.: W. W. Norton, 2016.

Sebti Bassam. 4 Smartphone Tools Syrian Refugees Use to Arrive in Europe Safely // Voices, February 17, 2016. https://blogs.worldbank.org/voices/4-smartphone-tools-Syrian-refugees-use-to-arrive-in-Europe-safely.

Seymour Julie, Abigail Hackett, and Lisa Procter. Children’s Spatialities: Embodiment, Emotion and Agency. Berlin: Springer, 2016.

Sharp Andrew. Ancient Voyagers in the Pacific. Paper edition. N. Y.: Penguin, 1957.

Shaw-Williams Kim. The Social Trackways Theory of the Evolution of Language // Biological Theory 12, № 4 (December 1, 2017). P. 195–210. https://doi.org/10.1007/s13752–017–0278–2.

–—. The Triggering Track-Ways Theory // Master’s thesis, Victoria University of Wellington, 2011. http://researcharchive. vuw. ac. nz/handle/10063/1967.

Short John Rennie. Globalization, Modernity and the City. N. Y.: Routledge, 2013.

Siewers Alfred K. Colors of the Winds, Landscapes of Creation // In Strange Beauty: Ecocritical Approaches to Early Medieval Landscape, 97–110. The New Middle Ages. N. Y.: Palgrave Macmillan, 2009. https://doi.org/10.1057/9780230100527 4.

Simmons Matilda. The Ocean Keepers // Fiji Times Online, December 5, 2016. http://www.fijitimes.com/story. aspx?id =380883.

Singal Jesse. How the Brains of ‘Memory Athletes’ Are Different // Science of Us, 2017. http://nymag.com/scienceofus/2017/03/how-the-brains-of-memory-athletes-are-different. html.

Smith Catherine Delano. The Emergence of ‘Maps’ in European Rock Art: A Prehistoric Preoccupation with Place // Imago Mundi 34, № 1 (January 1, 1982). P. 9–25. https://doi.org/10.1080/03085698208592537.

Snead James E., Clark L. Erickson, and J. Andrew Darling, eds. Landscapes of Movement: Trails, Paths, and Roads in Anthropological Perspective. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 2009. http://www.jstor.org/stable/j.ctt3fhjb3.

Souman Jan L., Ilja Frissen, Manish N. Sreenivasa, and Marc O. Ernst. Walking Straight into Circles // Current Biology 19, № 18 (September 2009). P. 1538–1542. https://doi.org/10.1016/j.cub.2009.07.053.

Spiers Hugo J., and Caswell Barry. Neural Systems Supporting Navigation // Current Opinion in Behavioral Sciences 1, № 1 (2015). P. 47–55. https://doi.org/10.1016/j.cobeha.2014.08.005.

Spiers Hugo J., and Eleanor A. Maguire. Thoughts, Behaviour, and Brain Dynamics during Navigation in the Real World // NeuroImage 31, № 4 (July 15, 2006). P. 1826–1840. https://doi.org/10.1016/j.neuroimage.2006.01.037.

Spiers Hugo J., Eleanor A. Maguire, and Neil Burgess. Hippocampal Amnesia // Neurocase 7, № 5 (January 1, 2001). P. 357–382. https://doi.org/10.1076/neur.7.5.357.16245.

Squire Larry R. The Legacy of Patient H. M. for Neuroscience // Neuron 61, № 1 (January 15, 2009). P. 6–9. https://doi.org/10.1016/j.neuron.2008.12.023.

Squire Larry R., Anna S. van der Horst, Susan G. R. McDuff, Jennifer C. Frascino, Ramona O. Hopkins, and Kristin N. Mauldin. Role of the Hippocampus in Remembering the Past and Imagining the Future // Proceedings of the National Academy of Sciences 107, № 44 (November 2, 2010). P. 19044–19048. https://doi.org/10.1073/pnas.101439 1107.

Stea David, James M. Blaut, and Jennifer Stephens. Mapping as a Cultural Universal // In The Construction of Cognitive Maps, 345–60. GeoJournal Library. Dordrecht: Springer, 1996. https://doi.org/10.1007/978–0–585–33485–1 15.

Stern Pamela R., and Lisa Stevenson. Critical Inuit Studies: An Anthology of Contemporary Arctic Ethnography. Lincoln: University of Nebraska Press, 2006.

Stilgoe John R. Landscape and Images. Charlottesville: University of Virginia Press, 2015.

–—. Outside Lies Magic: Regaining History and Awareness in Everyday Places. L.: Bloomsbury USA, 2009.

–—. What Is Landscape? Cambridge, MA: The MIT Press, 2015.

Story: Aboriginal Guides. Canning Stock Route Project, 2012. http://www. canningstockrouteproject.com/history/story-aboriginal-guides/.

Suddendorf Thomas, Donna Rose Addis, and Michael C. Corballis. Mental Time Travel and the Shaping of the Human Mind // Philosophical Transactions of the Royal Society B: Biological Sciences 364, № 1521 (May 12, 2009). P. 1317–1324. https://doi.org/10.1098/rstb.2008.0301.

Sugiyama Lawrence S., and Michelle Scalise Sugiyama. Humanized Topography: Storytelling as a Wayfinding Strategy // Amerian Anthropologist, n. d.

Sugiyama Michelle Scalise. Food, Foragers, and Folklore: The Role of Narrative in Human Subsistence // Evolution and Human Behavior 22, № 4 (July 1, 2001). P. 221–240. https://doi.org/10.1016/S1090–5138(01)00063–0.

–—. Oral Storytelling as Evidence of Pedagogy in Forager Societies // Frontiers in Psychology 8 (March 29, 2017). https://doi.org/10.3389/fpsyg.2017.00471.

Sutton Peter. Aboriginal Maps and Plans // In The History of Cartography: Cartography in the Traditional African, American, Arctic, Australian, and Pacific Societies, edited by David Woodward and G. Malcolm Lewis, vol. 2, 387–416. Chicago: University of Chicago Press, 1998.

–—, ed. Dreamings: The Art of Aboriginal Australia. First edition. N. Y.: George Braziller, 1997.

Tandy C. A. Children’s Diminishing Play Space: A Study of Inter-Generational Change in Children’s Use of Their Neighbourhoods // Australian Geographical Studies 37, № 2 (July 1, 1999). P. 154–164. https://doi.org/ 10.1111/1467–8470.00076.

Teit James Alexander. Traditions of the Thompson River Indians of British Columbia. For the American Folk-Lore Society. Boston: Houghton, Mifflin, 1898.

Teki Sundeep, et al. Navigating the Auditory Scene: An Expert Role for the Hippocampus // Journal of Neuroscience 32, № 35 (August 29, 2012). P. 12251–12257. https://doi.org/10.1523/JNEUROSCI.0082–12.2012.

The Magnetic Sense Is More Complex Than Iron Bits // Evolution News, April 2016. https://evolutionnews.org/2016/04/the magnetic se/.

Thomson Helen. Cells That Help You Find Your Way Identified in Humans // New Scientist, August 4, 2013. https://www.newscientist.com/article/dn23986-cells-that-help-you-find-your-way-identified-in-humans/.

Tolman Edward C. Cognitive Maps in Rats and Men // Psychological Review 55, № 4 (July 1948). P. 189–208. https://doi.org/10.1037/h0061626.

Traoré Genome Res, et al. Genetic Clues to Dispersal in Human Populations: Retracing the Past from the Present // Genetics 145 (1997). P. 505.

Tuan Yi-Fu. Topophilia: A Study of Environmental Perception, Attitudes, and Values. Reprint edition. N. Y.: Columbia University Press, 1990.

Tulving Endel. Episodic Memory and Common Sense: How Far Apart? // Philosophical Transactions of the Royal Society of London. Series B, Biological Sciences 356, № 1413 (September 29, 2001). P. 1505–1515. https://doi.org/10.1098/rstb.2001.0937.

Turnbull David, and Helen Watson. Maps Are Territories: Science Is an Atlas; A Portfolio of Exhibits. Chicago: University of Chicago Press, 1989.

Vanhoenacker Mark. Skyfaring: A Journey with a Pilot. Reprint edition. N. Y.: Vintage, 2016.

Vargha-Khadem F., D. G. Gadian, K. E. Watkins, A. Connelly, W. Van Paesschen, and M. Mishkin. Differential Effects of Early Hippocampal Pathology on Episodic and Semantic Memory // Science 277, № 5324 (July 18, 1997). P. 376–380. https://doi.org/10.1126/science.277.5324.376.

Viard Armelle, et al. Mental Time Travel into the Past and the Future in Healthy Aged Adults: An fMRI Study // Brain and Cognition 75, № 1 (February 1, 2011). P. 1–9. https://doi.org/10.1016/j.bandc.2010.10.009.

Vito Stefania de, and Sergio Della Sala. Predicting the Future // Cortex 47, № 8 (September 1, 2011). P. 1018–1022. https://doi.org/10.1016/j. cortex.2011.02.020.

Vleck Jenifer Van. Empire of the Air. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2013. von Frisch, Karl. Bees: Their Vision, Chemical Senses, and Language. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2014.

Vycinas Vincent. Earth and Gods: An Introduction to the Philosophy of Martin Heidegger. The Hague: Martinus Nijhoff, 1961.

Wachowich Nancy, Apphia Agalakti Awa, Rhoda Kaukjak Katsak, and Sandra Pikujak Katsak. Saqiyuq: Stories from the Lives of Three Inuit Women. Montreal: McGill-Queen’s University Press, 2001.

Walker M. Navigating Oceans and Cultures: Polynesian and European Navigation Systems in the Late Eighteenth Century // Journal of the Royal Society of New Zealand 42, № 2 (May 28, 2012). P. 93–98. http://www.tandfonline.com/doi/abs/10.1080/03036758.2012.673494#. V0ip25MrI6g.

Walking in Circles: Scientists from Tubingen Show That People Really Walk in Circles When Lost // Max-Planck- Gesellschaft, August 20, 2009. https://www.mpg.de/596269/pressRelease200908171.

Wang Ranxiao Frances, and Elizabeth S. Spelke. Human Spatial Representation: Insights from Animals // Trends in Cognitive Sciences 6, № 9 (September 1, 2002). P. 376–382. https://doi.org/10.1016/S1364–6613(02)01961–7.

Wegman Joost, Anna Tyborowska, Martine Hoogman, Alejandro Arias Vásquez, and Gabriele Janzen. The Brain-Derived Neurotrophic Factor Val66Met Polymorphism Affects Encoding of Object Locations during Active Navigation // European Journal of Neuroscience 45, № 12 (June 2017). P. 1501–1511. https://doi.org/10.1111/ejn.13416.

Wehner Rüdiger. Desert Ant Navigation: How Miniature Brains Solve Complex Tasks // Journal of Comparative Physiology A 189, № 8 (July 23, 2003). P. 579–588. https://doi.org/10.1007/s00359–003–0431–1.

Wehner R., and S. Wehner. Insect Navigation: Use of Maps or Ariadne’s Thread? // Ethology Ecology & Evolution 2, № 1 (May 1, 1990). P. 27–48. https://doi.org/10.1080/08927014.1990.9525492.

Wehner Rüdiger. On the Brink of Introducing Sensory Ecology: Felix Santschi (1872–1940) – Tabib-En-Neml // Behavioral Ecology and Sociobiology 27, № 4 (October 1, 1990). P. 295–306. https://doi.org/10.1007/BF00164903.

Weil Simone. The Need for Roots. N. Y.: HarperCollins, 1977.

Weil Simone. The Need for Roots: Prelude to a Declaration of Duties towards Mankind / with an introduction by T. S. Eliot. First edition. L.: Routledge, 2001.

Weltfish Gene. The Lost Universe: Pawnee Life and Culture. Lincoln: University of Nebraska Press, 1977.

White April. The Intrepid ’20s Women Who Formed an All-Female Global Exploration Society // Atlas Obscura, April 12, 2017. http://www.atlasobscura.com/articles/society-of-woman-geographers.

Widlok, Thomas. Landscape Unbounded: Space, Place, and Orientation in ≠Akhoe Hai// Om and Beyond // Language Sciences 2–3, № 30 (2008). P. 362–380. https://doi.org/10.1016/j. langsci.2006.12.002.

–—. Orientation in the Wild: The Shared Cognition of Hai||om Bushpeople // Journal of the Royal Anthropological Institute 3, № 2 (1997). P. 317–332. https://doi.org/10.2307/3035022.

–—. The Social Relationships of Changing Hai||Om Hunter Gatherers in Northern Namibia, 1990–1994 // L.: London School of Economics and Political Science, 1994.

Will Udo. Oral Memory in Australian Aboriginal Song Performance and the Parry-Kirk Debate: A Cognitive Ethnomusicological Perspective // Proceedings of the International Study Group on Music Archaeology 10 (2000). P. 1–29.

Winston Patrick Henry. The Strong Story Hypothesis and the Directed Perception Hypothesis // In AAAI Fall Symposium: Advances in Cognitive Systems, 2011.

Winston Patrick Henry, and Dylan Holmes. The Genesis Manifesto: Story Understanding and Human Intelligence. Draft, 2017.

Wolbers Thomas, and Mary Hegarty. What Determines Our Navigational Abilities? // Trends in Cognitive Sciences 14, № 3 (February 6, 2010). http://www.sciencedirect.com/science/article/pii/S1364661310000021.

Woodward David, and G. Malcolm Lewis, eds. The History of Cartography: Cartography in the Traditional African, American, Arctic, Australian, and Pacific Societies. First edition. Chicago: University of Chicago Press, 1998.

Woolley Helen E., and Elizabeth Griffin. Decreasing Experiences of Home Range, Outdoor Spaces, Activities and Companions: Changes across Three Generations in Sheffield in North England // Children’s Geographies 13, № 6 (November 2, 2015). P. 677–691. https://doi.org/10.1080/14733285.2014.952186.

Wositzky Jan. Born under the Paperbark Tree: A Man’s Life. Edited by Yidumduma Bill Harney. Revised edition. Marleston, South Australia: JB Books, 1998.

Wrangel Ferdinand Petrovich Baron. Narrative of an Expedition to the Polar Sea, in the Years 1820, 1821, 1822 & 1823 Commanded by Lieutenant, Now Admiral Ferdinand Von Wrangel. Edited by Edward Sabine. N. Y.: Harper and Bros, 1841.

Yarlott Wolfgang, and Victor Hayden. Old Man Coyote Stories: Cross-Cultural Story Understanding in the Genesis Story Understanding System // Thesis, Massachusetts Institute of Technology, 2014. http://dspace.mit.edu/handle/1721.1/91880.

Yates Frances. The Art of Memory. L.: Random House UK, 2014. Yiwarra Kuju // National Museum of Australia. http://www.nma.gov.au/education/resources/units of work/yiwarra kuju.

Zalucki Myron P., and Jan H. Lammers. Dispersal and Egg Shortfall in Monarch Butterflies: What Happens When the Matrix Is Cleaned Up? // Ecological Entomology 35, № 1 (February 1, 2010). P. 84–91. https://doi.org/10.1111/j.1365–2311.2009.01160. x.

Zucker Halle R., and Charan Ranganath. Navigating the Human Hippocampus without a GPS // Hippocampus 25, № 6 (June 1, 2015). P. 697–703. https://doi.org/10.1002/hipo.22447.

Примечания

1

Niffenegger Audrey. Her Fearful Symmetry: A Novel (2009). Р. 264.

2

White April. The Intrepid ’20s Women Who Formed an All-Female Global Exploration Society (2017). http://www.atlasobscura.com/articles/society-of-woman-geographers.

3

Маршалл Маклюэн; цит. по: Lapham Lewis H.: Understanding Media: The Extensions of Man (1994). P. 3.

4

Scott James C. Against the Grain: A Deep History of the Earliest States (2017). P. 91.

5

Ardila A. Historical Evolution of Spatial Abilities // Behavioural Neurology 6, № 2 (1993). P. 83–87. https://doi.org/10.3233/BEN-1993–6203.

6

Moran Barbara. The Joy of Driving without GPS (2017). https:// www.bostonglobe.com/magazine/2017/08/08/the-joy-driving-without-gps/W36dJaTGw05YFdzyixhj3M/story.html.

7

Wilson Matthew. Презентация в МТИ. 05.12.2016.

8

Maguire Eleanor A. et al. Navigation-Related Structural Change in the Hippocampi of Taxi Drivers // Proceedings of the National Academy of Sciences 97, № 8 (April 11, 2000). P. 4398–4403. doi.org/10.1073/pnas.070039597.

9

Г. Айкенбаум. Личная беседа. 18.10.2016.

10

Gatty Harold and Doolittle J. H. Nature Is Your Guide: How to Find Your Way on Land and Sea by Observing Nature (1979). Задний клапан обложки.

11

А. Головнев; цит. по: Istomin Kirill V. and Dwyer Mark J. Finding the Way: A Critical Discussion of Anthropological Theories of Human Spatial Orientation with Reference to Reindeer Herders of Northeastern Europe and Western Siberia // Current Anthropology 50, № 1 (2009). P. 29–49. doi.org/10.1086/595624.

12

К. Макрури. Личная беседа. 14.06.2016.

13

Т. Видлок. Личная беседа. 26.07.2016.

14

Davidson Robyn. Desert Places (1996). P. 146.

15

Реджинальд Голледж, цит. по: Guiducci Dario and Burke Ariane. Reading the Landscape: Legible Environments and Hominin Dispersals // Evolutionary Anthropology: Issues, News, and Reviews 25, № 3 (May 6, 2016). P. 133–141. doi.org/10.1002/evan.21484.

16

Gibson James J. The Ecological Approach to Visual Perception (2014). P. xiii. [Гибсон Дж. Экологический подход к зрительному восприятию / Пер. с англ. Т. М. Сокольской; общ. ред. и вступ. ст. А. Д. Логвиненко. М.: Прогресс, 1988. С. 24.]

17

Gibson James J. The Senses Considered as Perceptual Systems (1983). P. 321.

18

Г. Хефт. Личная беседа. 14.03.2017.

19

Т. Гули. Переписка с автором. 11.05.2015.

20

Т. Инголд. Личная беседа. 30.03.2016.

21

McDermott James. Martin Frobisher: Elizabethan Privateer (2001). P. 133.

22

Malaurie Jean. The Last Kings of Thule: A Year Among the Polar Eskimos of Greenland (1956). P. 202.

23

Malaurie Jean. Ultima Thulé: Explorers and Natives of the Polar North (2003). P. 146.

24

Friesen Max. North America: Paleoeskimo and Inuit Archaeology (Encyclopedia of Global Human Migration). https://www.academia. edu/5314092/North_America_Paleoeskimo_and_Inuit_archaeology_Encyclopedia_of_Global_Human_Migration_.

25

Лео Уссак; цит. по: Milton Freeman Research Limited. Inuit Land Use and Occupancy Project: A Report (1976). P. 192.

26

Brachmayer Scott, Innuksuk Nyla, Stewart Craig. Kajutaijuq, Short, Action, Drama, 2015. http://www.imdb.com/title/tt3826696/.

27

С. Ауа. Личная беседа. 10.05.2015.

28

Wachowich Nancy, Apphia Agalakti Awa, Rhoda Kaukjak Katsak, and Sandra Pikujak Katsak. Saqiyuq: Stories from the Lives of Three Inuit Women (2001). P. 106.

29

Ibid. P. 108.

30

Siewers Alfred K. Colors of the Winds, Landscapes of Creation // Strange Beauty: Ecocritical Approaches to Early Medieval Landscape (The New Middle Ages) (2009). P. 97.

31

Rundstrom Robert A. A Cultural Interpretation of Inuit Map Accuracy // Geographical Review 80, № 2 (1990). P. 155–168. doi.org/10.2307/215479.

32

NunatsiaqOnline 2014–04–11: TAISSUMANI: Taissumani, April 11. http://www.nunatsiaqonline.ca/stories/article/65674taissumani_april_11/.

33

Rundstrom Robert A. Op. cit. Ibid.

34

Finney Ben. Voyage of Rediscovery: A Cultural Odyssey through Polynesia (1994). P. 11.

35

Lincoln Margarette (ed.). Science and Exploration in the Pacific: European Voyages to the Southern Oceans in the Eighteenth Century (1998). P. 127.

36

Baker R. Robin. Human Navigation and the Sixth Sense (1982). P. 48.

37

Gatty Harold and Doolittle J. H. Nature Is Your Guide: How to Find Your Way on Land and Sea by Observing Nature (1979). P. 48.

38

Barton Phillip Lionel. Maori Cartography and the European Encounter (1998). P. 496.

39

Baker R. Robin. Op. cit. P. 47.

40

Darwin Charles. Origin of Certain Instincts (1873). 007417a0. doi.org/10.1038/007417a0. [Дарвин Ч. Происхождение некоторых инстинктов (1873) / Пер. с англ. А. Д. Некрасова и С. Л. Соболя // Собр. соч.: В 9 т. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1939. Т. 3. С. 742.]

41

Wrangel Ferdinand Petrovich, Baron. Narrative of an Expedition to the Polar Sea, in the Years 1820, 1821, 1822 & 1823 Commanded by Lieutenant, Now Admiral Ferdinand Von Wrangel (1841). P. 40. [Врангель Ф. П. Путешествие по Сибири и Ледовитому морю. Ч. 2. СПб.: В типографии А. Бородина и K°, 1841. C. 23.]

42

Baker R. Robin. Op. cit. P. 8.

43

Gatty Harold. Finding Your Way without Map or Compass (1999). P. 30.

44

Nelson Richard K. Hunters of the Northern Ice (1972). P. xxii.

45

Ibid. P. xxiii.

46

Ibid. P. 102.

47

Ibid.

48

Aporta Claudio. Inuit Orienting: Traveling along Familiar Horizons // Sensory Studies. http://www.sensorystudies.org/inuit-orienting-traveling-along-familiar-horizons/. Доступ 27.02.2015.

49

Aporta Claudio. Old Routes, New Trails: Contemporary Inuit Travel and Orienting in Igloolike, Nunavut (2003). P. 82.

50

Ibid. P. 3.

51

Fladmark J. M. and Heyerdahl Thor. Heritage and Identity: Shaping the Nations of the North (2015). P. 231.

52

Frake Charles O. Cognitive Maps of Time and Tide among Medieval Seafarers // Man 20. № 2 (1985). P. 254–270. doi.org/10.2307/2802384.

53

Yates Frances. The Art of Memory (2014). P. 27. [Йейтс Ф. Искусство памяти / Пер. с англ. Е. Малышкина. СПб.: Университетская книга, 1997. С. 43.]

54

Ibid. P. 127.

55

Ibid. P. 372.

56

[Платон. Собр. соч.: В 3 т. В 4 кн. М.: Мысль, 1968–1972. Кн. II. С. 216, 217.]

57

Maguire Eleanor A., Elizabeth R. Valentine, John M. Wilding, and Narinder Kapur. Routes to Remembering: The Brains behind Superior Memory // Nature Neuroscience 6, № 1 (January 2003). P. 90–95. doi.org/10.1038/nn988.

58

Bower Gordon H. Analysis of a Mnemonic Device: Modern Psychology Uncovers the Powerful Components of an Ancient System for Improving Memory // American Scientist 58. № 5 (1970). P. 496–510.

59

Maguire Eleanor A., Katherine Woollett, and Hugo J. Spiers. London Taxi Drivers and Bus Drivers: A Structural MRI and Neuropsychological Analysis // Hippocampus 16, № 12 (December 1, 2006). P. 1091–1101. doi.org/10.1002/hipo.20233.

60

Gatty Harold. Finding Your Way without Map or Compass (1999). P. 53.

61

Gooley Tristan. The Navigator That Time Lost. The Natural Navigator. https://www.naturalnavigator.com/the-library/the-navigator-that-time-lost.

62

Gatty Harold and Doolittle J. H. Op. cit. P. 219.

63

Ibid. P. 27.

64

Marozzi Elizabeth and Jeffery Kathryn J. Place, Space and Memory Cells // Current Biology 22, № 22 (2012). R939–942.

65

К. Джеффри. Личная беседа. 14.04.2016.

66

Freud Sigmund. Freud on Women: A Reader (1992). P. 106.

67

Н. Ньюком. Личная беседа. 29.07.2016.

68

Bar Moshe (ed.). Predictions in the Brain: Using Our Past to Generate a Future (2011). P. 351.

69

Squire Larry R. The Legacy of Patient H. M. for Neuroscience // Neuron 61. № 1 (January 15, 2009). P. 6–9. https://doi.org/10.1016/j. neuron.2008.12.023.

70

O’Keefe John and Nadel Lynn. The Hippocampus as a Cognitive Map (1978). P. 114.

71

Ibid. P. 241.

72

Nadel Lynn and Zola-Morgan Stuart. Infantile Amnesia: A Neurobiological Perspective // Infant Memory: Its Relation to Normal and Pathological Memory in Humans and Other Animals 9 (2012). P. 145.

73

Функциональная МРТ – это разновидность нейровизуализации, которая оценивает активность мозга по изменению кровотока.

74

Л. Надель. Личная беседа. 29.07.2016.

75

А. Травалья. Личная беседа. 02.08.2016.

76

Buchanan Brett. Onto-Ethologies: The Animal Environments of Uexküll. Heidegger, Merleau-Ponty, and Deleuze, 2009. P. 26.

77

К. Макрури. Личная беседа. 14.06.2016.

78

Дж. Макдональд. Личная беседа. 14.01.2016.

79

Дж. Макдональд. Переписка с автором. 16.11.2017.

80

Lovis William A., and Whallon Robert. Marking the Land: Hunter-Gatherer Creation of Meaning in Their Environment (2016). P. 85.

81

Peters Roger. Cognitive Maps in Wolves and Men // Environmental Design Research 2 (1973). P. 247–253.

82

Ibid.

83

Jeffery Kate J. et al. Animal Navigation – A Synthesis // Animal Thinking: Contemporary Issues in Comparative Cognition / ed. by Julia Fischer and Randolf Menzel (2011). P. 59.

84

Gould James L., and Carol Grant Gould. Nature’s Compass: The Mystery of Animal Navigation (2012). P. 38.

85

Dingle Hugh. Migration: The Biology of Life on the Move (1996). P. 214.

86

Horton Travis W. et al. Straight as an Arrow: Humpback Whales Swim Constant Course Tracks during Long-Distance Migration // Biology Letters. 2011. April 20. rsbl20110279. doi.org/10.1098/rsbl.2011.0279.

87

The Magnetic Sense Is More Complex than Iron Bits // Evolution News. 2016. April 29. https://evolutionnews.org/2016/04/the_magnetic_se/.

88

Cobb Matthew. Are We Ready for Quantum Biology? // New Scientist (blog), November 12, 2014. https://www.newscientist.com/article/mg22429950–700-are-we-ready-for-quantum-biology/.

89

Schulten Klaus, Charles E. Swenberg, and Albert Weller. A Biomagnetic Sensory Mechanism Based on Magnetic Field Modulated Coherent Electron Spin Motion // Zeitschrift Für Physikalische Chemie 111. № 1 (1978). P. 1–5. doi.org/10.1524/zpch.1978.111.1.001.

90

Dingle Hugh. Migration: The Biology of Life on the Move (1996). P. 33.

91

Berthold Peter. Bird Migration: A General Survey (2001). P. 11.

92

[Дарвин Ч. Указ. соч. Там же.]

93

17. Kübler-Ross Elisabeth. The Wheel of Life (2012). P. 106.

94

Hallendy Norman. Inuksuit: Silent Messengers of the Arctic (2001). P. 46.

95

Casasanto Daniel. Space for Thinking // Language, Cognition and Space / ed. Vyvyan Evans and Paul Chilton (2010). P. 455.

96

Ginzburg Carlo. Clues, Myths, and the Historical Method / trans. John Tedeschi and Anne C. Tedeschi (2013). P. 102. [Гинзбург К. Мифы – эмблемы – приметы: Морфология и история / Пер. с ит. и послесловие С. Л. Козлова. М., 2004. С. 197.]

97

Ibid. P. 103 [Там же. С. 198].

98

Bickerton Derek. More than Nature Needs: Language, Mind, and Evolution (2014). P. 88.

99

Альфред Гелл; цит. по: Morphy Howard and Morgan Perkins (eds.). The Anthropology of Art: a reader. Blackwell Publishing (2006). P. 227.

100

Ibid. P. 228.

101

Ibid. P. 226.

102

Kim Shaw-Williams. The Triggering Track-Ways Theory // 2011. http://researcharchive.vuw.ac.nz/handle/10063/1967.

103

Tulving Endel. Episodic Memory and Common Sense: How Far Apart? // Philosophical Transactions of the Royal Society of London. Series B, Biological Sciences 356. № 1413 (September 29, 2001). P. 1505–1515. doi.org/10.1098/rstb.2001.0937.

104

Ibid.

105

Hallendy Norman. Tukiliit: The Stone People Who Live in the Wind; An Introduction to Inuksuit and Other Stone Figures of the North // January 18, 2017. https://docslide.com.br/documents/tukiliit-the-stone-people-who-live-in-the-wind-an-introduction-to-inuksuit.html.

106

Ibid.

107

У. Хиндман. Личная беседа. 02.05.2016.

108

Inuit Heritage Trust: Place Names Program // http://ihti.ca/eng/place-names/pn-index.html?agree=0.

109

Ibid.

110

Bennett John and Rowley Susan. Uqalurait: An Oral History of Nunavut (2004). P. 113.

111

Sugiyama Lawrence S. and Michelle Scalise Sugiyama. Humanized Topography: Storytelling as a Wayfinding Strategy // under revision, 5. http://pages.uoregon.edu/sugiyama/docs/StoryMapsMainDocument^1.pdf.

112

Teit James Alexander. Traditions of the Thompson River Indians of British Columbia (1898). P. 7.

113

Dodge Richard Irving and General William Tecumseh Sherman. Our Wild Indians: Thirty-Three Years’ Personal Experience among the Red Men of the Great West – A Popular Account of Their Social Life, Religion, Habits, Traits, Customs, Exploits, etc. (1978). P. 552.

114

Weltfish Gene. The Lost Universe: Pawnee Life and Culture (1977). P. 172.

115

Basso Keith H. Wisdom Sits in Places: Landscape and Language among the Western Apache (1996). P. 45–47.

116

Ibid. P. 126.

117

Berwick Robert C. and Noam Chomsky. Why Only Us: Language and Evolution (2016). P. 10.

118

Р. Бервик. Лекция в МТИ 28.11.2016.

119

Yarlott Wolfgang and Victor Hayden. Old Man Coyote Stories: Cross-Cultural Story Understanding in the Genesis Story Understanding System (2014). http://dspace.mit.edu/handle/1721.1/91880.

120

Ibid.

121

Ibid. P. 38.

122

Ibid. P. 80.

123

Ibid. P. 60.

124

Canning Stock Route Project Oral History. http://mira. canningstockrouteproject.com/.

125

Kerwin Dale. Aboriginal Dreaming Paths and Trading Routes: The Colonisation of the Australian Economic Landscape (2010). P. 159.

126

Lewis David. Observations on Route Finding and Spatial Orientation among the Aboriginal Peoples of the Western Desert Region of Central Australia // Oceania 46. № 4 (1976). P. 249–282.

127

Путупарри Том Лоуфорд; устный рассказ; Canning Stock Route Project: Story; Aboriginal Guides // Canning Stock Route Project. http://mira.canningstockrouteproject.com/node/3060. Доступ 10.02.2016.

128

Rose Deborah Bird. Dingo Makes Us Human: Life and Land in an Australian Aboriginal Culture (2000). P. 57.

129

Путупарри Торм Лоуфорд; устный рассказ; Canning Stock Route Project: Story; Aboriginal Guides // Canning Stock Route Project. http://mira.canningstockrouteproject.com/node/3060. Доступ 10.02.2016.

130

Mulvaney D. J. Stanner, William Edward (Bill) (1905–1981) // Australian Dictionary of Biography, n. d. http://adb.anu.edu.au/biography/stanner-william-edward-bill-15541.

131

Davidson Robyn. Quarterly Essay 24 No Fixed Address: Nomads and the Fate of the Planet (2006). P. 13.

132

Ibid. P. 14.

133

Turnbull David and Watson Helen. Maps Are Territories: Science Is an Atlas; A Portfolio of Exhibits (1989). P. 30.

134

Cane Scott. First Footprints: The Epic Story of the First Australians (2014). P. 30.

135

Rose Deborah Bird. Op. cit. P. 205.

136

Kerwin Dale. Aboriginal Dreaming Paths and Trading Routes: The Colonisation of the Australian Economic Landscape (2010). P. 49.

137

Ibid. P. 83.

138

Ibid. P. 37.

139

Radcliffe-Brown Alfred Reginald, Raymond William Firth, and Adolphus Peter Elkin. Oceania: A Journal Devoted to the Study of the Native Peoples of Australia, New Guinea, and the Islands of the Pacific Ocean (1975). P. 271.

140

Nunn Patrick D., and Nicholas J. Reid. Aboriginal Memories of Inundation of the Australian Coast Dating from More than 7000 Years Ago // Australian Geographer 47, no 1 (September 7, 2015). P. 47. doi/abs/10.1080/00049182.2015.1077539.

141

Ibid.

142

Rubin David C. Memory in Oral Traditions: The Cognitive Psychology of Epic, Ballads, and Counting-out Rhymes (1997). P. 62.

143

Ibid. P. 114

144

Yiwarra Kuju // National Museum of Australia. http://www.nma.gov.au/education/resources/units_of_work/yiwarra_kuju.

145

Gammage Bill. The Biggest Estate on Earth: How Aborigines Made Australia (2013). P. 309.

146

Canning Stock Route Project: Story; Aboriginal Guides // Canning Stock Route Project. http://www.canningstockrouteproject.com/history/story-aboriginal-guides/.

147

Lewis David. Route Finding and Spatial Orientation // Oceania: A Journal Devoted to the Study of the Native Peoples of Australia, New Guinea, and the Islands of the Pacific Ocean XLVI. № 4, 1975.

148

Lewis David. Route Finding by Desert Aborigines in Australia // Journal of Navigation 29. № 1 (January 1976). P. 21–38. doi.org/10.1017/S0373463300043307.

149

Ibid.

150

Lewis David. Route Finding and Spatial Orientation // Oceania: A Journal Devoted to the Study of the Native Peoples of Australia, New Guinea, and the Islands of the Pacific Ocean XLVI. № 4 (1975). P. 262.

151

Ориентирование у пинтупи: Ibid.

152

Ibid.

153

Sutton Peter. Aboriginal Maps and Plans // The History of Cartography: Cartography in the Traditional African, American, Arctic, Australian, and Pacific Societies / ed. by David Woodward and G. Malcolm Lewis (1998). Vol. 2. P. 408.

154

Jones Philip G. Norman B. Tindale Obituary // December 1995. https://www.anu.edu.au/linguistics/nash/aust/nbt/obituary.html.

155

Perkins Hetti. Art Plus Soul (2010). P. 58.

156

Ibid.

157

Lewis David. Route Finding and Spatial Orientation // Oceania: A Journal Devoted to the Study of the Native Peoples of Australia, New Guinea, and the Islands of the Pacific Ocean XLVI. № 4, 1975.

158

Kerwin Dale. Aboriginal Dreaming Paths and Trading Routes: The Colonisation of the Australian Economic Landscape (2010). P. 114.

159

Ibid. P. 47.

160

Turnbull David and Helen Watson. Maps Are Territories: Science Is an Atlas; A Portfolio of Exhibits (1989). P. 51.

161

Myers Fred R. Pintupi Country, Pintupi Self: Sentiment, Place, and Politics among Western Desert Aborigines (1991). P. 11.

162

Lewis David. Curriculum Development Centre, and Aboriginal Arts Board. The Way of the Nomad // From Earlier Fleets: Hemisphere – An Aboriginal Anthology / ed. Kenneth Russell Henderson (1978). P. 78–82.

163

Lewis David. Route Finding and Spatial Orientation // Oceania: A Journal Devoted to the Study of the Native Peoples of Australia, New Guinea, and the Islands of the Pacific Ocean XLVI. № 4 (1975). P. 262.

164

O’Keefe John. Biographical // The Nobel Foundation, 2014. https://www.nobelprize.org/nobel_prizes/medicine/laureates/2014/okeefe-bio.html.

165

Ibid.

166

Goodwin James C. A-Mazing Research // February 2012. http://www.apa.org/monitor/2012/02/research.aspx.

167

Tolman Edward C. Cognitive Maps in Rats and Men // Psychological Review 55. № 4 (July 1948). P. 189–208. http://dx.doi.org/10.1037/h0061626.

168

Ibid.

169

Ibid.

170

Ibid.

171

O’Keefe John and Lynn Nadel. The Hippocampus as a Cognitive Map (1978).

172

Ibid. P. 6.

173

Ibid.

174

Nadel Lynn. The Hippocampus and Space Revisited // Hippocampus 1. № 3 (July 3, 1991). P. 221–229. doi.org/10.1002/hipo.450010302.

175

O’Keefe John and Lynn Nadel. Op. cit. P. 19.

176

Ibid. P. 6.

177

Ibid. P. 296.

178

O’Keefe John. Biographical // The Nobel Foundation, 2014. https://www. nobelprize.org/nobel_prizes/medicine/laureates/2014/okeefe-bio.html.

179

Marozzi Elizabeth and Jeffery Kathryn J. Op. cit. Ibid.

180

М. Уилсон. Презентация в МТИ. 05.12.2016.

181

Schiller Daniela et al. Memory and Space: Towards an Understanding of the Cognitive Map // Journal of Neuroscience 35. № 41 (October 14, 2015). P. 13904–13911. doi.org/10.1523/JNEUROSCI.2618–15. 2015.

182

Eichenbaum Howard and Neal J. Cohen. Can We Reconcile the Declarative Memory and Spatial Navigation Views on Hippocampal Function? // Neuron 83. № 4 (August 20, 2014). P. 764–770. doi.org/10.1016/j. neuron.2014.07.032.

183

Х. Спирс. Личная беседа. 12.04.2016.

184

Г. Хефт. Личная беседа. 16.03.2017.

185

Heft Harry. The Ecological Approach to Navigation: A Gibsonian Perspective // The Construction of Cognitive Maps, edited by J. Portugali, 1996. Р. 105–132. doi.org/10.1007/978–0–585–33485–1_6.

186

Norris Ray P. and Bill Yidumduma Harney. Songlines and Navigation in Wardaman and Other Australian Aboriginal Cultures // Journal of Astronomical History and Heritage 17. № 2 (April 9, 2014). http://arxiv.org/abs/1404.2361.

187

Harney William Edward. Life among the Aborigines (1957). P. 38.

188

Norris Ray P. and Bill Yidumduma Harney. Op. cit.

189

Gammage Bill. The Biggest Estate on Earth: How Aborigines Made Australia (2013). P. 122.

190

Ibid.

191

Ibid. P. 132.

192

McBryde Isabel. Travellers in Storied Landscapes: A Case Study in Exchanges and Heritage // Aboriginal History 24 (2000). P. 152–174.

193

Wositzky Jan. Born under the Paperbark Tree: A Man’s Life / ed. Yidumduma Bill Harney, revised edition, 1998. P. 178.

194

Ibid. P. 179.

195

Cairns Hugh. Dark Sparklers: Yidumduma’s Wardaman Aboriginal Astronomy Northern Australia 2003 (2003). P. 16.

196

Kovecses Zoltan. Language, Mind, and Culture: A Practical Introduction (2006). P. 13.

197

Levinson Stephen C. Space in Language and Cognition: Explorations in Cognitive Diversity (2003). P. 114.

198

Ibid. P. 131.

199

Ibid. P. 21.

200

Ibid. P. 127.

201

Widlok Thomas. The Social Relationships of Changing Hai||om Hunter Gatherers in Northern Namibia, 1990–1994 (1994). P. 210.

202

Majid Asifa, Melissa Bowerman, Sotaro Kita, Daniel B. M. Haun, and Stephen C. Levinson. Can Language Restructure Cognition? The Case for Space // Trends in Cognitive Sciences 8. № 3 (March 2004). P. 108–114. doi.org/10.1016/j. tics.2004.01.003.

203

Widlok Thomas. Orientation in the Wild: The Shared Cognition of Hai||om Bushpeople // Journal of the Royal Anthropological Institute 3. № 2 (1997). P. 317–332. https://doi.org/10.2307/3035022.

204

Ibid.

205

Istomin Kirill V. and Dwyer Mark J. Op. cit. doi.org/10.1086/595624.

206

Ingold Tim. The Perception of the Environment: Essays on Livelihood, Dwelling and Skill (2011). P. 220.

207

Mazzulo Nuccio and Tim Ingold. Being Along: Place, Time and Movement among Sámi People // Mobility and Place: Enacting Northern European Peripheries / ed. by Jørgen Ole Bærenholdt and Brynhild Granås (2012).

208

Ingold Tim. The Perception of the Environment: Essays on Livelihood, Dwelling and Skill (2011). P. 3.

209

Ibid. P. 229.

210

Ibid. P. 234.

211

Ibid. P. 238.

212

Eichenbaum Howard. Hippocampus: Mapping or Memory? // Current Biology 10. № 21 (November 1, 2000). R785–787. doi.org/10.1016/S0960–9822(00)00763–6.

213

Liebenberg Louis. The Art of Tracking: The Origin of Science (2012). P. xv.

214

Ibid. P. 116.

215

Ibid. P. 57.

216

Liebenberg Louis. The Origin of Science: On the Evolutionary Roots of Science and Its Implications for Self-Education and Citizen Science (2013). P. 17.

217

Frake Charles O. Op. cit. Ibid.

218

Конференция «Лоцманская проводка на Маршалловых островах» (Wave Piloting in the Marshall Islands), Институт продвинутых исследований Рэдклиффа, Гарвард, 20.06.2017.

219

7. Beaglehole J. C. The Life of Captain James Cook (1992). P. 109.

220

8. Finney Ben. Nautical Cartography and Traditional Navigation in Oceania // The History of Cartography: Cartography in the Traditional African, American, Arctic, Australian, and Pacific Societies / edited by David Woodward and G. Malcolm Lewis (1998). Vol. 2. Book 3. P. 444.

221

Anthony Nā‘ālehu. The Hōkūle’a: Indigenous Resurgence from Hawai’i to Mannahatta // Презентация. Нью-Йоркский университет, 31.03.2016.

222

Genz Joseph. Navigating the Revival of Voyaging in the Marshall Islands: Predicaments of Preservation and Possibilities of Collaboration // Contemporary Pacific 23. № 1 (March 26, 2011). P. 1–34. doi.org/10.1353/cp.2011.0017.

223

Ibid.

224

Ibid.

225

Genz Joseph, Jerome Aucan, Mark Merrifield, Ben Finney, Korent Joel, and Alson Kelen. Wave Navigation in the Marshall Islands: Comparing Indigenous and Western Scientific Knowledge of the Ocean // Oceanography 22. № 2 (2009). P. 234–245.

226

Anthony Nā‘ālehu. The Hōkūle’a: Indigenous Resurgence from Hawai’i to Mannahatta. Презентация. Нью-Йоркский университет, 31.03.2016.

227

Diaz Vicente. The Hōkūle’a: Indigenous Resurgence from Hawai’i to Mannahatta. Презентация. Нью-Йоркский университет, 31.03.2016.

228

Diaz Vicente. Lost in Translation and Found in Constipation: Unstopping the Flow of Intangible Cultural Heritage with the Embodied Tangibilities of Traditional Carolinian Seafaring Culture // International Symposium on Negotiating Intangible Cultural Heritage, National Ethnology Museum, Osaka, Japan, 2017.

229

Gladwin Thomas. East Is a Big Bird: Navigation and Logic on Puluwat Atoll (1995). Preface.

230

Ibid. P. 37.

231

Ibid. P. 42.

232

Lewis David. Memory and Intelligence in Navigation: Review of East Is a Big Bird. Gladwin Thomas. Harvard University Press // Journal of Navigation 24. № 3 (July 1971). P. 423–424. doi.org/10.1017/S0373463300048426.

233

Gladwin Thomas. East Is a Big Bird: Navigation and Logic on Puluwat Atoll (1995). P. 37.

234

Diaz Vicente. No Island Is an Island // in Native Studies Keywords / ed. by Stephanie Nohelani Teves, Andrea Smith, and Michelle Raheja (2015). P. 90–107.

235

Ibid. P. 131.

236

Ibid. P. 182.

237

Low Sam. Hawaiki Rising: Hōkūle’a, Nainoa Thompson, and the Hawaiian Renaissance (2013). P. 61.

238

Ibid. P. 277.

239

Ibid.

240

К. Бейбайан. Личная беседа. 12.01.2017.

241

Low Sam. Op. cit. P. 322.

242

Mooney Chris. In Greenland’s Northernmost Village, a Melting Arctic Threatens the Age-Old Hunt // Washington Post, April 29, 2017. https://www.washingtonpost.com/business/economy/in-greenlands-northernmost-village-a-melting-arctic-threatens-the-age-old-hunt/2017/04/29/764ba9be-1bb3–11e7-bcc2–7d1a0973e7b2_story.html.

243

McLeman Robert A. Climate and Human Migration: Past Experiences, Future Challenges (2013). P. 199.

244

Nuttall Peter Roger. Sailing for Sustainability: The Potential of Sail Technology as an Adaptation Tool for Oceania; A Voyage of Inquiry and Interrogation through the Lens of a Fijian Case Study (2013). P. 15.

245

Ibid. P. 46.

246

Ibid. P. 35.

247

Ibid. P. 36.

248

Nuttall Peter, Paul D’Arcy, and Colin Philp. Waqa Tabu – Sacred Ships: The Fijian Drua // International Journal of Maritime History 26. № 3 (August 1, 2014). P. 427–450. doi.org/10.1177/0843871414542736.

249

[Сакс О. Остров дальтоников / Пер. с англ. А. Н. Анваера. М., АСТ, 2017.]

250

Clynes Tom. How to Raise a Genius: Lessons from a 45-Year Study of Super-Smart Children // Nature News 537. № 7619 (September 8, 2016). P. 152. doi.org/10.1038/537152a.

251

В. Бобот. Личная беседа. 30.06.2016.

252

Coutrot Antoine et al. Global Determinants of Navigation Ability // bioRxiv, September 18, 2017, 188870. doi.org/10.1101/188870.

253

Levinson Stephen C. Space in Language and Cognition: Explorations in Cognitive Diversity (2003). P. 238.

254

Х. Спирс. Личная беседа. 12.04.2016.

255

Satnavs ‘Switch Off’ Parts of the Brain // University College London News (March 21, 2017). http://www.ucl.ac.uk/news/news-articles/0317/ 210317-satnav-brain-hippocampus.

256

Г. Хефт. Личная беседа. 16.03.2017.

257

Mullally Sinéad L. and Eleanor A. Maguire. Memory, Imagination, and Predicting the Future // Neuroscientist 20. № 3 (June 2014). P. 220–234. doi.org/10.1177/1073858413495091.

258

Baird Benjamin, Jonathan Smallwood, and Jonathan W. Schooler. Back to the Future: Autobiographical Planning and the Functionality of Mind-Wandering // Consciousness and Cognition, From Dreams to Psychosis: A European Science Foundation Exploratory Workshop 20. № 4 (December 1, 2011). P. 1604–1611. doi.org/10.1016/j. concog.2011.08.007.

259

Londberg Max. KC to STL in 20 Minutes? System That Could Threaten Speed of Sound May Come to Missouri // Kansas City Star, April 7, 2017. http://www.kansascity.com/news/local/article143315884.html.

260

Vanhoenacker Mark. Skyfaring: A Journey with a Pilot (2016). P. 17. [Ванхунакер М. В полете / Пер. с англ. А. Коробейникова. М.: Синдбад, 2019.]

261

Lindbergh Anne Morrow. Airliner to Europe // Harper’s Magazine, September 1948. https://harpers.org/archive/1948/09/airliner-to-europe/.

262

Maynard Micheline. Prefer to Sit by the Window, Aisle or ATM? // The Lede, 1214616788. https://thelede.blogs.nytimes.com/2008/06/27/ prefer-to-sit-by-the-window-aisle-or-atm/.

263

Vleck Jenifer Van. Empire of the Air (2013). P. 90.

264

Short John Rennie. Globalization, Modernity and the City (2013). P. 142. [Маринетти Ф. Манифест футуризма // В сб.: Метафизические исследования. Выпуск XIII: Искусство. СПб.: Алетейя, 2000.]

265

English Dave. Great Aviation Quotes: Predictions of the Future. Доступ 01.05.2017. http://aviationquotations.com//predictions.html.

266

Lindbergh Anne Morrow. Listen! The Wind (1938). P. ix.

267

Badger Emily. Why Even the Hyperloop Probably Wouldn’t Change Your Commute Time // New York Times, August 10, 2017. https:// www. nytimes.com/2017/08/10/upshot/why-even-the-hyperloop-probably-wouldnt-change-your-commute-time.html.

268

Anthony Nā‘ālehu. The Hōkūle’a: Indigenous Resurgence from Hawai’i to Mannahatta. Презентация. Нью-Йоркский университет, 31.03.2016.

269

Aporta Claudio and Eric Higgs. Satellite Culture: Global Positioning Systems, Inuit Wayfinding, and the Need for a New Account of Technology // Current Anthropology 46. № 5 (2005). P. 729–753. doi.org/10.1086/432651.

270

Ibid.

271

Borgmann Albert. Technology and the Character of Contemporary Life: A Philosophical Inquiry (2009). P. 5.

272

Higgs Eric, Andrew Light, and David Strong. Technology and the Good Life? (2010). P. 29.

273

Aporta Claudio and Eric Higgs. Satellite Culture: Global Positioning Systems, Inuit Wayfinding, and the Need for a New Account of Technology // Current Anthropology 46. № 5 (2005). P. 729–753. doi.org/10.1086/432651.

274

Saint-Exupéry Antoine de. Wind, Sand and Stars / trans. Lewis Galantiere (2002). P. 44.

275

Ibid. P. 43.

276

Coughlin Joe. Planning Ideas That Matter, Faculty Debate: Part 3. Презентация. Департамент городских исследований и планирования, МТИ. 12.10.2017. https://dusp.mit.edu/event/planning-ideas-matter-faculty-debate-part-3.

277

Saint-Exupéry Antoine de. Op. cit. P. 43.

278

Musk Elon. Tweet, @elonmusk (blog), October 3, 2016. https://twitter.com/elonmusk/status/789022017311735808?lang=en.

279

lostTesla, tweet, @LostTesla (blog), October 1, 2017. https://twitter.com/LostTesla/status/923979654704369664.

280

Stilgoe John R. What Is Landscape? (2015). P. 49.

281

Ibid. P. xi.

282

Ibid. P. 24.

283

Derbyshire David. How Children Lost the Right to Roam in Four Generations // Mail Online, June 15, 2007. http://www.dailymail.co.uk/news/article-462091/How-children-lost-right-roam-generations.html.

284

Woolley Helen E. and Elizabeth Griffin. Decreasing Experiences of Home Range, Outdoor Spaces, Activities and Companions: Changes across Three Generations in Sheffield in North England // Children’s Geographies 13. № 6 (November 2, 2015). P. 677–691. doi.org/10.1080/1473328.2014.952186.

285

Ibid.

286

Piaget Jean. The Construction of Reality in the Child, 2013. Р. 98.

287

Cobb Edith. The Ecology of Imagination in Childhood // Daedalus 88. № 3 (1959). P. 537–548.

288

Ibid.

289

Ibid.

290

Gibson James J. The Ecological Approach to Visual Perception (2014). P. 229.

291

Relph Edward. Place and Placelessness (1976). P. 11.

292

Donohoe Janet. Remembering Places: A Phenomenological Study of the Relationship between Memory and Place (2014). P. 12.

293

Tuan Yi-Fu. Topophilia: A Study of Environmental Perception, Attitudes, and Values (1990). P. xii.

294

Gatson Sarah. Habitus // International Encyclopedia of the Social Sciences, n. d. http://www. encyclopedia.com.

295

Gatty Harold. Op. cit. P. 9.

296

Stilgoe John R. What Is Landscape? (2015). P. 14.

297

Ibid. P. 219.

298

Higgs Eric. Andrew Light, and David Strong, Technology and the Good Life? (2010). P. 31.

299

Comstock Anna Botsford. Handbook of Nature Study (1986). P. 4.

300

Ibid. P. 1.

301

Aitchison Guy. Do We All Have a Right to Cross Borders? // The Conversation, December 19, 2016. http://theconversation.com/do-we-all-have-aright-to-cross-borders-69835.

302

Weil Simone. The Need for Roots: Prelude to a Declaration of Duties Towards Mankind (2001). P. 43.

303

Ibid.

304

Ibid.

305

Relph Edward. Place and Placelessness, 1976.

306

McCann W. H. Nostalgia: A Review of the Literature // Psychological Bulletin 38. № 3 (March 1, 1941). P. 165–182.

307

Ibid.

308

Ibid.

309

Davidson Robyn. Desert Places (1996). P. 5.

Content

Маура О’Коннор
Как мы ориентируемся. Пространство и время без карт и GPS

Пролог Уверенно идти своей дорогой

Часть I Арктика

Последнее бездорожье

Ландшафты памяти

Детская амнезия

Птицы, пчелы, волки и киты

Навигация сделала нас людьми

Компьютер, рассказывающий истории

Часть II Австралия

Суперкочевники

Картография времени сновидений

Пространство и время в мозге

Среди людей-молний

Вы скажете «налево», я – «на север»

Часть III Океания

Эмпиризм в Гарварде

Астронавты из Океании

Навигация в меняющемся климате

Мозг на GPS

Заблудившаяся Tesla

Эпилог Наш гений – топофилия

Благодарности

Избранная библиография

Примечания