Жорж Роденбах

Звонарь

Серия «Librarium»

Перевод с французского А. Мирэ

© Оформление. Т8 Издательские технологии, 2022

© Издание, оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2022

* * *

Часть первая

Мечта

I

Большая площадь Брюгге, обыкновенно безлюдная – на ней только изредка появлялись прохожие: дети бедняков, бездельно бродившие по городу, священники и бегинки, – внезапно переполнилась волнующимися группами, черными островками, разбросанными на сером фоне. Толпа все прибывала.

Конкурс звонарей должен был состояться в первый октябрьский понедельник, в четыре часа дня. Должность городского звонаря была вакантной после кончины старого Бавона де Воса, с честью занимавшего свой пост в течение двадцати лет. В этот день надлежало избрать его заместителя, согласно обычаю, после публичного конкурса: сам народ выбирал его, приветствуя победителя. Ввиду этого конкурс был назначен на понедельник: этот день служил продолжением воскресного отдыха, так как по понедельникам работа везде кончалась в полдень. Благодаря этому, избрание могло быть всенародным и единодушным. Так и должен быть избран звонарь. Колокольный звон – народная музыка.

В кипучей жизни столицы украшением народных празднеств, волшебной силой, воспламеняющей души, служат фейерверки. В задумчивой Фландрии, окутанной сырым туманом, не позволяющим развлекаться игрой огней, колокольный звон заменяет их. Он представляет собой фейерверк, доставляющий наслаждение при помощи слуха. Слух передает ясновидящему взгляду блеск взрывающихся ракет и тысячи звуковых искр, сверкающих в воздухе.

Толпа все прибывала. Из прилегающих к площади улиц – из улицы Шерстобитов и Фламандской улицы – поминутно появлялись новые группы и размещались на площади. Солнце уже заходило: дни уменьшались, наступала осень. Оно озаряло площадь нежно-янтарным прощальным блеском. Суровый таинственный четырехсторонник мрачного здания рынка казался сложенным из теней ночи, слабо сиявших бронзовым блеском.

Что касается колокольни, возвышавшейся над всеми крышами, то она – противостоявшая солнцу – вся тонула в его блеске. Поднимаясь над черным основанием, она казалась розовой, словно окрашенной. Солнечный свет переливался и струился. Он обвивал колонки, готические арки окон, резные башенки, все каменные выступы. Он расстилался волнистыми пеленами, сияющими знаменами. Благодаря ему массивная башня, мрачно возвышавшаяся над землей, темно-кровавая, словно покрытая пылью веков, казалась оживленной и прозрачной… Заходящее солнце отражалось на ней, как на поверхности воды, круглый раззолоченный циферблат башни был подобен блестящему диску солнца.

Взгляды толпы, спокойно и почти безмолвно ожидавшей начала конкурса, были устремлены на этот циферблат. Толпа представляет собой сумму настроений, владеющих каждым из составляющих ее людей. В данном случае, все присутствовавшие были погружены в задумчивость. Кроме того, люди, находящиеся в ожидании, всегда склонны к молчаливости.

Все обитатели города и предместий, бедные и богатые, собрались, чтоб присутствовать на конкурсе. У всех окон виднелись зрители, выступы крыш, напоминавшие ступеньки узких лестниц, были усеяны людьми. Площадь была вся пестрая и содрогалась от трепета ожидания. Над дряхлым четырехэтажным кирпичным фасадом отеля Бушут, освещенным закатом, блестел золотой лев. Против него Дворец правителя выставлял своих каменных львов, геральдических стражей старого фламандского стиля. Стиль этот воспроизводился в архитектуре дворца, представляющей собой соединение серого камня, серо-зеленых стекол, стройных выступов. На площадке готической лестницы, под красным балдахином, находились – чтоб придать еще большую торжественность этой церемонии, связанной с наиболее отдаленными и священными событиями истории Фландрии – Правитель и старосты в форменных мундирах, обшитых галунами.

Приближался час конкурса.

Раздались звучные удары большого колокола. Это был колокол триумфа, скорби, побед и празднеств, он был отлит в 1680 году и с тех пор не покидал колокольни, отмечая все события своими ударами, подобными биению большого красного сердца. В течение часа он звонил, созывая. Потом внезапно удары замедлились и смягчились. Глубокое молчание. Стрелки циферблата, целый день преследующие и убегающие друг от друга, раскрылись, как стрелки компаса. Еще одна-две минуты – и четыре часа! Тогда во внутренности смолкшего большого колокола зазвучал тихий звон заутрени, аккорды, легкие и мелодичные, как щебетанье пробудившихся в гнездах птиц.

Толпа слушала, некоторые думали, что конкурс уже начался. Но это был механический звон, производимый медным цилиндром, приводящим в движение молоты: таково устройство музыкальных ящиков. Этот механизм соединен с клавиатурой, пользуясь которой, музыканты вступят в состязание.

В ожидании этого момента была сыграна прелюдия, обыкновенно предшествующая звону часов – серебристые узоры, цветы, сотканные из звуков, бросаемые, как прощальный привет вслед уходящему времени.

Возбудить нежную радость, чтоб смягчить грусть мысли о смерти часа, еще одного часа – не для этого ли играли прелюдию?

В воздухе прозвучали четыре удара, отчетливые, торжественные, неумолимые: они, казалось, пригвоздили крест. Четыре часа! Это был час, назначенный для начала конкурса.

Толпа заволновалась. Ею овладело легкое нетерпение…

У одного из окон рынка – у окна, находившегося поблизости от пьедестала, разукрашенного листьями и головами овнов, на котором поставлена статуя Мадонны, – появился герольд, облеченный в пурпур. Громким голосом он объявил об открытии конкурса звонарей города Брюгге: из этого окна всегда провозглашались законы, указы, мирные трактаты и постановления, регулировавшие жизнь общины.

Толпа застыла в немом ожидании.

Только немногие знали подробности: записались звонари из Мехельна, Обенарда и Геренталя и еще другие, которые, впрочем, может быть, откажутся, могут явиться и непредвиденные кандидаты, так как записываться не воспрещалось до последней минуты.

После объявления конкурса открытым, раздались три торопливых удара большого колокола, подобные трем ударам, предшествующим Angelus’y. Состязание началось.

Послышался перезвон. Это уже не было автоматической музыкой. Теперь чувствовалась произвольная, свободная игра, вмешательство человека, пробуждавшего колокола один за другим, заставлявшего их содрогаться, ласкавшего их, сопровождавшего их, как пастырь сопровождает стадо. Начало было недурно, но потом все было испорчено: один колокол задребезжал, другие или слишком торопились, или замолкали.

Второй номер был исполнен лучше, но выбор был плачевно неудачен: попурри, составленное из различных мелодий, подобное одежде арлекина или прыжкам клоуна на трапеции, прикрепленной к вершине колокольни.

Толпа ничего не поняла и осталась безучастной.

Из нескольких групп послышались жидкие аплодисменты, длившиеся не больше минуты, казалось, что захлопали вальками по воде.

После перерыва снова прозвучали три удара большого колокола. Выступил второй кандидат. Он проявил больше искусства, но скоро утомил колокола, заставляя их рычать «Марсельезу» или «God save the Queen»… Он тоже не имел успеха. Разочарованная толпа стала думать, что никто не в состоянии заменить старого Бавона де Воса, в течение многих лет достойно исполнявшего свою обязанность.

Следующий кандидат произвел еще более тягостное впечатление. Ему пришла в голову несчастная мысль быстрым, отрывистым темпом сыграть обрывки из опереток и кафешантанных песенок. Колокола прыгали, кричали, смеялись, словно их щекотали, спотыкались, как если бы они немножко подвыпили и обезумели. Казалось, что они приподнимают свои бронзовые одежды, танцуя бесстыдный капкан. Толпа сначала удивилась, потом оскорбилась за свои милые столетние колокола. Послышались негодующие, возмущенные крики…

Остальные два кандидата, испугались и отказались. По-видимому, конкурс должен был остаться без результата. Неужели придется отсрочить назначение нового звонаря? Герольд снова появился, вызывая желающих принять участие в конкурсе.

В ответ раздался чей-то голос, из первых рядов толпы, скучившейся перед зданием рынка, поднялась чья-то рука… Через минуту заскрипела старая дверь: человек вошел.

Толпа вздрагивала, беспокоилась, высказывала всевозможные догадки. Никто ничего не знал. Что же будет? Конкурс уже кончен? Понятно, не назначат ни одного из выступавших кандидатов.

Не вызовется ли еще кто-нибудь? Спрашивали, поднимались на цыпочки, толкались, глядели на окно рынка и на колокольню, на лестницах которой не то двигались человеческие фигуры, не то перелетали с места на место вороны.

Еще раз прозвучали три удара большого колокола: традиционные три удара, возвещавшие выступление нового кандидата.

Отчаявшаяся толпа стала слушать внимательней, тем более что на этот раз колокола звучали тихо, заставляя соблюдать безусловную тишину. Слышалась нежная музыка, не чувствовалось слитных или выделявшихся ударов колоколов: это был концерт отлитой бронзы, доносившийся издалека, из глубины веков. Музыка грез! Она неслась не с колокольни – из безграничных пространств неба, из лона времени. Этому звонарю пришло в голову начать играть старинные рождественские песни, фламандские рождественские песни, народившиеся в сердце расы и служащие зеркалом, в котором она узнает себя. Это было величаво и немного печально, как и все, что прошло сквозь горнило веков. Это была старинная музыка, но ее могли понять дети. Это была далекая и смутная мелодия, словно касавшаяся границ молчания, а, тем не менее, каждый воспринимал ее в своей душе. У многих глаза увлажнились: были то слезы или мельчайшие серые капельки звуков, застилавшие их…

Вся толпа всколыхнулась. Боязливая и рассудительная, она поняла развевавшуюся в воздухе темную ткань своих собственных грез, полюбив ее смутный смысл.

Серия старинных рождественских песен кончилась. В первую минуту толпа продолжала хранить молчание, словно души присутствовавших были увлечены в вечность звуками колоколов, бывшими на этот раз добрыми прабабками, спевшими старинные легенды, оборванные сказки, которые каждый мог докончить, сообразуясь со своим желанием…

Раздались взволнованные крики, преисполненные ликования. Они становились все громче, обвивали, как черный плющ, башню, бурными взрывами оглушали нового звонаря.

Он совершенно случайно, в самую последнюю минуту, решился выступить в качестве кандидата. Огорченный ничтожеством своих предшественников, он – неожиданно для самого себя – взошел на колокольню и очутился в стеклянной комнате, где раньше часто бывал, навещая своего друга, старого Бавона де Воса. Не придется ли ему заместить его?

Что делать? Нужно было снова играть. Рождественские песни – это старые скиталицы по дорогам Истории, бегинки, коленопреклоненные в воздухе. Они заставили народ, в ожидании стоявший внизу, совсем внизу, мысленно соприкоснуться с былыми временами своей славы, преклониться на кладбище своего прошлого… Теперь народ был в состоянии возжечься героическими чувствами.

Музыкант отер пот со лба и сел перед клавиатурой, величественной, как церковный орган, с педалями для больших колоколов и железными стержнями, приводящими в движение маленькие колокола. Это было нечто вроде станка, приспособленного, чтобы ткать музыку.

Он стал играть. Послышались звуки старинной народной песни «Лев Фландрии». Ее все знали, но в то же время имя ее автора было неизвестным, как было неизвестно имя строителя колокольни, как остаются неизвестными имена людей, в произведениях которых целиком отражается раса. Столетние колокола помолодели, воспевая отвагу и бессмертную славу Фландрии. Это было, поистине, рычанием льва, зев которого, подобно зеву льва, о котором говорит Священное Писание, полон пчел. Некогда каменный лев находился на вершине колокольни. Казалось, что он снова вернулся, вместе с этой песней, такой же старый, как она, и рычал с колокольни, как из пещеры. В умирающем блеске заходящего солнца золотой лев отеля Бушут сиял, как живой, против него каменные львы Дворца правителя отбрасывали на толпу все увеличивавшиеся тени. Фландрия со львом! Это был торжествующий крик гильдий и победоносных корпораций. Он словно вырывался из окованных железом сундуков, в которых хранились хартии и привилегии, дарованные былыми властителями, сундуки эти находились в одной из зал башни… При звуках этой песни воскресала Фландрия со львом! Ритм ее подобен ритму шагов движущегося народа. Она воинственна и одушевлена человеческими чувствами, как лицо человека в шлеме.

Толпа слушала, с трудом переводя дыхание. Нельзя было понять: колокола ли это звонили, и каким чудом звуки, издаваемые сорока девятью колоколами, слились в один – в единодушное пение народа. Колокола – маленькие, с серебристым звоном, и другие, тяжелые, колыхавшиеся, и старинные, отличавшиеся огромными размерами – казались детьми, женщинами в мантиях, отважными солдатами, возвращавшимися в город, считавшийся мертвым. Толпа это поняла. Словно желая пойти навстречу процессии призраков прошлого, она запела в свою очередь величественный гимн. Пела вся толпа, собравшаяся на большой площади. Пел каждый в отдельности. Пение людей сливалось в воздухе с пением колоколов. Душа Фландрии струилась, как солнечный блеск, между небом и морем.

Опьянение славой прошлого на мгновение воодушевило эту толпу, боязливую, привыкшую к безмолвию, к мертвенности города, застывших каналов, серых улиц, давно уже сроднившуюся с меланхолической кротостью отречения. Но все же былой героизм продолжал еще дремать в душе народа, искры таились в неподвижном камне. Внезапно в жилах всех присутствовавших кровь потекла быстрей. Как только музыка смолкла, толпа содрогнулась в порыве внезапно охватившего ее безумного энтузиазма. Крики, поднятые руки, махавшие над головами, восторженные восклицания… О! изумительный звонарь! Он, должно быть – посланный Небом герой рыцарских романов. Он прибыл последним, окованный в латы, победитель турнира. Кто был этот незнакомец, появившийся в ту минуту, когда уже стали думать, что конкурс останется без результата после неудачного выступления первых звонарей… Только немногие – ближе всех стоявшие к башне – успели разглядеть его, когда он исчезал за дверью… Его никто не знал. Никто не мог назвать его имени.

Герольд в пурпуре, снова появившись у окна, крикнул звучным голосом: «Жорис Борлюйт!» Это и было имя победителя.

Жорис Борлюйт… Это имя донеслось сначала до первых рядов, потом оно полетело, передаваясь от одного к другому, над бушующей толпой, как чайка над морем.

Через несколько минут дверь рынка широко раскрылась… Появился красный герольд, за ним следовал человек, имя которого было на устах у всех. Герольд раздвинул толпу, чтоб провести победителя к крыльцу дворца, где находились городские власти, на обязанности которых лежало утверждение нового звонаря в его должности.

Все расступались, как если б мимо них проходил некто больший, нежели они, как расступаются перед епископом, когда он, в день процессии, несет реликвию Святой Крови.

Жорис Борлюйт! Это имя продолжало звучать над Большой площадью, на всем ее протяжении, его подбрасывали к фасадам домов, кидали к окнам и выступам, повторяли до бесконечности. Оно стало знакомым, словно было написано буквами в воздухе.

Взойдя на площадку готической лестницы, победитель был встречен поздравлениями правителя и старост, подтверждая выбор народа, они подписали его назначение на должность городского звонаря. Ему вручили – как награду за одержанную им победу – ключ, разукрашенный железными узорами и массивными медными арабесками, внушительный, как посох епископа. Он служил символическим знаком его избрания. Это был ключ от колокольни. Теперь он мог ходить туда, когда ему хотелось, как если б сна стала его жилищем или он стад ее владельцем.

Когда победитель взял в руки фантастически разукрашенный ключ, его внезапно охватила грусть, всегда являющаяся последним аккордом празднеств. Он почувствовал себя одиноким, им овладела смутная тревога, как если бы он взял ключ от собственной своей гробницы.

II

В день конкурса, около девяти часов вечера, Борлюйт отправился к своему другу старому антикварию Ван Гулю: он обыкновенно ходил к нему по понедельникам. Ван Гуль жил на улице Черных кожевников, в старинном доме с кирпичным фасадом и с барельефом над входной дверью, изображавшим судно: его паруса раздувались, как груди. Некогда этот дом принадлежал корпорации судовщиков Брюгге. Об этом свидетельствовала дата «1578» на картуше герба, подтверждавшая почетную древность дома. Входная дверь, замки, разрисованные стекла были искусно восстановлены в старинном стиле. Фасад был выложен обнаженными кирпичами, швы их были заново перемазаны старинным цементом, уцелевшим на камнях. Эта удивительная реставрация была делом рук Борлюйта, закончившего ее в то время, когда он только что вышел из академии, получив звание архитектора. Это служило как бы проповедью, поучавшей общество ценить красоту, проповедью, обращенной к владельцам старинных домов, равнодушно взиравшим на их разрушение или уничтожавшим их, чтоб на их месте воздвигнуть банальные современные здания, Ван Гуль гордился своим древним домом так же, как и своей старинной мебелью и старинными безделушками: он был не столько купцом, сколько коллекционером, продавая вещи только по очень дорогой цене и притом, если ему хотелось. Он был чудаком и имел на то право, так как обладал значительным состоянием. С ним жили две дочери, его жена умерла давно. Только с течением времени он сделался антикварием. Сначала он ограничивался тем, что любил старинные фламандские вещи и покупал их: темно-синие фаянсовые пивные кружки, стеклянные киоты с деревянными раскрашенными мадоннами, разодетыми в шелк, брюггское кружево, драгоценности, ожерелья, птицы, служившие мишенью для гильдейских состязаний в стрельбе из лука, относившихся к XV веку, сундуки с выпуклыми крышками эпохи фламандского ренессанса – все обломки прошедших веков, сохранившие свой былой вид или искалеченные, – все, что могло свидетельствовать о богатствах родной старины. Но покупал он не столько для того, чтобы перепродавать и наживать барыши, сколько из любви к Фландрии и старинной фламандской жизни.

Одинаковые души быстро распознают друг друга и сближаются. Ни в какие времена, какими бы исключительными они ни были, не может явиться душа, чуждая всем другим, единственная в своем роде. Необходимо, чтобы идеалы достигались, мысли формулировались. В виду этого судьба намечает несколько существ, идущих к одной цели: если не удастся одному, победителем будет другой. В каждую эпоху существуют души, оплодотворенные одной и той же идеей, для того, чтобы хоть в одной из них расцвела торжествующая лилия.

Старый антикварий был фламандцем, безумно влюбленным во Фландрию, как и Борлюйт, профессия которого фатально влекла его к любовному изучению древностей Брюгге, являющемуся поэмой из камня, раскрашенной рекой. Целью Борлюйта было украшение Брюгге, восстановление чистоты его стиля, с самого начала своей деятельности он понял свое призвание, свою миссию… Когда он познакомился с Ван Гулем, их сближение было неизбежно. К ним скоро присоединились и другие: адвокат Фаразин, который мог быть защитником дела, художник Бартоломеус, ревностный почитатель фламандской живописи. Зачарованные одной и той же грезой, они собирались по понедельникам у старого антиквария. Они вели разговоры о Фландрии, словно ей предстояла неминуемая перемена. Они вспоминали, восторгались, проектировали. Так как они думали об одном и том же, им казалось, что они владеют какой-то тайной. Это их радовало и волновало, как если б они были заговорщиками. Эти праздные, одинокие люди, утомленные будничной жизнью, впадали в экстаз, увлекаясь иллюзией деятельности, играя роль. Они утешались миражами, творимыми их словами. Они были наивными, страстными патриотами: каждый из них по-своему мечтал облечь Фландрию и Брюгге новой красотой.

В этот вечер у Ван Гуля велись радостные беседы о триумфе Борлюйта. Это событие представлялось им торжеством искусства и былой славы: город начинал возрождаться, он был таким же, как в старину – народ толпился у подножья колокольни, такой высокой, что под ее тенью он мог укрыться, как под шатром. Когда Борлюйт пришел к антикварию, друзья встретили его безмолвными восторженными объятиями. Он был достоин Фландрии! Они все поняли мысль, побудившую его выступить…

– Да, – сказал Борлюйт, – я был охвачен великой печалью, когда услышал, что на колокольне играют современные арии и шансонетки. Я испугался, что назначат одного из кандидатов, и он, получив полномочия, будет осквернять этой уродливой музыкой наши каналы, церкви и души. Меня тогда внезапно осенила мысль принять участие в состязании и таким образом устранить выступавших раньше меня. Я хорошо знаком с искусством звонаря, потому что мне приходилось иногда играть в те дни, когда я навещал старого Бавона де Воса. И, притом, раз умеешь играть на органе… Впрочем, я не могу дать себе отчета в том, что я делал. Я был в состоянии безумного вдохновения, вне себя…

– Самое удивительное – это то, – сказал Бартоломеус, – что вы сыграли наши старинные рождественские песни. У меня на глазах навернулись слезы, это было так нежно, так нежно и казалось таким далеким, таким далеким… Иногда людям нужно слышать песни своих кормилиц.

Фаразин прибавил:

– Весь народ был взволнован, потому что это, поистине, было голосом его прошлого. О, эти славные фламандцы! сколько еще сил таится в них… Они проявятся, как только народ сознательно отнесется к самому себе. Наше отечество возродится вместе с возрождением родного языка.

Фаразин взволновался, развивая обширный проект возрождения и независимой жизни:

– Нужно, чтоб во Фландрии по-фламандски говорило не только простонародье. По-фламандски должны говорить в палатах и судах. Все должно быть фламандским: акты, официальные бумаги, названия улиц, монета, марки. Мы жители Фландрии, а по-французски говорят во Франции. Эпоха подчинения кончена.

Ван Гуль слушал, как всегда, молча, но еле уловимый огонек вспыхнул в его неподвижном взгляде… Его смущали воинственные проекты: он предпочел бы им тихую безмолвную любовь к родине, культ Брюгге. Ведь Брюгге – мертвец, и пусть друзья его, оставшиеся верными, украшают его могилу.

Бартоломеус возразил:

– Но каким образом вытравить следы победителей?..

– Победителей и не было, – ответил Фаразин. – Пусть восстановят употребление фламандского языка, и получится новая раса, точно такая же, какой она была в Средние века. Даже Испания не могла повлиять на душу народа. Она оставила нам только легкую примесь своей крови. Ее завоевание было насилием. Результатом его появились фламандские дети с черными волосами и янтарной кожей, как у испанцев… Они встречаются еще и теперь.

Произнося эти слова, Фаразин взглянул на одну из дочерей антиквария… Все улыбнулись. Барб, действительно, являла собой образец типа, чуждого фламандскому. У нее были очень черные волосы и красные губы, выделявшиеся на матовом лице, подобно красным лепесткам. Только глаза выдавали ее происхождение: они были цвета воды каналов.

Она вслушивалась в споры, заинтересованная и немножко взволнованная, наполняя светлым пивом каменные кружки. Ее сестра Годлив сидела с равнодушным видом, занятая плетением кружева и, казалось, думала совсем о другом.

Художник поглядел на них.

– Одна из них – Фландрия, – сказал он, – другая – Испания.

– Но душа у них одна и та же, – возразил Фаразин. – Во Фландрии у всех одна и та же душа. Испания не могла коснуться ее. Что она нам оставила? Названия некоторых улиц, как, например, в Брюгге улица Испанцев, вывески кабачков и несколько испанских домов с тусклыми стеклами и лестницами, по которым часто спускалась смерть. И это все. Душа Брюгге осталась неприкосновенной. Другое дело – Антверпен. Победители не насиловали его, они были любимы им. Брюгге – свободная фламандская душа. Антверпен – фламандская душа, принадлежащая испанцам. Брюгге – фламандская душа, оставшаяся в тени. Антверпен – фламандская душа, опаленная зноем чуждого солнца. С тех пор – и теперь еще – Антверпен скорей испанский, чем фламандский город. Его пышность, надменность, яркость красок, торжественность – черты, свойственные Испании. И даже, – закончил он, – его катафалки напоминают Испанию – раззолоченные, похожие на мавзолеи.

Все были согласны со словами Фаразина: он выражал их собственные мысли. Его красноречие отличалось волнующим лиризмом, и казалось, что всякий раз он раскрывал им сокровенный смысл назревавших в них дум…

– Кроме того, – прибавил Бартоломеус, – сравните художников: Брюгге дал Мемлинга, подобного ангелу, Антверпен – Рубенса, бывшего посланником.

– А их башни! – сказал Борлюйт. – Ничто так не может характеризовать душу города, как его башни. Народ создает их по своему образу и подобию. Колокольня церкви Спасителя в Брюгге сурова. Ее можно назвать крепостью Бога. Она является символом веры, воздвигнутой из актов веры. Антверпенская колокольня – легкая, резная, кокетливая, немножко испанская, в каменной мантилье.

Бартоломеус вмешался, выразив верную мысль:

– Но хотя Испания и наложила отчасти свой отпечаток на Антверпен, все же Фландрия от моря до Шельды – должна радоваться вторжению испанцев. Правда, оно было ознаменовано Инквизицией, аутодафе, клещами, потоками крови и слез. Но ведь благодаря этому Фландрия осталась верной католицизму. Испания спасла ее от Реформации. Без ее вмешательства, Фландрия неминуемо стала бы протестантской, как Зеландия, Утрехтская провинция, вся Голландия. Тогда Фландрии бы не было!

– Прекрасно, – сказал Фаразин, – но наши монастыри являются обратной стороной медали. У нас бесчисленное множество орденов: капуцины, босые кармелиты, доминиканцы, семинаристы, не считая церковного причта. А женские монастыри!.. Бегинки, бедные клары, кармелитки, сестры искупления, сестры святого Андрея, сестры милосердия, младшие сестры бедняков, английские сестры, черные сестры Вефиля… Этим отчасти объясняется тот факт, что в нашем городе число женщин на десять тысяч превышает число мужчин, подобное явление нигде не наблюдается. Целомудрие сопровождается бесплодием, наши десять тысяч монахинь являются десятью тысячами бедных, содержание которых целиком ложится на городской комитет благотворительности. Не этим путем Брюгге возвысится над эпохой упадка и станет великим.

Борлюйт заговорил. Его голос звучал серьезно. Все поняли, что он сейчас выскажет свои самые святые и ревниво охраняемые чувства.

– Величие Брюгге заключается совсем в другом, – возразил он своему другу. – Его красота – молчание. Его слава – принадлежать священникам и нищим, самым чистым из всех людей, потому что они обрекли себя на отречение. Его судьба – пережить самого себя.

– Нет! – воскликнул Фаразин. – Лучше вдохнуть в него жизнь! Ведь единственная ценность – жизнь, нужно всегда стремиться к жизни и любить ее.

Борлюйт продолжал торжественно:

– Но разве нельзя любить смерть и скорбь? Красота страданья выше красоты жизни. И это – красота Брюгге. Великое торжество мертвых! Последняя окаменевшая улыбка! Все вокруг замерло в смерти: воды недвижны, дома заперты, колокола шепнут в туманах. В этом тайна прелести Брюгге. Зачем вам желать, чтоб он стал походить на другие города? Он – единственный в своем роде. Он – не город. Он – призрак прошлого…

Все молчали, растроганные взволнованными словами Борлюйта. Его голос был звоном колокола, призывающим к неумолимому совершению. Казалось, что он продолжал еще звучать в комнате, подобно эху, замирающему и не желающему умереть. Казалось, что сам город вдохнул в души всех присутствовавших свое вечное безмолвие. Даже Барб и Годлив, в последний раз наполнявшие светлым пивом кружки, старались ступать неслышно.

Все задумчиво разошлись по домам, унося радостное воспоминание о вечере, соединившем души их в любви к Брюгге. Они говорили о городе так же набожно, как говорят о религии.

III

На другой день утром Борлюйт направился в колокольне. Он должен был звонить но воскресеньям, средам, субботам и в праздничные дни, от одиннадцати до двенадцати часов дня.

Он размышлял по дороге к башне: стать выше жизни! Не приведет ли он это в исполнение, с сегодняшнего дня, поднявшись вверх? Его уже давно – еще в те дни, когда он посещал старого Ба-вона де Воса – привлекала мечта о такой жизни, об одиноком экстазе башенного отшельника. Потому-то он, не колеблясь, решился выступить на конкурсе звонарей… Теперь он признавался самому себе: он решился на это не только из боязни, что искусство будет унижено, не только из желания помешать осквернить кощунственной музыкой мертвую красоту любимого города. Он подумал также и о наслаждении владеть колокольней, о возможности всходить на нее, когда ему захочется, возвыситься над жизнью и людьми, коснуться граней бесконечного.

Выше жизни! Он повторял эту таинственную фразу, которая, казалось ему, поднималась и выпрямлялась, являлась подобием темной лестницы, возвышавшейся и прорезывавшей воздух… Выше жизни! На равном расстоянии от земли и Бога… Касаться вечности, продолжая оставаться человеком. Ощущать и наслаждаться при помощи всех своих чувств, всего своего тела, всех своих воспоминаний, всей своей любви – желанием, гордостью, грезой. Жизнь – печаль, злоба, скверна, выше жизни – это полет, магический треножник, магический алтарь, воздвигнутый в воздухе, где всякому злу надлежит умереть в виду чистоты окружающей атмосферы.

Он будет жить на грани неба – пастырь колоколов, он будет жить, как птицы, вдали от города и людей, рядом с облаками…

Пройдя через двор рынка, он подошел к двери внутреннего здания. Ключ повернулся к замочной скважине с таким ужасным скрипом, как будто дверь разрубили мечом, нанесли ей рану. Она раскрылась и сама собой захлопнулась, словно повинуясь приказанию невидимых призраков. Окруженный немым мраком, Борлюйт стал подниматься.

Сначала он спотыкался. Ступеньки ускользали из-под его ног: некоторые из них были истертыми, как края колодца. Сколько поколений протекло здесь, неразделимых, как струя воды! Сколько понадобилось столетий для того, чтоб эти ступеньки так истерлись! Каменная лестница закручивалась резкими, извилистыми поворотами, изогнутая, как змея, как гибкая виноградная лоза! Ему приходилось брать башню приступом. От времени до времени виднелись бойницы, расщелины в стене, сквозь которые проникал мертвенный свет, обезображивая тонким шрамом тени. Слабо рассеянная тьма преображала все: казалось, что стена движется, потрясая саванами, тень от потолка представлялась насторожившимся зверем, готовым к прыжку…

Вдруг спираль лестницы разжалась, уподобившись иссякшему ручью… Можно ли подниматься выше или стены сдавят, как тисками? Мрак стал гуще. Борлюйту казалось, что он прошел уже сто ступенек: он не считал. Теперь его шаги стали размеренней, ритмичней, быстрей: каменные ступеньки были мельче. Но мрак был так непроницаем, что Борлюйт впал в недоумение: идет ли он вперед или назад, поднимается или спускается. Он напрасно старался уяснить себе это. Ему казалось, что он спускается по подземной лестнице, ведущей в глубокую мину, вдоль неподвижных масс каменного угля, направляясь к подземной воде…

Он остановился, немного смущенный фантасмагориями, производимыми темнотой. Теперь ему казалось, что он продолжал подниматься. Он не двигался: лестница, изгибаясь, несла его дальше. Сами ступеньки, одна за другой, прикасались к ногам.

Вначале он не слышал никакого шума, кроме отзвуков своих собственных шагов. Иногда только слышался легкий шорох потревоженной летучей мыши, мягко потрясавшей бархатными крыльями. Но сейчас же воцарялось безмолвие, свойственное молчаливым башням.

Замирал загадочный шорох в песочных часах вечности – в башне, где одна за другой оседают песчинки времени.

По дороге Борлюйту встречались пустынные залы, казавшиеся кладовыми молчания.

Он все поднимался, теперь было светло. Под стропилами сквозь просветы и прорези проникал белый девственный свет, расстилался и клубился по ступенькам, вспыхивал искрами.

Борлюйт испытывал радость выздоравливающих или освобожденных из темницы. Он снова стал самим собой. Он больше не сличался с ночью: она не поглощала его в себе. Он видел самого себя. Его опьяняло сознание, что он существует, что он идет.

Порыв резкого ветра охватил его. Ослепленный внезапным светом, он почувствовал, что лицо его словно облеклось в лунный блеск. Теперь он шел быстро, как будто атомы воздуха стали прозрачней, облегчали движение и процесс дыхания. Он поднимался с лихорадочным нетерпением. Часто говорят о том, что бездна притягивает. Есть бездна и вверху… Борлюйт все поднимался. Ему хотелось идти без конца, и он с грустью думал, что лестница кончится, и он очутится у цели, на грани пространства, терзаемый тоской…

В эту минуту узкая лестница наполнилась гулом. То были стоны ветра, поднимавшегося и спускавшегося по лестнице. Скорбь ветра, одинаково звучащая в шуме деревьев, трепетании парусов, стонах башен! Скорбь ветра, выражающая собой все другие скорби! В его громком плаче слышится плач детей. Его жалобы – грустные жалобы женщин. Его ярость – прорывающийся и смолкающий хриплый вопль мужчин. Ветер наверху башни напоминал о земле, уже такой далекой. Это было эхо жалоб, слабеющих криков, слишком человеческой печали, которая здесь стыдилась сама себя. Ветер поднимался снизу. Он нес в себе страданья города, все человеческие стоны: взлетевшие до вершины башни, они стихали, теряли горечь скорби, становились грустными – слезы струились, как капли дождя…

Борлюйт подумал, что это было символом его новой жизни – жизни на высоте. Он о ней иногда мечтал и неожиданно завоевал ее. Теперь всякий раз, когда он поднимется на колокольню, все печали утихнут в его душе, как жалобы стихают в порывах ветра.

Он все поднимался. По обеим сторонам раскрывались двери в огромные комнаты, в дортуары с тяжелыми перекладинами, на которых спали колокола. Борлюйт приблизился к ним взволнованный. Они чутко спали, как спят девственницы. Их сон тревожили грезы. Казалось, что они ворочались, вытягивались, вскрикивали, как сомнамбулы. Слышался слабый гул, подобный гулу моря, сохранившемуся в раковинах. Колокола никогда не смолкают. Эти звуки струятся, как капли сгустившихся испарений. Мелодичный туман, окутывающий бронзу!

Дальше появлялись ряды других колоколов: они казались коленопреклоненными, в одинаковых одеждах, живущими в башне, как в монастыре. Тут были большие колокола, маленькие колокола, одряхлевшие и тусклые, молодые послушники, все типы людей, заточившихся в кельях – разнообразные, несмотря на одинаковую одежду ордена. Монастырь колоколов, большинство из них находилось в нем с его основания. В 1743 году сорок девять новых колоколов, отлитых Жаком дю Мери, заменили собой колокола, отлитые в 1299 году. Борлюйт все же думал, что некоторые из древних колоколов остались в башне, смешавшись с новыми. Во всяком случае, новые колокола были отлиты из бронзы древних колоколов XIII века, и, таким образом, эти последние продолжали звонить.

Он уже освоился с колокольней. Он совсем близко подходил к колоколам, которые ему суждено теперь оживлять. Он хотел с ними познакомиться. Он осматривал их, один за другим, называл их по имени, интересовался их историей. На металле иногда встречаются серебристые налеты, пятна, как на моле, омываемом приливом, запутанные узоры, ржавчина, подобная засохшей крови или пыли резеды. Борлюйт разыскивал даты, приколотые, как брошки, извивы латинских надписей, имена крестных отцов и матерей колоколов.

Он бегал, осматривал, взволнованный и восхищенный. На этой высоте ветер дул сильней и яростно завывал. Но тут в его стонах не звучало больше ничего человеческого: это был голос стихии, схожий только с голосом моря.

Борлюйт приблизился к зубчатой площадке, от которой лестница поднимается на самый верх колокольни. В углу этой площадки помещается келья звонаря, стеклянная комната с шестью широкими просветами. Он дошел до нее, взяв башню приступом. Ветер выл все яростней и враждебней, шумел, как поток воды в шлюзах, расстилался огромными покрывалами, разбивался коварными шквалами, обрушивающимися тяжелыми массами, потом, внезапно собирая все свои волны, вздымался стеной. Борлюйт подвигался, радуясь этой битве, словно ветер, нападавший на него, срывавший с него шляпу, трепавший его одежду, хотел отнять его у жизни и отнести его, освобожденного и обнаженного, к делительному воздуху высот…

Он приблизился к воздушной келье. Она встретила его, как гостиница встречает путника. В ней было тепло и безмолвно. Борлюйт узнал ее. Она была такой же, как и в те дни, когда он иногда заходил сюда к старому звонарю Бавону де Восу, тогда ему и в голову не приходило, что он станет его заместителем. На этот раз он осмотрел ее внимательней, потому что теперь эта тесная келья принадлежала ему. Он проведет в ней много часов. Он думал об этом, слегка взволнованный. Он будет жить выше жизни! В эту минуту он увидел расстилавшийся внизу город, совсем внизу, в глубине, на дне бездны. Он отвернулся, не осмеливаясь взглянуть на него еще раз… Он боялся, что у него закружится голова. Нужно было приучить свои глаза смотреть с высоты: ему казалось, что он поднялся туда без зова…

Он стал рассматривать клавиатуру из пожелтевшей слоновой кости, педали и железные стержни, соединенные с языками колоколов, – весь сложный механизм. Против клавиатуры находились совсем маленькие часы.

Казалось странным, что в огромной башне такие маленькие часы. Они выстукивали этапы жалкой размеренной жизни своим механическим сердцем, внушающим зависть человеческому сердцу… Было забавно думать, что ход этих маленьких часов находится в полной гармонии с ходом огромных часов башни. Они жили рядом, как живут в одной клетке лев и мышь.

Стрелка приблизилась к одиннадцати, и сейчас же Борлюйт услышал гул и шум обеспокоенного гнезда, трепетный шелест сада, когда он волнуется в ожидании бури.

Это была прелюдия, автоматически исполняемая при помощи медного цилиндра, испещренного квадратными отверстиями, покрывавшими его, как кружево. Охваченный любопытством, Борлюйт побежал в соседнюю комнату и подошел к цилиндру, соединенному со всеми колоколами. Ему казалось, что он изучает анатомию башни. Все мускулы и чувствительные нервы были обнажены. В этом месте сосредоточивались важнейшие органы ее огромного тела, ее трепещущее сердце, служившее сердцем для целой Фландрии.

Музыка все звучала и казалась Борлюйту неясной, потому что он находился слишком близко от места ее зарождения. Но все же это было радостно, как заря. Звук пробегал по октавам, как свет по полям. Один маленький колокол заливался, как жаворонок. Другие отвечали, как пробудившиеся птицы и шелестящая листва. Бас мычал по-бычьи… Борлюйт вслушивался в пробуждение деревни, уже свыкшейся с этой пасторальной музыкой, ему казалось, что просыпаются принадлежавшие ему животные и его собственное поле. Радость жизни! Вечность природы! Идиллия длилась недолго: торжественно зазвучал большой колокол, возвещая смерть часа: одиннадцать ударов, звучных, медленных. Один удар следовал за другим после некоторого перерыва, словно напоминая об одиночестве в час смерти.

Одиннадцать часов. Борлюйту надлежало приступить к исполнению своих обязанностей. Он подошел к клавиатуре и сел. Он был новичком, случайно взявшимся за ремесло звонаря. У него не было времени заготовить репертуар. Он опять стал играть старинные рождественские песни. Он сыграл их с глубоким чувством, весь погрузившись в звуки: теперь ему не мешал, как в день конкурса, стук шагов по лестнице башни. Величавая музыка спускалась, трепетала у церковных колоколен, долетала до крыш, проникала в дома. Но ее больше не приветствовали, как в тот день, когда вся толпа восприняла ее в своей душе. Все случившееся тогда было прекрасной поэмой. Она никогда больше не повторится. Самое большее, если он заставит своей игрой подняться чей-нибудь взгляд к небу. Удастся ли ему успокоить чье-либо горе и окутать дымкой грусти слишком большое счастье?

Играть над толпой, в этом – истинное искусство. Зачем знать, приносит оно или нет умиление, энтузиазм, восхищение, покой? Оно должно довольствоваться своим собственным расцветом. Искусство всегда рождается и живет, подчиняясь никому неведомой судьбе. Наша слава всегда чужда нам и далека от нас.

Борлюйт успокоил себя этими размышлениями. Он играл не для людей. Он так неожиданно принял участие в конкурсе звонарей только для того, чтоб творить красоту. Он сознавал, что в этот момент только он мог дарить городу светлую грусть колокольного звона, гармонирующую с городом. Он будет создавать эту гармонию и творить красоту. Кроме того, это давало ему возможность уединяться, благородно употреблять свое время, покидать людей, жить выше жизни.

Он получал свою награду.

Он почувствовал себя счастливым, вслушиваясь в музыку колоколов, являвшуюся его собственной грезой, заключившую в себе всю его душу.

IV

Мертвые города – базилики молчания. Как в базиликах, в них встречаются фантастические существа – причудливые, отчаявшиеся, загадочные, с окаменевшими душами. Они прорезывают серые массы, придают им свой характер, сообщают им свои судорожные порывы. Некоторые из этих типов обезображиваются одиночеством, другие сгорают от избытка сил, которых не к чему приложить. Они то маски, прикрывающие развращенность, то изваянные и истерзанные мистицизмом лики… Только эти человеческие арабески приковывают к себе взгляд, выделяясь из однообразной массы населения.

Старый антикварий Ван Гуль принадлежал к числу этих странных типов. Он жил уединенно в своем старинном доме, на улице Черных кожевников, с двумя дочерьми Барб и Годлив. Сначала он воспылал ревностью к делу возрождения Фландрии. Он собрал вокруг себя всех воинствующих патриотов – Бартоломеуса, Борлюйта, Фаразина: они по понедельникам приходили к нему, чтоб говорить о своих надеждах. Памятные вечера! Собравшиеся патриоты составляли заговор, имевший целью восстановить красоту Брюгге.

Потом Ван Гуль охладел. Он продолжал принимать у себя друзей, выслушивал их мечты и грандиозные планы, но относился к ним безучастно. Им овладела другая мания: он стал собирать коллекцию часов. Это случилось с ним совсем неожиданно.

К этому его подготовило ремесло антиквария. Всю свою жизнь он провел в разыскивании редких безделушек, старинной мебели. Постарев и утомившись, он стал забрасывать свои дела – и только изредка продавал что-нибудь богатым иностранцам, этому способствовало и то, что его состояние было значительно.

Он заболел. Болезнь его была продолжительна и сопровождалась долгим периодом выздоровления. Время тянулось медленно, дни казались бесконечными, они делились на множество минут, и ему приходилось считать их, чтоб нанизывать на одну нить. Он чувствовал себя одиноким, отданным в жертву болезни и соединенным с ней печалями. Особенно когда сумерки – это было в конце осени – застилали мебель и зеркала мертвенными тонами, слабым прощальным отсветом…

Ван Гуль иногда спрашивал:

– Который час?

– Пять часов.

Он думал о том, сколько ему еще придется томиться в ожидании ночи, когда явится сон, дающий забвение и укорачивающий время.

Пять часов! В это мгновение до него доносился торжественный голос башенных часов, заглушавший последние ноты прелюдии, исполняемой маленькими колоколами, звон которых подобен пению детского хора. Он взглядывал за свои часы в стиле империи, стоявшие на камине. Они были украшены четырьмя колонками из белого мрамора: на них покоился фронтон с позолоченными бронзовыми фигурами, у которых были изогнутые лебединые шеи. Обреченный на бездействие, не знавший, чем занять свою мысль, больной мало-помалу привык интересоваться часами. Он беспокоился о своих часах, как о живом существе. Он глядел на них, как на друга. Они заставляли его быть терпеливей, развлекали его бегом стрелок и шумом колес. Они предупреждали его о приближении самых лучших минут, когда ему приносили пищу. Они притягивали его. Другие больные мысленно считают букеты на обоях и драпировках. Он все свое внимание сосредоточил на часах. Глядя на них, он старался предугадать день своего выздоровления, уже близкий, но все еще неведомый… Он постоянно справлялся с часами, проверял их, потому что иногда они были в разладе с башенными часами.

Выздоровев, Ван Гуль не перестал заботиться о точности часов. Проходя мимо колокольни, он всегда сверял свои часы с башенными и почти сердился, если они шли немножко вперед или чуть-чуть отставали. Вся его жизнь находилась в гармонии с часами, точно определявшими, когда ему обедать, ложиться спать и вставать.

– Я запоздал на пять минут, – говорил он недовольно.

Он заботился не только о том, чтоб его карманные часы и часы в стиле империи, украшенные бронзовыми фигурами с лебедиными шеями, были между собой в согласии, он этого требовал и от кухонных часов, циферблат которых был раскрашен красными тюльпанами: ими пользовалась старая служанка Фараида.

Однажды в пятницу, прогуливаясь в рыночный день между бараков, разбросанных по большой площади, он случайно увидел фламандские часы странной формы: они почти совсем спрятались, были почти погребены под старым хламом, лежавшим на камнях мостовой.

На рынке продают все, что угодно: полотно, бумажные ткани, железный товар, земледельческие орудия, игрушки, старинные вещи. Все лежит вперемежку, пестрыми ворохами, словно после разгрома столетий. Товар сложен в кучи, беспорядочно разбросан на земле, покрыт пылью, как будто его только что вынесли из дома, в течение долгого времени бывшего заколоченным. Все вещи были старые, заржавленные, выцветшие, они казались бы безобразными, если бы их не освещало северное солнце, украшавшее их светотенями и рыжим золотом картин Рембрандта. Среди этих развалин, на этом кладбище Ван Гуль, неожиданно для себя, выкопал понравившиеся ему фламандские часы. Они состояли из длинного дубового ящика, с резными облупившимися стенками и великолепным металлическим циферблатом, из сплава свинца и меди, богатой, изящной чеканки. На нем значилась дата «1700», возле нее смеялось солнце, блестел полумесяц в форме гондолы, звезды, снабженные головами барашков, устремлялись к цифрам, словно желая боднуть их.

Эти старинные часы послужили началом возникновения мании Ван Гуля: он стал покупать всевозможные часы.

Он покупал их на аукционах, у антиквариев и часовщиков. Он начал составлять настоящую коллекцию – сначала даже не думая об этом – и она все увеличивалась.

Человек счастлив только тогда, когда у него есть цель жизни. Она отнимает все его время, наполняет все его мысли, мешает ему скучать, оживляет быстрым непрестанным течением сонные воды жизни.

Эта новая страсть ярче воспламенила душу Ван Гуля, чем его былое увлечение тайными сборищами, платоническим заговором, имевшим целью возрождение Фландрии, расплывчатыми, фантастическими планами.

Он мог теперь наслаждаться немедленным осуществлением каждой своей грезы, постоянно чувствовать себя счастливым. Он вел жизнь добродетельного вдовца, и все его дни были одноцветными и серыми, как воздух Брюгге. Теперь жизнь его обогатилась: он всегда выслеживал какую-нибудь находку, которую он мог бы присоединить к своим сокровищам. Он скоро стал знатоком своего дела. Он изучал и сравнивал. С одного взгляда он мог определить возраст часов, распознавал подделку, оценивал красоту стиля, знал имена мастеров, выделывавших шедевры. В скором времени он запасся разнообразной, искусно подобранной серией часов.

Он ездил за часами в соседние города, бывал на всех аукционах. На аукционах, производимых после смерти владельцев имущества, попадались редкие, изумительные часы, испокон веков хранившиеся в старинных домах. Его коллекция стала очень ценной. Тут были часы в стиле империи, из мрамора и бронзы или из позолоченной бронзы, часы в стиле Людовика XV и Людовика XVI, с полированными стенками, из розового дерева, с инкрустациями, с изображениями любовных приключений – часы, причудливые, как веера, часы с изображениями мифологического, идиллического и воинственного характера, часы из хрупкого, дорогого фарфора, севрского или саксонского, с циферблатами, украшенными цветами, мавританские, нормандские и фламандские часы, с ящиками из дуба или красного дерева, со свистящим звоном, напоминающим крик черного дрозда или визжащим, как цепь колодца. Были редкости: например, морские водяные часы, с ежесекундно стекавшими каплями. Были крошечные, нарядные часы – безделушки, изящные, как драгоценности.

Сделав новую покупку, он сейчас же отводил ей место в огромной комнате первого этажа, служившей ему хранилищем часов, и в ту же минуту она начинала сливать свое жужжанье металлической пчелы с жужжаньем других часов, наполнявших эту комнату, таинственную, как улей времени.

Ван Гуль был счастлив и продолжал мечтать о приобретении других часов.

Изысканное сладострастие коллекционера состоит в том, что желания его безграничны: их никогда не может умертвить завершение… О, счастье желать бесконечно и отсрочивать свои желания… Ван Гуль проводил целые дни в своем музее. Уходя из дома, он очень тревожился, чтоб что-нибудь не вошел туда под каким-либо предлогом, не коснулся неосторожно гирь и цепей, не разбил драгоценные фарфоровые часы.

К счастью, его дочь Годлив была всегда на страже. Музей был на ее попечении. Она стирала пыль с часов и расставляла их. Она заботливо относилась к ним: движения ее пальцев были легки, как взмах крыла. Она была любимой дочерью Ван Гуля. Старшая, Барб, с цветом лица испанки и красными лепестками губ, становилась капризной и раздражительной. Она сердилась из-за каждого пустяка и приходила в ярость. Она походила на свою мать, которая умерла молодой от какой-то нервной болезни. Отец ее все же любил, ее дурное настроение сменилось нежными порывами, неожиданной ласковостью. Она была подобна ветру, который, после бурных взрывов, внезапно стихает, напевает, ласкает цветы.

Годлив, наоборот, окружала его неизменно любовью, чарующей своим постоянством. Ее любовь была надежной, непоколебимой. Кроме того, Годлив была ему приятна, как зеркало. Он видел в ней самого себя, так она походила на него. У нее было его лицо, его глаза, цвета воды каналов, северные прозрачные глаза, немножко крупный нос, высокий, плоский лоб – гладкая стена храма, остававшегося таинственным, только иногда глаза ее светились спокойным, радостным, разумным блеском. Но еще больше походила она на него своим душевным складом: у нее была нежная душа, склонная ко всему мистическому, погруженная в мир грез. Годлив любила сидеть дома и была очень робкой, словно она была предназначена разматывать мотки мыслей, кутаться в туманах. Отец и дочь целыми часами сидели в одной комнате, не произнося ни слова, счастливые своей близостью и молчанием. Им казалось, что они слиты в одно существо.

Она была, поистине, плоть от его плоти, дополнением и дальнейшим развитием его существа. Когда у него появлялось какое-нибудь желание, она сейчас же исполняла его, точно так же, как если б он сам исполнил. В ее воле он чувствовал деятельность своей воли. Он буквально глядел на все ее глазами.

Жизнь, исполненная гармонии! Ежедневное чудо: два существа неизменно составляли одно. Старый антикварий дрожал при мысли, что Год-лив когда-нибудь может выйти замуж и покинуть его. Вместе с ней от него оторвется часть его самого. Он будет изуродованным.

Он часто об этом думал, заранее терзаясь ревностью. Сначала он опасался, что кто-либо из восторженных патриотов, бывавших у него по понедельникам, влюбится в Годлив. Не совершал ли он оплошности, приглашая их? Не отпирал ли он сам дверь своему несчастью? Борлюйт был еще молод, Фаразин тоже. Но они казались закоренелыми холостяками, как и художник Бартоломеус. Этот последний, чтоб надежнее предохранить себя от брака, жил в ограде бегинского монастыря, устроив там и свою мастерскую. Казалось, он жил, повенчавшись с искусством. Другие два тоже повенчались с городом. Их единственным желанием было видеть его прекрасным и украшать его, как женщину. В их души не могла вторгнуться новая страсть. Приходя к нему, они так волновались назревавшими планами дела, надеждами и мечтами, так увлекались развертывавшимися у них крыльями: они не могли заметить молчаливую Годлив. Молитвенный ритм коклюшек ее подушки для плетения кружева не мог привлечь к ней их сердца, мечтавшие о новом рычании льва Фландрии.

Понемногу Ван Гуль успокоился. Годлив ничто не грозило. Она останется с ним. Что касается Барб, она, со своей более резкой красотой, с губами яркими, как прекрасный цветок, скорей воспламенит кого-нибудь. Она может выйти замуж! Он согласится на ее брак с радостью! Это избавит его от постоянных тревог: капризов, вспышек гнева из-за пустяков, жестких слов, истерик, во время которых дом кажется кораблем, терпящим крушение.

Ван Гуль лелеял свою мечту: жить вдвоем с Годлив! До дня своей смерти! Жизнь всегда спокойная, мирная, безмятежная… Такая тихая, что слышен только стук сердца Годлив. И она сама в этом музее часов – тоже, как часы с человеческим лицом, с невозмутимым ликом времени.

V

Борлюйт, казалось, был влюблен в город.

Все роды любви имеют своим источником сердце. Его любовь была подобна нежному чувству к женщине, набожности, с какой относятся к искусству или религии. Он любил красоту Брюгге. Но, как влюбленный, он любил бы его еще больше, если бы он был еще прекрасней. Его страсть не имела ничего общего с банальным патриотизмом, связывающим жителей одного города общностью привычек и вкусов, тщеславной любовью к своей колокольне. Он жил одиноко, уединенно, почти не сталкиваясь с другими горожанами. Даже прогуливаясь по улицам, он ни на кого не обращал внимания. Ввиду своего одиночества, он с глубокой нежностью относился к каналам, печальным деревьям, мостам, колокольному звону, старым стенам старых кварталов. Не имея близких ему существ, он полюбил предметы. Город казался ему почти человеческим существом…

Он любил его, мечтал об украшениях, которые он принесет в дар его красоте, таинственной красоте существа, погруженного в печаль. И какая бледная красота! Другие города хвастливы, они громоздят дворцы, террасы садов, геометрически прекрасные памятники. Здесь все затуманено, все в полутонах: мелко украшенная архитектура домов, фасады, как ковчеги реликвий, трехстворчатые двери и окна, резные украшения, изображения химер, барельефы, превращающие город в развертывающуюся панораму каменных пейзажей.

Смесь готического стиля и стиля Ренессанса, неуловимые переходы, неожиданно облекающие суровые, обнаженные формы гибкими изогнутыми линиями. Казалось, что внезапная весна расцвела на стенах, что мечта их преобразила: они покрылись цветами и лицами.

Цветение фасадов явственно и теперь, но работа веков затемняет его и стирает.

Время неуклонно совершает свое дело разрушения. Гирлянды печально блекнут, лица покрываются проказой. Закрытые окна – глаза слепых. В одном месте выступ кровли опирался на подпорки, как на костыли. В другом – барельеф разлагался, как труп. Нужно было немедленно вмешаться, набальзамировать мертвеца, лечить статуи и больные окна, поддержать ветхие стены. Борлюйт чувствовал себя призванным к этому, он относился к архитектуре не как к ремеслу, без желания строить, приобретать известность, наживать деньги. Еще только поступив в академию, обуреваемый лихорадочной жаждой знаний, он мечтал отдать все свои силы городу, использовать свои знания для него, а не для себя. Зачем желать славы для себя, мечтать о монументе, который украсится вашим именем для назидания векам? Современная архитектура так ничтожна. Борлюйт часто задумывался о причинах упадка этого искусства, утешавшегося архаизмами и повторениями.

Он всегда кончал свои размышления таким образом:

– Виноваты не отдельные личности. Виновата толпа. Это она сооружает монументы. Отдельная личность может только построить себе жилище, сообразуясь со своими вкусами, облекая в форму свою собственную мечту. Кафедральные соборы, колокольни, дворцы строятся толпой. Они создаются по ее образу и подобию. Для этого нужно, чтобы она имела коллективную душу, вибрирующую гармонически. Так, например, Парфенон был создан народом, гармонически согласованным в своих взглядах на искусство. Так создавались церкви вдохновленным верой народом. Тогда монумент вырастает из земли. Он создается народом, зачавшим его в лоне земли, и архитекторы только помогают ему родиться. Теперь толпа не существует как толпа. Ее не связывает единство. Она не может рождать монументы. Она может еще, пожалуй, создать здание биржи, так как всех одинаково соединяет низменная любовь к золоту. Но разве это будет искусство, если строить, пренебрегая идеалом?

Рассуждая таким образом, Борлюйт приходил к выводу, что нет решительно ничего, что можно бы было желать и осуществлять для самого себя. Но как благородна миссия посвятить себя городу! Если нет сил одарить его памятником совершенной красоты, все же можно реставрировать изумительные постройки былых времен. Важный труд. Слишком долго предоставляли разрушению усталые камни, старые жилища, благородные дворцы: они спешат развалиться и найти в своей гибели сон могил.

Труд этот крайне деликатен, потому что опасность грозит с двух сторон. Одна из них: не реставрировать, губить драгоценные останки, являющиеся гербами города, облагораживающие прошлым настоящее, другая: слишком усердствовать, молодить, заменять каждый камень новым, так, что здание или монумент утратят свой древний вид, превратятся в подделку, в обманчивую копию, наденут восковую маску мумии на свое настоящее лицо, раскрашенное веками.

Борлюйт думал, что, главным образом, нужно заботиться о сохранении.

В начале своей карьеры он реставрировал фасад Ван Гуля, антиквария, сохранив прекрасную ржавчину веков на стенах, не коснувшись изглоданных изваяний. Другой подновил бы их. Он до них не дотронулся. Они получили таинственное очарование неоконченных изваяний. Он ничего не стирал и не полировал, сохраняя дряхлость фасада, поблекшие краски, ржавчину, замки, кирпичи.

Реставрация дома Ван Гуля доставила ему известность. Все ходили смотреть, удивлялись чуду обновления жилища, оставшегося дряхлым, каждый хотел спасти свой дом от смерти.

В скором времени Борлюйт реставрировал все старинные фасады.

Среди них встречались изумительные. Некоторые из них, на улицах Кур де Гент и Курт де л’Еккер, до наших дней сохранили старомодные деревянные коньки: они нарисованы – на набережной маленького замерзшего порта – на картинах Пьера Пурбюса, находящихся в музее. Другие – из менее давних, но таких же живописных времен – сохранили надетые, как чепцы, на этих жилищах-прабабках коньки, уподобляющие их бегинкам, коленопреклоненным на берегу канала. Орнаменты, резьба, картуши, барельефы, бесчисленные скульптурные украшения и тона этих фасадов, потускневших от времени и дождей – цвет умирающего заката, дымчато-голубой цвет, цвет сгущенного тумана, пышная плесень, прогнившие кирпичи, красноватые и бледные телесные оттенки.

Борлюйт реставрировал, поправлял, выделял прекрасные фрагменты, чинил руины, лечил царапины.

Улицы повеселели от присутствия помолодевших прабабок, старых бегинок. Борлюйт спас их от верной смерти, продлив их жизнь, может быть, еще надолго… Его известность возрастала со дня на день, особенно, когда старосты после его триумфа на конкурсе звонарей – в благодарность за все сделанное им до сих пор – назначили его на должность городского архитектора. Он стал руководить всеми постройками, возводимыми городом: дух обновления, вызванный им, распространялся, коснувшись и общественных сооружений.

После здания городской думы и здания канцелярии, в которых разноцветные краски и позолота отливали переливающимися тканями, украшали драгоценностями обнаженность камня, решили приступить к реставрации отеля Груунтууса. Борлюйт принялся за дело, обновил над кирпичным фасадом резную балюстраду, слуховые окна с орнаментами, коньки XV века с гербами владельца отеля, приютившего в своем жилище короля Англии, изгнанного приверженцами Алой розы. Старый дворец возродился, спасшись от смерти, ожил и улыбался в этом достопамятном квартале Брюгге, смягчая резкий взмах колокольни церкви Богородицы, словно бравший приступом небо, громоздившей свои площадки, пристройки и арки, поднимавшиеся, как подъемные мосты, к небу. Кругом расстилались бесконечные скопления зданий, под которыми поднималась колокольня, уходя ввысь, прорезывая воздух.

Рядом с этим суровым строением, отель Груунтууса, когда работы по его реставрации кончатся, будет приятно радовать взгляд разукрашенной дряхлостью. Окончания этих работ ждали с нетерпением: весь город был охвачен страстью реставрировать старые здания. Горожане поняли свой долг, поняли, что нужно спасать от разрушения погибающую красоту зданий. Все были охвачены божественной любовью к искусству. Городские власти реставрировали общественные здания, частные люди – свои жилища, духовенство – церкви. Казалось, что все подчинились, не рассуждая, магическому знаку судьбы. Весь Брюгге был охвачен этим движением. Все хотели участвовать в создании красоты, помогать городу превратиться в произведение искусства.

Только Борлюйт, инициатор этого движения, немного охладел к нему, с того времени, как его назначили городским звонарем, и он стал подниматься на колокольню. Его мало привлекали предпринятые им работы, изучение планов, хранившихся в архивах, колокольный звон интересовал его больше, чем рисунки и чертежи. Он работал с меньшей напряженностью. Когда он спускался с колокольни, он испытывал потребность овладеть собой, освободить свой слух от шума ветра, сохранившегося в нем, как шум моря сохраняется в раковинах. Весь организм его пришел в расстройство. Он плохо слышал, запинался, когда говорил. Его удивлял звук его собственного голоса. Он спотыкался, проходя по улицам. Вид прохожих раздражал его. Он не мог оторваться от своих грез.

Но когда он овладевал собой, он все же оставался подчиненным чьему-то странному влиянию, изменявшему ход его мыслей, его взгляды. Он стал равнодушным ко всему, к чему раньше относится с такой страстностью. Иногда он совершенно переставал быть самим собой.

Он возвращался с колокольни чуждым жизни.

VI

Поднимаясь на колокольню, Борлюйт оставался на ней дольше, чем того требовали его обязанности. Ему доставляло удовольствие прохаживаться по ней медленными шагами. Он осмотрел самые большие колокола, которых раньше не видел. Сначала большой колокол, повешенный на самом верху колокольни, огромную урну, почтенную своей древностью, отлитую в 1680 году Мельхиором де Хачом, на нем значилось имя его творца. Внутренность его казалась бездной. Можно было подумать, что находишься на скале, вонзающейся в море. Там могло потонуть стадо. Взгляд не достигал дна.

Звонарь осмотрел другой колокол, тоже огромный, но не такой стертый и голый. Металл был убран мелкими украшениями, барельефы покрывали бронзовую одежду, как зеленоватое кружево. Форма, в которой отливали этот колокол, была, должно быть, так же испещрена линиями, как пластинки офортов. Издали Борлюйт слабо различал очертания фигур. Колокол висел слишком высоко. Охваченный любопытством, он приставил лестницу и поднялся по ней. На колоколе была изображена безумная оргия, празднество опьянения и бесстыдства. На поверхности колокола кружились сатиры и обнаженные женщины.

Иногда пары опрокидывались, они соединялись, обнимаясь, сливаясь устами, охваченные яростью желания. Бронза вдавливалась, изображая мельчайшие подробности. Виноградная лоза греха бешено и причудливо обвивалась вокруг колокола, поднимаясь и спадая, с раскиданными, как грозди, женскими грудями.

От времени до времени, возлюбленные, сокрывшись в уединенных уголках, вдали от бешенства пляски, молчаливо вкушали от любви, как от плода. Они являли друг другу обнаженные тела, еще не созревшие для сладострастия. За исключением этих идиллических уголков колокол торжествовал повсюду, воющий и циничный. Каким образом этот колокол находился здесь? Колокол Соблазна, среди своих братьев, спавших без воспоминаний и дурных снов! Борлюйт удивился еще больше, прочтя вырезанную на нем латинскую надпись: «Ilmus ac Rmus D. E. de Baillencourt Episc. Antw. me Dei Genitricis Omine et Nomine consecravit Anno 1629». Это был колокол, о котором ему говорили раньше, антверпенский колокол, висевший там на колокольне церкви Богородицы и подаренный городу Брюгге. Колокол, преисполненный греха, висел на колокольне церкви! Это, действительно, было совсем «по-антверпенски» и гармонировало со взглядами его школы искусства…

Животная радость тела! Казалось, на бронзе запечатлелись идеалы Рубенса и Иорданса, изображавших людское безумие. Подобно солнечным лучам, взрывы инстинкта, бешенство оргий, любовная жажда редко, хотя с бурным излишеством, затопляют Фландрию. Эти образы были скорей антверпенскими, чем фламандскими. Борлюйт вспомнил о чистых мистических образах художников Брюгге…

Значит, колокол этот был чужестранцем. Тем не менее, он притягивал его, преследовал изображениями тела. Некоторые из женщин опрокидывались на бронзе, в вызывающих позах, с изогнутыми телами, с любовным экстазом на лицах. Одни предлагали, как кубки, свои губы, другие расстилали свои волосы, как расстилают сети. Призывы, соблазн, бесстыдство, еще более волнующие, потому что они слабо выделялись в полумраке: воображение дополняло, придавая большую преступность. Внезапно Борлюйт почувствовал, что в душе его зародилось все то, что было на колоколе, что, по его подобию, она переполнилась образами бесстыдного празднества. Он стал думать о женщинах, которыми владел прежде, о своих бывших возлюбленных, об их манере отдаваться. Потом, неожиданно для самого себя, он стал думать о дочери старого антиквария Ван Гуля, Барб. Только о Барб. Слишком целомудренная Годлив была другим колоколом, черным колоколом, в одежде бегинки, уже постригшейся. Барб была колоколом Соблазна. Ее одежда была покрыта всеми пороками.

Он представлял себе ее тело, обожженное солнцем. Она тоже была чужестранкой, с кровью испанки…

Бесстыдный колокол навеял на него плотские грехи! Неужели он полюбил Барб? Во всяком случае, он чувствовал, что безумно желал ее. Вернувшись в стеклянную комнату, он стал искать взглядом крышу дома, в котором она жила, двигалась и, может быть, думала о нем. Его взгляд, следуя по линии набережных, остановился на улице Черных кожевников, такой узенькой, еле заметной, подобной морской травинке, среди причудливых волн крыш. В эту минуту она, наверное, была там. Соблазненный ею, звонарь вернулся к жизни…

VII

Жорис Борлюйт не мог объяснить себе того, что происходило в его душе. Всякий раз, когда он возвращался домой, спустившись с колокольни, он в течение долгих моментов испытывал смятение, мысли его путались, воля его покидала. Он старался прийти в себя. Голова была в тумане. В ушах все время раздавался колокольный звон, заглушая все звуки жизни. Особенно все было спутано в его сердечных переживаниях. Уже давно Борлюйт понял, что ходил на понедельники старого антиквария не только для того, чтобы видеться с Ван Гулем, Бартоломеусом, Фаразином и другими партизанами дела, не только для того, чтоб утешаться вместе с ними великими гражданскими надеждами. Его привлекала туда не только любовь к городу, но и другая любовь. Дочери Ван Гуля присутствовали на их собраниях – непохожие друг на друга, но обе соблазнительные. Их присутствие придавало нежную окраску этим вечерам, незаметно смягчало слишком воинственные речи. Они были ароматом знамен. Их не опасались: Бартоломеус и другие слыли за закоренелых холостяков. Тем не менее, чары действовали…

Теперь Борлюйт пытался выяснить себе коварство этих чар. Очень трудно подняться к источнику. Страсть зарождается, как река. Сначала это нечто еле приметное. По понедельникам он чувствовал себя счастливым и ждал вечера. На собраниях он ораторствовал, имея в виду молодых девушек, желая своим красноречием заслужить их благосклонность, поддерживая те мнения, которые, как ему казалось, они разделяли. Он искал одобрения на их лицах. Часто, возвращаясь домой ночью по пустынным улицам, засыпая в своей постели и даже во сне, он ощущал их присутствие возле себя. Иногда, проводив своих друзей до их жилищ, он возвращался один к дому Ван Гула, дожидаясь, не мелькнет ли в одном из окон, еще освещенных, черный силуэт уже полураздетых Барб или Годлив. Навеваемая ночью лихорадка! Взволнованное ожидание призрака, прятавшегося в тени противоположного фасада, желавшего подглядеть, заранее слиться в интимности, почти супружеской. Борлюйт подстерегал, уходил, возвращался опять. Иногда он думал, что его ожидания сбываются, что они тоже волнуются, как и он. Особенно он мечтал увидеть в окне Годлив, которая, как ему казалось во время собраний, была плотней, чем Барб, окутана одеждой.

Годлив была такой сдержанной! Правда, она слегка улыбалась, когда он, говоря, оборачивался к ней. Но это была равнодушная улыбка, и он не знал, радовала она его или печалила. Может быть, ее вызывало воспоминание о какой-нибудь тайной радости. Может быть, от рождения ее губы были сложены в неподвижную улыбку, являвшуюся эхом счастья, испытанного какой-либо из ее прабабушек…

Она вообще казалась призраком прошлого. Она представляла истинный неискаженный тип фламандки, белокурая, как Мадонны Ван-Эйка и Мемлинга. Золотистые волосы… Распущенные, они спадают ровными завитками. Продолговатый лоб поднимается готической аркой – гладкая и обнаженная церковная стена, с одноцветными стеклами окон-глаз.

Она сначала привлекала Жориса. Теперь он стал мечтать о Барб. Его тревожила ее трагическая красота.

У нее был странный цвет лица, словно сожженный внутренним жаром. Ее яркие губы заставляли его находить слишком приторными розовые губы Годлив. Однако Годлив раньше ему нравилась и еще продолжала нравиться: прелестная, невинная девушка! Она представляла собой чистый тип фламандки, а это гармонировало с его идеалами жителя Брюгге, с его фанатической гордостью своей расой. Барб казалась чужестранкой, но каким ароматом, каким обещанием сладострастия дышала она! Вот почему Годлив перестала ему нравиться! Теперь он сам не знал, в кого влюблен. В этом была виновата колокольня. Это началось с того дня, когда он в первый раз увидел колокол Соблазна. Стоя перед изображениями пороков, узорами из пар, гроздьями грудей, жатвой ада, он вызвал в своей памяти образ Барб. Им овладело безумное желание… Это желание, зародившееся на высоте, спускалось с ним вниз. Встречаясь с сестрами, он сначала чувствовал себя снова побежденным средневековой красотой Годлив, по тотчас же в нем пробуждалось настойчивое, бурное желание овладеть Барб. Казалось, что колокольня и дом влияли на него в противоположном смысле. В жилище Ван Гуля он любил Годлив, так гармонировавшую со старинными вещами, походившую на старинный портрет. Он думал о спокойствии, которое она, со своей таинственной улыбкой, застывшей, чтоб ничем не потревожить молчания, внесла бы в его жизнь, если бы он на ней женился. На колокольне он любил Барб, терзаемый желанием, сгорающий от любопытства узнать тайны ее любви. Виноват был бесстыдный колокол, черная бездна, где он погибал вместе с Барб, уже владея ею, совершая все грехи, изображенные на бронзе.

Ему хотелось разобраться в своих чувствах.

Он перестал понимать жизнь с тех нор, как стал подниматься на высоту колокольни. В глубине души он чувствовал себя несчастным. Он пытался овладеть собой.

«Как люди жалки!» – думал он. «Как все ненадежно! Как тонки нити судьбы! Как трудно ее понять! Для этого дается какой-нибудь пустяк: цвет глаз или волос. Он всегда любил глаза цвета воды каналов: и у Барб, и у Годлив были такие глаза. В его жизнь должна была войти женщина с такими именно глазами. Но, помимо глаз, какое нужно выбрать лицо, какие губы, какие волосы, какое тело и, главное, какую душу? Мы способны только заблуждаться. Излюбленная особенность, внушенная инстинктом, как неясное предостережение, служит ключом, брошенным вам судьбой. И мы ищем жилище, к двери которого подошел бы этот ключ – жилище нашего будущего счастья. К сожалению, этот ключ может подойти только к одной двери. Ищут ощупью… Протянув руки во мраке… Словно желая остановить ускользающую даль. Входят, руководясь случайностью. По большей части, ошибаются: входят не в жилище счастья. Найденное жилище только немножко на него походит. Часто думают, что могли бы выбрать еще худшее жилище. Но думают также, что могли бы войти в истинное жилище счастья. Мысль о том, что оно существует где-нибудь, отвращает от того, которое выбрано… В большинстве случаев, все же покоряются».

Такими образом, заключал Борлюйт, все неизвестно и потому поиски бесполезны. Судьба все решает. Наша воля затмевается. Анализируя свои чувства, он сознавал, что если б был свободен, то предпочел бы Годлив, но судьба непреодолимо влекла его к Барб и, в конце концов, он на ней женится…

VIII

О, тщета наших планов! События нашей жизни совершаются сами собой. Все, что мы так старательно обдумываем, в последнюю минуту рушится или видоизменяется.

Идут по большой дороге в сумеречном лесу событий. Видят вдали мерцающий огонек и считают его местом верного отдыха. Но тут путь разветвляется и начинают идти по тропинке, ведущей к другим огонькам. Тогда все меняется. Почти всегда женщина направляет нас, спутывает наши пути, сообразуясь с линиями своей руки. Наше счастье или несчастье зависят от ее каприза, от состояния ее нервов, от такого-то утра или такого-то вечера…

Вся жизнь Жориса определилась в одно мгновение. Он находился в безвыходной нерешительности. Повинуясь взгляду Барб, он решился на непоправимый шаг… В один из понедельников он пришел раньше назначенного часа к старому антикварию. Случилось это по рассеянности или умышленно? Хотел ли он, явившись первым, провести несколько минут в интимном разговоре с Барб? Весь этот день он больше, чем когда-либо, мечтал о ней, больше, чем когда-либо, был очарован ей. Это было словно предчувствием приближающейся решительной минуты. Войдя в старинный салон, он увидел Барб, расставлявшую стаканы и чайные чашки. Она была совсем одна, с озабоченным лицом. Жорис почувствовал легкое смущение, но, тем не менее, очень обрадовался и спросил, словно желая узнать, долго ли они останутся вдвоем:

– А ваш отец?

– Он сегодня очень занят… Идет переборка в музее часов: он никогда не позволяет служанкам убирать его. Весь день он там, с Годлив.

– А вы?

– Я, как всегда, одна. Я не нужна им…

Барб глубоко вздохнула.

– Что с вами? – спросил Жорис, охваченный волнением и состраданием, видя ее такой опечаленной, еле сдерживавшей слезы.

Она молчала, с непроницаемым видом.

– Что с вами? – снова спросил Жорис почти растроганным голосом.

Тогда Барб немедленно излила перед ним свое горе, ее слова лились потоками, каскадами, словно из источника, полного слишком долго сдерживаемого гнева:

– Я… я тоже живой человек! Мне хочется другой жизни!

Она рассказала ему о своей однообразной девичьей жизни. Отец, по ее словам, не любил ее. Он отдал всю свою любовь своей младшей дочери, походившей на него лицом. Они были всегда вместе и отталкивали ее от себя. Они относились друг к другу с нежной заботливостью. Всегда были во всем согласны… Всегда вместе… Они проводили вдвоем целые дни в музее часов. Отец, увлеченный своей манией, сидя за станком, возился с колесами. Годлив со своей подушкой для плетения кружева… От времени до времени они улыбались друг другу. Она, понятно, не такая сентиментальная… Вот почему ни отец, ни сестра ее не любили.

Она была как чужая в доме.

Барб снова чуть не разрыдалась.

– Мне хочется другой жизни! – повторяла она.

Жорис растрогался, видя ее в таком горе…

Она была еще красивей – красивей обыкновенного – с блестевшими от слез глазами.

Он почувствовал глубокое волнение, в нем внезапно зародилось безграничное желание сделать ее счастливой и притом, чтоб своим счастьем она была обязана только ему. Ее губы, слегка омоченные несколькими слезинками, были влажным цветком, огорченным и отдающимся…

Вскоре Жорис ничего уж больше не видел, кроме этих соблазнительных губ. Уже давно он всегда чувствовал их возле себя, словно они существовали независимо от ее тела, были цветком, который можно сорвать. Всегда любят за какую-либо отдельную черту. Всегда есть своя отметка в безграничности любви. Самые великие страсти внушаются пустячками. За что любят? За цвет волос, за интонации голоса, за дразнящую родинку, за выражение глаз, за линии рук, за движения ноздрей, всегда дрожащих, словно они вдыхают морской воздух. Жорис любил Барб за ее губы. В эту минуту они вздрагивали и казались еще ярче, походя на цветок, смоченный дождем.

Барб замолкла. Она подметила волнение Жориса и его нерешительность… Тогда она впилась в него повелительным взглядом.

В ту же минуту ее губы, словно созрев, превратились из цветка в плод, заставлявший предчувствовать красоту тела. Жорис, поняв, что непреложный закон судьбы должен свершиться, подошел к ней ближе:

– Вы хотите другой жизни? – спросил он, помолчав…

Его голос вздрагивал, прерываясь, словно после быстрой ходьбы, ритмически гармонируя с биением его пульса, со стуком сердца, явственные удары которого доносились до его слуха.

– Да, – сказала Барб, не опуская взгляда.

– Это совсем не трудно, – продолжал Жорис…

Барб не произнесла больше ни слова, она опустила глаза, немножко смущенная, встревоженная, поняв важность этой минуты. От того, что ее бледное лицо побледнело еще больше, губы ее стали ярче.

Ее поза выражала согласие…

Жорис не мог больше сдержать себя, он чувствовал, что не в силах вымолвить хоть слово. Он схватил ее за руки и, придерживая их вытянутыми вдоль тела, в порыве безумной смелости, не давая себе отчета, околдованный ее губами, впился в них поцелуем, пожирая их… Она вся воплотилась в своих губах. Целуя их, он обладал ею всецело.

Через несколько минут Ван Гуль и Годлив, кончив уборку и заботливо стерев пыль в музее, вошли в салон. Они не удивились, увидев Жориса и Барб вдвоем. Жорис был своим человеком в доме. Ван Гуль, кроме того, был рассеян, еще не оторвался мыслью от совершенной им работы, взволнован перестановкой часов, для коллекционера перестановка собираемых им предметов имеет большое значение. Он ничего не заметил, и Годлив тоже. Она, как всегда, казалось, созерцала какие-то дали, погруженная в свои мечты. Борлюйт попробовал завязать разговор. Машинально произносимые фразы, ничтожные, бесцельные…

О, как хотят вернуться к жизни, когда кубок любви выпит до дна!..

Борлюйт почувствовал это сейчас же: им овладело странное смятение, испытываемое им, когда он спускался с колокольни. Тогда он спотыкался о камни мостовой, теперь он путался в словах. Он чувствовал себя, словно только что вернувшимся из путешествия, расстроенным, одиноким, растерянным. Подняться на вершину любви не то же ли это, что подняться на вершину башни?.. Ведь любовь подобна башне со светящимися ступеньками. Ему казалось, что он был вне жизни, поднимался очень высоко, еще раз выше жизни. Головокружительный подъем: они изо всех сил бежали по ступенькам, разыскивая свои души, словно разыскивая колокола… Весь вечер Борлюйт был рассеян, расстроен и грустен, потому что спустился вниз.

Во все последующие дни он не переставал думать о Барб. Он понимал теперь, что совершилось непоправимое событие. Стоило ли рассуждать, колебаться, анализировать свои чувства? Голос тела – самый решающий. Неведомая сила заставила его прижаться поцелуем к губам Барб.

И судьба тоже неоднократно предупреждала его. Ведь он все время чувствовал, что его преследуют, освежают и сжигают эти губы, словно они были одновременно цветком и пламенем. Это было неизбежно. Теперь с этим ничего нельзя было поделать. Это длилось минуту, но эта минута соединила их в вечности.

Борлюйт считал, что он принял на себя известное обязательство. Он будет жалким осквернителем этих губ, если он отречется от них. Он мысленно называл Барб своей невестой и женой. Ему ни разу не пришла мысль увернуться от исполнения того, что он считал своим долгом, хотя в вечер поцелуя они не скрепили свою любовь никаким обещанием, никакой клятвой. Это ничего не значило. Было достаточно и поцелуя. Прикоснувшись губами к красным восковым губам, Жорис запечатлел их клеймом нерушимого договора.

Он и не думал отрекаться. Он решился. Он пошел к старому антикварию.

– Я пришел к вам, дорогой друг, по важному делу…

– Как торжественно! Что такое?

Борлюйт смутился… Он обдумал раньше, как приступить к разговору, но в эту минуту забыл про все.

Он почувствовал себя растроганным, впал в сентиментальность.

– Уже давно мы стали друзьями!

– Пять лет, – сказал Ван Гуль. – Этой датой помечен мой старый дом – дата его реставрации и нашей дружбы.

Начало было удачно. Борлюйт воспользовался этим.

– Хотите, чтоб мы стали еще лучшими друзьями, еще больше сблизились?

Старый антикварий взглянул на него с недоумением.

– У вас две дочери… – продолжал Борлюйт.

При этих словах лицо Ван Гуля передернулось, его глаза слегка блеснули.

– Ах, нет! Будем говорить о другом! – прервал он резко, словно охваченный страшной тревогой.

– Почему? – настаивал Борлюйт.

Не объясняя в чем дело, антикварий продолжал, волнуясь все бол мне:

– Это бесполезно… Прошу вас… Годлив не думает больше об этом… Годлив не выйдет замуж… Она хочет остаться со мной… Дождитесь, по крайней мире, моей смерти…

Лицо Ван Гуля выражало тревогу и бесконечную скорбь.

Совсем теряя голову, он стал жаловаться, изливать свое горе:

– Это должно было случиться! Это было неизбежно! Любовь заразительна, хотя моя славная Годлив искусно скрывала свою тайну. Только я знал о ней. Из ее слов я узнал больше, чем знала она сама. Мы все говорим друг другу. Но она отреклась… Она забыла о своей любви, чтоб остаться со мной, не покидать меня, одинокого старика, не быть виновницей моей смерти… потому что я умру, если она уйдет от меня. И вот теперь вы ее тоже любите. Что со мной будет? Я останусь один. Нет-нет, не отнимайте у меня Годлив!

Старый антикварий умолял, сложив руки. Его приводила в ужас угрожавшая ему опасность. Он повторял без конца имя Годлив, как скупой сумму денег, которую у него хотят взять.

Борлюйт был поражен этим открытием и силой отцовской любви, выражавшейся в раздирающих душу криках, со страстной нежностью. Слова Ван Гуля лились, как струи прорвавшегося источника. Он был охвачен таким отчаяньем, что Борлюйт не мог прервать его и сказать, что он ошибался.

Когда Ван Гуль приостановился, он сказал поспешно:

– Но ведь я люблю Барб! Я прошу вас отдать мне Барб!

Почувствовав себя избавленным от опасности, которая, как он думал, угрожала ему, Ван Гуль бросился к Жорису и обнял его. Он плакал и смеялся в одно время. Он склонил голову к плечу своего друга, словно счастье его было чересчур велико и подавляло его, как тяжелое бремя. Он, не переставая, повторял одни и те же слова голосом лунатика:

– О, да… да! не Годлив… не Годлив…

Он немного пришел в себя. Значит, дело шло о Барб. Какое счастье! Понятно, он согласен, он с радостью отдаст ее.

– Пусть она сделает вас счастливым! Вы заслуживаете счастья. Как я мог это предвидеть?

Ван Гуль задумался и снова повернулся к Борлюйту.

– Значит, вы не знали? – спросил он, словно все еще не веря словам Борлюйта. – Вы не догадывались, что Годлив любила вас в прошлом году… Она так страдала, бедняжка! Она пожертвовала собой ради меня. Теперь это кончено. Но любит ли вас Барб, говорила она вам об этом?

Борлюйт ответил утвердительно.

Старый антикварий был удивлен. Как могло случиться, что обе сестры, одна за другой, были влюблены в Борлюйта?.. Впрочем, это естественно. Они мало видели мужчин, живя замкнутой жизнью девушек без матери. Борлюйт привлекал их: он пользовался успехом, перед ним открывалась блестящая карьера, его имя было популярным. Но к счастью, все кончилось хорошо. Он влюбился в Барб и женится на ней. Ван Гуль немножко омрачился: не сделает ли она несчастным этого благородного Борлюйта, которого он уже любил, как собственного сына… У нее был капризный, раздражительный характер. Она была комком нервов, и во время припадков ее мысли и чувства затемнялись. Ван Гуль недолго об этом думал. «Любовь и возраст исправят ее», – заключил он. Он сиял от счастья при мысли, что Годлив останется с ним. Она стала ему еще дороже, словно она не рассталась с ним только благодаря чуду.

– Никогда не говорите об этом Годлив, – сказал он, – тем более Барб. Пусть это умрет между нами! Как если б я ничего не говорил вам, как если б этого не было…

Борлюйт не был взволнован этим открытием. Все молодые девушки всегда увлекаются. Они забавляются глиняными слепками счастья, в ожидании великой статуи любви, верность которой они сохраняют до дня смерти. Кроме того, он всецело принадлежал Барб. Он чувствовал себя связанным с ней. Из легкого поцелуя вырос долг всей жизни. Ему казалось, что этот поцелуй, длившийся не дольше минуты, слил их в одно существо.

Он был счастлив своей любовью. Чары Барб были всесильными. Как она была красива и соблазнительна! Его преследовал пьянящий аромат ее созревшего тела, свежесть ее губ, которых он коснулся, подобная соку плода. Он жаждал снова целовать их, снова владеть ими.

Теперь он мог выяснить самому себе все пережитое им.

Он любил Барб – только Барб – в то время, когда непонятные чары влекли его на «понедельники» Ван Гуля, в течение скучной серой недели мысль об этих «понедельниках» пленяла его, как ожидание лунного света. Он все понял после признания Ван Гуля. Он никогда не любил Год-лив. Но она любила его, и он испытывал волнение, потому что любовь сообщается и немножко заражает. Он находился между двумя токами, влиявшими на него. Но как только Годлив отреклась от своей любви, он получил возможность владеть собой. Тогда он избрал Барб. Он ее любил! Он наслаждался созерцанием ее, рукопожатиями, являющимися легким намеком на обладание.

Брак должен был совершиться в скором времени.

Жорис часто посещал дом антиквария. Барб сияла от радости.

Наконец-то, она переменит жизнь, будет счастливой. Иногда они выходили вдвоем. Жорис водил ее в музей смотреть на изображение святой Барб работы Мемлинга: она держала башню в руке. Не было ли это аллегорическим изображением их самих? В начале своей любви он часто об этом думал. Башня – это он сам, потому что он жил в башне и был душой ее. Барб понесет все его счастье в своей хрупкой руке, как святая Барб маленькую золотую колокольню, которая упала бы и разбилась, если б она изменила жест.

Жорис восторгался картиной старого мастера. Он нежно смотрел на Барб: «Моя башня – в твоей руке, в башне – мое сердце».

Барб улыбалась. Жорис указывал ей на изображенных на ставнях жертвователей – Вильгельма Морееля, бургомистра города Брюгге, его законную жену Барб Влендевберх, окруженную их детьми – пятью сыновьями и одиннадцатью дочерьми – выровненными, как кирпичи на крыше. Жилище счастья, воздвигнутое из человеческих лиц!

Поучительный пример, даваемый старинными фламандскими семьями!

Борлюйт мечтал, что, может быть, и они произведут столько же детей для подкрепления расы.

Любовь вернула его к жизни. Полюбив Барб, он стал меньше любить город и его безмолвие.

Даже поднимаясь на колокольню, он не испытывал больше ощущения, что он покидает мир и самого себя, поднимается выше жизни. Он приносил теперь с собою свою жизнь… Он разлюбил заоблачные мечты. С зубчатой площадки колокольни он смотрел на город, интересовался прохожими, думал о Барб, вспоминал ее матовое лицо, ее пьянящий аромат, ее красные губы. Внизу скучивались красные крыши. Он их сравнивал. Поблекшие кирпичи развертывались сумеречными тонами, пурпуром старых знамен.

Были болезненно-красные кирпичи и полинявшие, и цвета ржавчины и запекшейся крови. Все они были тусклыми, отжившими, угасшими.

Это было кладбище оттенков красного цвета над серым городом. Глядя на него, Жорис мечтал об яркой живой окраске губ Барб – едкого плода, заставлявшего бледнеть окраску всех кирпичей…

IX

Однажды Борлюйт узнал новость, которая должна была страшно обрадовать художника Бартоломеуса. Один из старост объявил ему, что Городской совет решил, наконец, поручить его другу – он так давно этого ждал! – расписать фресками залу заседаний в Городской думе. Это было осуществлением давнишней мечты художника, сознававшего в себе талант декоратора и страдавшего от невозможности применить его. Он мог теперь увековечить все таившиеся в душе его прекрасные образы.

Борлюйт направился к Бегинскому монастырю, где жил Бартоломеус. Это было трогательной причудой художника: он поселился там, чтоб лучше работать в одиночестве и безмолвии.

Бегинский монастырь Брюгге мало-помалу пустел… В нем насчитывалось не больше пятнадцати монахинь. Они занимали только несколько зданий, с белыми и зелеными ставнями и сероватыми фасадами, остальные оставались пустыми. Никогда нельзя было угадать, какие из этих зданий обитаемы, какие нет: стекла всех окон отражали в себе только вязы и находившуюся против них часовню.

Здание больницы сдавалось частным лицам, старым людям. Там-то Бартоломеус и устроил свою мастерскую. Это был настоящий маленький монастырь, со стенами, выбеленными известью. Ему не нужно было большой мастерской: он писал только маленькие картины, над которыми работал медленно, отделывая их, совершенствуя до бесконечности. Он не заботился ни о продаже их, ни об известности. Он имел небольшую ренту, благодаря которой мог сводить концы с концами, и довольствовался этим. В монастыре ему было удобно работать. В окна входило достаточно света – дрожащего света северного солнца, кажущегося серебряным сквозь серый газ туманов. И немое молчание! Изредка только доносились псалмы бегинок. Он видел, как они, одна за другой, шли в свои кельи, с видом овец, возвращающихся в овчарню. Он изучал их легкие движения, средневековую походку, полет белых чепцов на фоне спокойной зелени и, особенно, складки их черных одежд, похожих на очертания труб органа. Раньше он мечтал стать художником бегинок: у него накопилась целая куча рисунков и набросков, и он не упускал ни одного удобного случая посмотреть на проходивших монахинь. Потом он отбросил эту мечту, находя сюжет все еще слишком материальным, слишком связанным с формой, с чистой пластикой жизни. Он стал искать в себе и вне себя.

Новость, сообщенная Борлюйтом, вносила разлад в его жизнь.

– Ты доволен? – спросил Борлюйт, заметив безучастное выражение его лица.

– Несколько лет тому назад я был бы счастлив, – ответил художник. – Теперь я думал о других формулах.

– Но ведь ты говорил, что чувствуешь склонность именно к фрескам, и объявлял их высшим видом искусства…

– Может быть, но есть живопись интересней.

Бартоломеус стал рыться во всех углах прежней залы свиданий бегинок: он, не торопясь, разбирал холсты. Выбрав один из них, он поставил его на мольберт.

– Вот, – сказал он. – Некоторые предметы, взятые в особом свете. Окно в октябрьские сумерки.

Борлюйт смотрел, мало-помалу захватываемый волнением.

Это была не живопись, и больше, чем живопись. Забывалось все: рашкуль и светлые цветные пятна, искусное соединение пастели, карандаша, точек и таинственной штриховки. На картине спускались сумерки. Она была тенью и молчанием под стеклом.

Бартоломеус продолжал:

– Я хотел показать, что эти предметы обладают чувствительностью, страдают от приближения ночи и теряют сознание при последних лунах. Лучи тоже живут, тоже страдают и борются с тьмой. Вот! Если угодно, это жизнь вещей. По-французски сказали бы: nature morte. По-фламандски выйдет лучше: безмолвная жизнь.

Художник показал другую картину. Это была небольшая фигура: женщина, застывшая в священной позе, в одежде, не относящейся ни к каким временам, обвивавшей ее стройностью колонны, изгибами капителей.

– Архитектура, – сказал Бартоломеус. – Она жестом измеряет небо, чтоб бросить в него башню, о которой она мечтает.

– Это поистине удивительно! – сказал Борлюйт восторженно и серьезно. – Но ведь почти никто не поймет этого искусства.

– Фрески, заказанные мне городом, – ответил Бартоломеус, – будут такими же. Пусть не понимают. Главное: создать прекрасное. Прежде всего, я работаю для самого себя. Для меня важней всего моя собственная оценка, мое одобрение. К чему служат похвалы других, если сам относишься отрицательно к своей работе. Это все равно, как, будучи негодяем, прослыть за святого. Угрызения совести от этого не уменьшатся. Для душевного равновесия необходимо быть освобожденным от грехов. Это относится и к художникам, потому что искусство – тоже религия. Нужно любить его ради него самого: это один из наиболее благородных способов забыть жизнь и победить смерть.

Борлюйт слушал художника, пораженный спокойствием его голоса, словно звучавшего из глубины времен. У него была жидкая черная борода. Его бледное, худое лицо казалось лицом монаха, погруженного в экстаз.

Его мастерская – бывшая зала свиданий бегинок – была настоящей кельей. Ни малейшей роскоши: на стенах только обрывки выцветших виз и епитрахилей, вызывающих в воображении средневековые соборы и процессии, и, кроме того, копии ранних фламандцев, Ван-Эйка и Мемлинга, мечтателей и ясновидящих, учителей Бартоломеуса, вдохновлявшихся сюжетами Благовещения и поклонения волхвов, образами Богородицы, младенца Иисуса, ангелов с радужными крыльями, святых, играющих на органе или гуслях. Эти старые шелковые облачения и мистические картины еще больше уподобляли мастерскую Бартоломеуса келье, его искусство – религии.

– Художник, – продолжал Бартоломеус, – посвящает себя служению идеалу и потому должен дать обет бедности и целомудрия…

Он прибавил с улыбкой:

– Я остался холостяком.

– Ты хорошо сделал, – заявил Борлюйт с омраченным видом.

– Как? Но, ведь, ты только что женился! И ты меня одобряешь?

– Да и нет.

– Ты несчастлив?

– Счастье, о котором мечтают, всегда недоступно.

– Другими словами, ты воображал, что Барб – ангел, а она оказалась женщиной. Все они – в большей или меньшей степени – капризны и раздражительны. Особенно Барб. Она – испанка, дочь старой расы завоевателей, жестоких, деспотичных католиков, сладострастно влюбленных в инквизицию и пытки… Ты этого не подозревал? Но ведь это так очевидно. Она не уживалась даже со своим добродушным отцом. Как ты на меня смотришь? Ты, значит, совсем не понимаешь жизни? Мне хотелось однажды предупредить тебя, но ты уже любил ее…

– Да, я любил ее и люблю, – сказал Борлюйт. – Это странная любовь, но иначе нельзя любить подобных ей женщин. Это трудно анализировать, так оно изменчиво. Барб тоже постоянно меняется. Чарующие ласки, обольстительная покорность, слова, как цветы, уста, дышащие страстью… Потом из-за пустяка – по поводу неверно истолкованного слова, позднего возвращения, добродушного замечания, дразнящего жеста – внезапная перемена. Все омрачается: выражение лица и мысли. Нервы натягиваются. Она разражается – может быть, не давая себе отчета – потоком бессмысленных, жестоких слов.

Борлюйт остановился, сконфуженный и удивленный своим слишком откровенным признанием. Утром у него была сцена с Барб, более обостренная, чем прежние, и внушившая ему опасение за будущее. Это началось сейчас же после свадьбы! Но он, может быть, преувеличивал. Он еще находился под впечатлением этой сцены. В общем, вспышки были редки, несколько ненастных дней за три месяца совместной жизни. Это было, без сомнения, в порядке вещей. Борлюйт успокоился, влюблено подумав о мрачной красоте Барб, об ее волшебных устах. Он слишком на нее нажаловался. Зачем Бартоломеус затеял этот разговор? Он всегда недружелюбно относился к Барб. Может быть, раньше она оттолкнула его любовь. Кто знает, может быть, он был влюблен в нее… Из-за этого он ее ненавидел. Борлюйт сердился на Бартоломеуса за сделанную им характеристику Барб, за то, что он и его заставил злословить о ней. Он сердился на него за свое признание. Он сердился на самого себя.

Возвращаясь вдоль набережных, мимо спокойных каналов, к своему жилищу, Борлюйт еще сильней сожалел о своем неосторожном признании, глядя на благородных, таинственно белых лебедей: страдая от дождя, печали колоколов, теней, отбрасываемых крышами, они чтут молчание и жалуются – почти человеческим голосом – только в минуту смерти…

X

Ван Гуль после свадьбы Барб покончил с ремеслом антиквария. Он распродал старинную мебель и безделушки, сохранив только самые драгоценные. Он считал себя достаточно богатым и хотел оградить себя от вторжения любителей и проезжих иностранцев: они появляются, сладострастно дотрагиваются пальцами до некоторых предметов – коллекционеры ощущают пальцами – и зачастую уходят, ничего не купив. Он состарился и жаждал покоя. Он хотел только по понедельникам принимать своих друзей – Борлюйта, Бартоломеуса и других. И то только в силу привычки: он совсем перестал интересоваться делом возрождения Фландрии, находя, что его извратили и оно стало добычей политиканов.

Он жаждал уединения, главным образом, для того, чтоб всецело отдаться своему все увеличивавшемуся музею. Но теперь не красота или редкость часов интересовали его. Он стал любить их по-другому. Понятно, их внешний вид, архитектура, механизм, художественная ценность имели для него значение. Но самым важным для него была их точность. Его огорчало различие их хода. Особенно то, что они звонили неодновременно. Одни часы, очень старые, были испорчены и сбивались в счете времени, измерению которого они так долго служили. Другие отставали – часы в стиле империи, с детскими голосками, часы-подростки. В общем, они все были в разладе. Они, казалось, догоняли друг друга, перекликались, разыскивали друг друга на всех перекрестках времени.

Ван Гуля огорчало то, что они никогда не были в согласии. Раз живешь вместе, самое лучшее – походить друг на друга. Ему хотелось, чтоб они думали одинаково, одновременно обозначали, по его знаку, один и тот же час. Но это согласие было чудом, казавшимся ему до сих пор невозможным.

Это то же самое, если желать, чтоб все морские валуны, прибитые к берегу со всех сторон горизонта, в разные часы приливов, были одинакового веса. Но он все же пытался. Он брал уроки у одного часовщика и умел теперь обращаться со всеми колесами, пружинами, алмазами, мельчайшими зацепками, со всеми нервами и мускулами этого животного, выкованного из стали и золота, биение пульса которого отмечает жизнь времени. Он запасся инструментами, подпилками, тоненькими пилочками, чтоб заводить, чистить, чинить, лечить эти чувствительные, хрупкие организмы. Может быть, благодаря терпеливой настойчивости, то подводя их, то задерживая, излечивая каждые от свойственных им недостатков, ему удастся достичь того, что стало его единственным желанием, точней определившимся теперь: единодушия всех часов и их согласия с башенными часами. Достичь этого идеала значило объединить час!

Ван Гуль не терял надежды. Он проводил целые дни в своем музее, мечтая об объединенном часе, наслаждаясь производимыми им занимательными опытами, сидя у станка с увеличительным стеклом, он исследовал движения пружин, болезни колес, бациллы тончайшей пыли. Это было увлекательно, как работа в лаборатории.

Счастье иметь цель жизни! Очаровательная западня, в которой отражается бесконечное, как солнце отражается в кусочке зеркала, лежащего на ладони ребенка…

Мир и безмолвие жилища, где обитает мечта! Ван Гуль чувствовал себя счастливым, особенно после свадьбы Барб, которая в минуты дурного настроения терзала резкими криками молчание одиночества, нарушаемое только биением пульса часов.

Сердце Годлив билось тоже, оно билось спокойно! В согласии с биением сердца Ван Гула, как ему казалось…

Это она, помимо своей воли, навела его на мысль о гармонии часов. Разве не была возможна, для механических организмов, в пассивной жизни вещей гармония, в которой сливались в одно существо он и Годлив?

Даже их занятия казались аналогичными. Он перебирал таинственные нити часа, внутренние золотые нити часов. Она – все реже выходившая из дома – перебирала белые нити своей подушки для плетения кружева, такие же запутанные, тонкие.

Она плела покрывало из бесчисленных нитей. Ставшая очень набожной, она обещала его Мадонне, находившейся на углу их улицы. Это была бесконечная работа, но у нее, в ее праздной жизни, уже напоминавшей жизнь старой девы, было много свободного времени.

Она прибавляла к нему то цветов, то эмблему, то розетку. Это было тоже коллекцией разрозненных узоров, составляемых в ожидания гармонии целого.

Сходство! Гармония! Жизнь вдвоем, причем два существа сливались в одно. Один говорил то, что думал другой. Один видел то, что видел другой. Они понимали друг друга, даже когда молчали. Живя всегда вдвоем, они уподобились зеркалам, отражающим в себе друг друга. Ван Гуль ревниво любил Годлив. Еще так, что недавно он страдал при мысли, что мужчина мог бы любить ее, целовать ее. Но, главным образом, он любил ее, как свое собственное создание, как доказательство того, что он существует. Ему казалось, что без нее он стал бы трупом.

XI

Выше жизни! Борлюйт испытал прежние ощущения, поднимаясь в этот день на колокольню. У него были опять сцены с Барб. Она внезапно раздражалась из-за пустяков, приходила в бешенство, лицо ее обезображивалось. Только красные губы казались еще красней на бледном от гнева лице. Она быстро выкрикивала жесткие, нелепые слова, падавшие на него, как камни. Всякий раз Борлюйт приходил в ужас от ее припадков, которые с минуту на минуту, он это сознавал, могли кончиться худшим… Он расстраивался и чувствовал себя усталым даже физически, словно он боролся во тьме с ветром.

Теперь, поднимаясь на башню, он вдруг почувствовал, что удаляется от всех своих печалей, покидает свою жизнь. Утренняя ссора с Барб стала такой далекой. Пространство отдаляет, как и время. Каждая ступенька темной лестницы отделяла его от нее целым годом. С каждым шагом он сбрасывать часть своей печали: она все уменьшалась, оставаясь в городе, распростертом внизу.

Выше жизни! Да! Да! Какое значение имел теперь для него его дом, еле заметный из-за деревьев, бросавший на канал бледную тень, которой он больше не видел. Барб тоже была, как легкая тень – внизу, в жизни. Все это было так ничтожно и бездельно. Он мало-помалу забывал обо всем, освобождался от всех человеческих чувств, мешавших его восхождению.

Скоро воздух высот пахнул на него из бойниц, из расщелин между стен, ветер струился, как вода под арками моста. Борлюйт почувствовал себя освеженным этим ветром, веявшим из далей неба. Ему казалось, что он выметал из души его мертвые листья. Перед ним расстилались новые пути. Он находил в душе своей свежие лужайки. Он снова становился самим собой.

Овладев собой, он забыл обо всем. Он стал только что созданным человеком, ничего не знавшим о жизни. Превращение было очаровательно. Он был обязан им высокой башне, зубчатая площадка которой казалась подножием бесконечного.

На такой высоте перестают видеть и понимать жизнь! У него кружилась голова, ему хотелось оступиться, упасть, но не на землю, а в бездну, очерченную спиралями колоколен и крыш. Его притягивала бездна вверху.

Его глаза затуманились, мысли путались от слишком сильных порывов ветра, от безграничного пространства и слишком близко проплывавших облаков, с которыми уже давно сроднилась его душа. Счастье подниматься на высоты требует искупления.

Борлюйт смутно почувствовал это. Он был уже предупрежден и обеспокоен словами Бартоломеуса, сказанными им в тот день, когда ему пришла в голову несчастная мысль откровенничать с ним о Барб: «Ты, значит, не понимаешь жизни?»

Он припомнил слова художника, они преследовали его.

Да, он не понимал жизни и навсегда останется печальным и несчастным. Он не понимал жизни!

Он ничего не угадывал, не подозревал никого, глядел, ничего не видя, не умел анализировать и взвешивать свои слова, изучать людей? Борлюйт подумал, что в этом была виновата башня. Всякий раз, когда он спускался с нее и возвращался в город, он был рассеян, ничего не видел перед собой, мысли его мешались.

Он смотрел на жизнь как бы с высоты вечности!.. Потому он и был несчастен. Другой бы угадал тяжелый характер Барб, ее болезненность, ее нервность, являвшуюся источником, отравлявшим ее жизнь. Но и в этом случае другой нашелся бы, он умел бы благоприятно влиять на нее, усмирять ее, покорять или успокаивать взглядом. Другой, более опытный и проницательный, привел бы в порядок спутанный клубок нервов.

Он же пугался, был слишком неловок, умел только страдать, оплакивать самого себя, смотреть на башню, как на единственное прибежище, – бури супружеской жизни не мешали ему исполнять свои обязанности звонаря. Она была его приютом и спасением, он уносил на высоту свое израненное сердце и омывал его в целебном воздухе, как в волнах моря.

Башня была одновременно причиной болезни и лекарством. Она делала его неспособным к жизни и залечивала раны, наносимые ему жизнью.

И в этот день он опять почувствовал себя успокоенным, выздоровевшим от страданья. Одиночество исцеляет. Облака служат корпией.

Взойдя наверх, он увидел город, безмятежно раскинувшийся у его ног: он являл пример спокойствия. Глядя на город, Борлюйт устыдился своей тревожной жизни. Ради своей жалкой любви он изменил любви к городу. Город снова овладевал им, как в дни увлечения возрождением Фландрии. Как прекрасен Брюгге, если смотреть на него сверху, со своими колокольнями и коньками крыш, являвшимися ступеньками, чтоб подниматься к миру грез, к величавому прошлому. Между крыш виднелись каналы, окаймленные зеленью, спокойные улицы, по которым изредка проходили женщины в тальмах, колыхавшиеся, как безмолвные колокола. Мертвенная тишина! Кроткое отречение! Король в изгнании, вдовец истории: у него было одно только желание – украсить свою гробницу. Борлюйт это сделал. Он подумал об этом с восторгом и гордостью. Он стал разыскивать взглядом изумительные, старинные фасады, призванные им к жизни. Без его вмешательства город развалился бы и был бы стерт с лица земли новым городом.

Он спас его искусной реставрацией. Город теперь не погибнет и может прожить столетия. Он, Борлюйт, сотворил это чудо. Но жена его Барб, которая должна была бы им гордиться, временами обращалась с ним жестко и презрительно…

Он был великим художником. Не начертав своего имени, не завещав его векам, он совершил изумительный труд. Он забальзамировал город, мертвый и разлагавшийся. Он превратил его в мумию, обвитую повязками неподвижных каналов и строгих туманов. Он наложил разноцветные краски и позолоту на фасады, как золото и мази на ногти и зубы. Он возложили на труп лилию Мемлинга, как некогда возлагали лотосы на египетских девственниц.

Благодаря ему, Брюгге стал торжествующим, прекрасным мертвецом. Подобно мумиям, он сохранится в течение столетий и труп его – произведение искусства! – не будет таить в себе грусти.

Борлюйт был в экстазе, погруженный в свои одинокие грезы. Что значили перед этим любовные огорчения, женские капризы, печали, все еще омрачавшие его, когда он поднимался на башню?

– Все это ничтожно, – сказал он.

Он подумал, что не должен обращать внимания на суету мирскую, предприняв такое великое дело – вклад в жизнь веков.

Гордость опьяняла его багряным вином. Он казался себе огромным, возвышавшимся над городом, башня служила ему пьедесталом.

В эту минуту пробило одиннадцать часов. Борлюйт сел перед клавиатурой, тронул педали. Башня запела. Она воспевала радость и гордость Борлюйта, вновь овладевшего собой. Первобытный пастух, играя на простой тростинке, рассказывал о своей счастливой любви, о горе, изменах, об опьянении жизнью, о своих печалях, о страхе смерти. В звуках каменной флейты-колокольни звонарь тоже рассказывает о самом себе. Колоссальная исповедь! Вслушиваясь в его игру, можно угадать, день или ночь в его душе.

На этот раз он играл песни возрождения: пробуждение леса, шелест листвы после дождя, охотничий рог на заре… Колокола подпрыгивали, преследуя друг друга, скучивались, разлетались быстрыми разноцветными стаями… Руки Борлюйта дрожали, словно он чувствовал в воздухе запах добычи. Он мечтал о победе над будущим. Он торжествовал, сознавая в себе силу. Он прикасался руками к клавишам с видом укротителя, вырывающего зубы у побежденного хищного зверя.

Борлюйт ободрился. Его печаль стала такой далекой. Он совсем преобразился, словно отправившись в путешествие после несчастья, отзвуки которого затихали в нем. Со временем он вспоминал, что ему нужно будет возвратиться в свое жилище, где он столько страдал. О, если б это путешествие могло длиться вечно, давая забвение!.. Исполнив свою обязанность, звонарь, обыкновенно, еще долго оставался на башне. И в этот день он остался тоже, ходил по площадкам, мечтал в стеклянной комнате, заглядывал в спальни колоколов. Добрые, верные колокола, послушные зову! Он ласкал их, называл их по имени. Они были надежными друзьями. Им, наверное, доверяли печали и разочарования худшие, чем его. Понимая жизнь, они всегда ободряли, давали добрый совет. Как было хорошо с ними! Борлюйт почти забыл о настоящем, он чувствовал себя такими же древним, как колокола. Его страданья были пережиты им когда-то давно – может быть, несколько веков тому назад…

Совершенно освободиться от самого себя невозможно. После миражей, сотканных из снов и лжи, возвращаются к действительности. Горестное пробуждение после сна, во время которого видели живым умершего накануне: снова перед глазами труп, разукрашенное ложе, буксовая веточка в воде, зажженные свечи.

Отогнав от себя воспоминания, Борлюйт чувствовал себя победителем, свободным и спокойным, как колокола, древним, как они.

Он подошел к колоколу Соблазна: это он вызвал в нем сладострастные мысли, внушил ему любопытство и любовь к Барб. Он обольстил его, увлек его к любви, кончившейся так дурно. И теперь, при взгляде на него, он был снова охвачен жизнью, вызван ею из глубин потустороннего, куда он скрылся, уже соединенный с вечностью. Слишком земной колокол разом нарушил чары забвенья. Борлюйт вернулся к действительности. Перед ним была Барб. Она жила в его душе, как колокол в башне. Эта бронзовая одежда, твердая и в то же время извивающаяся, была ее одеждой. Она изображала на себе все безумие чувственности, содрогалась от бесстыдных жестов и ненасытных поцелуев. Металл колокола был испещрен отдававшимися женщинами. Барб воплощала в себе всех женщин. Всевозможные позы этих позорных барельефов принадлежали ей. Вечные чары ее желания! Подойдя к колоколу Соблазна, Борлюйт снова почувствовал себя пленником жизни: она не выпускала его даже на верху башни. Барб была здесь, и он уж простил ее. Он почувствовал, что желал ее по-прежнему. В этом был виноват бесстыдный колокол. Он был всегда сообщником Барб. Увидев его в первый раз, он тотчас же подумал о Барб.

И в этот день колокол Соблазна снова овладел им. Это сама Барб в бронзовой одежде поднялась на колокольню, подкралась к нему, искушала его, забыв о нанесенных ему ранах, не раскаиваясь.

Изображениями, покрывавшими ее одежду, она напоминала ему о вечерах счастья, она напоминала об объятьях, повторявшихся перед ним на бронзе.

Борлюйт почувствовал, что снова был ее добычей. Напрасно он думал, что стал выше жизни! Напрасно он считал себя освобожденным и одиноким. Барб следовала за ним, подстерегала его, искушала его, побеждала его опять… Барб была в башне, в одежде колокола. Борлюйт не мог забыть ее и жизнь.

Омраченный, встревоженный, он спускался по ступенькам темной лестницы. Эхо его шагов казалось легким стуком чьих-то других шагов, словно колокол сопровождал его, словно Барб пришла за ним и уводила его к грустной действительности.

XII

«Понедельники» антиквария продолжались только потому, что к ним привыкли. Годы охладили энтузиазм. Прошло время огненных слов и мятежных проектов. Они мечтали об автономной Фландрии, управляемой своим графом, хартиях и привилегиях, как в старину. В случае надобности, они не задумались бы объявить себя сепаратистами. Потому-то они и имели вид заговорщиков, придавали своим собраниям таинственный характер, словно были накануне вооруженного восстания, звенели словами, как шпагами. Прежде всего надлежало восстановить употребление во Фландрии фламандского языка – везде, в залах заседаний, в судах, в школах, чтоб все бумаги, нотариальные акты, общественные документы, метрические свидетельства писались по-фламандски, чтоб фламандский язык стал официальным и вытеснил из города французский язык, как в дни знаменитых брюггских заутрень, когда избивались у дверей все произносившие с иностранным акцептом трудно выговариваемый пароль: «Schild en vriend».

Ван Гуль был инициатором восстановления языка предков, как средства для национального возрождения. Он проповедовал при помощи конгрессов и петиций. Он был первым апостолом возрождения Фландрии, и к нему присоединились Борлюйт, Фаразин, Бартоломеус. Теперь увлечение остывало. Ни одна из надежд не осуществилась, за исключением введения во всеобщее употребление фламандского языка. Когда они добились этого последнего, они увидели, что это не произвело никакого переворота в Брюгге: мертвецу переменили гроб.

Все поняли, что увлекались прекрасной иллюзией. В серых северных городах можно часто видеть у окон группу людей, собравшихся у огонька, над которым кипит чайник. Так и они собирались по понедельникам вокруг своего проекта, подобного слабо мерцавшему огоньку.

Каждый из них занялся своей собственной жизнью. Состарившийся антикварий не думал больше об отечестве, охваченный вполне удовлетворявшей его страстью к музею часов. Бартоломеус замкнулся в мистическом культе искусства и стал немного походить на бегинок, вблизи которых он жил теперь, кроме того, он работал над фресками, которые должны были украсить залу заседаний в Городской думе и сделать имя его знаменитым.

Только Борлюйт и Фаразин еще упорствовали. Но Борлюйт думал только о красоте. Он продолжал украшать город, спасать старые камни, изумительные фасады, богатые одеяния. Реставрация отеля Груунтууса, которая, по его мнению, должна была быть самой замечательной из всех его работ, продвигалась. Он будет каменной сокровищницей, единственным в своем роде драгоценным ларцом.

Что касается Фаразина, он мечтал о возрождении деятельной жизни Брюгге. Однажды вечером он поделился новой идеей.

Перед его приходом у старого антиквария разговор шел вяло, слова падали в щели молчания. Тогда слышался только стук коклюшек Год-лив. Она, как всегда, находилась в салоне, наполняя светлым пивом каменные кружки. Фаразин пришел возбужденный, болтливый.

– Да! Да! Мы обоснуем Лигу. Великолепный проект! Мы уже придумали название. Оно звучит, как зов рожка: «Брюгге – Морской порт»!

Фаразин развил свой план. Как об этом не подумали раньше? Брюгге был могучим, когда он был соединен с морем. Теперь Звин засорился, море отхлынуло. Это и было причиной разрушения и смерти. Но ведь море находится только на расстоянии четырех лье. Современные инженеры совершают чудеса. Для них будет пустой забавой восстановить сообщение. Пророют канал, огромные бассейны, тем более что и в XV веке море не доходило до Брюгге: оно останавливалось сначала у Дамма, потом у Эклюза. Всегда был канал. Просто восстановить канал, и город снова будет портовым, т. е. оживленным, переполненным людьми, богатым.

Его слушали с равнодушным видом, слегка недоверчиво.

Старый Ван Гуль, словно освободившись из-под власти какой-то мечты, возразил:

– Морской порт? Теперь у всех городов эта мания.

– Ну и что ж? – ответил Фаразин. – Брюгге близок от моря и был уже портом.

Борлюйт вмешался, и в его голосе чувствовалось легкое нетерпение. Он спросил:

– Вы думаете, что города можно, когда вздумается, превращать в портовые? В истории, как и в искусстве, архаизмы нелепы.

Фаразин не сдался:

– Планы уже составлены. Финансисты обещали свою помощь. Государство тоже окажет содействие. Успех за нами!

– Сомневаюсь, – сказал Борлюйт. – Но пока что вы обезобразите старинные кварталы, пышные фасады. О, если б Брюгге понял свою миссию!

Борлюйт пояснил, что он подразумевал под этим. И разве сам город не понимает ее? Мертвые каналы дышат отречением. Башни отбрасывают длинные тени. Жители стали робкими домоседами.

Нужно было действовать в этом направлении, реставрировать дворцы и дома, изолировать колокольни, украшать церкви, усиливать мистическую таинственность, увеличивать музеи.

– Это правда, – сказал Бартоломеус. Он всегда внезапно освобождался от сосредоточенного настроения, подобно тому, как растаявшие источники неожиданно начинают струиться и журчать. – Борлюйт прав – продолжал он. – Искусство здесь в воздухе. Оно царит над старыми домами. Нужно его приумножать, собирать картины. Наших средневековых фламандских художников надлежит видеть только здесь. Их можно понимать только в Брюгге. Город должен жертвовать деньги и употреблять все усилия, чтоб скупить во всей стране картины Ван-Эйка и Мемлинга. Вот вам дело, Фаразин. Это не то, что прорывать каналы и бассейны, копать землю, громоздить камни. Мы уже имеем божественное «Поклонение Агнцу», с ангелами, облеченными в облака, и цветочками на лугу, представляющем собой изумительный ковер из драгоценных камней. Приобретем также «Адама» и особенно «Еву», которую старый мастер, повинуясь гениальному порыву творческой мечты, изобразил голой и беременной, истинной матерью рода человеческого. Каким сокровищем будут эти приобретения для Брюгге! Только это сделает его прекрасным и украшенным и заставит весь мир интересоваться им. Вы знаете, что и теперь иностранцы приезжают к нам исключительно для того, чтоб взглянуть на маленький музей госпиталя и раку святой Урсулы.

Фаразин молчал, раздраженный противоречиями и холодным приемом.

Остальные глубоко задумались, чувствуя, что они согласны в определении назначения Брюгге. Набожные люди затворяются иногда в монастырях. Брюгге должен быть монастырем для художников всего мира, монастырем, в котором проповедуют колокола и выставлены реликвии великого прошлого.

После вечера, когда Фаразин возвестил о своем проекте, Борлюйту захотелось разузнать все подробности того, как Брюгге был покинут морем.

Неожиданная измена! Оно исчезло, как великая любовь. И город остался навсегда опечаленным, подобно вдовцу.

Он перерыл архивы, изучил старые карты, составленные Марком Жераром и другими. На них был изображен канал. Не было только карт, на которых было бы видно, как море подходило к Брюгге, т. е. в Дамму, омывавшемуся приливами. На картах оно доходило только до Эклюза. Потом начиналось постепенное засорение, отступление моря, и Эклюз, в свою очередь, остался окруженный сушей, отвергнутым. Это совершилось быстро, в течение одного столетия. Местность, называемая Звином и бывшая некогда рукавом моря, врезывавшимся во Фландрию, была засыпана песками. Она представляла собой русло, огромный песчаный коридор, идущий с той стороны, где остановилось море.

Однажды Борлюйт поехал посмотреть на этот омертвевший рукав.

Он сохранял прежнюю форму, как на деревенских кладбищах могилы сохраняют очертания трупа.

Даже дюны расположены параллельными изгибами, как берега, пережившие погибшую реку. Этот морской рукав был широк, как пролив: он вмещал тысячу семьсот кораблей Филиппа Августа. Пользуясь проливом, по нему проплывали парусные суда, шхуны, ладьи с раскрашенной кормой, везя городу шерсть из Англии, венгерские меха, французские вина, шелковые ткани и благовония Востока.

Это место было известно всему миру. Борлюйт припомнил, что даже Данте упомянул о нем в Аду.

Quelli I Fiamminghi tra Cazzante e Bruggia, Tenendo ‘l flotto che inver s’avventa, Fanno lo scherno perche’l mar sifuggia.

(Так фламандцы между Кадзантом и Брюгге боятся волн, надвигающихся на них, и воздвигают плотину, чтоб защититься от набегов моря).

Это в ХV песне, где он описывает пески седьмого круга, окаймленного ручьем слез.

Борлюйт подумал, что каналы, которым изменило море, были ручьями слез не только в Брюгге и в Дамме, но и в Эклюзе, бедном, маленьком, мертвом городке, где он увидел только одно судно в бассейне, все еще желавшем походить на порт. Пески Данте – это были дюны. Суровый пейзаж! Борлюйт был один, окруженный небом и водой. Только его шаги раздавались в безграничном пространстве, в белой пустыне, бывшей некогда преддверием порта Брюгге.

Это место дышало безграничной грустью, благодаря дюнам, тянувшимся цепью безжизненных холмов, и тонкому песку, словно просеянному в песочных часах столетий. Некоторые из дюн были покрыты тощей зеленой хилой травкой, слабо вздрагивавшей. Борлюйту доставляла наслаждение разлитая вокруг него грусть. Его глаза северянина любили созерцать мертвенные пейзажи. Кроме того, он видел во всем окружающем подобие самого себя: затихшее страданье, застывшие в суровой неподвижности тревоги сердца.

Здесь все являло собой пример великого молчания.

Он еще явственней почувствовал тщету жизни и своих страданий, глядя на эти горбатые дюны, похожие на огромные могилы – могилы городов, убитых изменой моря. Оно переливалось вблизи них – трагическое море, поминутно меняя как оттенки, так и настроения.

Борлюйт различал его с колокольни, когда он оставался там, погруженный в мечты. Оно еле виднелось из-за тумана, постоянно расстилающегося в воздухе, волнующейся серой вуали: только колокольни не были обвиты им. В час солнечного заката его все же можно было различить вдали: что-то дрожало и блестело на горизонте.

Теперь Борлюйт видел его близко, от одного края до другого, потому что линия горизонта раздвигалась до бесконечности. Оно было обнажено. Ни одного парохода. Его серо-зеленые тусклые волны однообразно бурлили. Чувствовалось, что они таили в себе стертыми всевозможные окраски. Около берега волны ударялись, хлопая, как вальки прачек, расстилались светлыми пеленами, целым ворохом саванов, приготовленных для грядущих бурь.

Борлюйт долго не уходил отсюда, окруженный мертвенным покоем. Здесь не было следов человека. От времени до времени какая-нибудь чайка скрипела, как блок.

Он чувствовал себя ободренным, обновленным путешествием, освобожденным от самого себя и своей ничтожной жизни, выросшим от мыслей о бесконечном.

Прилив поднимался, овладевал берегом, обливал слезами жесткое сердце песков. Волны приплывали из открытого моря, разбивались короткими гребнями пены: она, казалось, рождалась сама собой, хотела плеснуться дальше, останавливалась на определенной грани, отмеченной кучами раковин, набросанных как мелкие стеклянные безделушки. Дальше тянулись твердые пески – пески столетий. Приливы никогда не достигали его. Ни одна волна не освежила гробницу мертвого рукава моря. Лощина из белого песка оставалась обнаженной и пустынной.

Город Эклюз был совсем близко отсюда. Виднелась его колокольня, возвышавшаяся над деревьями в лучах солнечного заката.

Море никогда больше не придет к нему! Оно изменчиво. Оно отдает любовь свою городам, потом покидает их и уходит, чтоб лобзать города на противоположной стороне горизонта… Таково море. С этим нужно считаться и быть готовыми к отречению. Разве можно бежать вслед за морем? Разве можно приручить его, привести обратно, исправить, как капризную возлюбленную?

Борлюйт явственно представлял себе, как совершилась гибель Брюгге. Проект «Брюгге – Морского порта» показался ему нелепым, когда он стоял перед Звином, чувствовал прошлое, мог восстановить разыгравшуюся некогда драму. Мог ли Фаразин при помощи инженерного искусства укротить причудливую стихию, управлять ее подводной волей, ее бурной страстностью?

Что касается Борлюйта, он утвердился в своем мнении: в этот день он понял и пережил историю.

XIII

В один из понедельников, возвращаясь от старого антиквария, Фаразин пошел с Борлюйтом по направлению к жилищу последнего. Увлеченные разговором, они стали бродить по городу, медленно прохаживаться по набережным. Город был окутан легкой дымкой тумана. Луна иногда выплывала из облаков. Серебряная светотень! Луна с неба глядела на луну, отраженную в воде.

Фаразин и Борлюйт, бывшие давнишними друзьями, почувствовали себя особенно близкими среди молчания ночи. Они вспоминали прошлое, первые вспышки гражданских доблестей, постепенное угасание их. Сегодняшний вечер был печальным.

Говорили мало. Слова отделялись друг от друга молчанием, как удары колоколов. Колокольный звон печален не сам по себе: его печалят долгие паузы, когда звук умирает, падает в вечность…

Прошли прекрасные дни одушевления. Антикварий, бывший раньше энергичным руководителем дела возрождения Фландрии, совсем состарился. Его перестал интересовать внешний мир, его влекло к интимным тайным радостям. Бартоломеус пребывал в нем только из мести: их движение носило характер заговора, и он мог изливать свой гнев на то, что он являлся силой, остававшейся без употребления. Теперь, получив заказ, он успокоился, весь погруженный в радость творчества и мистический культ искусства.

Даже болтливый, экзальтированный Фаразин стал говорить мало, посещая только по привычке «понедельники» антиквария.

– Я хожу для Годлив, – объявил он Борлюйту.

Борлюйт промолчал.

– Она очаровательна…

Он стал распространяться об ее наружности, об ее белокурых волосах, задумчивой улыбке, грациозном движении рук, играющих с коклюшками, когда она плела кружево. Он явственно вызывал ее образ, сиявший среди ночных теней Брюгге.

Борлюйт слушал, сначала удивленный, потом пораженный. Он начинал понимать. Как это он раньше не догадался? Он мог бы подметить взгляды, интонации голоса, особую манеру прощаться, более крепкие рукопожатия. Это заставило бы его раньше предугадать то, что теперь подтверждалось. Он ничего не понимал в жизни.

Ничего не мог предусмотреть. Он начинал догадываться только тогда, когда событие уже совершалось.

Значит, чары средневековой красоты Годлив действовали.

Действовали безмолвно, как чары пейзажа. Она производила ясное, глубокое впечатление. На нее можно было смотреть, как на горизонт. Было только странно, как могли эти чары подействовать на Фаразина, склонного к лирическим тирадам, тщеславного, любившего похвалы и власть…

Неужели любовь зарождается в силу контрастов? Броме того, любил ли Фаразин Годлив, или это было мимолетным волнением, слегка коснувшимся сердца? Может быть, он больше обыкновенного глядел на нее в этот вечер, и это продлится долго?

Фаразин, однако, продолжал перечислять ее прелести и заключил:

– Она была бы дивной женой!

– Я думаю, она не выйдет замуж, – сказал Борлюйт.

– Почему?

– Во-первых, это слишком огорчит ее отца.

– Я знаю, – продолжил Фаразин. – Он ее обожает, относится к ней, как птица к своему птенцу. Бедный старик!

– Да. К ней никто не может приблизиться. Она выходит из дома только с ним. Он всегда с ней. Они кажутся тенью друг друга.

– Это ничего не значит! – заметит Фаразин. – Она должна мечтать о другой жизни.

Он внезапно снял маску, стал откровенным, сообщил Борлюйту, что Годлив бесконечно ему нравилась, и он думал на ней жениться. Он давно уже искал случая сделать ей предложение. Но разве можно объясниться при помощи пристальных взглядов и крепких рукопожатий? Это так незначительно! Особенно потому, что Годлив всегда равнодушна, смотрит в какие-то дали безучастным взглядом: ей всякий раз нужно внушать заново…

Он пробовать приходить раньше всех по понедельникам и уходить последним, чтоб хоть на одну минуту статься наедине с ней. Но никогда антикварий не оставлял ее одну, он всегда сторожил свое сокровище.

Фаразин попросил Борлюйта помочь ему. Родственные узы будут приятны им обоим. Кроме того, это будет полезно для их влиятельности в роли руководителей дела. Борлюйт мог бы пригласить Годлив обедать в одно из ближайших воскресений, одну. Он тоже будет приглашен в этот день. После обеда, не подавая вида о предварительном соглашении, их оставят вдвоем.

Обед состоялся. Ворчанье старого антиквара не помешало! Зима была суровая, он чувствовал себя немного нездоровым, и в этот раз должен был отказаться сопровождать Годлив. За обедом было весело. Стол звенел от серебра и хрусталя. Каждый, казалось, залечил душевные раны. Все имело праздничный вид. Фаразин говорил много, красиво, сильно: это было эффектное полноводие идей, искусная комбинация их, имевшая целью ласкающими волнами донестись до Годлив.

Он говорил о жизни, о борьбе мужчины и любви: любовь для него – хороший отдых, передышка, необходимая отсрочка, жилище улыбок и нежных забот. Барб тоже оживилась, немножко недоверчиво относясь к счастью и значению страсти. Фаразин отстаивал свое мнение и защищал его пламенными, расцвеченными словами, несколько манерными. Он обладал способностью красноречиво изливаться даже по самому незначительному поводу, бряцать пустыми фразами, неутомимо жонглировать разноцветными пузырями.

Годлив сидела с непроницаемым видом.

После кофе Барб исчезла под каким-то предлогом. Через несколько минут Жорис последовал за ней.

Через час они вернулись в столовую. Сумерки уже спустились.

Короткие зимние дни севера! Годлив и Фаразин сидели в прежних позах. Ни один из них не двинулся с места. Барб сейчас же поняла, что этого брака не будет. Они сидели за столом, друг против друга, словно на разных берегах реки, которую нельзя переплыть. Сумерки были отчасти искусственными: тяжелые драпировки почти закрывали окна. Мрак наполнял комнату и их души. Конец дня и конец мечты о любви!

Лампы не зажгли, словно полумрак больше приличествовал случаю. Это гармонировало с непоправимостью неудачи.

Фаразин скоро встал и простился, немного смущенный, потерявший всегдашнюю напыщенную самоуверенность.

Как только он ушел, Барб подбежала к Годлив и спросила:

– Ты отказала?

– Что такое?

– Не скрытничай! Ты отказала. Я так и думала.

Лицо Годлив оставалось спокойным. Она ответила своим мягким голосом:

– Я не хочу выходить замуж.

Она прибавила с оттенком тихого упрека, слегка омрачившим чистый звук ее голоса:

– Кроме того, вы могли бы предупредить меня, посоветоваться со мной.

Барб не скрывала больше своего неудовольствия.

Помолчав немного, Годлив объявила:

– Я предпочитаю остаться с нашим отцом.

Она подчеркнула слово «нашим». Раздражительная Барб приняла это за иронию или вызов. Она разъярилась.

– Ты глупа! Наш отец! Ты думаешь, что только ты его любишь? Ну да! С твоим приторным видом!

Разговор обострился. Годлив замолчала. Жорис пытался вмешаться, внести мир. Барб накинулась на него.

– Ты еще, пожалуй, вздумаешь обвинять меня? Это ты их пригласил!

Она встала, расстроенная, снова села, потом забегала по комнате. Она говорила одна, изливалась в жалобах и колкостях, сожалела о прекрасном неудавшемся проекте, она осыпала упреками Жориса и Годлив, молчавших, словно они были единомышленниками.

Потом она повернулась к Жорису:

– Говори же, наконец! Убеди ее. Скажи ей, что она безрассудна!

Совершенно взбешенная, она выбежала из комнаты, взметнув своей юбкой, изо всех сил хлопнув дверью…

Сумерки стали гуще. Жорис и Годлив остались вдвоем, кроткие и оскорбленные. Они молча сидели друг против друга, почти во мраке. Они казались друг другу немыми призраками, подающими утешение, уже исчезнувшими, остававшимися только, как воспоминание, как остается облик в глубине зеркала. После бурной вспышки Барб, молчание доставляло им наслаждение. Это молчание было подобно состоянию выздоравливающего, и оно не желало, чтоб его нарушали. Они почувствовали, что должны молчать. В молчании души понимают друг друга лучше.

Жорис угадал, что на ее решение повлияли таинственные причины, которых нельзя касаться и нельзя изменить никакими словами. Один только раз, подчиняясь воле Барб, он осмелился – очень деликатно – дать совет Годлив, походатайствовать за отвергнутого друга:

– Может быть, вам следовало бы согласиться на этот брак…

Годлив прервала его с таким умоляющим жестом, с таким огорченным видом…

– О, не говорите об этом… в особенности вы!

Этот крик обнажил ее душу. Он был молнией, озаряющей глубину долин.

Жорис понял тайну ее души: он вспомнил о признании старого антиквария, о котором почти забыл.

Тогда он думал, что это было легким увлечением, свойственным молодым девушкам, скоро угасающим порывом сердца, взмахом крыльев возле гнезда.

Теперь он стал предчувствовать, что она, может быть, любила его истинной любовью. В силу ли этой несчастной любви она отказывалась искать счастье? Не принадлежала ли она к числу тех, которые после одной попытки бросают ключ от своего сердца в вечность?

Жорис продолжал молча смотреть на нее, не видя ее, погруженный в раздумье, околдованный грустными чарами, которыми обладает все то, что не совершилось, отвергнутые проекты, неудавшиеся путешествия, все то, что могло быть, и чего не было.

XIV

Семейный очаг Борлюйта становился все мрачнее. Загадочная нервность Барб все обострялась. Ее гневные вспышки учащались и длились дольше. Из-за пустяков, из-за хозяйственных мелочей, из-за самой ничтожной безделицы, из-за противоречия или неверно истолкованных слов она разъярялась, разражалась внезапным гневом, бурями, оставляющими после себя только мертвые листья. Но, кроме того, после припадков она впадала теперь в угнетенное состояние, ею овладевали мрачные мысли, слезы текли по ее бледному лицу, как капли дождя по надгробному памятнику. Жорису становилось жаль ее. После бешеных бурь, с незалеченным сердцем, он старался успокоить ее кроткими словами, полными дружелюбия и снисходительности. Он ласково прикасался к ней. Барб грубо отталкивала его, ее сжатые губы раскрывались, извергая поток жестких слов, новый град камней. Жорис не знал, что ему делать, как смягчить эти сцены, причинявшие ему безграничное страдание. Он пытался избегать их, но они зарождались сами собой. Казалось, что настроение Барб разделялось на сезоны. Не помогали ни его молчание, ни его уступки. Он чувствовал себя не в силах разгадать эту загадку, сотканную нервами.

Сначала он думал, что у нее дурной характер, что она раздражительна и капризна. Теперь он стал подозревать, что в ее вспышках была доля невменяемости. Он думал: «Без сомнения, она больна».

Он размышлял о странных нервных болезнях, во все времена обезображивавших человечество, внутреннем упорстве, сковывающем волю и душу. В наш век этот бич стал еще страшней по причине упадка рас и многочисленности поколений, передававших его по наследству. Он вспоминал, что мать Барб умерла молодой и тоже была жертвой непонятной болезни.

«Как бы там ни было, – думал Борлюйт, – больна она или просто зла, я от этого страдаю. Меня заставляет страдать сомнение. Где кончается болезнь, и начинается злость? Где граница ответственности и невменяемости? Может ли больной заботиться о выборе тех или иных слов? С другой стороны, злость обезоруживается, встречая сострадание… Во всяком случае, – заключал Борлюйт, – она испортила мою жизнь».

Он расстраивался и оплакивал свою судьбу, он не имел даже утешения, что горе его облагорожено величием скорби.

В других семьях тоже есть больные. Но они внушают к себе жалость, и их любят еще больше. Бледность в таких случаях придает женщине ангелоподобную призрачность. Это нежно и печально, как канун отъезда. Драпировки алькова дрожат, как паруса…

Болезненное состояние Барб делало ее – если допустить, что она не была просто-напросто злой женщиной – скорчившейся, враждебной ко всему, она отталкивала нежные заботы и утешения, отравляла цветы, приносимые ей, как возлюбленной. Такую больную неизбежно разлюбишь.

Жорис чувствовал, что любовь его умерла, его истерзали мучительные скачки от одного настроения к другому, жестокость, сменявшаяся нежностью. Это были приливы и отливы, игравшие его жизнью. Он почувствовал, что снова стал самим собой, равнодушным к повседневной сутолоке, затворившимся в самой последней комнате души, куда каждый может войти, чтоб владеть собой. Только одно его огорчало: отсутствие детей. В его жилище было так же безмолвно, как в его душе. Болезненное состояние, несомненно, было причиной бесплодия Барб. А ведь он когда-то мечтал иметь многочисленную семью! Он вспоминал, как он после помолвки водил Барб в музей смотреть на святую Барб Мемлинга: он растроганно стоял перед изображением жертвователей, окруженных, как патриархи, семьей – шестнадцатью детьми, похожими друг на друга. Он мечтал о таком же семейном очаге, какой был у Вильгельма Морееля, бургомистра города Брюгге, портрет которого написан Мемлингом.

Прекрасная мечта закончилась нелюбимой женой и домом без детей.

Борлюйт ни с кем не встречался: он был необщителен, и его утомляли банальные разговоры. Его старинный дом с черным фасадом, высокими окнами с мелким переплетом рам и зеленоватыми стеклами цвета воды, с задернутыми драпировками дремал на берегу навала и казался необитаемым. Изредка отворялась входная дверь: приходил поставщик или клиент. У Барб не было подруг. Звонок звучал резко, словно для того, чтоб сделать еще более ощутительным и беспредельным невозмутимое спокойствие. Потом коридор снова погружался в молчание.

Борлюйт не бывал даже на «понедельниках» антиквария. Ему пришлось отказаться от этого развлечения. Они прекратились сами собой, посетители рассеялись. Бартоломеус окончательно затворился, чтоб еще сосредоточенней углубиться в свою работу: фрески в зале Городской думы, он еще больше стал походить на бегинок. Фаразину, после его неудачной любви к Годлив, было неприятно еженедельно в течение целого вечера находиться в ее присутствии. Кроме того, он был раздражен ее отказом и прекратил знакомство даже с Борлюйтом, обвиняя его и Барб в том, что они отсоветовали ей согласиться на его предложение. По этому поводу в городе ходили злостные сплетни, искажавшие действительность.

Борлюйт остался в одиночестве.

Освободившись от всех, он всецело отдался непобедимой и еще более пламенной любви к городу. Он жил ради этой любви. Украсить город, сделать его самым прекрасным из всех городов! Он поднимался на башню, утомлял себя колокольным звоном для того, чтоб украшать его еще и этим, венчать его венцом из железных цветов. Для этой же цели он реставрировал старые дома, желая, чтоб каждая улица обладала каменными гербами, фасадами, изукрашенными, как ризы, скульптурными узорами, подобными изгибам виноградных лоз, вьющихся по шпалерам.

Он спас от смерти все эти сокровища прошлого, сняв с них гипс, известковый раствор, стенную крюку, кирпичи, безобразный саван, надетый невежеством. Он их воскресил. Казалось, что он снова дал им жизнь, создал их во второй раз.

Величавое усилие! Ясновидящий гений! В городе это стали понимать. Благодаря печальной иронии судьбы, его положение становилось все более блестящим по мере того, как его семейная жизнь омрачалась.

Заказы сыпались в изобилии. Он реставрировал сотни домов, воздвигнутых в XV и XVI столетиях. Он закончил ресторацию отеля Груунтууса, которую считал прекраснейшей из всех своих работ. Старый дворец уже разваливался. Благородному жилищу, украшенному гербом своего бывшего владельца Жана д’Аа, грозил печальный конец. Во время войны Алой и Белой розы в нем жил король Англии… Помимо угрожавшего ему разрушения, дворец преследовали и другие беды: в нем помещался ломбард. Лохмотья бедняков в этих стенах, тоже казавшихся лохмотьями столетий! Нищета, слившаяся с нищетой, как слезы сливаются в каплях дождя! Приступая к работам, Борлюйт глядел на дворец, как смотрят на нищего. Что нужно сделать, чтоб нищий сбросил свое отрепье, облекся в великолепные ткани, украсился драгоценностями, уподобился принцу, вернувшемуся в свой город? Как считать с него проказу веков?

Борлюйт сотворил чудо. Он вдохнул жизнь в развалины.

Он сделал зрячими слепые окна, исцелил искалеченные крыши, выпрямил осевшие башенки. Он оживил барельефы, изглоданные дождем и временем, стертые лица, подобно тому, как оживляют воспоминания, затерявшиеся в душе. Резная балюстрада была восстановлена. Цветы казались весенними. Арки сводов возвышались, как новые.

Какая судьба ждала реставрированный дворец? В жизни встречаются таинственные аналогии. Мир движется ритмически. Рок полон гармонии. Когда дом выстроен, является достойный его владелец, тот, кому надлежало явиться.

Когда отель Груунтуус был нищим, утомленным ходьбой по бесконечным дорогам истории, усевшимся на одной из набережных Брюгге, он звал только бедняков, похожих на него. В нем был ломбард.

Но как только дворец, словно от прикосновения магического жезла, сделался самим собой, его судьба изменилась. В это время умерла одна старая знатная дама и завешала городу великолепную коллекцию брюггских кружев. Дворец, превратившийся в каменное кружево, должен был сделаться хранилищем кружев. Таинственное совпадение! Все находится в гармонии между собой. Каждый сам создает свою судьбу.

Залы украсились хрупкой роскошью кружев. Были такие, над которыми кружевницы должны были просидеть всю свою жизнь. Некоторые были настоящими картинами. Одно из них изображало охотника, собаку и куропаток. Другое – сплетенное в 1529 году сестрой епископа Брюгге – изображало Страсти Господни, оно было украшено покрывалом Вероники, петухом святого Петра, солнцем, луной. Были редкие драгоценности: покрывало, употребленное во время первого причастия Карла V, с его гербом.

Кружева развертывались повсюду широкими волнами, симметричными прямоугольниками. Бесконечные причуды: цветы, пальмы, изгибы линий, таких же таинственных, как линии руки. Это были кружевные рисунки, подобные рисункам на церковных окнах. Струящиеся нити, гладкие поверхности, замороженная вода, спокойное течение, здесь почти пересыхающее, там снова возрожденное, переливающееся легкими волнами, сливающимися и расходящимися.

Характерной особенностью брюггских кружев является соединение в одно целое розеток и разбросанных рисунков. Другие кружева кажутся филигранными. Брюггские кружева отличаются более массивной чеканкой, хотя и они очень хрупки. Белый сад! Маргаритки и папоротники из инея, словно рожденные на стекле, кажется, что дыхание может уничтожить их.

В драгоценной коллекции были кружева, сплетенные в 1200 году. Прелестная мысль начать составлять коллекцию кружев могла возникнуть только в Брюгге, городе бегинок, кружевниц и монументов, украшенных каменным гипюром. Только здесь она могла всецело осуществиться в основании «Музея кружев», эти слова звучат нежно, как ангельский голос, и являются символом города.

Реставрацию дворца отпраздновали восторженно: имя Борлюйта еще больше возвеличилось.

Он был добрым гением города, он открывал ему неведомые раньше таинственные сокровища, таившиеся в нем.

Его вознаградили почестями, празднествами, серенадами.

И в тоже время на его долю выпала почесть, очень тронувшая его: старинная Гильдия стрелков из лука, находившаяся под покровительством святого Себастьяна, единодушно выбрала его президентом. Это было самое старинное общество в городе: начиная с 1425 года оно ежегодно получало от города сто парижских ливров, как пособие. Члены его некогда принимали участие в крестовых походах. Поэтому еще и теперь, в дни процессий, его вековое знамя окружено маленькими неграми, турками, всадниками в тюрбанах. С XVI века братство помещалось в старинном дворце, со стройной башенкой, похожей на тело девственницы, на углу улицы Кармелитов. Все было сохранено: книга погребальных завещаний – она подписывалась каждым новым членом, вносившим в то же время определенную сумму денег, предназначенную для его похоронной мессы и разных трат в день похорон, драгоценности, подаренные герцогом Глочестерским и государями, бывшими членами общества – почетные кубки, птицы и скипетры из чеканного серебра, служившие значками для членов, удостоенных титулами короля стрельбы и старшины гильдии. В почетной зале находились их портреты. Эти портреты увековечивали людей, носивших наиболее знаменитые имена Фландрии. Старшина избирался из среды высшей знати или людей, отличившихся блистательными подвигами. Старшинами Гильдии святого Себастьяна были суровый католик Брейдель и крестоносец Жан Адорн, строитель Иерусалимской церкви, где он погребен, и где находится его статуя. Ввиду этих достопамятных воспоминаний, звание это считалось в городе наиболее почетным. Оно было предложено Борлюйту. Он имел на то право, так как принадлежал к одному из древних родов Фландрии (один из его предков был героем битвы при Гавре) и – главным образом – благодаря своим изумительным трудам и воскрешению отеля Груунтууса. Во время его посвящения были совершены все обряды. На банкете фигурировало традиционное блюдо петушиных гребешков, являвшихся напоминанием о стрельбе из лука в птицу, которую выстрелом нужно заставить упасть с мачты.

Борлюйт был счастлив. Таким образом он переживал прошлое, был современником знаменитой эпохи. Он восстановил ее одеяние и проник в ее душу. Душа старой Фландрии еще жива была в гильдии, в поблекших складках ее знамени, на устах старых портретов, безмолвно поддерживавших ее и тоже бывших ревнителями дела. Борлюйт познал счастье совершения. Он хорошо сделал, что любил город, восстановил его прошлое, желал, чтоб он жил в красоте, превратил его в произведение искусства, в свое собственное произведение искусства. Любовь к городу не обманула его. В эти дни торжества он чувствовал, что город тоже его любил.

Как мало значили для него теперь ничтожные человеческие огорчения, его мрачное жилище, гнев Барб, отзвуки криков и ссор, ежедневно накоплявшийся пепел его очага…

Выше жизни! Он поднимался в мир своих грез, как на башню. И мечта его тоже была башней, с высоты которой он видел город, любил его все сильней, наслаждался красотой его сна.

XV

В зимние дни город превращался в произведение искусства, казался старинной картиной. Снег и золото! Хлопья снега окутывали его за ночь. Когда Борлюйт поднимался на колокольню, солнце золотило белизну. Город являлся преобразившимся и таким чистым! Даже лебеди в каналах казались не такими белыми. Небесная белизна, прозрачная, как белизна лилий!

Все было белым. Белый цвет всегда внушал Борлюйту восхищенье, сладострастно опьянял его. Когда он был ребенком, он вздрагивал, прикасаясь к белью. Свежие воскресные скатерти, белье, сушившееся возле прачечных в окрестностях города, стихари священников заставляли его глаза прищуриваться, словно их ласкало что-то имевшее отношение к сверхъестественному.

Теперь Брюгге весь был белым. Старые красные крыши были белыми цветниками. На стеклах иней лежал, как кружевные веера. Колокольни совершали богослужение в горностаевых мантиях.

Годовые поминки девственницы! Белый траур, венки из изморози, нежный гробовой покров из снега! Город казался уменьшившимся благодаря своей одежде из белой кисеи. Он был мертвым. Что может быть печальней маленькой причастницы, умирающей в тот же день, в своем новом платье? Маленькая невеста смерти… Брюгге походил на нее…

Борлюйт созерцал его целомудренно застывший труп. Он со страхом приступал к колокольному звону. Какой гимн настолько невинен, чтоб возвеличивать эту кроткую смерть? Он начинал играть тихо, мягко, чуть слышно, бросал аккорды, как непорочные перья, как снежинки, на гроб, уже зарытый в снег.

Все находилось в гармонии: колокольвый звон, казалось, доносился из потустороннего мира, и город сливался с вечностью.

XVI

Барб была суеверна. У нее был цвет лица испанки и душа испанки: ее набожность была жестока и мрачна, полна отчаянья и страха смерти. Ее душа терзалась всяческими ужасами, как власяницей. Каждый раз в пятницу и тринадцатого числа она ждала несчастья. Разбитое зеркало являлось предвещанием чьей-нибудь смерти. Много раз ее предчувствия и сны сбывались. Может быть, в силу своей странной нервной болезни, она заранее знала будущее. Ее нервы сообщались с невидимым миром. Они соединялись с грядущими смертями, с еще неслышным похоронным звоном, с родственными сердцами. Душевная телепатия сближает души, как астральная телепатия сближает звезды.

Она недавно ходила гулять со своим отцом. Он всегда был домоседом, но в этот день ему очень захотелось пройтись вместе с ней. Он воспылал к ней нежностью и любовью, словно его терзали укоры совести за то, что он уже давно относился к ней холодно. Они долго прохаживались медленными шагами, гармонировавшими с ритмом колоколов, звонивших, не переставая, весь этот день. Звонили для годовых поминок следующего дня. На дверях церкви Спасителя и на верхних стенах церкви Богоматери Барб увидела множество похоронных объявлений. Их никогда столько не вывешивали! Этими объявлениями публика приглашалась на похороны, как на зрелище. На них обозначались имена покойников. Дальше им встретились подмастерья гробовщика: они несли гроб. Смерть, очевидно, витала в воздухе.

Этого было, впрочем, недостаточно. Подойдя к госпиталю, они увидели толпу людей на мостике. Мужчины кричали. Женщины, с побледневшими лицами, поднимали руки к небу. Им сказали, что по каналу плыл утопленник, уже начинающий разлагаться. В этом месте канала вода темнеет, не отражает никаких отблесков. Она кажется бездонной. Не возвратился ли утопленник из этой бездны? Видел ли он дно канала?

Кажется, что смерть является здесь еще более мрачной. Этот конец хуже самой смерти. Для того, чтоб броситься в эту воду, нужно коснуться всей безграничности отчаянья!

Барб увлекла отца в сторону, чтоб не видеть ужасного зрелища: мертвеца должны были вытащить из канала. Они быстро удалялись, притихшие, встревоженные образом смерти. Без сомнения, антикварий думал о смерти, о своей смерти. Барб это поняла, но она почувствовала себя бессильной отвлечь его от этих мыслей, найти какие-либо слова, чтоб разуверить его в том, что было неизбежно.

Вскоре после этого, ночью, она внезапно проснулась, разбуженная торопливыми звонками, следовавшими один за другим. Она подумала: «Это звонится несчастье!» Действительно, пришли сказать, что старому антикварию было очень плохо. Он уж лег спать, как вдруг с ним случился припадок. Об этом узнали, потому что отчаянный крик его раздался по всему дому. Теперь он лежал без движения.

Больше ничего не знали: доктора еще не приходили.

После этих слов, наскоро брошенных служанкой, дом пробудился от суматохи и рыданий. Барб и Жорис побежали по улицам. Город спал в сиянии нежной летней ночи, чуждой мыслям о смерти.

Ван Гуль их не узнал. Он лежал с закрытыми глазами. Его голова вдавилась в подушки, словно вся кровь прилила к мозгу, и она отяжелела. Лиловые жилки обозначились под кожей: кровь была цвета октябрьских листьев виноградной лозы. Хрип нарушал молчание. Годлив стояла, наклонившись над больным. Лицо ее было бледней простынь. Казалось, что она предлагала ему свое дыхание, всю свою жизнь: она всегда была готова отдать ее ему.

В перепуге пошли разом за несколькими врачами: они явились, осмотрели, ощупали, посоветовали кое-какие лекарства, объявили, что пока ничего еще нельзя сказать, что они вернутся завтра, и удалились, торжественные и равнодушные.

Бесконечно длинная ночь, печальное бодрствование, ставшее еще печальней при свете дня… Отчаяние лампы, угасающей в блеске зари!

Болезнь была очевидна: кровоизлияние в мозгу – об этом свидетельствовали красные пятна на лице и спячка.

Вернувшиеся доктора объявили болезнь опасной: на выздоровление вряд ли можно было надеяться.

Годлив все время не отходила от постели, употребляла все меры, боролась, не теряла надежды. Она была сильна своей любовью к отцу, нежной любовью, которую он внушил ей, окружая ее ласками и заботами. Она призывала его, называла его и себя ласковыми именами, которыми они обменивались: названиями животных и цветов, эпитетами, коротенькими уменьшительными именами, ничего не выражающими слогами, всеми словами, употребляемыми любящими друг друга, словно для того, чтоб подчеркнуть, что они друг для друга нечто иное, чем все остальные люди.

Она осыпала поцелуями его лицо и руки, воображая, что болезнь исчезнет от прикосновения ее губ.

Барб в это время ходила по комнате, огорченная и расстроенная, с громким плачем. Потом она в изнеможении падала в кресло и, казалось, созерцала какие-то дали по ту сторону жизни.

Жорис был в бегах. Ночью он ходил за докторами и в аптеку, чтоб заказать лекарства. Утром он отправился к кюре, чтоб просить его соборовать и причастить Ван Гуля.

Это был скорбный час, когда священник вошел в стихаре и епитрахили, с причастием в дароносице, предшествуемый мальчиком, звонившим в колокольчик. Служанки тоже вошли в спальню своего барина. Старая Фараильд, служившая у него больше двадцати лет, плакала навзрыд: крупные слезы струились по ее щекам, стекали на четки. Все стали на колени. Годлив устроила нечто вроде алтаря на одном из комодов, застелив его еще не оконченным кружевным покрывалом, которое она готовила в дар Мадонне, она не подозревала, что ежедневно плела смертное покрывало для своего отца. На него поставили дароносицу. Послышался шепот молитв, взлетавших звуков, почти не развертывавших своих крыльев. Когда священник помазал лоб и виски умирающего святым муром, лицо последнего слегка содрогнулось. Почувствовал он что-нибудь? На лице Барб, стоявшей возле него и совсем расстроенной, отразилось это содрогание: душа ее была подобна зеркалу, отражающему в себе все отблески.

Священник взял дароносицу. Он приблизился к постели с причастием. Все преклонились. Колокольчик снова зазвенел резко и нежно. Это был легкий звон, капельки звуков, окропившие комнату.

Ван Гулю полуоткрыли рот, чтобы вложить причастие. Тем, кто был возле него, показалось, что перед тем, как сомкнуться, его губы что-то прошептали. Барб ужаснулась, преисполненная надежды. Она утверждала, что отец говорил, что она явственно слышала его слова, он сказал: «Они прозвонили…»

Бессознательный шепот, смутные образы бреда! Может быть, трепет воздушных волн проник в него, соединил его с жизнью. В таком случае, слова Барб подтверждались. В ту минуту, когда его помазывали муром, звон колокольчика коснулся его слуха, передавшего его мозгу при помощи единственного нерва, остававшегося еще бодрствующим: «Они прозвонили!» Он услышал последнее эхо жизни. На грани смерти до него донесся звон колокольчика…

Но почему он сказал «они»? Барб, слишком взволнованная, слишком близко созерцавшая смерть, вероятно, сама придумала эту фразу.

Весь день длилась агония. В домах умирающих царит молитвенная тишина: в спальню из музея часов доносилось скрипучее тиканье. Маятники двигались, колеса, казалось, мололи время. Это был непрестанный раздробленный, отчетливый шум. Годлив умилилась: ее отец так любил часы! Они были его самыми надежными, самыми близкими друзьями. Что с ними теперь будет? Барб этот шум раздражал: он слишком терзал ее нервы. Она попросила Жориса заставить их замолчать, остановить длинные маятники, коловшие ее сердце, и колеса, наносившие ему раны.

Дом стал немым. Казалось, что он уже умер, не дождавшись смерти своего хозяина.

Состояние последнего ухудшилось к вечеру. Его дыхание замедлилось и стало глубже. Лиловые жилки расширились. Лицо стало багровым, лоб был покрыт крупными каплями пота, как венцом из слез. По временам тело содрогалось от конвульсий. Еще крепкий старик боролся со смертью. Он вытянул ноги и опирался ими в спинку кровати, чтоб лучше защищаться.

Вдруг показалось, что поединок кончился.

Тело успокоилось. Жилки побледнели. Лицо приняло безмятежное выражение и почти улыбалось. Оно озарилось сверхъестественным блеском, словно его коснулся нездешний свет. Присутствовавшие, остолбенев от изумления, увидели, что больной зашевелился, как будто возвращаясь к жизни.

Они услышали, что он произнес, с лицом, сиявшим блаженством: «Они прозвонили!.. Они прозвонили!»

Приподнявшись немного, он вытянул руки и оперся на них: так на поверхности каналов приподнимаются на своих крыльях умирающие лебеди. Старик умер – как будто улетел – весь белый!..

Барб забилась в жестоком припадке. Жорис унес ее и положил на постель, она долго не могла встать с нее. Вернувшись в спальню, он взглянул на своего друга, обладавшего таким благородным сердцем, бывшего первым апостолом возрождения Фландрии. Он отдыхал, с видом избранника… В нем уже не было ничего человеческого. Это был мрамор, бюст, изображавший то, чем он был, в преображении искусства, более чистая красота. Годлив быстро привела в порядок его одежду, омыла его – наскоро, чтоб не тревожить его, не причинять ему боль. Она молилась, стоя на коленях, обливаясь молчаливыми слезами.

Увидав Жориса, она сказала:

– Барб была права. Вы слышали его последние слова? Он сказал два раза: «Они прозвонили!»

– Да. Он думал о своих часах, это была мечта всей его жизни. Ему показалось, что они, наконец, прозвонили все вместе.

Годлив снова погрузилась в молитву, совесть укоряла ее за то, что она позволила себе разговаривать возле мертвеца.

В этот жаркий летний вечер в комнате, переполненной запахом лекарств, стало нестерпимо душно. Ее следовало проветрить. Жорис растворял окно, выходившее в сад с зелеными лужками и деревьями. Он смотрел, ничего не видя, омраченный созерцанием смерти. Это было уроком, преподанным ему с порога бесконечного.

«Они прозвонили!» Борлюйт понял. Старик, умирая, достиг осуществления своей мечты. Значит, он не напрасно надеялся и желал. Осуществление зависит от силы желания. Усилие все завершает. Оно удовлетворяет само себя и исполняется само в себе.

Старый антикварий бесконечно желал, чтоб все его часы прозвонили вместе.

И он, действительно, услышал, как они прозвонили все вместе в час его смерти. Смерть – завершение мечты. В потустороннем мире соприкасаются с тем, чего желали всю жизнь.

Борлюйт погрузился в раздумье, размышляя о самом себе. Он жил до сих пор в мире грез, поклоняясь красоте Брюгге, бывшей его единственной любовью, единственным идеалом, утешавшей его среди горестей безрадостной брачной жизни. Ему надлежало с безграничной любовью сливаться с этими грезами. «Потому что мечта, – думал он, – не мечта, она – реальность, проявляющаяся во всей своей очевидности в час смерти».

Избранник отдыхал. В раскрытое окно не доносилось никакого шума. В немой комнате слышалось только жужжание нескольких мух, черных снежинок. Мухи жужжали торжественно, словно они были посланы сюда затем, чтоб придать молчанию еще большую значительность: самый ничтожный шорох делает молчание еще более величавым. Оно казалось еще молчаливей, смерть – еще больше смертью. Существа, живущие мгновение, заставляли понимать вечность.

Жорис долго вслушивался в жужжание мух. Иногда они подлетали к постели и садились на лицо мертвеца. Они больше не боялись его.

Часть вторая

Любовь

I

После смерти антиквария, Годлив поселилась у своей сестры, в доме Жориса. Она не осмелилась остаться одна, потому что ее мучили воспоминания о покойнике.

– Чего ты боишься? – спрашивали ее.

– Ничего и всего. Говорят, что мертвые не совсем умирают и возвращаются.

Годлив пугалась своей тени, своих собственных шагов, вздрагивала от ничтожного стука. Когда она подходила к зеркалу, ее силуэт обрисовывался в нем и шел к ней навстречу, как призрак. Особенно она боялась по вечерам. Она превращалась в ребенка, смотрела под кровать, встряхивала драпировки алькова. Ей казалось, что она каждую минуту может ощутить прикосновение трупа.

Страхи после похорон! Кажется, что мертвецу плохо закрыли глаза. В комнате остается легкий неистребимый запах, упорный и приторный: запах смертного пота или восковых свечей.

Покидая старинный дом на улице Черных кожевников, Годлив думала, что ее отсутствие не будет долговременным, она хотела только стереть в своей памяти картины смерти и похорон. Проходили месяцы – она не возвращалась.

Жорис тоже был сильно потрясен этой смертью. Это всегда случается, если присутствуешь при кончине близкого человека. Начинаешь думать о своей собственной смерти. Видишь самого себя лежащим с мертвенно-бледным лицом. Это кажется единственной реальностью, большей, чем шум жизни, честолюбие, печали, дела. Сопоставляешь то, чем есть, с тем, чем будешь. Жорис всегда часто думал о смерти. Иногда он подходил к зеркалу и смотрел, прищурив глаза, на свое лицо, отражавшееся в нем побледневшим и неподвижным, таким, каким оно будет, когда он умрет.

Кончина Ван Гуля внушила ему не только страх смерти. Она была для него торжественным уроком, данным на краю могилы. По целым неделям он думал о предсмертных видениях старого антиквария, вызвавших выражение экстаза на его лице. Он долго слышал его последние слова: «Они прозвонили!» Значит, он достиг осуществления своей мечты силой своего желания. Нужно быть достойным этого…

Жорис раздумывал о самом себе и своей жизни.

Он тоже жил в мире грез. Если заслуживают осуществления своей мечты, отрекаясь от жизни, он мог его заслужить. Он отрекся от личной жизни. Он посвятил себя городу, воплотился в нем. И без сомнения, ему тоже будет дано, как Ван Гулю, созерцать свой идеал в час смерти.

Но мгновение так коротко! Осуществление его мечты не покроет его славой. Художники-творцы должны видеть себя в эту минуту бессмертными, увенчанными лаврами, освежающими кровавый пот. Он же может только воскликнуть, подобно антикварию, перед тем, как умереть: «Город прекрасен… Город прекрасен…» Он не будет наслаждаться удовлетворенной гордостью, не победит смерти, бросив свое имя векам. И ради этого жалкого конца он отрекся от жизни?

После этих размышлений, Жорис долгое время был смущен, огорчен, сомневался в своей судьбе и в самом себе. До сих пор он шел по однообразному пути, не останавливаясь, не глядя на окружающее. Он жил, зачарованный своей целью, своим идеалом. Теперь он стал сомневаться.

Смерть Ван Гуля была событием, заставившим его оглянуться на самого себя. Верным ли путем он шел? Нет ли другого – более полного счастья? Не глупо ли отрекаться от жизни за одну минуту наслаждения осуществленной мечтой?

Полученный урок становился двусмысленным.

Жорис боялся ошибиться. Он горестно думал:

«Столько лет, потерянных для счастья!»

Виновата была башня.

Он хотел подняться выше жизни! Жить в мире грез!

Смерть старого антиквария заставила его увериться в неизбежности осуществления мечты всей жизни и в то же время познать тщету его. Не лучше ли жизнь? Есть наслаждения, о которых он никогда не думал: они вполне удовлетворяют других людей. Ван Гуль тоже, подобно ему, не звал их и отрекался от них ради цели, которая существовала только в нем самом. Он был первым апостолом возрождения Фландрии, но скоро стал смотреть на свое увлечение, как на прекрасную иллюзию. Жорис предвидел, что и он в свою очередь отвернется от этого. Его культ Брюгге был бесполезен, как культ гробниц.

Жить! Нужно было жить! Жизнь так коротка! Колокольня обессилила его и заставила полюбить смерть. Теперь он чувствовал, что ежеминутно удаляется от возможности быть счастливым. Он поднимался теперь на башню, терзаемый сомнением. Он жалел, что покинул жизнь. Его призывали к жизни какие-то таинственные обещания. Он казался себе мертвецом, когда поднимался по узкой лестнице, в жутком мраке склепа. Исполнив свою обязанность, он не оставался больше на колокольне. Когда он спускался, ему казалось, что на вершине башни он принадлежал смерти.

II

Годлив, поселившись в жилище Жориса, внесла в него успокоение. Барб стала сдержанней, укротила свой раздражительный характер, не нападала с обычной яростью на своего мужа: присутствие сестры принудило ее к этому, и в то же время оно развлекало ее. Кротость заразительна! Годлив была молчанием, вошедшим в лес, кубком фульского царя, упавшим в море. Она казалась такой ясной, со своим средневековым лицом, лбом, гладким и чистым как стена храма с прекрасными золотистыми волосами. И ее ласковый голос, никогда не омрачавшийся нетерпеливыми нотами. Ее ровный характер, покорный, как воды каналов, отражающие облака и жилища. Год-лив тоже отражала в себе спокойствие.

Старый дом Жориса, осененный трепетавшими деревьями, наполнился миром, ясностью воскресных дней. Чары Годлив действовали. Она исцеляла и примиряла Жориса и Барб, как сестра милосердия двух больных.

Поняла ли она безмолвную драму? Влекло ли ее сострадание помочь им? Или это было бессознательное влияние ее светлой доброты?

Заря занялась в доме Жориса. Особенно он сам радовался неожиданному миру. Казалось, что все изменилось, словно он вернулся из скучного путешествия и возвратился в родной дом. Он стал любить жизнь и людей. Он чаще уходил гулять и не посещал больше траурных набережных, церковных кварталов. Он не избегал больше прохожих, стал общительней, интересовался уличными происшествиями. Он не узнавал самого себя. У него были совсем другие глаза. Раньше он видел только поблекшие краски. Жизнь увядала на его глазах. В этом виновата была раздражительная, жестокая Барб, которая обманула его, разочаровала. Женщина – стекло, сквозь которое глядят на жизнь.

В дом вошла новая женщина. Он был взволнован, как всякий мужчина, еще не старый, когда в его дом входит новая женщина…

Борлюйт чувствовал, что его дом стал светлей и теплей. Большие глаза Годлив были новыми окнами, раскрытыми настежь. Печали исчезали из его мрачного жилища. В нем раздавались голоса, звонкие, как голоса, звучащие среди развалин. За обедом много разговаривали. Жорис излагал свои проекты. Годлив интересовалась ими и вовлекала в разговор Барб. Иногда она вспоминала об отце, то по поводу его любимого кушанья, то по поводу какой-нибудь победы дела. Эти воспоминания соединяли их. Они все любили старого антиквария, сожаления о нем делали их близкими друг другу, словно они окружали, взявшись за руки, его могилу.

Проходили месяцы. Борлюйт все больше поражался кротостью Годлив. Она всегда была кроткой, даже тогда, когда Барб хотелось раздражить ее чем-нибудь. У нее был ровный ангельский характер. Ее голос звучал, возвышаясь и замирая, подобно взмахам большого белого крыла. Ее слова были всегда невинны. Голос ее успокаивал, как дуновение с неба. Борлюйт понимал теперь, почему Ван Гуль так любил ее, так ревниво оберегал. Она была, как ангел, и делала жизнь его преддверием рая.

Борлюйт сравнивал обеих сестер. Барб – жестокая католичка. Годлив полна кроткого мистицизма. Одна была испанкой: она любила причинять страдания, любила пытки, инквизицию, кровь, ее тело жгло, как костер, ее губы были красны, как рана. Другая была белокурой фламандской Евой Ван-Эйка и Мемлинга. Но они все же были похожи: века и наследственность смягчили влияние примеси чужой крови. Они походили друг на друга чертами лица: те же орлиные носы, высокие, гладкие, спокойные лбы, северные глаза цвета воды каналов. Они походили на отца и, следовательно, друг на друга.

Но у них были разные характеры. Цветок в тени или под солнцем, родившийся днем или ночью…

У Жориса явилась новая причина для страдания. Какое несчастье, что он женился на раздражительной, жестокой, нервной Барб, отравившей его жизнь! Может быть, всегда любят только то, что потом заставит страдать? В этом – тайна судьбы. Она не хочет, чтоб люди были счастливы, потому что управляет ими посредством несчастий. Наша воля предчувствует западню, она стремится спасти нас, заставить сделать другой выбор. Но судьба сильней: мы идем навстречу несчастью.

Оценив ангельский характер Годлив, Жорис еще больше сожалел о своей непоправимой ошибке. Он мог бы обладать женой, такой доброй, спокойной, нежной, с мягким голосом и покорной душой! Он прошел мимо своего счастья! Самое ужасное было то, что он долго колебался, прежде чем решиться! Жорис вспоминал, что сначала он сам не знал, кого, любит. Когда он входил в старый дом антиквария, он предчувствовал, что с ним будет связана вся его жизнь. Он терялся в догадках. Его недальнозоркая любовь ошиблась. И в этом тоже виновата была башня. Он вспоминал об искушениях колокола Соблазна, внушившего ему страсть к Барб: он заставил его думать о теле Барб, стройном и гибком, как тела женщин, отдающихся на бронзовых барельефах. На колокольне он любил Барб. Когда он спускался в жизнь, он любил Годлив. Она тоже его любила. Почему она не осмелилась заговорить с ним, как Барб, заставившая его решиться при помощи рокового поцелуя?.. Всем управляет судьба. Разве можно выбирать себе жену? Нас окружают случайности, они все решают, завязывают нити, о которых догадываются только тогда, когда сердца уже соединены.

На нем зиждется счастье или несчастье всей жизни. Жорис понимал теперь, как значительна была решительная минута. Выбрав Барб, он взял свое несчастье, выбрав Годлив, он завладел бы своим счастьем.

И все это определилось одной минутой, одним словом. Все было бы иначе, если бы Годлив сделала знак, сказала бы одно слово, заставила бы угадать свою любовь. Его жизнь тогда потекла бы, как река счастья по цветочному ложу. Но Год-лив ничего не сказала. Он даже не подозревал. Ван Гуль открыл ему ее тайну: он думал, что Жорис хочет жениться на ней, и встревожился, обезумел при мысли потерять ее…

Жорис думал теперь о любви к нему Годлив, он спрашивал себя:

– Как она меня любила?

Конечно, это не могло быть мимолетным увлечением, легким предрассветным туманом, скоро развеивающимся. Эта любовь не могла скоро исчезнуть. Жорис припомнил позднейшую сцену, когда он, по просьбе Фаразина и Барб, стал советовать ей выйти замуж. Он вспомнил ее расстроенное лицо и умоляющий жест.

– Не говорите об этом – в особенности, вы! – Она больше ничего не сказала, он замолчал, угадав великую мертвую тайну, которую он не должен знать.

Теперь он желал разгадать эту тайну. Не из-за этой ли несчастной любви она навсегда отреклась от счастья? Есть сердца, не созданные для повторений. Не соединившись с ним, она решила никогда не выходить замуж. Притом, она не озлобилась.

Она отреклась кротко, затаив в себе свою целомудренную любовь: так прячут фату юной новобрачной, скончавшейся в день свадьбы.

Жорис страдал, вспоминая о том, что он прошел мимо своего счастья, не узнав его. Он растроганно думал о самом себе, о Годлив, о горестях жизни. Взволнованный, обеспокоенный, он вдруг спросил себя совсем тихо:

– Исцелилась ли она теперь?

Она казалась такой спокойной, со взглядом, устремленным в таинственные дали. Она словно плыла по воздуху. В звуках ее голоса никогда не чувствовалось волнения. Произносимые ею слова казались ровными, как буквы на свитках мадонн примитивов. Они округлялись, исчезая в молчании.

Тем не менее, Жорис замечал ее усилия смягчить Барб, не допускать никаких столкновений, незаметно примирять их при малейшей вспышке. Она делала это с самой нежной заботливостью. Барб, бурная, впечатлительная, резкая, не поддавалась ей. Годлив усердствовала еще ревностней. Иногда, благодаря ее заботам, разговоры носили дружеский характер. Она разделяла их, как канал разделяет каменные набережные. Они никогда не соединятся, но отражения их сливаются в воде.

Благодаря ее присутствию, Борлюйту жилось лучше. Прошло несколько спокойных месяцев. Но однажды Барб разразилась ужасной сценой, и на этот раз вмешательство Годлив ни к чему не привело. Началось, как всегда, из-за пустяков. Жорис потерял ключ. Его стали искать. Барб расстроилась, стала обвинять его в небрежности, припомнила все прежние вины, осуждала его за поступки, которых он никогда не совершал, оскорбляла. В этот день Жорис не был сдержанным, как прежде, его, может быть, поддерживала мысль о присутствии Годлив. Он, в свою очередь, начал упрекать Барб за ее неделикатность и дурной характер. Барб побледнела и стала извергать потоки оскорбительных слов, вылетавших, как камни, ранивших Жориса до глубины души. Несмотря на свою ярость, Барб искусно направляла удары. Она выбирала самые чувствительные места, осыпала его самыми тяжелыми оскорблениями и намеками. Испанский костер зажигался. Жорис чувствовал огонь в ее гневе, огромное белое пламя: оно все поднималось и не могло быть остановлено никем. Это ей не мешало употреблять и другие пытки, свойственные инквизиции. Ее упреки впивались в слух, как растопленный свинец. Взгляд, полный ненависти, вонзался, как раскаленная игла, в его глаза. Это длилось долго. Барб ходила по комнате, мелькая, как извивы пламени.

Потом ее дикий гнев стих, пожрал сам себя. Жорис давно уже молчал. Он понимал, что нельзя было усиливать безобразие этой сцены, она могла кончиться худшим: драмой смерти.

Годлив остолбенела от удивления. Она чувствовала себя бессильной усмирить этот гнев, вылившийся в такие формы, о которых она даже не подозревала. Утомленная Барб ушла из комнаты, как всегда, хлопнув дверью, наполнив лестницу и коридоры последними криками. Ее шаги стихли в молчании.

Чувствуя себя совсем разбитым, Жорис подошел к окну, выходившему в сад, прижался горячим лбом к стеклу, чтоб охладить его, омыть в холодной влаге стекол свое горе.

Годлив смотрела на него. Когда он обернулся, она увидела, что его глаза были полны слез. Как грустно видеть слезы мужчины! Она подошла к нему, с сердцем, полным почти материнской жалости, молча, взяла его руки, не осмеливаясь коснуться словом глубокой раны: исцелять можно и взглядом.

Жорис сказал, чтоб объяснить жестокость этой сцены, оправдать ее:

– Она больна.

– Да, – сказала Годлив, – но ведь вы несчастны?

– Очень несчастен.

Жорис заплакал. Он не мог сдержать рыдания. Они вырвались из груди, словно душа его умирала. Стон животного или ребенка, когда у них нет больше сил терпеть…

В этом крике не было ничего человеческого, он походил на предсмертный стон!

Годлив почувствовала, что в ней ожили воспоминания, все, что она считала убитым и погребенным в своем сердце. Ее сердце содрогнулось. Думая о том, чего не случилось, но что могло бы случиться, она прошептала:

– Если б Бог хотел…

Видя слезы Жориса, она тоже заплакала.

Немое утешение! Души сближаются в молчании, слушают, говорят. Они произносят слова, которых губы не в силах вымолвить. Словно они уже встречались в вечности. Обещания, данные ими в эту минуту, никогда не умрут.

Жорис и Годлив почувствовали соприкосновение своих душ.

Их соединило нечто большее, чем любовь. Их соединила тайна, более священная, чем тайна поцелуев: тайна пролитых слез.

III

«Если б Бог хотел…»

Эти слова, произнесенные Годлив, преследовали Жориса, окрашивали все его настроения, наполняли сновидениями его ночи. Жалоба неутешного сожаления! Шепот источника, считавшегося мертвым! Внезапно вырвавшееся признание, подобно крику, прозвучавшему на кладбище! Она неожиданно выдала свою тайну. Любовь ее, которую он считал мимолетной, была еще жива. Она светилась, как вода в каналах.

Жорис припомнил все, одно за другим: слова старого антиквария, полупризнание Годлив, когда он сам толкал ее к замужеству, и теперь эта фраза, вполне определенная, почти бессознательная, искренняя, как жест…

«Если б Бог хотел…»

Она, значит, не излечилась. Она не излечится. Есть женщины, которые любят до дня своей смерти. Жорис понял теперь причину ее кротости, деятельного участья, смягчающего взгляда, примиряющего голоса. В его бурной семейной жизни она была ангелом мира. Она хотела внести счастье в его дом. Может быть, она и поселилась у него, имея в виду эту цель. Она хотела защищать и ободрять его, как сестра милосердия, перевязывать его раны. И она могла бы стать его женой! Он непрестанно думал об утраченной возможности счастья. Он повторял тоскливый вздох Годлив: «Если б Бог хотел!..»

Поднимаясь теперь на башню, он уж не чувствовал присутствия смерти. Его сопровождали слова Годлив. Эти слова всплывали перед ним на темных ступеньках. Они обгоняли его, взбирались одним прыжком вверх, спускались к нему навстречу, звенели еще громче в стонах ветра. Жорис больше не был одиноким. Он поднимался вместе со словами, с голосом Годлив. Он отвечал ее голосу. Он разговаривал с ней целыми часами, рассказывал о своих надеждах, отрекался от дурного прошлого. Теперь башня не пугала его, он больше не сердился на нее за то, что она заставила его покинуть жизнь.

Теперь он приносил с собой жизнь. Голос Год-лив, это – сама Годлив. Она входила с ним в стеклянную комнату. Она невидимо присутствовала в ней, наполняла ее своим шепотом. Они говорили друг другу то, что говорят только на башнях и горных вершинах, на пороге бесконечного, в присутствии Бога.

Жорис играл для нее. Он рассказывал свою историю в колокольном звоне. Встречи со страданьем и со счастьем. Сначала жалоба басов, потоки торжественных звуков, черная вода, налитая в урны, вихри звона, говорящие о несчастье и бесконечном отчаянье. Потом белый полет маленького колокола, серебристый трепет голоса голубки, возвещающей спасение и радугу. Вся жизнь звонаря слетала к городу с башни.

По большей части он играл, не давая себе отчета в своей игре.

Но на этот раз он понимал, что Годлив была голубкой потопа, маленьким колоколом, просветляющим тьму несчастья. Слова, сказанные Годлив, больше не покидали его, поднимались с ним на башню, очаровывали его.

Он не спешил спускаться в жизнь, потому что жизнь поднималась с ним. Голос Годлив звучал возле него. Они были вдвоем. Жорис сидел там целыми часами, отвечая голосу, надеясь на лучшее будущее. Какое – он не знал. Он был слишком взволнован нежными словами, проникшими в его жизнь. Мало-помалу, мечта выяснялась. Маленький колокол, хрупкий и белый, пел все громче, приближался, ласкал его сердце. И в то же время пересыхали потоки торжественных звуков, черная вода больших колоколов.

Оставалась только огромная радость, в ней был трепет голубки, маленького колокола, слов Годлив, души Годлив. Душа Годлив была с ним.

Жорис чувствовал себя теперь озаренным новым блеском. Подобный заре, свет новой любви! Возвращение к жизни после потопа! Нежность второй любви!

Эта любовь была платонической, невинной. Он думал о Годлив, как думал бы о сестре, которая уехала ребенком: он считал ее мертвой и снова встретил.

Он представлял ее себе бодрой и утешающей, совсем не похожей на женщину, скорей на ангела-хранителя. В середине жизненного пути вторая любовь для людей страдавших отличается от первой. Она является прибежищем, нежным доверием, слиянием душ. Тело сначала молчит. Жорис не осмеливался коснуться Годлив мыслью, хотя б слегка не уважающей ее. Она была так стыдлива, в целомудренных платьях, таинственная, озаренная глубокой верой. Какая разница с его былой страстью к Барб! Он мог сравнивать их в башне: это колокол Соблазна внушил ему безумную страсть к ней. Он думал об этой любви со смущением и краской стыда, как думают о дурном проступке. Он искал ее тело, ее объятья на барельефах бесстыдного колокола. Теперь его охватывала бесконечная нежность к Годлив: он боялся колокола Соблазна, не подходил к нему, избегал его. Он ненавидел его, как урну грехов, как сатанинские чары, которые могли бы загрязнить и осквернить чистое видение. Годлив существовала для него, как душа. Она воплотилась в маленьком колоколе, белые звуки которого заглушали все колокола, являлись светлой музыкой, отражавшей в себе его жизнь.

IV

После полупризнания Годлив, ее грустного вздоха, Жорис почувствовал, что им овладела невыразимая кротость. Он был так несчастен, и вот кто-то жалел его, немножко любил его.

Что для него теперь грубость Барб, горести, сцены, беспокойные дни, ночи без любви? Год-лив была с ним, внимательная, любящая и, может быть, влюбленная. Она выдала себя, и слова ее жили теперь в нем, росли в нем, как листья на дереве. Годлив его не разлюбила. При этой мысли Борлюйт содрогался от волнения и ожидания. И от сожаления! Счастье прошло мимо них, и они его не удержали. Как могли они быть настолько слепыми? Какой мираж затуманил их взгляд? Теперь они видели ясно: они видели друг друга. Но было слишком поздно. Они могли бы слиться в одно существо. Теперь это было невозможно.

Тем не менее, Жорис восторгался, сиял, обновившийся, с ликующим сердцем. После слов Год-лив в нем зародилось что-то неожиданное и чарующее, то, что не было музыкой и – пело, что не было светом солнца и – освещало. Чудо весны любви! Да! Он опять полюбил, потому что сердце его стало новым и глаза новыми. Еще вчера жизнь была старой, поблекшей, изношенной от усилий и протекших столетий. Теперь она была новорожденной, тоже спасшейся после потопа, с девственными лицами и праздничной зеленью.

Новая любовь творит новый мир.

Очарование усиливалось еще тем, что Борлюйт чувствовал себя выздоравливающим. Представьте себе больного, долгое время бывшего жертвой припадков и страхов, измученного полутьмой в комнате, приторным запахом, диетой, лекарствами, лихорадочными мерцанием ночника, мыслями о смерти. И вдруг – жизнь, исцеление: та, что была сиделкой, становится возлюбленной.

Жорис перешел из комнаты смерти в комнату любви. Он полюбил.

Сначала его просто-напросто волновало присутствие молодой женщины в его доме. Потом это стало любовью, опьянением, взаимной страстью.

Жизнь в одном доме давала иллюзию супружеской жизни. Они жили под одной кровлей, как влюбленная пара. Им мешало присутствие Барб, но они мысленно говорили друг с другом: они хотели только утешать друг друга, сожалеть вдвоем. Их взгляды встречались, соприкасались. Ласка глаз, напоминающая ласку губ и уже таящая в себе сладострастие!

Любовь их становилась чувственной.

Живя в одном доме, они не могли уберечься от невольной интимности. Годлив, несмотря на всю свою целомудренность, появлялась в капоте. Жорис чувствовал ее тело под облегавшими его широкими складками. По утрам у нее были растрепанные волосы, как если б она провела ночь в любовных ласках. Мало-помалу Годлив стала казаться ему женщиной, которой он обладал: она утратила таинственность. Это было результатом совместной жизни, ежедневных встреч.

Жорис понял произошедшую перемену. Когда он узнал, что Годлив не разлюбила его, он стал относиться к ней с бесконечной благодарностью за ее кротость и заботы. Он горько сожалел о потерянном счастье, все сильней желал поправить ошибку. Они были предназначены любить друг друга. Судьба разделяла их. Они должны исполнить свое предназначение и любить друг друга. Они должны были стать супругами. Этого не случилось. Но все же они могут соединиться.

Не раскаивалась ли судьба? Не хотела ли она заставить их поступать, как им захочется, поселив их под одной кровлей?

Они сдавались: быстрые взгляды, прикосновения рук… Они искали друг друга, избегали, снова встречались. Они прикасались друг к другу, боясь друг друга, и самих себя, и особенно свидетельницы, Барб, еще ни о чем не подозревавшей. Минуты бесконечности, кратковременных радостей, жемчужины, таящие в себе неземные восторги… Они долго наслаждались своей тайной любовью. Она казалась им восхитительной, еще более обостренной в силу неудовлетворенности. Это были слова, сорванные налету, почти поцелуи, пожатия рук за дверью – начало, самая лучшая часть вечного приключения. Завершение было невозможно и они не хотели его. Это было очаровательно: желать всего и ничего не достигать, жить в постоянном ожидании удобного момента, жать пшеницу по волосу.

Их счастье было драгоценно: это были сбережения, ставшие богатством.

Жорис чувствовал, что достиг расцвета, полноты жизни. Он ничего больше не хотел, ни к чему не стремился.

Он охладел к своим работам. Забросил те, что уж начал. В его рабочем кабинете валялись бумаги и циркули. На листах были начертаны неоконченные планы, проекты построек, застывшие в воображении. Он больше не работал и не брал новых заказов. Это его больше не интересовало. Ему надоели все эти старые дома, дряхлые фасады, которые он должен был молодить. Это были угрюмые предки, с трещинами, похожими на морщины старости, с дряхлыми серо-зелеными стеклами, печальными, как глаза, видевшие смерть. Он не хотел больше жить в прошлом. От соприкосновения с ветхостью сердце дряхлеет. Он хотел быть молодым, наслаждаться жизнью. Его привлекало только лицо Годлив.

Он уединялся с ее лицом, бродил по городу, поднимался на башню, праздный и счастливый. В нем не было больше горечи, он не искал одиночества, ему хотелось бы иметь друзей, присутствовать на праздниках.

Иногда он посещал братство святого Себастьяна. Он раньше пренебрегал этой обязанностью, возложенной на него званием старшины. Он посещал стрелков, хвалил их за ловкость. Вооружившись большими луками, они пускали верную стрелу в мишень или птиц, помещенных на верхушке высокой мачты. Ему нравился старинный живописный дом, с выложенной кирпичом башенкой, казавшейся румяной, как здоровое лицо. Все были оживлены, благодаря играм, бодрым разговорам, пенистому фламандскому пиву. Это был нетронутый уголок счастливой народной жизни, случайно сохранившийся расцвеченный облик прошлого. Борлюйт дружелюбно сближался с членами братства. Он приобрел популярность. Его окружали преданные друзья, восхищавшиеся им и любившие его.

Жорис стал навещать Бартоломеуса. Он не мог работать, преследуемый Годлив и любовью. Целыми вечерами он просиживал у художника, разговаривал об искусстве, курил, мечтал. Он уж давно не виделся со своим другом. Бартоломеус уединился, жил в затворе, чтоб всецело посвятить себя работе, своим фрескам: он смотрел на них, как на дело всей своей жизни и на завершение великой мечты о славе.

– Как дела? – спрашивал Жорис.

– Подвигаюсь. Изучаю детали, делаю наброски. Но ансамбль задуман.

– Покажи.

Борлюйт делал вид, что хочет встать и подойти к стенам, возле которых были нагромождены перевернутые холсты, таинственные, с крестообразными перекладинами рам. Бартоломеус тревожился, подбегал к ним, защищал их беспомощным жестом. Он никого не допускал к своей работе, не любил показывать наброски.

– Оставьте! Это все только чуть тронуто, еле намечено. Но я знаю, чего хочу. Вот! Раз дело идет об украшении Городской думы, здания, принадлежащего всему обществу, то мне хочется изобразить на его стенах душу города. Для этого нужно прибегнуть к символам. Брюгге – великий серый город. Это и нужно изобразить. Серый цвет – соединение черного и белого. Нужно подобрать черное и белое. С одной стороны – белое – лебеди и бегинки. Лебеди поплывут длинной вереницей вдоль канала. Один из них пугается, поднимается на крыльях, хочет выскочить из воды, подобно умирающему, который хочет покинуть свою постель: он, действительно, умирает с песней – символ города, ставшего произведением искусства, потому что он при смерти. Потом бегинки. Они – тоже лебеди. Когда лебедь плывет, он еле прикасается к воде. Бегинки ходят, как лебеди плавают. Я их изображу такими, какими я их вижу из моего окна, когда они проходят после обедни или вечерни. С другой стороны – черное – колокола и женщины в тальмах. Черные колокола, цвета ночи, блуждают в воздухе, встречаются, посещают друг друга – старички, спотыкающиеся в своих поношенных бронзовых одеяниях. Потом женщины в тальмах. Они ведь не женщины. Они – тоже колокола. Колокола в суконной одежде. Они колышутся по улицам, и ритм их движений гармонирует с ритмом колоколов в воздухе. Вот! Белое: лебеди и бегинки. Черное: колокола и женщины в тальмах. От соединения черного и белого получится серый цвет, серый город.

Бартоломеус говорил с жаром. Его глаза, казалось, смотрели в какие-то таинственные дали. В них сверкал огонек, словно отблеск солнца, видимого только ему. Со своей прекрасной головой средневекового монаха, с бледным лицом и жидкой черной бородой, он походил на художников итальянских монастырей, писавших свои грезы на белизне стен. Бартоломеус тоже работал над своими фресками, словно живя в затворе: он был целомудрен и одинок. В ограде женского монастыря он слышал только пенье гимнов. Стены его мастерской были белыми. Она была наполнена сияющим светом, таким сияющим, что даже тень от облаков падала, как серебряные вуали. Он был близок бесконечному. Он предчувствовал таинственные аналогии, вечные соотношения вещей.

Борлюйт слушал его с любопытством и восхищением. Потом, подумав о таинственном, глубокой красоте его сюжета, красоте, недоступной для понимания заказчиков, он не мог удержаться от замечания:

– Это великолепно! Но что они скажут?

– Они будут удивлены. Они уже давали мне советы. Они хотели бы эпизоды из прошлого Фландрии. Историческую живопись. Брюггские заутрени, Брейделя, Конинка, воинствующих католиков. Все то, что стало карнавалом, драмой с загримированными героями, магазином аксессуаров, ветошью столетий. Все то, чем живут ваши плохие художники и музыканты, выделыватели картин и кантат. То, что было деятельностью, нужно предоставить деятельности. Только банальное произведение может вдохновить прекрасный сам по себе эпизод из прошлого гильдий и корпораций: Битва золотых шпор, где герои брали горсть земли и ели ее – той земли, за которую они умирали.

Это воспоминание навело их на разговор о деле возрождения Фландрии, так волновавшем их при жизни Ван Гуля. Оба сознались, что порыв остыл, усилие не удалось.

Художник не интересовался ни городом, ни людьми: он всецело посвятил себя своей работе.

Он говорил об искусстве, как говорят о любви.

Он рассказывал, что идеи преследуют, подобно восторжествовавшей страсти, и близость с идеей: она то обнажается, то исчезает. Иногда она экспансивна, иногда холодна и как будто сердится. Согласится ль она отдаться? И вот она, совсем обнаженная, на полотне. И ласки кисти, медленные или лихорадочные! Работа кипит! Идея снится по ночам. Она кажется еще прекрасней, возвеличенная преклонением веков.

Когда он говорил, Жорис слушал и сопоставлял: таким образом он любил Годлив, ощущал ее чары, мысленно разговаривал с ней, видел ее во сне. Любовь к искусству так же опьяняет, как любовь к женщине! Жорис соприкасается теперь со счастьем художника, более цельным, более надежным и, может быть, более благородным. Он встревожился, почувствовал укоры совести. Он тоже любил раньше свое искусство, работал над великим, ценным вкладом, мечтал о возрождении и воскрешении Брюгге. Теперь он жертвовал любовью к городу ради любви к Годлив.

Он стал сомневаться, колебаться перед решительным шагом.

Он возвращался домой взволнованный. Он не осмеливался глядеть на старые фасады, неподвижные каналы, запертые монастыри, на все, что внушает отречение от жизни, культ смерти. Он повторял про себя: «Жить! Нужно жить!» По мере того, как он приближался к своему жилищу, лицо Годлив являлось все явственней: оно освещало его, покоряло его, росло в нем, как отражение луны в каналах.

V

Нервное состояние Барб обострялось все резче. Она похудела. Ее лицо стало мертвенно-бледным. Из-за пустяка: разбитой вещи, ухода служанки, замечания – она раздражалась. Дом содрогался от бурь. Жили в ожидании громовых раскатов. Жорис и Годлив должны были следить за каждым своим словом и движением, относиться к ней с безграничным терпением, покоряться, как колосья ветру. Для Годлив это было легко. Она с детства привыкла к бурному характеру своей сестры. Ее врожденная кротость оставалась неизменной, подобно замерзшей воде, которую не возмутят никакие порывы ветра. Жорису было трудней подчиняться всем этим капризам, скачкам, игре настроений. Жизнь была ненадежной. Кроме того, нервность заразительна. У него иногда не хватало сил подчиняться, в нем просыпалась гордость мужчины. Но он сейчас же отступал. Барб, не привыкшая встречать сопротивление, приходила в безумную ярость, начинала ругаться, кидалась на него. Однажды, вне себя, опьянев от гнева, она бросила ему в лицо ужасную угрозу хриплым, страшным голосом: «Я тебя убью!»

Жорис испытывал глубокую жалость к этому бедному существу, вне всякого сомнения, ненормальному.

Кроме того, он был так далек от нее, затворился в себе, в тайниках своей души, в последней комнате души, недоступной для других. Там он встречался с Годлив, молчаливо улыбался своей любви. Какое ему было дело до всего остального? Барб, после припадков, чувствовала себя совершенно разбитой – комок мяса и нервов, парус, упавший с мачты. Она долго лежала, бледная и неподвижная. Она страдала: болезнь подтачивала весь ее организм. Вдоль ее ног как бы тянулись нити, закручивались в коленях, спутанными клубками подкатывались к горлу и душили ее.

Она жаловалась Годлив:

– Я больна! больна!

Ее голос звучал, как ласковое щебетанье, ослабевал, как голосок больного ребенка, зовущего на помощь. Она вся сжималась, ей хотелось бы прижаться к кому-нибудь, согреться.

– Мне так холодно!

Годлив смягчалась, ласкала ее, окутывала шалями, обнимала. От прикосновения ее рук Барб успокаивалась, словно под влиянием невидимых токов. Она начинала давать себе отчет в своих поступках и, казалось, стыдилась их:

– Я сама не знаю, что говорю.

Годлив сообщала об этом Жорису, желая утешить его, исцелить, сблизить их, чтоб, по крайней мере, добиться хоть мира, если не прощения. Он отвечал печально:

– Она причинила мне слишком много горя. Сознательно или бессознательно – она истерзала мое сердце.

Годлив старалась воздействовать на сестру, кротко бранила ее:

– Ты сама страдаешь и других заставляешь страдать.

Барб, не совсем успокоившаяся, возмущалась, начинала снова жаловаться и сердиться, накидывалась на Годлив. Она стала враждебно относиться к ней, обвиняла ее во всяческих несправедливостях и проступках, считала оскорбительными все ее слова.

– Я хочу умереть!

Она быстро раскрывала окно, словно хотела выброситься из него. Потом схватывала шляпу и, кое-как набросив на плечи накидку, убегала из дому. Она направлялась торопливыми шагами к каналам и прудам, находившимся в окрестностях города. По ее виду можно было подумать, что она хотела утопиться и выбирала удобное место. Жориса предупреждали, и он бросался догонять ее с таким бледным лицом, словно сейчас готов был лишиться чувств. Сердце его громко стучало. Он бежал, терзаемый страхом скандала и начинавшей мало-помалу зарождаться в нем жалостью к Барб. Он знал, что не любил ее больше, но не мог без ужаса подумать о том, что вдруг увидит ее мертвую, окровавленную, на камнях, или обвитую водяными травами, подобную Офелии.

Несмотря ни на что, он вспоминал о начале своей любви к ней, представлял ее себе под белой фатой невесты, думал об ее красных губах.

Барб теперь часто страдала мучительной меланхолией. Это еще сильней внушало к ней жалость. После припадков наступал период угнетенного состояния. Она, казалось, появлялась из-под развалин. Или долго-долго блуждала под дождем. В ней чувствовалось что-то увядшее. Глядя на нее, можно было подумать, что она потерпела крушение на море и видела смерть.

Она словно сожалела о том, что спаслась и вернулась домой.

– Я вас стесняю, – говорила она иногда Жорису. – Мы несчастны. Было бы лучше, если б я умерла.

Жорис вздрагивал. Она не могла догадаться об его любви к Годлив: эта любовь таилась в глубине души его. Но разве нет ясновидящих? Он обходил молчанием эти слова, внушавшие ему страх и касавшиеся того, о чем он не хотел думать.

Наоборот, ввиду болезненного состояния, ее нужно было лечить. Он пригласил к ней доктора, предварительно рассказав ему самое необходимое. Ее болезнь была налицо: анемия и нервность, вырождение древней крови – болезнь века, появляющаяся даже в самых глухих городах. У Барб это было наследственным. Как лечить? Позже, когда она будет старше, состояние ее улучшится. Пока что – послать ее на воды или лечить воздухом горных вершин. Барб была дружна со своими двоюродными сестрами, жившими в Германии, в маленьком городке, служившем водолечебным курортом: она раньше ездила к ним. И теперь она ничего не имела против этой поездки, но хотела ехать одна, порвать на время со своей теперешней жизнью, обрезать все нити, связывавшие ее с ней, забыть о своем доме, где она провела столько черных дней, отправиться в путешествие, как на поиски новой жизни. Не была ли эта ненависть к своим близким – главным образом, к ним – одной из форм ее болезни? Она не хотела их видеть и через несколько дней уехала одна. Напрасно Жорис предлагал ей сопровождать ее. Годлив, со своей стороны, тоже предлагала свои услуги, настаивала, была неистощима в изобретении всевозможных предлогов, обещала совсем уничтожаться в ее присутствии, быть ласковой, ничем не мешать.

Годлив страшилась остаться одна с Жорисом. С отъездом Барб, положение станет опасным. Когда Барб была дома, Годлив чувствовала себя в безопасности. Понятно, она не могла запретить себе любить Жориса, потому что она любила его всегда. Она не могла даже скрыть этого от него. Ее не особенно смущали ласки, которыми они обменивались украдкой, срывали их, как только представлялся удобный случай остаться вдвоем: быстрые объятья, скользящие поцелуи, нежность любви, в которой нет еще чувственности – она соединяет только души.

Годлив не стыдилась этих поцелуев. Это были родственные поцелуи. Она, без смущенья, могла сознаться, что от прикосновения губ Жориса все ее существо наполнялось божественной радостью.

И, кроме того, не исполняла ли она долг родственного сострадания, не поступала ли так во имя всечеловеческой жалости? Она немножко подкрепляла Жориса, освежала своими поцелуями его тяжелую, бурную жизнь! Она не могла стыдиться своей любви: она осмеливалась говорить о ней Богу.

Она смутно предчувствовала, что с отъездом Барб все должно было измениться. Не будет больше безопасности, невинной близости, непорочной любви, которая могла бы длиться всю жизнь. Они останутся одни и, следовательно, будут предоставлены самым страшным искушениям.

Вечером, за ужином, они были охвачены безграничным смущением. Годлив покраснела, садясь за стол. Она поняла, что всегда теперь будет краснеть в присутствии Жориса. Он улыбался, сраженный и взволнованный. Неужели судьба, хоть на короткое время, хотела загладить свою жестокость? Они сидели теперь вдвоем – совсем вдвоем – при свете лампы, как счастливые супруги. Это могло бы быть. Это было теперь. Вечер близости, почти супружеской! Жорис раскрыл ей всю свою душу. Годлив слушала, соглашалась… Она взяла подушку для плетения кружева и машинально играла коклюшками. Она была довольна тем, что ее руки были заняты плетением нитей, и Жорис не мог взять их.

VI

Любовь расцвела в них, как весна. Достаточно одного солнечного утра, чтоб покрыть розовыми лепестками персиковые деревья и закрыть листьями старые стены. Все их предрассудки, страхи и соображения потускнели от ярких цветов. Они поняли, что не нужно сопротивляться. Это было роковой неизбежностью. Это было желанием природы и их собственной воли, восторжествовавшей после многих испытаний и долгого ожидания. Они так долго были обрученными. Не за что благословлять случай. Все происшедшее с ними было результатом таинственного коварства судьбы. Все было недаром: обострявшаяся болезнь Барб, семейные распри, ее отъезд, благодаря которому они остались вдвоем, отданные друг другу. В действительности, это закон их жизни вошел теперь в силу, разлился по своему руслу после того, как он – на время – исчезал под землей и камнями. Они не могли созерцать себя в нем и были как бы потерянными друг для друга. Теперь они соединились в сплетениях жизни.

Казалось, что прошлое было таким коротким, незначительным: его, может быть, совсем не было: оно исчезло. Прошло только два дня после отъезда Барб, но они думали, что всегда жили вдвоем. Примерная супружеская жизнь! Они содрогались от первых восторгов. Они были во всем согласны и никогда ни в чем не расходились. Жорис восхищался кротостью Годлив, ее ангельским характером, всегда ровным, словно душа ее была под стеклом, и никакая вспышка, никакое слово, никакой ветер, никакая пыль жизни не могли коснуться ее и повлиять на нее.

О, надежность такого семейного очага! Какой верный светоч – такая любовь!

Жорис сравнивал и вспоминал иногда, каким бешеным пламенем была Барб, она или жгла, или оставляла его в полутьме. Он нес наказание за то, что обманул самого себя, слушал дурные советы колокола, был таким недальновидным, спускаясь с башни.

Он теперь понимал, каким счастьем была бы его жизнь, если б он выбрал Годлив. Это могло быть и было бы, если б Барб не вмешалась: неизгладимым поцелуем она погубила всю его жизнь.

Но теперь ошибка была исправлена сама собой. Обстоятельства были сообщниками.

Это был час восстановления их судьбы.

Целый день они самым очаровательным образом наслаждались посланной им иллюзией. За столом они ни разу не заметили пустого стула, ни разу не вспомнили об отсутствовавшей.

При наступлении ночи Жорис начинал волноваться. Он погружался в задумчивость и представлял себе Годлив в ее комнате, возле белой постели. Он представлял ее себе, еще не причесанной, в капоте: появляясь в этом капоте, она и не подозревала, как он будет возбуждать и помогать его воображению. Он представлял себе ее розовое лицо на изголовье, окруженное потоками светлых волос. Он так хотел бы видеть, как она спит.

Они продолжали сидеть. Ни один из них не осмеливался встать первым. Разве они должны покидать друг друга? Они провели весь день вместе, как влюбленная пара, как примерные возлюбленные, похожие друг на друга, думающие одно и то же, настолько гармонировавшие между собой, что они могли молчать и разговаривать мысленно. И это было всегда, с тех далеких времен, когда души их соединились.

Однажды вечером Жорис был больше обыкновенного взволнован и нежен. Он проводил Годлив по коридорам и лестнице до ее комнаты. На пороге он взял ее руки и прижался лицом к ее лицу. Он вспоминал прошлое. Годлив полюбила его, как только увидела, и он всегда любил только ее. Это была виновата судьба. Но теперь судьба уступила и возвратила их друг другу. Неужели они будут бороться против самих себя?

Несмотря на свою целомудренность, Годлив не была наивна. Она угадала и поняла нежную мольбу Жориса. Она дрожала всем телом, смущенная его словами, его ласками, его волнением, почти юношеским огнем его глаз. И в то же время ее тревожила неведомая ей великая тайна. Она спросила изменившимся голосом:

– Чего недостает для нашего счастья?

Он ответил поцелуями.

Она прошептала:

– Было бы хорошо, если б так продолжалось.

Жорис сказал:

– Кто знает?

– Бог! – ответила быстро Годлив.

В ту же минуту она вырвалась, устрашенная, овладевшая собой. Бог! Это слово прозвучало в ее смятении, когда она уже почти сдавалась, как удар колокола, еще более трагический, потому что он прозвучал только раз. Ее лицо приняло торжественное выражение, посветлело, озарило мрак. В ее глазах заблистала уверенность, как заря. Она пристально взглянула на Жориса ясным взглядом. Она взяла его руки так спокойно, как если б коснулась цветов. И сказала с таким выражением, словно произносила молитву:

– Мы должны принадлежать друг другу. Но не так. Мы пойдем сначала в церковь. Моя любовь чиста. Я могу признаться в ней Богу, просить его благословить ее. Бог нас соединит, завтра вечером, в церкви… После этого я уж не буду принадлежать себе. Я буду твоей… женой.

На другой день, в шесть часов вечера, Годлив подошла к кафедральному собору. Жорис выбрал эту церковь, находя ее самой прекрасной и желая возвеличить свою любовь красотой. Она вошла в боковую дверь и стала ждать его, как это было условлено, в одной из часовен. Ее охватил безотчетный страх. Кто стал бы подозревать их, увидев их вместе? Она была его невесткой. Они могли, не возбуждая подозрения, ходить вместе в церковь. Тем не менее, она с легкой тревогой всматривалась в молящихся. Это были женщины из простонародья, смиренные служанки Бога, закутанные в широкие тальмы, с откинутыми капюшонами. Сумерки спускались, фигуры молившихся женщин мало-помалу исчезали во мраке. Только стекла еще блестели. Розетки походили на колеса. Это были голубые павлины, неподвижные и гордые. Молчание было полным. Слышалось только потрескиванье свечей, скрип деревянных исповедален, слабое дыхание засыпающих предметов. Яркие краски стен и колонн обесцветились. Невидимый креп окутывал все. Пахло ладаном и пылью веков. Лица старых картин умирали.

Годлив ждала, взволнованно и печально. Она преклонила колени, перекрестилась и стала искать в своем молитвеннике брачные благословения. Она нашла, снова перекрестилась и стала читать, медленно шевеля губами, чтоб не отвлекаться: это было бы кощунством. Несмотря на это, ее тревога и волнение не исчезали. При малейшем шуме она поднимала голову и оглядывалась.

Тогда она сложила руки, устремила глаза на алтарь и стала пламенно молиться пасхальному Агнцу – раззолоченному, с крестом – изображенному на двери святилища: «Боже мой! Скажи мне, что я не оскорбляю тебя и ты прощаешь меня. Я так страдала! Ты не запретил любить. Я его люблю, всегда его любила, всегда была его невестой. Я выбрала его перед твоим ликом. Он будет моим единственным вечным супругом. Если не супругом перед людьми, то супругом перед тобой. Боже мой! Скажи, что ты меня прощаешь, скажи, что ты меня благословляешь, что ты соединишь нас, выслушав нашу клятву…»

Вдруг она обернулась. Послышались чьи-то шаги. Кто-то приближался к ней в сгустившихся сумерках: Жорис… Ее душа видела его. Она вздрогнула и побледнела. Кровь отлила от ее лица и прихлынула к сердцу красной, теплой водной. Она почувствовала, что в груди ее потеплело, словно ее коснулась ласка счастья. Развернулась роза, принося благоухания мая.

Человеческая тень вырастала, приблизилась к ней и прошептала: «Годлив!», очень ласково, наклонившись над ее плечом.

– Жорис, это ты? – сказала она, еще неуверенная в своем счастье.

Потом она указала ему на стул, который приготовила рядом со своим. Не глядя больше на него, не говоря ни слова, она опять раскрыла молитвенник и стала читать брачные благословения.

Жорис глядел на нее, зараженный ее светлой набожностью: она преображала грядущее преступление. Она признавалась в своей любви перед Богом, без угрызений совести, с радостью и уверенностью, как если б она видела его благословляющим ее из глубины таинственного рая. Это не было самообманом, желанием успокоить свою совесть: она совершала брачный обряд. Может быть, она была права с точки зрения вечности. Жорис почувствовал, что его затопила великая радость.

Прочтя все молитвы, она сняла перчатки. Он глядел на нее, заинтересованный. Что она хочет делать? Она вынула из кармана футляр с обручальными кольцами, с двумя золотыми тяжелыми кольцами. С набожным чувством она надела одно из них на свой палец. Потом взяла руку Жориса и надела ему другое. Сжав его руку в своей целомудренным пожатием, она спросила, с выражением самой нежной доверчивости:

– Ты всегда будешь любить меня?

Их кольца соприкоснулись, звенья таинственных уз, которые благословил Бог навсегда, нерасторжимой законной любви.

Годлив опять стала молиться. Она не защищала больше свою любовь перед небом. Лицо ее выражало экстаз: она говорила Богу о своем счастье.

Сняв перчатки, она о них забыла. Они упали на пол. Собираясь уходить, она стала искать их. Жорис нагнулся и поднял их: в эту минуту он заметил, что их стулья стояли на одной из погребальных плит, которыми во многих местах вымощен старый кафедральный собор. В этой часовне находился целый ряд могил. На некоторых плитах были почерневшие изображения мужчин и женщин, закутанных в саваны, с виноградными гроздьями, окруженных евангельскими атрибутами.

Годлив тоже увидела. Под их ногами была могильная плита. На ней виднелись очень старинные даты, полустертые буквы имени: оно, в свою очередь, умирало на плите, разлагалось, возвращалось к небытию. Погребальные эмблемы! Как она не заметила этого раньше? Их любовь родилась на смертном прахе.

Но досадное впечатление рассеялось. Их счастье было так велико, что смерть не могла омрачить его. Так во время деревенских праздников, по вечерам, влюбленные пары покидают танцы и обнимаются, прислонившись к стене кладбища.

Притягательность любви и смерти! Страсть Жориса и Годлив приобрела от этого еще большую значительность.

В этот вечер, обладая друг другом, они думали, что каждый из них умирает немного один в другом.

VII

Какое забвение дает нам любовь! Оба чувствуют себя как бы на острове, на очарованном острове, куда не может проникнуть прежняя жизнь. Больше никого не нужно. Живут первобытной жизнью. Ни честолюбия, ни грез об искусстве, никаких интересов, торжествующая праздность: освобожденная от всего душа вслушивается сама в себя.

Годлив чувствовала себя бесконечно счастливой. Ее еще не терзали укоры совести.

Жорис переживал освежающую радость выздоровления. Его прежняя жизнь, черные дни, гнев Барб, сожаление о потерянном счастье – все исчезло и было таким далеким. Все это было не с ним или, если и с ним, то в другой жизни. Он удивлялся, что раньше так увлекался тем, что теперь нашлось ему совсем мертвым. Чем была его любовь к городу, как не вымышленной мертвой страстью, которой он увешался в одиночестве. Это была любовь в подземелье. Какой ужас любить смерть, когда жизнь тут рядом, совсем простая и такая прекрасная! Любовь – единственное благо. Жорис долго не знал ее. Он выдумал себе цель жизни и в течение многих лет жил в мире грез, то есть в мире лжи. Он понял, что мечта о красоте Брюгге была выдумана им самим. Даже осуществленная, она не даст ему настоящего счастья, у него останется горечь сожаления о потерянных годах и жизни, принесенной в жертву. Нужно наслаждаться минутой, нужно сливать свое тело с солнцем, ветром, цветами.

Жорис жил праздно и счастливо. Любовь заменяла ему все. Его дни были наполнены Годлив. Он забросил свои работы. Наполовину реставрированные фасады тоскливо ждали момента, когда ему захочется освободить их от лесов, снять с них все пелены и обнажить их, излеченных от старости. Он забыл даже о своем проекте реставрации старинного здания академии. Он уже было начал составлять планы, задумал восстановить его в колоссальных, суровых линиях: это покрыло бы имя его новой славой.

Слава? Химерическая ложь! Разве можно, ради посмертных прославлений, убивать в себе жизнь?

Дни проходили быстро и как зачарованные. Разве влюбленные – праздные люди? Они очень деятельны. Они соединяют друг друга. Они хотят все знать друг о друге, осведомляются друг о друге ежеминутно, раскрывают цветок каждой мысли, видят малейшее облачко, затемняющее ее. Каждый из них живет двойной жизнью.

Они о многом должны рассказать друг другу. Всю их жизнь, начиная с детства, все, что они видели, чувствовали, желали, о чем мечтали, плакали, что любили, все свои сны и даже кошмары, все без исключения, подробно, со всеми оттенками, потому что они ревниво относятся к самому отдаленному прошлому, к самой ничтожной тайне. Священная обнаженность любви! Душа тоже снимает свои покровы, один за другим.

Жорис видел в Годлив только кротость. Очаровательное создание!

Она во всем соглашалась с ним и проявляла светлый разум.

Жорис спрашивал Годлив:

– Ты, значит, первая полюбила меня?

– Да, и сию же минуту, как только ты вошел в дом моего отца.

– Почему ты не сказала мне об этом?

– Почему ты этого не заметил?

Они оба чувствовали, что им надлежало соединиться не сразу. Жорис думал о колокольне, о колоколе Соблазна, внушившем ему страсть к Барб, о таинственных заклинаниях башни, с которой он спускался, растерянный, спотыкавшийся, близорукий.

Он грустно сказал, словно говоря сам с собой:

– Я так часто был слепым в жизни!

Потом спросил Годлив:

– За что ты меня полюбила?

– За то, что ты был так печален.

Она рассказала ему, что в детстве, когда она училась в пансионе, она один раз тоже полюбила, побуждаемая к этому состраданием. Она училась в монастыре урсулинок. Там был законоучитель. Он был уже не молод и некрасив. У него был широкий нос, щеки, покрытые жесткой черной щетиной. Но глаза его были печальны. Казалось, что его сердце было гробницей. Пансионерки находили его некрасивым и смеялись над ним. Видя, что он антипатичен всем, она заключила его в свою душу и примерно вела себя во время его уроков.

Он был ее духовником, она часто ходила к нему исповедоваться. Он отпускал ей грехи, обращался к ней с нежными, кроткими словами: «Милая подруга, милая сестренка». Те дни, когда она не видела его, казались ей пустыми и длинными. Когда он входил в класс или в церковь, она краснела и бледнела. В дортуаре, в зимние вечера, она думала о нем и писала его имя на замерзших стеклах окна: оно, казалось, рождалось в кружеве.

Не было ли это любовью?

В это время ей пришлось выслушать ужасающую проповедь о грехе и аде. Она не сомневалась, что это именно ей Бог угрожал, заставлял священника рисовать перед ней картины, окрашенные пламенем и серой. Она сознавала, что совершала смертный грех, кощунство, полюбив священника.

Жорис слушал ее любопытную историю, наивную, как легенда. Он представлял себе Годлив ребенком, с золотистыми косами, с видом маленькой мученицы, жертвы своей собственной доброты, жажды утешать других.

– Я устрашилась, – продолжала она, – и на другой же день стояла на коленях в исповедальне перед тем, кого я еще любила. Я его все еще любила, несмотря на угрозы Бога. Я его любила даже в ту минуту, когда я должна была произнести сама над собой осуждение.

– Отец мой, у меня на совести большой грех и я не осмеливаюсь сказать вам о нем.

– Почему же? – сказал он. – Мне вы можете все сказать.

– Нет! В особенности вам я не осмелюсь признаться в этом.

– Говорите! Это нужно, – продолжал он. – Вы, ведь, не хотите огорчить сердце Бога? Не хотите огорчить и меня?

Тогда я не вытерпела. В его голосе было столько грусти, казалось, что в нем зазвучали все горести прошлого. Покраснев, я призналась:

– Отец мой, я люблю.

– Бог не запретил любить. Кого вы любите? И почему вы знаете, что любите?

Я замолчала и не осмеливалась продолжать.

Он стал настаивать, искусно заставляя меня говорить, бранил меня, огорчался и печаль его потрясла меня, укрепила меня. Словно совлекая со своего сердца непосильную тяжесть, я быстро прошептала:

– Я люблю вас.

Священник не улыбнулся и стоял молча. Я смотрела на него с отчаянием и заметила на его суровом лице выражение умиления и бесконечного страданья. Его глаза смотрели куда-то вдаль, без сомнения, в даль прошлого, когда он знал любовь, призрак которой вызвала перед ним моя наивная, ребяческая выходка. Хотят забыть… И вот голос проходящего мимо ребенка напоминает.

Он быстро отпустил меня и сказал мне, чтоб я реже приходила исповедоваться.

Годлив закончила:

– Ты видишь, к этому нельзя ревновать. Это было моей единственной любовью до встречи с тобой. И тебя я полюбила тоже потому, что ты был печален. Но ты прекрасен, ты будешь знаменит!

Жорис улыбался, растроганный нежной историей и мыслью, что Годлив, еще в детстве, чувствовала призвание быть утешительницей. Но она не только утешала его, она освобождала его от всех страданий, от всех горьких воспоминаний и разочарований. Она вернула ему любовь к жизни. Он только изредка сожалел теперь о том, что два сердца не узнали друг друга, искали друг друга и страдали от одиночества. Теперь они встретились: будущее принадлежало им. Прошлое исчезло. В опьянении первых восторгов, они забыли, что Барб уехала ненадолго, что она приедет, встанет между ними, бросить на каждого из них холодную тень, как тень башни. Их счастью не будет конца! Они жили в вечности, и в этой вечности они были вдвоем.

Они вели себя неосторожно, иногда до поздней ночи гуляли вдвоем. В провинциальных городках обо всем знают: их поздние, уединенные прогулки подверглись осуждению.

Они ни о чем не подозревали.

По вечерам они любили ходить к Минневатеру, тихому пруду, дремлющему среди зеленых берегов, вблизи ограды бегинского монастыря. Это было озеро любви: в народе говорили, что вода его способна заставить влюбиться до безумия и любить до смерти. Впрочем, никакая колдунья не вливала туда любовных напитков. Возле его спокойных берегов не заражались безумием… Когда Жорис и Годлив приходили туда по вечерам, легкий ветерок колыхал прибрежные тополи, но их жалобы были без слов. Туда доносились только отзвуки колокольного звона и эхо гимнов.

Каким образом эта вода заставляла влюбляться до безумия, любить непоколебимой любовью? Она отражала в себе только очертания беспокойных облаков севера. Жорис не помнил себя от счастья. Годлив улыбалась звездам, воде, белым водяным лилиям, растущим там в изобилии, ей хотелось бы сорвать их!

Они ходили, прижавшись друг к другу, восхищенные миром окружающего, спокойствием ночи, не думая о том, что прохожие могли видеть их, заподозрить, разгласить их преступную любовь. Они не думали о Барб. Они казались себе властителями своей судьбы.

Не находились ли они под колдовским влиянием чар Минневатера? Не внушал ли он им безумие любви, забывающей про весь мир?

VIII

У Жориса была мечта повести Годлив в башню. Влюбленным всегда хочется показать друг другу свое жилище. Они хотят знать все друг о друге. Присутствие любимого человека освящает стены. Годлив согласилась с радостью. Ее привлекало не желание посетить таинственную башню, даже не желание близко слышать колокольный звон, видеть Жориса играющим, заставляющим распускаться тоскующие цветы, слетавшие на нее и на город. Ей хотелось еще больше войти в жизнь Жориса, увидеть стеклянную комнату, о которой он часто говорил, называя ее самой интимной комнатой своей жизни: он, без сомнения, столько думал там, сожалел, надеялся, страдал. В ней таилась часть его души, еще неведомая ей, Годлив.

Но она терзалась беспокойством:

– А если меня увидят?

Жорис убедил ее, что она войдет незамеченной. Кроме того, никого не удивит, что ей захотелось осмотреть колокольню.

Они поднялись вместе. Годлив была поражена непроницаемым мраком, могильной сыростью. Ей казалось, что они шли на смерть. Лестница извивалась: Годлив натыкалась на стены и почти падала. Жорис заставил ее держаться за грубую, толстую веревку, служившую перилами. Она схватилась за нее, как за якорь спасения, с надеждой скоро выйти к свету.

Они поднимались долго. Они проходили мимо пустынных зал, кладовых молчания. Годлив не осмеливалась ничего осматривать. Она боялась упасть, боялась прикосновения летучих мышей: она слышала шорох их мягких крыльев. Ей казалось, что ее терзает кошмар. Жорис старался успокоить ее и смеялся над ней, желая придать ей бодрости. Годлив говорила и двигалась, как сомнамбула. Больше всего ее устрашило то, что она не видела Жориса, слившегося с мраком, не могла дать себе ни в чем отчета, теряла самое себя.

Были живы только их голоса: они искали друг друга ощупью.

Словно при блеске молнии во мраке ночи, Годлив видела таинственные двери, перекладины, трагические, как перекладины виселиц, колокола, и колокол Триумфа, одинокий в своей келье, в бронзовой одежде, спускавшейся почти до полу, как бы в черной рясе осужденного монаха.

Они все поднимались, пленники лестницы и башни. Они, казалось, были заключены в тюрьму. Никогда Годлив не испытывала такого страха: это был панический ужас, от которого тело ее содрогалось, над которым воля ее была бессильна. Когда они освободятся? Наконец, вверху посветлело. Жорис шел впереди Годлив, и его голос прозвучал из света. Она почувствовала, что над ее головой засияла заря. В ту же минуту подул сильный ветер и смел с ее лица тьму.

Они вошли в стеклянную комнату. Внизу расстилался город, окруженный бесконечными зелеными полями Фландрии, на горизонте слегка блестело Северное море. В одном из углов комнаты находилась клавиатура из пожелтевшей слоновой кости.

Годлив удивлялась, восхищалась.

– Ты здесь играешь?

– Да. Сейчас ты услышишь.

– Теперь я очень рада, что пришла, – продолжала она. – Бесконечная лестница ужасна. Но здесь так красиво, так хороню!

Она глядела на горизонты. Жорис привлек ее к себе и поцеловал.

– Мне приятно, что ты здесь. Впрочем, – прибавил он, – ты уже приходила сюда. Помнишь, ты сказала, в начале нашей любви: «Если б Бог хотел!» Эта фраза решила все. И вот на другой день, когда я поднимался по лестнице, мне показалось, что эта фраза поднимается со мной, идет впереди меня по ступенькам, бежит, возвращается. С тех пор я не был больше одиноким. Эта фраза, бывшая твоим голосом, жила здесь, со мной.

– Возлюбленный мой! – сказала Годлив. Она обняла его. Она прибавила: – Здесь ты страдал?

– Если б ты знала, как я страдал! – ответил Жорис. – Моя жизнь поднималась, как черная лестница, по которой мы только что шли. Но она всегда завершалась светом. Меня спасла башня.

Он разсказал, как он укреплялся, повторяя самому себе: «Выше жизни!», как он покидал жизнь и все страданья, взирая на них с такой высоты, что они переставали быть видимыми и, следовательно, переставали существовать.

– Посмотри, какое все крошечное.

Он указал Годлив на город, на прекрасные ковры полей. Потом на Минневатер, возле которого они любили гулять по вечерам: он казался таким маленьким прямолинейным. Он был словно зеркалом, в которое глядятся бедняки, смиренным жертвенником, с белыми лилиями, возложенными на него по обету… Такой маленький? Любовь занимает так мало места?

Он указал ей на их старый дом, почерневший, полузакрытый занавесью деревьев. Он казался совсем крошечным, отбрасывал короткую, изогнутую тень, похожую на железную безделушку. Они стали считать окна, взволнованные, глядя друг на друга, с загоревшимися глазами. Наконец, они отыскали окно незабвенной комнаты. Им пришла в голову одна и та же мысль. Все воспоминания поднялись к ним снизу. Стекла брачной комнаты блистали прозрачные, полные соблазна. Это было жгучим воспоминанием об их первой ночи, об их первых поцелуях.

Они упали друг другу в объятья. И Годлив показалось, что город уходил, уменьшался, все больше переставал существовать, в то время как они, обняв друг друга, поднимались еще выше, покидали башню, сливались под ласками ветра и облаков, касались неба.

Часы пробили. Жорис сел перед клавиатурой. Годлив слушала, сначала разочарованная. Это была резкая, судорожная музыка, она казалась внизу такой нежной только благодаря расстоянию. Расстояние придает всему тоскующую красоту. Колокола грубо ревели, как неумелые певцы.

Жорис старался изо всех сил: он воспевал Год-лив. Он играл старые фламандские песни. Басы звучали лучше, чем сопрано маленьких колоколов, кажущиеся ангельскими, если их слушать издали. Большие колокола звучали торжественно, как пенье органа и леса. Годлив увлеклась. Она вся превратилась в слух, внимая буре звуков, которую Жорис создавал для нее, в которую он вкладывал всю свою душу.

Башня прославляла любовь!

Только немногие прохожие и жители, праздно сидевшие в своих домах, удивились, услышав музыку помолодевших колоколов, слетавшую, как свежие цветы, на крыши и мостовые. Какая весна расцвела там вверху? Что сделалось со старыми колоколами? Они пели так громко. Казалось, что лихорадочный румянец заливал их черную бронзу.

Когда Жорис кончил, он подвел Годлив к лесенке, поднимавшейся на самую верхушку колокольни. Они поднялись еще выше. Годлив увидела спальни колоколов, размещенных по прямой линии, с надписями, датами, гербами, отлитыми на металле. Они были раскрашены временем: тона офортов, странные окисления, ржавчина, как светотень Рембрандта. Колокола еще дрожали. Особенно ее привлек один большой колокол. Он висел выше других. Он был весь разукрашен вышивками барельефов. Годлив хотела к нему приблизиться. Жорис быстро отвел ее в сторону.

– Нет! не ходи туда!

Его голос внезапно дрогнул. Это был ужасный колокол, колокол Соблазна, с наслаждающимися телами, гроздьями женских грудей, урна грехов, дароносица ада. Годлив не должна была приближаться к нему. Ее глаза были слишком чисты, чтоб созерцать разврат барельефов. Притом, колокол Соблазна был колоколом Барб. Сладострастие этой бронзовой одежды было сладострастием одежды Барб. Этот колокол искушал его, был сообщником Барб, сделал его несчастным. Годлив не должна была приближаться к нему.

Жорис подвел ее к колоколу, отбивающему удары часов: его предупредил скрип стержней, приводящих в движение языки колоколов. Молоток поднялся и ударил о звонкий металл. Словно стук епископского жезла нарушил молчание.

Жорис и Годлив слушали задумчиво. Час исчез, навсегда. Они никогда больше не могли ни забыть, ни вернуть этот час – самый прекрасный час своей жизни, самый высокий час своей любви, поднявшейся на высоту.

Спускаясь вниз, они почувствовали страх перед будущим. Они поняли, что спускались с вершины своей любви.

IX

Барб вернулась через месяц после своего отъезда. Ее здоровье не улучшилось, характер тоже. Утомленная путешествием, она приехала гневная, раздраженная. Ее лицо было бледно. Жорис подумал об ее красных губах: они теперь поблекли. Перед ним явился призрак будущего, угрожавшего ему бурями.

Но любовь Годлив исцеляла все. Годлив тоже встревожилась после приезда своей сестры и сообщила об этом Жорису.

– Но ведь ты – моя, – ответил он.

Их счастья ничто не могло омрачить. Они были полны любовью и посылали ее друг другу, как небо и вода посылают друг другу луну.

Они были озарены ею. Влюбленные не подозревают об этом, но идут, сияющие.

Страданье – закон, черная одежда, которую носит все человечество. Влюбленная пара счастлива. Это ненормально. Это – безрассудное нарушение закона. Она появляется, одетая блеском – блеском рая, откуда она пришла, и куда уйдет. Счастье можно видеть.

Барб заметила перемену в Жорис и Годлив. Они казались такими счастливыми, когда были вместе. Она заметила, что они очень сблизились. Раньше они никогда не говорили друг другу «ты». Теперь Жорис несколько раз сказал ей «ты» и поправлялся смущенно. Кроме того, Барб стала получать анонимные письма, согласно гнусному обычаю, свойственному провинции, где злословие, зависть и злость прорастают, как трава на мостовой. Ее поздравляли с приездом. Насмехались, что она оставляла свою сестру наедине со своим мужем. Сообщали об их подозрительных вечерних прогулках. Упоминали, что они поднимались вместе на башню.

В городе, населенном праздными людьми с суровыми нравами, злобное любопытство изобрело так называемого шпиона, т. е. двойное зеркальце, прикрепленное с внешней стороны окна. Посредством их, надзирали за улицей, ловили в западню все встречи, жесты, преступные взгляды.

Барб стала подозревать и в то же время не хотела этому верить. Ее гордость была уязвлена. Уже давно она не жила с Жорисом, охладевшая к нему и к его поцелуям. Но ее самолюбие возмущалось, особенно при мысли, что ее сестра заменила ее. Она отказывалась этому верить. Нерешительность признает и отвергает, находит очевидным и невероятным. Два полюса! Барка между двух течений! Самое худшее, что эти сомнения бесконечны!

Барб нащупывала, соображала, изучала поведение сообщников. Конечно, Годлив была слащава, а это часто является признаком склонности к лицемерию. Барб почувствовала раздражение против своей сестры: во всяком случае, она переступала границы дозволенной близости. Это могло служить достаточным основанием для возбуждения подозрений, как у нее, так и у авторов анонимных писем.

Ничего не подозвавшая Годлив была очень изумлена резкостью Барб, изливавшей теперь свой гнев и на нее, и на Жориса. До сих пор она ее щадила, и это давало Годлив возможность умиротворять ее. Теперь она сама, как и Жорис, являлась мишенью во время бурных вспышек Барб, потрясавших весь дом. Они, впрочем, мало обращали на это внимания, не расстраивались этим. Они думали совсем о другом, и, как только начиналась буря, души их соединялись. Они молчали, ничего не отвечали, мысленно ободряя друг друга ласковыми словами.

Они редко оставались наедине – Барб все время сторожила – но они довольствовались объятиями и поцелуями, которыми обменивались за дверью, на лестнице. Они крали свое счастье. Они срывали его, как плод, мимоходом. Если это случалось, они весь день были счастливы. Их великое счастье разменялось на минуты. Букет заменил собой сад. Эти минуты дышали благоуханием, сохранявшимся для часов одиночества. Любовь, измученная ожиданием, безумна. Может быть, любовь – как и счастье – заключается, главным образом, в невозможности осуществления.

Благодаря разлуке, Жорис и Годлив еще сильней любили друг друга. Они несколько раз одновременно уходили из дома и встречались в условленном месте. Барб тоже уходила вслед за сестрой, но скоро теряла ее из вида в закрученных, изогнутых улицах Брюгге.

Кроме того, Жорис и Годлив страдали от невозможности вести долгие беседы, живя в одном доме. Барб теперь не покидала их. Она уходила спать только тогда, когда они уходили тоже. Она ни на секунду не оставляла их одних.

Им многое хотелось сказать друг другу!

– Будем переписываться, – предложила однажды Годлив.

Она всегда любила писать, выражать себя на бумаге, изучать самое себя на белых листах. Еще ребенком, маленькой пансионеркой, она посылала письма Иисусу. Она в то время восторженно поклонялась статуе богочеловека, возвышавшейся в часовне монастыря. У него было прекрасное лицо, расчесанные волосы и тонкие руки, указывавшие на священное сердце, пламеневшее любовью в его груди. Она писала ему письма, по вечерам, в классной. Пользуясь еженедельным отпуском, она украдкой бросала в почтовый ящик свое послание, запечатанное в конверт, на котором было написано: «Иисусу». Она была убеждена, что эта переписка принесет ей счастье, поможет исполнению ее желаний, и что, может быть, письма достигают до неба.

Теперь она пространно писала Жорису обо всем том, чего она не могла ему сказать и что рвалось из глубины ее души. По вечерам, вернувшись в свою комнату, она писала иногда до поздней ночи. Ей казалось, что она с ним разговаривает. Он опять принадлежал ей. Она говорила с ним при помощи бумаги. Он шептал за ее плечом, и она отвечала ему. Во время писания она чувствовала, что соединяется с ним в любви. Они соприкасались. Неизвестно, выходят ли слова из чернил на бумагу, или они рождаются на бумаге, спят на ней, и чернила только окрашивают их.

Все то, что она писала ему в своих бесконечных письмах, она читала в своей душе. Но кто писал в ее душе? Не любовь ли Жориса? Или же эта любовь делала видимым то, что в ней было всегда?

Собрав исписанные листки, она на другой день прибегала ко всевозможным уловкам, чтоб остаться наедине с Жорисом и вручить ему их. Жорис отвечал. Годлив писала опять – почти ежедневно.

Однажды вечером Барб терзала бессонница. Она встала с постели и начала бродить по всему дому. Вдруг она увидела – так поздно! – свет под дверью Годлив. Она вошла и застала ее за писанием, очень смущенною ее внезапным появлением.

Барб долго недоумевала. Пишут только отсутствующему. Годлив незачем писать Жорису: она видит его ежедневно и без умолку с ним разговаривает. Тот, кто никогда не любил или перестал любит, никогда не поймет утонченностей, нежных причуд влюбленных. Соединиться невидимыми нитями и всегда чувствовать друг друга в своей душе доставляет счастье. Соединяться при помощи бумаги, на которой явственно возникает любимое лицо, тоже доставляет счастье.

Барб колебалась и все больше сердилась на свои подозрения: они показывались, прятались, появлялись на перекрестках, затуманивали будущее.

Х

После приезда своей сестры Годлив стала себя чувствовать не такой счастливой, как раньше. Это не только потому, что ее присутствие мешало их экстазу, восторженному обладанию друг другом. Прежде, благодаря иным условиям их жизни и склонности влюбленных к иллюзиям, они могли думать, что кроме них в мире никого нет, могли забывать о действительности и создавать жизнь, сообразно со своей мечтой. Теперь действительность сменилась. Они должны были прятать, как преступление, свою любовь, которую им хотелось бы показать всему миру. Жалкое сердце человеческого существа – маленький кубок, переполняющийся даже от небольшого счастья.

Долгое время они старались оправдать себя в своих собственных глазах, обвиняя судьбу в ошибке и утверждая, что теперь они жили сообразно с истинным своим предназначением. Год-лив не мучили укоры совести: Барб не по праву завладела любовью Жориса. Это она была его единственной вечной невестой. Из-за Барб предназначенные друг другу влюбленные надолго потеряли друг друга. Разве они были виноваты, если, встретившись, исправили ошибку злой судьбы?

Годлив долго утешала себя этими рассуждениями, хитростями душевной казуистики. Но после возвращения Барб, она стала чувствовать себя немножко виноватой. Как поверить законности любви, которую боятся обнаружить?

Нельзя обманывать себя словами. Слова рождают слова и уничтожают друг друга. Она первая полюбила Жориса. Воля соединила их. Потом вмешалась судьба и разлучила их. Это была правда. Но ведь в таком случае судьба – только она – толкнула их на путь адюльтера. Этот адюльтер усложнялся примесью кровосмешения: она любила мужа своей сестры, почти своего брата…

Горести жизни! Годлив стала обвинять себя в вероломстве, в обмане, в преступной любви. Ее искренность стыдилась притворства. Неужели такая высокая любовь, поднявшаяся, как башня, могла примиряться с существованием в тени, как если б ее совсем не было?

В своих письмах она сообщала Жорису о печали подобной жизни: ложь, хитрости, улыбающийся обман, ловкие жесты, замаскированные слова, постоянное самонаблюдение. И подумать только, какое несчастье на них обрушится, какая буря поднимется, если Барб, с ее ужасным, жестоким характером, догадается об их тайне!.. Их любовь была на вулкане. Любовь во время грозы…

Годлив писала об этом Жорису. Она говорила ему об этом в те минуты, когда им удавалось наедине обменяться несколькими словами: Барб никогда оставляла их вдвоем, занятая своим туалетом или по хозяйству.

– Уедем? – предлагал Жорис.

Годлив отвечала с печальным видом:

– Зачем? Мы не можем обвенчаться.

Она знала, что церковь не благословит второго брака. Христианский брак нерасторжим. Как могла она, такая набожная, жить при подобных условиях? Теперешнее их положение было другое дело. Бог благословил их в церкви, когда они обменивались кольцами. Она была, действительно, его женой перед Богом. Но они не возбуждали против себя общественного негодования. Это было их интимным делом. На этом нужно было остановиться. Их любовь не могла быть вынесена всем на глаза, она не имела права обнаруживаться. Если бы даже Жорж добился развода, гражданский закон мог вмешаться в виду их родства: их брак мог показаться почти кровосмешением. Общество возмутилось бы. Им пришлось бы уехать в добровольное изгнание, то есть опять прятаться, отрекаться от самих себя.

Годлив была несчастна.

Особенно она считала опасным и даже безумным думать об отъезде Жориса: он будет слишком страдать вдали от города. Здесь должна была протекать его жизнь, должны были осуществляться его мечты. Он не мог жить вне Брюгге. Годлив, конечно, знала, что он ее любит. Но она чувствовала, что он любит город больше, чем ее. Для Жориса любовь к городу была выше любви к женщине.

Годлив предугадывала, что, как только Жорис уедет, он будет охвачен неисцелимой тоской. Он будет грустить о городе. Старинные колокольни отбросят черную тень на все его пути. Брюгге был делом всей его жизни, его славы. Было невозможно надеяться вырвать из его сердца любовь к нему.

События управляют нашими словами и нашими решениями. Годлив все время размышляла, сама с собой и вместе с Жорисом, о судьбе их любви. Но для нее внезапно наступили трагические дни, решившие все. Она стала бояться, что будет матерью, это – вечная тревога, преследующая женщин, отдавшихся запрещенной любви, и, может быть, наказание за нее. Годлив была в ужасе. Жорис тоже. Кроме того, он был огорчен. Жестокая ирония судьбы: раньше, в самом начале брачной жизни с Барб, он так желал иметь детей… Он водил ее в музей, чтоб показать ей картину Мемлинга, изображавшую святую Барб, и портреты жертвователей, окруженных многочисленным потомством. Особенно он хотел иметь сыновей: они продолжили бы его древний род. Но Барб оказалась бесплодной. Если бы он женился не на Барб, а на Годлив, его счастье было бы полным: кроме счастья любви, он наслаждался бы радостью, доставляемой детьми.

Для Годлив это было вопросом жизни и смерти. Она этого не переживет. Она умрет от печали, позора и ужаса.

Она вспомнила о зловещем предзнаменовании: в тот вечер, когда она и Жорис встретились в церкви Спасителя – в тот вечер, когда она стала его женой – они стояли на могильной плите. Их ноги еще больше стирали имена, вырезанные на этой плите, почти уж стертые веками. И когда ее перчатки упали на пол, они нагнулись, чтоб поднять их: их руки, украшенные обручальными кольцами, слепо протянутые навстречу несчастью, коснулись могильного камня, коснулись смерти.

Теперь предзнаменование оказывалось верным. Годлив еще сомневалась: может быть, она была только больна, ошибалась, не была беременна. Она надеялась, раскаивалась, подолгу молилась в церквах, только от неба ждала спасения. Может быть, она ошибалась, она не была беременна. Но когда она поднимала взгляд к алтарю, она всегда видела Мадонну с младенцем на руках. Она кончила тем, что стала суеверно относиться к изображениям Мадонн. Она думала: «Если я сегодня увижу Мадонну со сложенными руками, это будет благая весть, доказательство, что страх мой ложен. Если же, наоборот, Мадонна будет держать на руках Иисуса, это будет уничтожением моей надежды, подтверждением моего собственного материнства».

Годлив ходила молиться перед Мадонной, находившейся на углу улицы Черных кожевников, для которой она когда-то плела длинное кружевное покрывало: увы! она держала младенца Иисуса. То же самое и Мадонна на фасаде рынка, стоявшая на пьедестале, украшенном листвой и головами овнов. То же самое и Мадонна Микеланджело в церкви Спасителя. Только нередко встречались Мадонны со стоженными руками. Но над ними виднелась надпись, грозная, как укор: «Я непорочная». Надпись извивалась, как огненный меч архангела на пороге потерянного рая!

Годлив убегала, опечаленная утратой невинности, устрашенная упреками Мадонн. Что небо предназначало ей? Целыми днями она блуждала по городу, молясь перед всеми Мадоннами на перекрестках и в церквах.

Она молилась, ставила свечи, дала обет идти в процессии кающихся, прочитывала молитвы, которые надлежало читать каждые девять дней, ходила исповедоваться, потому что Бог не видит людей, затемненных слишком черным грехом. В это время – был май – наступило торжество процессии святой крови, одной капли крови Иисуса Христа, привезенной крестоносцами, процессия сопровождалась белыми группами причастниц, золотыми знаменами, монахами всех орденов. Годлив всю неделю истощала себя постом, скорбью, раскаянием, молитвами. В воскресенье, когда появилась в солнечном блеске маленькая рака, подобная цветку из драгоценных камней, Годлив содрогнулась всем телом, охваченная безграничной надеждой. Процессия удалилась. Годлив почувствовала, что тревоги были сняты с ее души.

С этих пор отношения ее и Жориса изменились.

Ее душа обратилась к Богу. Ведь душа ее принадлежала Ему. Она приняла любовь Жориса только из сострадания, из желания внести радость в его сердце. Но она не могла огорчать сердце Бога. Бог спас ее. И Барб, и Жориса. Он избавил их всех от угрожавшего им несчастья, которое бы все разрушило, все погребло бы под развалинами. Она не должна была больше огорчать Бога и впадать в грех. Она это обещала своему духовнику: он так мудро восстановил в душе ее мир, давал ей советы, начертал ей план новой жизни.

Когда они случайно встречались на лестницах и в коридорах, Жорис по-прежнему ждал ее поцелуев. Годлив кротко и настойчиво отталкивала его. Он продолжал писать ей, потрясенный пережитыми печалями, гибелью того, что было частью их обоих, хотя оно, может быть, совсем и не зарождалось. Она не отвечала или вручала ему коротенькое письмо, ободрявшее его душу. Она называла себя его старшей сестрой, его покойницей и прибавляла, что, если Богу будет угодно, они когда-нибудь соединятся, но не в грехе, а в дозволенной радости.

XI

Жорис не терял еще надежды вернуть любовь Годлив. Но однажды он почувствовал гибель этой надежды… Они расходились по своим комнатам. Пользуясь тем, что Барб шла впереди, Год-лив торопливо вложила конверт в его руку. Взволнованный, обезумевший от радости, он побежал к себе, надеясь прочитать письмо, полученное им, наконец, после долгого, терзавшего его молчания, письмо, полное нежности и ободрения. В конверте не было письма, в нем было только кольцо, одно из тех золотых обручальных колец, которыми они обменялись вечером, в церкви, в минуты экстаза взаимной любви. «Это жестоко и бесполезно», – подумал Борлюйт. Он был скорее угнетен, чем огорчен. Он рассеянно спрятал кольцо в ящик, думая об этом последнем подтверждении, на этот раз неотразимом. Это был конец, последнее звено разорванной цепи: она больше не соединяла их. Жорис понял, что она последовала совету своего духовника, требовавшего, чтоб она порвала с ним совсем, отдала соединявшее их кольцо.

Барб все время была настороже. Целыми неделями и месяцами она не выходила из состояния острой напряженности, всегда готовая увериться. Она заметила, что Годлив стала меньше писать. Каждый вечер она наблюдала за светом, падавшим из-под ее двери. Когда Годлив выходила из дому, она выходила с ней вместе или следовала за ней на некотором расстоянии. Когда Жорис был в отсутствии, она рылась в его одежде и в ящиках. Она была почти убеждена, но ей не доставало доказательства, неоспоримого доказательства, которое она могла бы швырнуть в лицо преступникам.

Жорис, всегда рассеянный, бросил кольцо Годлив в ящик, где уже лежало его собственное кольцо. Однажды вечером Барб нашла оба кольца среди вороха бумаг. Она сначала не придала им значения. Но потом она удивилась, прочтя надписи, вырезанные на кольцах. На них значились имена: Жорис, Годлив и дата.

Дата особенно обвиняла их: она совпадала с датой ее отъезда, когда она оставила их одних. Больше не могло быть сомнений.

У Барб было, наконец, немое и неоспоримое доказательство. Убедившись окончательно, она впала в бешеную ярость, нервы ее содрогнулись, как стрелы в колчане.

Вскоре Жорис вернулся домой: был час ужина. Он вошел в столовую, Годлив была уже там. Барб дожидалась на верху лестницы, она задыхалась, в ушах у нее шумело. Она была довольна, что, наконец, узнала, в чем дело. Она чувствовала себя облегченной от тяжести бесчисленных подозрений, признаков и намеков, которые в течение долгих месяцев то давались ей в руки, то ускользали. Теперь все завершилось в этих двух кольцах, в них заключалось все. Она держала их так крепко, что могла раздавить их в ладони, как лепестки цветов.

Когда преступники вошли в столовую, она кинулась.

Ее появление было подобно взрыву громовых раскатов.

– Презренные!

Она крикнула изменившимся голосом, задыхавшимся, словно она долго бежала со всех ног.

Годлив стала предчувствовать несчастье. Жорис тревожно смотрел, желая знать, как далеко зашла Барб в своих подозрениях.

Барб подчеркнула:

– Вы оба презренные!

Она бросила Жорису:

– Я знаю все!

Она показала ему кольца, маленькие, жалкие, они, казалось, умоляли о прощении за свои донос, дрожа на ее ладони.

Барб разразилась леденящим душу смехом помешанной.

Она обернулась к Годлив:

– Вон! Вон! Я тебя выгоняю!

Она бросилась к ней, чтоб вытолкать ее. Жорис вмешался.

Тогда в ней заклокотала ярость, как она клокочет во взбесившемся море, обезумевшем, швыряющим камни, обломки, брызжущем пеной: она ранила и оскорбляла Жориса и Годлив до глубины их душ.

Осыпая их оскорблениями, она швырнула им кольца:

– Вот! Вот ваши кольца!

Ее лицо было обезображено. Казалось, что оно разлагалось.

Она повторяла, как припев отчаянья:

– Это омерзительно! омерзительно!

Жорис и Годлив молчали, не осмеливаясь успокаивать ее.

Еще больше возбужденная их молчанием, досадуя, что кольца пролетели мимо них, Барб совсем обезумела. Она схватила вазу из старинного фаянса и бросила ее в Жориса. Он отодвинулся, голубая ваза ударилась о зеркало и разбила его.

Потом, упав на мрамор камина, фаянс раскололся на мелкие части. Бешенство Барб усилилось: она увидела в зеркале свое лицо, рассеченное трещиной надвое.

Ей показалось, что голова ее разбилась. Она стала хватать другие предметы и швырять их в Жориса и Годлив, перепуганных, бледных. Они хотели удержать ее за руки, спрятаться: она защищала дверь, обезумевшая, с пеной у рта, возбужденная своим горем, уязвленной гордостью, видом трещины на зеркале, ей казалось, что эта трещина пересекала ее лицо, широкая, ужасная, потому что она не сочилась кровью. Ее выводили из себя стук и звон, производимый предметами, которые она сама бросала в стены и окна. Она разбивала хрусталь, вазы, подсвечники. Они летали по комнате и разбивались на мелкие кусочки. Ее охватила жажда разрушения, она желала все уничтожить вокруг себя, потому что сердце ее было тоже разбито.

Перебив все, что можно, подавленная, утомленная, она громко вскрикнула и исчезла, рыдая, в коридорах.

Жорис и Годлив остались одни.

Они молчали. Жорису казалось, что вся жизнь рушилась. Он чувствовал себя в пустоте, словно на дне бездны, где его падение вниз с высоты все уничтожило. Ему казалось, что он упал с высоты башни, с высоты их любви, поднявшейся, как башня. Он почувствовал печаль непоправимого. Ему казалось, что он был вне жизни. Только что пережитая им драма произошла когда-то, очень давно, в жизни человека, теперь уж умершего, походившего на него. Эта старая любовная история кончилась плохо. Виновата была женщина: она испугалась и поспешила отказаться, он тоже не настаивал. Они навлекли на себя наказание, отрекшись сами от себя.

Теперь это был сон, словно ничего никогда не было.

Годлив вернула его к действительности. Она стояла перед ним и протягивала ему руку.

Жорис спросил ее:

– Что вы будете делать?

– Вы сами понимаете, что я не могу больше оставаться здесь, – ответила Годлив чуть слышно.

– Да, – сказал Жорис, – мы уедем.

В своем отчаянье он вдруг почувствовал себя таким одиноким! Ему хотелось прицепиться к ней, прижать ее к себе, овладеть ею в ту минуту, когда прежняя жизнь ускользала от него, когда он должен был думать о новой жизни. Годлив отшатнулась: его намерение испугало ее сильней, чем буря, поднятая Барб. Она отошла на другой конец комнаты и сказала тихо, как говорят во сне, как говорят на берегу разлуки:

– Вы должны остаться здесь, Жорис, здесь ваша жизнь, дело и слава.

Она прибавила уверенней:

– Я уеду завтра в бегинский монастырь, в Диксмюд.

Жорис почувствовал, что это было неизбежно. Ее неожиданное решение было результатом давно обдуманного плана. Их разлучал не ужасный гнев Барб, но их воли, уже разъединенные. События сами по себе бессильны. Они только согласуются с нашей волей, осуществляют то, что уже раньше существовало в нас. Здесь Бог начал все. И он восторжествовал.

Годлив решилась расстаться:

– Прощайте, Жорис, – сказала она. – Я буду молиться Богу за нас обоих.

При последних словах ее голос дрогнул. Он обесцветился, увлажнился, словно омоченный невидимыми слезами.

Она пошла к двери, наступая на осколки, захрустевшие под ее ногами. В эту минуту она вспомнила, словно при блеске молнии, свою встречу с Жорисом в церкви Спасителя, в брачный вечер, когда они обменялись кольцами на могильной плите. Их любовь, рожденная в смерти, должна была плохо кончиться. Зловещее предзнаменование подтвердилось.

Она ушла, не оглянувшись.

Жорис, совсем убитый, остался один. Он почувствовал себя таким одиноким, словно пробудился среди гробниц. Он думал об обеих женщинах, как о покойницах, вдовцом которых он был.

Часть третья

Деятельность

I

Выше жизни! Жорис жил теперь этими словами, громко произносил их, словно вырезая в воздухе. Он повторял их, как приказание, как призыв на помощь, благодаря которому он мог спастись. Это всегда было его девизом, осанной воссоединения с самим собой, завершением его страданий: новая жизнь возрождалась из них, подобно воде, брызнувшей из скал.

После трагической сцены и отъезда Годлив он был совсем расстроен.

Во все последующие дни ему казалось, что дом стал мертвым. Он омрачился от безмолвия. Никто больше не ходил и не говорил, словно в нем был покойник, и потому молчали, боялись ходить. Столовая, в которой произошла заключительная сцена, осталась в том же виде: исцарапанный осколками паркет, разбитое зеркало. Глубокая рана зеркала все расширялась, еще больше мертвила бледность стекла. Туда никто не входил! Дверь была заперта на ключ. Она была, поистине, комнатой мертвеца, возле которой вздрагивают, не решаясь войти.

Барб больше не выходила из своих комнат, ей приносили обед туда. Она замкнулась в суровом одиночестве, с разбитыми нервами. Припадок бешенства, вызванный охватившим ее гневом, бегство Годлив, уехавшей на другой день рано утром, не простившись с ней, истерзали ее нервы, как буря терзает снасти.

Обостренное отчаянье сменилось бесконечной усталостью. Она больше не возмущалась, не сердилась. Она забивалась в углы, зябкая, с остывшей кровью, как больной зверь. Она бродила по коридорам и лестницам, мертвенно-бледная, с лицом, обезображенным слезами. Иногда она случайно встречалась с Жорисом, она вспыхивала от гнева и бросала ему вслед, как камень, жестокое, грубое слово. Но у нее не было больше сил, она бросала только один камень, словно вечер уже спускался и ее месть устала.

Жорис тоже уединился, избегал ее. Он относился к ней равнодушно. Сознательно или нет, она причинила ему слишком много страданий. Он не мог запретить себе враждебно относиться к ней. Она была бессильна дать ему счастье и разбила любовь, бывшую для него исцелением и возрождением. Как он мог утешиться в своем одиночестве? Как забыть Годлив, ушедшую от него? Она его любила. И она уехала! Это было бесповоротно. Он стал разузнавать о ней. Никто не знал, куда она уехала. Может быть, она еще не поступила в бегинский монастырь, а поселилась в каком-нибудь другом городе и скоро позовет его. Возможно ль, чтоб такая любовь окончилась так быстро и бесследно? Бог разлучил их. После тревожных дней, когда она считала себя беременной, под влиянием советов своего духовника, устрашенная адом, Годлив освободилась от своей любви. Но ведь воспоминание о поцелуях должно было преследовать ее. Воспоминание быстро возрождает желания.

Жорис ждал, грустил, надеялся на возврат их любви. Все было напрасно. Одна из ее подруг сказала ему, что Годлив постриглась в бегинском монастыре.

Выше жизни! Он укреплял, воспламенял себя этими словами. Два раза он был побежден, окован любовью. Все его печали проистекали от этого. Сначала Барб, потом Годлив. Каждая из них по-своему заставляла его страдать и, причиняя страданье, ослабляла силу его полета над жизнью, его творческий дар.

Странное могущество! Астральная сила любви! Человек находится под влиянием женщины, как море под влиянием луны. Жорис страдал, потому что он переставал принадлежать себе, подчинялся власти чего-то причудливого, изменчивого, улыбавшегося и сейчас же омрачавшегося облаками и затмениями. Почему бы не освободиться и не овладеть собой? Кто знает? Может быть страдания, причиняемые женщиной, служат искуплением для существ, слишком изысканных и сильных, слишком прекрасных. Великие мечты и великие победы требуют искупления. Победитель людей или искусства должен, в свою очередь, отдать дань человеческим печалям и быть побежденным женщиной…

Жорис не хотел стать побежденным. Он боролся против отчаянья, против тоски о Годлив. Притом, она ему изменила. Без всякой вины с его стороны, она внезапно покинула его в зените страсти. Ее бегство было отмечено даже трусостью: она покинула его в минуту разгрома, лицом к лицу с врагом. Барб была врагом: она вооружилась и хотела убить его.

Одна стоила другой! Излишняя слабость одной причиняла ему столько же страданья, как излишняя жесткость другой. Ни одна из них не была достойна победить его и помешать ему идти к своему будущему. Он мечтал об искусстве, об осуществлении своих грез, о благородных целях. Любовь женщины – ложь…

Он вернулся к своей любви к городу. Эта любовь, по крайней мере, не обманывала и не заставляла страдать. Он будет любить его до своей смерти. Жорис вспоминал теперь о кончине Ван Гуля и его предсмертном крике, полном экстаза. Этот крик раскрыл тайну осуществления в минуту смерти мечты его жизни. «Они прозвонили!» Для того, чтоб быть достойным осуществления своего идеала, нужно посвятить ему всю свою жизнь.

Он изменил любви к Брюгге. Может быть, ему удастся, удвоив свое усердие, стереть в своей душе следы измены? Он с жаром принялся за дело. Это было лучше, чем проливать слезы из-за женских причуд и мертвой любви. Он должен быть идти своим собственным путем, следовать своему призванию, исполнять свою миссию. Он опять взялся за работу, стал воскрешать фасады.

Благодаря ему снова начали поправлять, реставрировать, воскрешать старинные дворцы и дома, все то, что облагораживает города, придает сказочную прелесть улицам, являет лики прошлого среди современных построек. Жорис, как прежде, проникся восторгом к своему делу, потому что красота города – осуществленная греза. В ней должна быть гармония частей и целого, линий и красок. Умирая, он получит свою награду, отдаст в красоте города самого себя на прославление векам, скажет, как Ван Гуль: «Брюгге прекрасен! Брюгге прекрасен!»

Кроме того, красота города важна не только с точки зрения художественности. Меланхолия или героизм города создают таковыми же и души граждан. По этому поводу Борлюйт имел разговор с Бартоломеусом, когда он посетил последнего, желая узнать, как подвигается его работа, еще не оконченные фрески, симфония серого цвета, в которой он стремился заключить душу Брюгге.

Он взволнованно развил свою мысль:

– Эстетика городов имеет огромное значение. Если, как говорят, пейзаж есть не что иное, как известное душевное настроение, то это определение еще более приложимо к пейзажу города. Души горожан создаются по образу и подобию души своего города. Это нечто подобное факту, наблюдаемому во время беременности некоторых женщин: они стараются окружать себя изящными предметами, прекрасными статуями, светлыми садами, красивыми безделушками для того, чтобы формирующееся в них существо отличалось красотой. Больше того, гениальные люди рождаются только в великолепных городах. Гете родился во Франкфурте, величественном городе: Майн протекает среди старинных дворцов, в которых еще бьется старое сердце Германии. Гофман объясняет Нюрнберг, его душа прыгает по конькам домов, как гном по разукрашенному циферблату старинных немецких часов. Во Франции Руан, с его богатой архитектурой, с кафедральным собором, подобным каменному оазису, создал Корнеля и Флобера, двух светлых гениев, разделенных веками и все же родственных.

Прекрасные души, без сомнения, образуются прекрасными городами.

Таким образом, Борлюйт овладевал самим собой, отдаваясь благородным мыслям.

Выше жизни! С этих пор он поднимался на колокольню, как в мир грез, бодрыми шагами, освобожденный от любовных забот, от ничтожных интимных горестей, которые слишком долго замедляли его восхождение к высоким целям.

Циферблат колокольни блистал, как щит, под прикрытием которого она сражалась с ночью. Колокола пели гордые гимны. Они не звучали рыданьем. В их пенье не слышалось стука земли о гроб покойника. Это был гимн освобождения, мужественный гимн человека, свободного, глядящего вперед, повелевающего своей судьбой.

II

Жорис отдался деятельности. До сих пор он держался в стороне от общественной жизни и не интересовался ею. Общественная жизнь представляла собой жалкую борьбу политиканов, двух партий, издавна разделявших город на два враждебных лагеря. Появление социалистов не остановило на себе его внимания: в сущности, это было ничем иным, как возобновлением старых ссор католиков и либералов: партии изменили только свои имена. Начиная со Средних веков, во Фландрии длилась борьба между духовенством и гражданами. То перевешивал догмат, то свобода. Символами этого антагонизма были церковная колокольня и башня. Одна хранила в себе тайны святых обрядов, другая – хартии и привилегии, спрятанные в сундуке, окованном железом. Обе были одинаковой высоты и бросали на город одинаковую тень. Они были бессмертными, пока не умирало солнце, – такими же неодолимыми, как и идеи, символами которых они были.

Борлюйт жил в стороне, относясь к общественной жизни равнодушно и немного презрительно. Но деятельность внезапно стала сестрой мечты. Он был счастлив. Действовать, бороться, возбуждаться, знать опьянение проповеди и господства над людьми! Притом, во имя идеала, не ради самого себя и своего ничтожного тщеславия, но чтобы возвеличить искусство и прекрасное, коснуться времени вечностью. Его мечте угрожали, мечте всей его жизни, мечте о таинственной красоте Брюгге, составленной из молчания, спящих вод, безжизненных улиц, мягкого колокольного звона в воздухе, домов с завешанными окнами. Город, прекрасный, потому что он умер! И вот его хотели силой вернуть к жизни…

Дело шло о давно уже возникшем проекте «Брюгге – Морской порт». Он показался вначале нелепым, когда Фаразин первый изложил его на одном из «понедельников» старого антиквария. Мало-помалу этот проект окреп и созрел, благодаря настойчивому усердию партизан, ежедневной пропаганде. Фаразин употребил его, как средство для достижения блестящей карьеры. Он преуспевал в суде, потому что этот проект сблизил его с политиками и деловыми людьми. Он внушал им уважение своей позой ревностного гражданина. Обладая способностью звучно и красиво разглагольствовать, он, по-прежнему употребляя суровый фламандский язык, при всяком удобном случае говорил о Брюгге, городе коммерческом и торговом, нуждавшемся в возрождении при посредстве канала и бассейнов, наполненных судами. Брюггские сундуки наполнятся золотом. Эта перспектива не могла не нравиться, хотя поселение все еще было сонным, отвыкшим от необходимости делать какие-либо усилия. Жители слушали, как ребенок слушает сказку: это его мало развлекает, его клонит ко сну.

Борлюйт не виделся с Фаразином после того дня, когда последний получил отказ Годлив. После этого Фаразин был сильно раздражен, злобствовал даже против Борлюйта, считая его тоже виновным в своей неудаче. С тех пор, когда они встречались, Фаразин его избегал и отвертывался. Жорис узнал, что он враждебно отзывался о нем. Их отчуждение еще больше усилилось благодаря проекту «Брюгге – Морской Порт». Борлюйт отнесся к нему с негодованием, как к кощунству. Он понимал, что, если проект будет утвержден и порт создан, красота города погибнет. Разрушат великолепные дома, старинные кварталы. Город пересекут широкими улицами, изрежут рельсами, придадут ему безобразную внешность современного торгового города.

Неужели Брюгге отречется от самого себя?

Надлежало сопротивляться. Борлюйт пользовался большой популярностью среди членов братства стрелков святого Себастьяна с тех пор, как его наградили званием старшины. Он стал ходить туда чаще, встречался со стрелками, мирными горожанами. Они вели спокойный образ жизни и не были склонны вступить на путь приключений. Он разъяснил им преступность и нелепость мысли вернуть утраченное благосостояние и ради сомнительного результата пожертвовать красотой Брюгге, уже начинавшей пользоваться известностью во всем мире.

Кроме того, он пустил в ход аргумент, заставивший стрелков враждебно отнестись к проекту «Брюгге – Морской порт». Ведь и дому братства тоже грозила опасность. Если судить по планам, уже составленным, бассейны будут вырыты именно на этом месте, где теперь возвышаются живописные стены, мельницы в голландском стиле и здание гильдии с башенкой XVI века. Исчезнет знаменитая башенка, стройная и розовая, как девственница, бывшая покровительницей братства в течение веков. Она упадет, убитая заступами. Это варварство будет аналогично варварству солдат, убивших святую Урсулу и ее подруг. Столетняя башенка будет окровавлена, покрыта ранами.

Кроме того, Борлюйт помещал статьи в одной из газет, содействием которой он заручился. Он вел атаку с неослабевавшим жаром. Здесь результаты были ничтожны: пресса не имела никакого влияния ни на общественное мнение, ни на соображения властей.

Проект «Брюгге – Морской порт», как и все проекты, созревал в тени, в тесных кружках, на аудиенциях у важных чиновников, на заседаниях комиссий. Инженеры были в заговоре с финансистами и политиками. Фаразин был душой этих комбинаций. В его руках сходились все нити. Была основана лига, ставшая центром пропаганды. Из нее на этот раз была изгнана партийность. Президентом был избран один из городских старост, Фаразин был назначен секретарем. Была организована борьба посредством петиций. Жители, беспечные и чрезмерно боязливые, все подписали. Затем были посланы делегации к министрам. Министры обещали помощь государства, выдачу части необходимых миллионов.

Вмешалась вся политическая машина, чудовищный механизм, со скрытыми пружинами, бесконечными приводными ремнями, могучим маховым колесом.

Борлюйт чувствовал, что эта машина настигнет красоту Брюгге и, уверяя, что коснется ее слегка, раздробит ее железными зубами.

Борлюйт приходил в отчаянье, усиливал свое рвение. Он даже сам немножко удивлялся своему воинственному настроению. Каким образом он, влюбленный в молчание, прошлое и мечту, очутился в боевой позе, вооружился едкими, вызывающими словами, гремел ими, словно призывал к оружию? Но не защищал ли он свою мечту? На этот раз мечта его слилась с деятельностью, с безумно возбуждающей деятельностью, направленной не против врага или соперника, но против толпы.

Толпа была единодушна, благодаря или невежественности, или беспечности. Он был один. Не сражаются ли так все великие люди! Им нужно восторжествовать над толпой, сначала отрекающейся от них. В данном случае нужно было заставить ее преклониться перед красотой Брюгге. Но как? Как победить толпу? Переходить от одного к другому и раскрывать своими руками слепые глаза?

Разменянные победы.

Однажды Борлюйт рассчитывал встретиться лицом к лицу с самой толпой. Он осветил в газетах систему интриг, подкопов, подпольную работу. Лига «Брюгге – Морской порт» ответила, призывая всех, назначая собрание, на котором будет рассмотрено положение дел, будут разобраны вопросы о принятых планах, размерах кредита, обещанной поддержке.

Были повсюду расклеены афиши на фламандском языке. Везде виднелись слова, шокировавшие, как кощунство, набожное спокойствие улиц: «Огромный митинг». Его шокировал также и повод для созыва собрания. Члены лиги хорошо знали, что они ничем не рисковали, ввиду безмятежной апатии горожан, которые лишь мельком взглядывали на крикливые объявления, остерегаясь вмешиваться в это дело. Фаразин предвидел, что Борлюйт воспользуется представлявшимся случаем. Он-то и придумал созыв собрания, надеясь, что его враг попадется в ловушку. Борлюйт, действительно, не колебался. Он был охвачен мужеством, радостью сразиться, наконец, с толпой лицом к лицу, с поднятым забралом, после стольких стычек под прикрытием рвов и окопов. Наивный мечтатель, он думал, что соберется весь народ Брюгге, что он убедит его, заставит преклониться перед красотой города. В дни, предшествовавшие собранию, Борлюйт был погружен в приготовления. Он созывал наиболее ревностных сообщников из числа членов братства святого Себастьяна, наиболее враждебно относившихся в затеянному предприятию, так как оно угрожало старинному зданию братства.

Он надеялся, что все члены будут сопровождать его, возмущаться вместе с ним против вандалов и похоронят проект при взрывах смеха и издевательств. Ведь смех влияет так же, как и негодование. Борлюйт упросил своего друга Бартоломеуса нарисовать карикатуру. Это было в большой тайне, потому что проект «Брюгге – Морской порт» пользовался покровительством всех городских властей. Художник зависел от них: они ему заказали фрески для готической залы для Городской думы, фрески эти еще не были приняты и оплачены. Бартоломеус тоже дрожал от негодования при мысли, что хотят изменить вид города, сделать его шумным, разрушить старые, возвести новые постройки – и все это ввиду низменной жажды денег. Он согласился и набросал сатиру, очень простую, в народном духе, наивную и сильную, как жалобная песнь: он изобразил людей, бегущих со своими домами на спине – они направлялись к еле заметному вдали морю, удалявшемуся при их приближении, в то время как дома разваливались и падали с их спин грудой камней.

Раскрашенный рисунок был расклеен на стенах рядом с афишами, возвещавшими о митинге лиги. Это был ответ, борьба тем же оружием: никто из противников не уступил.

Борлюйт жил в атмосфере, насыщенной героизмом. Как он презирал теперь жалкие горести, которым раньше придавал такое значение: гнет Барб, грусть о Годлив. Все это было таким низменным, преходящим, ничтожным! Теперь ему некогда было вслушиваться в самого себя, страдать от смены настроения, изучать свою душу. Он жил вне себя, слившийся, как с бурей, с деятельностью. Он перестал страдать от сознания своего одиночества. Он принадлежал другим. Он становился множеством…

Утром, в день митинга, он поднялся на башню. Колокола запели воинственную песнь. Маленькие колокола тоже угрожали. Бронзовые колокола объединились против тех, кто хотел восстановить порт, воздвигнуть мачты, на которых звуки будут спотыкаться.

Потом это стало гимном надежды, грусть Брюгге разливалась над крышами серой мелодией, гармонировавшей с небом, водой и камнями.

Наконец, наступил вечер. Борлюйт рассчитывал, что придет в сопровождении целой толпы стрелков святого Себастьяна. К нему присоединились только двое. Войдя в зал митинга, он увидел, что публики было мало. Представителей народа не было совсем. Пришло только несколько мелких коммерсантов, зависевших от администрации и явившихся поневоле. Зато лига «Брюгге – Морской Порт» была в полном составе. Члены ее восседали вдоль стола, покрытого зеленым сукном, на столе горели маленькие лампы. Зала имела мрачный вид, со своими деревянными скамьями, стенами, выбеленными известью, погруженная в полумрак. Немногочисленные присутствовавшие молча ждали с неподвижными лицами, выровненные, как на картине. Все чувствовали себя нехорошо, словно подавленные мраком катакомб, где слова боятся самих себя, блекнут, умирают, не родившись. Слышался только шелест бумаг – документов и отчетов – которые перелистывал Фаразин, сидевший за столом.

Борлюйт приготовился к борьбе, по он думал совсем о другой борьбе. Эта зала казалась похоронной залой: тени входили, садились и не двигались, как воскресшие мертвецы, снова побежденные смертью. Это и был «огромный митинг», о котором возвещали с таким треском?

Публики было мало, хотя уже прошел час, назначенный для открытия заседания. От времени до времени появлялась новая фигура, колебалась, робела, смягчала шаги и усаживалась на конце пустой скамьи. Публика молчала и имела смущенный вид. Никто не осмеливался и не хотел говорить. Все курили, затушевывая себя в серых сумерках расстилавшегося дыма. Короткие трубки были снабжены металлическими крышками, и потому огня не было видно. Тьма перемешивалась с молчанием. Только курили. Словно туман выходил из мозгов, не занятых ни одной мыслью.

Это был народ, которого Борлюйт ждал, с которым хотел сражаться, мечтал убедить и победить? Вместо того, чтоб бороться с толпой, он будет бороться с призраками. Его враг Фаразин, взгляд которого, полный иронии, был устремлен на него, будет руководить церемониалом этой борьбы.

Для этого, значит, задумал он свою речь, лирическое излияние, рассчитанное на впечатлительность толпы, которую нужно взволновать, чтобы увлечь за собой… В подобной атмосфере речь его потускнеет, как солнце в туманах. Как он этого не предвидел? Он был так близорук! Он хотел было уйти, но не решился: с эстрады Фаразин пристально смотрел на него.

Заседание было открыто. Президент произнес речь, потом Фаразин прочел длинный отчет. Он задел мимоходом дурных граждан, противящихся делу, упрочивающему народное благосостояние. Он развертывал документы, планы, вереницы цифр. Из них следовало, что кредиты будут скоро вотированы, и в близком будущем могут начаться работы, которые возобновят морской порт Брюгге.

Фаразин сел довольный и улыбающийся. Некоторые из членов лиги, заинтересованные в финансовых комбинациях предприятия, стали аплодировать. Публика продолжала дремать. Лица присутствовавших походили на лица портретов. Казалось, что они созерцали столетия. Из их ртов струились мягкие волны дыма и расстилались в мутном воздухе. Публика состояла из кадильниц. Каждый содействовал сгущению серой пелены, разостланной в воздухе. Должно быть, ни о чем не думали. Дым застилал залу все более сгущавшимся покрывалом.

После отчета Фаразина, президент осведомился, не хочет ли кто высказать свои возражения. Борлюйт встал и попросил слова. Понятно, он не сомневался, что его выступление не будет иметь успеха. Но под влиянием взгляда Фаразина он решился идти до конца.

Он вынул заранее написанную речь и стал читать, немного смущенный, но полный непоколебимой, глубокой убежденности. Сначала он сомневался в успешности предприятия. Прорыть канал, который искусственно соединил бы Брюгге с Северным морем, – только часть задачи. Если даже предположить, что канал будет функционировать на протяжении четырех лье и поднимать большие суда, то и этим вопрос не исчерпывается: город, соединенный с морем, еще не делается портовым. Нужно обладать коммерческими фирмами, конторами, пристанями, банками. Нужно быть молодым, деятельным, богатым, смелым народом. Чтоб заниматься торговлей, нужно иметь коммерсантов, призвать евреев.

Брюгге этого не может сделать. Следовательно, порт будет бесполезной роскошью.

Борлюйт утверждал взволнованно:

– Преследуемая здесь цель – химера! Некогда Брюгге был великим портовым городом. Но разве портовые города можно воскрешать? Можно ли приручить, укротить море, заставив его следовать по тому пути, который оно покинуло?

Борлюйт сам почувствовал, что его речь не гармонировала с мертвенной аудиторией. Он раньше представлял себе борьбу, противодействие, собравшуюся толпу, возбужденную, нервную, которую можно опьянить искренними словами, как вином. Теперь он видел, что слова его обесцвечивались в дыме трубок, в тумане душ присутствовавших, противопоставлявших им с непобедимым серым единодушием свою сонливость. Борлюйт говорил понапрасну. Все сгущавшийся дым отделял его от публики, он еле различал лица присутствовавших, словно видя их во сне или вызывая их из глубин памяти.

Он подумал: «К чему это?», но все же продолжал читать до конца, чтоб не сдаться в присутствии Фаразина, торжествовавшего, смотревшего на него иронически и злобно. Не действуют ли в жизни исключительно ради своего врага, чтобы бороться с ним равными силами, унизить его прекрасным порывом или трудной победой? Без врага, пожалуй, отступили бы. Враг – возбуждающая сила. Надеются победить в лице его мир и все несчастья.

Борлюйт говорил только ради Фаразина. Сказав о нелепости проекта, он стал возвеличивать славу мертвого города, музея искусства – это была судьба Брюгге. Его известность начинала распространяться. Начинали стекаться со всех сторон артисты, археологи, принцы. Как будут презирать, как будут смеяться, когда узнают, что он не хочет быть городом мечты, единственным в своем роде, что он воспылал тщеславным желанием сделаться портом. Он сообщил о проекте Бартоломеуса, не называя его имени: нужно жертвовать деньги для того, чтобы скупить все старинные фламандские картины. Брюгге был бы музеем.

Он закончил с вызовом:

– Брюгге был бы местом паломничества для избранных со всего мира. К нему стекались бы, как к священной могиле, к могиле искусства. Он был бы королем смерти. Втянувшись же в коммерческие проекты, он обезобразится и скоро станет изменником скорби!

Борлюйт сел. Фаразин, желая уничтожить впечатление, воскликнул:

– Рассуждения артиста!

Артист! Он употребил верное слово. Лицемерная похвала, венок издевательства! Артист! Этого эпитета достаточно, чтоб обесценить человека во мнении провинциалов.

Фаразин это знал. Удар был рассчитан верно. На лицах президента и партизан проекта появились довольные улыбки. Что касается присутствовавших, они, отуманенные курением, уставшие от долгих речей, робко сидевшие на выровненных скамьях, ничего не поняли в цифрах и периодах и ждали, нетерпеливо желая скорей вернуться домой.

Никто больше ничего не говорил. Маленькие лампы зачадили. Все встали.

Борлюйт вышел, смешавшись с публикой… В вестибюле она столпилась темной массой, чем-то нерешительным, бессознательным, молчаливо скользящим – и скоро развеялась.

Борлюйт вышел, сопровождаемый двумя стрелками святого Себастьяна, они остались ему верными, но молчали. Он скоро с ними расстался и пошел по улицам Брюгге, испытывая наслаждение от сознания своего одиночества. Он отгонял от себя, как кошмар, воспоминание о только что виденных им призраках, бывших его врагами. Ему казалось, что ничего этого не было. Но он скоро вернулся к действительности.

Он вспоминал все подробности этого вечера, свою ненужную речь, тусклые силуэты публики, злобные взгляды Фаразина и предводителей лиги. Только их лица были живыми в этот вечер. Предводители были трибуналом. Борлюйту казалось, что он только что выслушал… смертный приговор красот Брюгге! Все было заранее предусмотрено. Приговор был уже заготовлен. Все было бесполезно. Их проект будет осуществлен. Борлюйт не мог этому помешать: он ничего не мог, он не убедил никого. Это было так же невозможно, как победить ночной туман, затоплявший город, волновавшийся над каналами. А! Толпа! Сражаться с толпой! Возбуждавшие его раньше мечты! Все расплылось в дыме. И его речь, такая пламенная, на которую он возлагал столько надежд, расплылась в облаках дыма, как легкий дымок.

III

Между Борлюйтом и городскими властями возгорелась война. Большинство членов магистратуры было заинтересовано в предприятии. Борлюйт их выдал. С этих пор они стали смотреть на него опасливо, как на изменника. К нему относились, как к плохому гражданину, врагу общественного благосостояния. Во враждебных ему газетах не скупились на оскорбления по адресу его и его друзей. Его осаждали бесконечными анонимными нападками из-за угла.

Братство святого Себастьяна ежегодно получало субсидию, оно покупало серебряные вещи, раздаваемые, как призы, на конкурсах стрельбы. На этот раз субсидию отменили, желая огорчить Борлюйта и гильдию: она, по-видимому, была согласна с его взглядами и недовольна проектом.

Но, главным образом, стали атаковать художника Бартоломеуса. Он был близок с Борлюйтом. Кроме того, подозревали, что он был автором карикатуры, на которой были изображены граждане Брюгге бегущими к морю с домами на спинах.

Он кончил свои фрески, заказанные ему для готической залы Городской думы. Таким образом, представился случай начать преследование.

Художник работал над ними несколько лет и еще ни разу не показал их никому, даже Борлюйту. Они были выполнены в гармонии со стилем здания, цветом стен и деревянной резьбы, изгибами потолка, сумрачным светом, проникавшим сквозь стекла окон.

Бартоломеус водворил их на предназначенное им место и, несмотря на свое всегдашнее недовольство самим собой, остался удовлетворенным. Он был даже удивлен: фрески, казалось, углубляли душу в мир грез и являлись образами вне времени.

Увидев их, Борлюйт нашел их великолепными, взволновался, пришел в восторг.

Они были видением, словно столетние стены стали сквозными и делали видимыми грезы камней.

Бартоломеус изобрел новый способ стенной живописи. Фрески виднелись сквозь туман, как они должны представляться взгляду сомнамбулы, как они запечатлеваются в памяти. Человеческое исчезало в них. Камни старых набережных чахли, как захиревшие цветы. Колокола блуждали, как старушки. Люди казались символами вечных движений, красоты бесполезных движений.

В качестве городского архитектора Борлюйт присутствовал при водворении фресок. Он созвал комиссию изящных искусств, чтоб она приняла их. Он явился и сам, с одним из старост и несколькими советниками. Они отнеслись неодобрительно, вознегодовали.

Спрашивали разъяснений у присутствовавшего при этом Бартоломеуса.

– Каков сюжет ваших фресок? – спрашивал староста.

Художник повел их на средину залы. Помолчав немного, он стал объяснять, взволнованный, словно забыв об их присутствии:

– Все это составляет одно целое. Симфония Брюгге, серого города. Лебеди и бегинки с одной стороны, колокола и плащи с другой. Эти образы заключены в пейзаж, являющийся продолжением и завершением.

Члены комиссии переглядывались, недовольные, суровые. Они подозревали, что художник над ними смеялся. Он не снисходил до объяснений, бросал таинственные формулы, витал в облаках. Они поняли, что живопись была в гармонии с чепухой, которую он бормотал им. Неужели они допустят обезобразить этими непонятными картинами готическую залу?

Они могли отказаться от этих фресок. За них еще не было заплачено.

Они стали рассматривать фреску, изображавшую бегинок.

Один из советников насмехался:

– Бегинки совсем не такие!

Бартоломеус счел бесполезным отвечать.

Другой прибавил:

– Нет перспективы…

– Как и у Мемлмнга, – ответил Борлюйт. Он не мог больше сдерживаться. Он стоял, как зачарованный, перед этой фреской, на которой расстилались дороги, окутанные дымками, поднимавшиеся к небу, как на картинах старинных фламандских мастеров.

Комиссия ничего не понимала в этом. Кроме того, она была враждебно настроена: об этом постарался староста: он был председателем на митинге, негодовал на художника за карикатуру, хотел отмстить ему и – рикошетом – Борлюйту.

Последний смело принял вызов. Выслушав нелепые отзывы комиссии, он объявил с восторгом:

– Эти картины – шедевры. Это поймут позже. Такова судьба нового искусства: оно сначала не нравится. Брюгге теперь владеет еще одним сокровищем и великим художником, имя которого будет знаменито.

Староста и советники протестовали. У них было свое мнение на этот счет, вполне законное и, может быть, более справедливое.

– Бартоломеус – ваш друг. Ну а мы свободны! – ответил один из них гневно.

Разговор грозил кончиться ссорой. Староста – осторожный и лукавый – прервал его, объявив, что он и его коллеги представят отчет совету, все удалились.

Через несколько дней художник получил официальное извещение, уведомлявшее его, что город, согласно с заключением комиссии, мог принять фрески, предназначенные для Городской думы, только при условии изменений, о каковых ему будет сообщено позже.

Это был подлый удар из-за угла. Бартоломеус сейчас же ответил, что он больше не притронется к своим фрескам, над которыми работал так долго. Заказ не был ограничен никакими условиями: город не имел права нарушать заключенный договор.

Самое худшее было то, что за фрески еще не было заплачено. Возмущенный Борлюйт опубликовал в газете о низкой проделке невежд. Он угрожал администрации процессом, который, без сомнения, выиграет художник. Что касается Бартоломеуса, он сокрушался исключительно об участи своих фресок. Он охотно отказался бы от денег. Он хотел, чтоб они находились в готической зале Городской думы, соединили свою судьбу с судьбой удивительного здания, слились с ним, как образы сливаются с мозгом. Он написал грезу Брюгге, и эта греза должна была навеки остаться в здании, принадлежавшем городу.

Он думал о славе, о будущем. Может быть, через столетия будут ходить смотреть его произведение, как теперь ходят по белым коридорам госпиталя и садикам, обсаженным буксовыми кустами, смотреть картины Мемлинга. Он наслаждался гордостью при мысли, что он может победить смерть и небытие, стать хлебом и вином для избранных всего человечества. Он хотел был жрецом искусства-религии.

Борлюйт поместил в газете характеристику своего друга, такого бескорыстного и благородного: он должен быть украшением, венцом, живым памятником, возвеличивающим город.

Дифирамбы и угрозы только обострили дело. Покровительство Борлюйта было опасно и бесполезно в виду того, что к нему самому относились враждебно из-за его неприязненных выходов по поводу проекта морского порта. Совсем было решились вынести фрески из залы. В это время вмешалась коллегия, она была обеспокоена поднятым шумом и не хотела брать ответственности на себя. С художником вступили в переговоры.

Решили представить дело на суд комиссии, составленной исключительно из художников, причем комиссия будет избрана обеими сторонами. Чтоб гарантировать ее беспристрастие, согласились выбрать председателем знаменитого французского художника, часто выставлявшего свои картины во Фландрии.

И что случилось: когда художники подошли к фрескам Бартоломеуса, они были охвачены единодушным порывом восторга и изумления перед произведением, таким гармоничным. Его символизм не был туманен. Чувствовалась мастерская кисть, понимание линий, согласования тонов. Это было произведение великого художника, делавшего честь фламандскому искусству и городу Брюгге.

Отчет был составлен и вручен кому следовало.

Борлюйт бурно торжествовал. Битва была закончена. Все наконец выяснилось. Он осыпал ироническими упреками близоруких судей, обнажал их невежественность и душевную низость. Эта борьба доставляла Борлюйту острую радость. Он наслаждался деятельностью. Он жил в огне и дыме.

Борьба за Бартоломеуса была победоносной стычкой после стычки, произошедшей в вечер митинга, закончившийся поражением, невидимые враги победили тогда в дождливую ночь. Война будет продолжаться – война против морского порта, за искусство и идеал, за красоту города… Красота Брюгге, еще не завершенная, была его произведением, его каменной фреской. Он будет за нее бороться, как Бартоломеус за свою – против тех же врагов.

Деятельность! Деятельность! Счастье быть одиноким и побеждать! Может быть, он еще восторжествует. Но сколько препятствий, как многочисленны враги! Борлюйт это понимал и думал не без грусти, что великие люди должны выдвигаться, рассчитывая только на свои одинокие силы.

IV

Борлюйта воспламеняла мысль о героической деятельности. Его скоро заставили замолчать, принудили замкнуться в сонной жизни, полной мрачных раздумий о поражении.

Безрассудный и порывистый, он забыл, что зависел от города и городских властей, с которыми затеял войну, протестуя против морского порта, защищая своего друга Бартоломеуса.

Ему суждено было искупить это. В скором времени коллегия известила его, что в виду его враждебного отношения к властям, с него слагают звание городского архитектора.

Для Борлюйта удар был ужасен. Это было безвыходно и бесповоротно. Как оно было кратковременно, опьяняющее наслаждение деятельностью! С ним живо покончили. Он был убит! Ему отомстили низко! Он должен был это предвидеть и быть осторожней. Но мог ли он позволить убить свою мечту? Он обратился к деятельности только потому, что на этот раз она сливалась с его мечтой. И теперь, главным образом, был побежден не он – была побеждена мечта о красоте Брюгге. Он был ее верным стражем, неутомимым слугой. Сколько работ было не выполнено! Сколько еще надлежало предпринять их! Теперь они были неосуществимы, они погибли. Он, было, мечтал о реставрации академии, такой же совершенной, как отеля Груунтууса. Сколько фасадов дожидались его прихода: он должен был явиться к ним, полный усердия, как хирург и акушер, должен был выслушать их, присутствовать при рождении изваянных ангелов, странных уродцев, детских лиц. Никто кроме него не обладал – и не будет обладать – искусством реставрировать, не подновляя, соединять и обнажать детали, не изменяя их, распознавать под паразитным налетом настоящую кору камней.

Теперь его дело погибнет. На его место назначат какого-нибудь каменщика.

Только эти соображения огорчали его. Он был богат и равнодушно относился к утрате жалованья, почести его тоже не прельщали. Он всегда взирал на жизнь с высоты. Он страдал только от сознания, что его дело погибнет, старинные здания будут реставрироваться грубо, жалкие подделки под старину убьют в городе созданную им серо-розовую гармонию.

У него отняли дело создания красоты Брюгге, то дело, для которого – только для него – он жил, жертвуя ему своим временем, всеми своими желаниями и чувствами. Ради него он отказался уехать, бежать, когда его семейная жизнь сделалась невыносимой. Он мечтал завершить это дело, увенчать его последними гирляндами изваяний. Теперь ему нечего было делать. Это его терзало, как если б у него украли дочь в ту минуту, когда он хотел облечь ее в прекраснейшую одежду.

Отставка Жориса очень разгневала Барб. Она осыпала его горькими упреками, обвиняла в легкомыслии, в слепоте. У нее в руках очутилось новое оружие против него. Она объявляла, что это бесчестие, падавшее и на нее тоже. К ней будут относиться насмешливо, колоть ее оскорбительными намеками. Расстроенная этим случаем, она впала в страшную ярость. Она не успокаивалась, при каждом удобном в случае она устраивала сцены. Она преследовала его оскорблениями, бесконечными упреками. Вспоминала историю с Годлив, низкую измену. Ее здоровье сильно ухудшилось. Она часто билась в нервных припадках, с помертвевшим лицом, со сжатыми губами, похожими на окровавленную царапину. Казалось, что ее хотели распять на горизонтально лежавшем кресте, и она защищалась.

После обмороков, она нарушала молчание дома зловещими криками, потом разражалась слезами и жалобами. Она призывала смерть, высказывала свое отвращение к жизни.

Вернулись тяжелые дни. Она, как прежде, подбегала к окну, распахивала его с бешенством, угрожала выброситься. Она, как прежде, выбегала из дому, торопливо шла по набережным, гляделась в воду с мостов, словно на нее смотрела оттуда она сама, выздоровевшая, спокойная, являя образ, на который она могла бы походить, на который будет походить…

Жорис догадывался, что ее терзала мысль о самоубийстве. Он бежал вслед за ней, боясь скандала. Он носил древнее имя и не мог допустить, чтоб оно было запятнано кровью. Кроме того, он знал, что его ежедневно будут преследовать укоры совести, если Барб покончит с собой. Он обладал сердцем, жившим прошлым.

Барб причинила ему много страданий. Но он знал, что, если потеряет ее, любовь к ней вернется, он будет грустить о ней, грустить о тех днях, когда он любил ее, когда у нее были красные губы.

Он не хотел думать о том, что ее смерть была бы для него освобождением. Каждый раз он с ужасом отгонял от себя эти мысли, они казались ему преступными, как если б он сам хотел бросить Барб в окно или в воду.

Кроме того, что бы он стал делать, получив свободу? Это было бы хорошо, если б Годлив его любила. Но ведь она тоже его покинула.

«Если б Бог хотел!» Фраза Годлив снова запела в нем, появилась на горизонтах его памяти, рыдала. Где была теперь Годлив? Что она делала? О чем она думала? Почему она его покинула? Теперь город от него отвернулся, он мог бы уехать с ней, бросить все, начать новую жизнь.

Он переносил гнев Барб, бури и печали семейной жизни только из любви к своему делу. Он был связан с ним, не мог жить в другом городе. Башни преследовали бы его. Он не мог покинуть Брюгге. Теперь Брюгге его покинул.

Увы! Теперь, когда он освободился и мог уехать, Годлив не было с ним.

«Если б Бог хотел!» Жорис стал опять тосковать о Годлив. В башне ему снова приходила на память ее фраза, которая когда-то поднималась вместе с ним, обгоняла его по лестнице, спускалась к нему навстречу, тяжело дыша от быстрого бега и переполнявшей ее любви.

По счастью, его не отставили от должности звонаря. Это случилось не из признательности к нему за оказанные им услуги: должность была несменяемой – звонаря избирал сам народ после публичного конкурса.

Борлюйт сохранил свое убежище. Теперь башня не была больше миром грез, башней его гордости: он спасался на ней от жизни и самого себя, углублялся в прошлое, в воспоминания. Он не осмеливался больше глядеть на город, ставший добычей его врагов. Он уединялся, погружался в интимные переживания, восстановлял в своей памяти часы любви к Годлив… Она здесь сидела, смеялась, трогала клавиши. Здесь он ее обнял. Это место еще, казалось, благоухало ароматом свежего тела.

О, Годлив! Она была единственным светлым лучом в мраке его жизни, белым колоколом, звуки которого в дни их любви поднимались над черной бурей других колоколов. Теперь снова его дни омрачились, и только белый колокол освещал немного бездонные воды печали. Он знал, какой клавиши нужно было коснуться, чтоб он зазвучал.

К нему явилась душа Годлив. Он тосковал о ней, снова желал ее видеть, овладеть ей. Он сам не знал, каким образом снова вернулся к ней, думал о ней, представлял ее себе, произносил ее имя, ее нежное имя. Первый слог его был Год (God), что значило Бог, и, казалось, оно светилось божественной славой.

Он думал, что почти забыл ее.

Но мысль о ней вернулась. Она тревожила его даже во сне. Существуют таинственные возвращения любви, годовщины любви. Может быть, в этом случае играл роль инстинкт. Может быть, Годлив была несчастна, ей плохо жилось в бегинском монастыре, и она хотела его покинуть. Значит, она вернется, ему казалось, что она была уже в дороге…

V

Жорис не забыл обета Годлив: она дала клятву участвовать в процессии кающихся в Фюрне, если Бог избавит ее от ужасов грозившего ей материнства. Она была избавлена и потому, вне всякого сомнения, будет участвовать в процессии. Жорис решил тоже поехать туда и увидеть ее, хотя издали, мертвую для него, в одежде бегинки. Главное было не в этом, увидеть ее! чтоб она его увидела! Прошлое могло возродиться. Их взгляды встретятся, души соединятся, и они улетят – улетят навеки.

Торжество процессии происходило ежегодно в последнее июльское воскресенье, этот обряд был установлен в 1650 году отцами-капуцинами. В то время один солдат, уроженец Лотарингии, по имени Маннерт, служивший в Фюрнском гарнизоне, украл в сообщничестве со своим товарищем освященную просфору из церкви капуцинского монастыря. Он сжег ее, надеясь при помощи ее пепла отпирать все замки и быть в полной безопасности на поле битвы. Но он не мог предотвратить от себя гнев Бога. Он к был арестован и сожжен на костре вместе с своим сообщником: их обвинили в кощунстве, сатанизме и магии.

Во искупление этого греха капуцины учредили обряд процессии покаяния и возложили совершение его на братскую общину.

Века ничего не изменили. Тот же церемониал, тот же состав, те же капюшоны с прорезями для глаз. Из века в век на улицах в день процессии декламировалась та же поэма на хриплом и жестком фламандском языке. Борлюйт никогда не видел этой удивительной процессии, в которой целиком возрождалась средневековая Фландрия.

Накануне торжества он прибыл в маленький мертвый город, расположенный в западной части Фландрии. Он приехал туда для Годлив. Он еще раз хотел рискнуть всей своей жизнью, всем своим будущим. Процессия его все же интересовала.

Все сливалось в гармонии грусти. Он остановился в отеле «Благородной розы», в этом названии таилась величавая тоска о былых временах. Из раскрытого окна был виден средневековый пейзаж: церковь святой Вальбюрги, без колокольни, согнувшаяся и высокая, и восьмиугольная стройная колокольня, между этими двумя зданиями летали почти сплошные стаи бесчисленных воронов. Они, не переставая, летали между церковью и колокольней, присаживались на минуту и снова взмахивали крыльями. Их стаи реяли в воздухе, как листья, взметенные бурей. Это был непрестанный прилив и отлив, черные волны в золоте вечера. Стаи непрерывно смыкались, описывали круги, резко очерчивались в сумеречном воздухе. В этом полете чувствовалось что-то неумолимое и роковое. Стаи летали, как грешные мысли около церкви и колокольни, терзаясь невозможностью проникнуть туда.

Жорис подумал, что эти стаи воронов были аллегорическим изображением его самого.

В своей башне в Брюгге он был доступен черному рою сладострастных желаний. В его душе жили все вороны, окружавшие здешние церкви. Они развертывали крылья – крикливые упреки совести, терзания нерешительности. Какой пример подавали ему церковь и колокольня! Вороны каркали возле них. Они не смели проникнуть внутрь.

Пройдясь по городу, Жорис подошел к церкви святой Вальбюрги по площади, похожей на рощу, обсаженной старыми деревьями, безмолвной и грустной, как внутренний двор бегинского монастыря. Сюда не достигал никакой шум. Здесь было туманно, сильно пахло сыростью, как если б здесь царила вечная осень, вечный ноябрь. Листья, казалось, слабо держались на ветках, ежеминутно были готовы упасть. На них падала тень от высокой церкви, они были бледными. Церковь была квадратная. Некоторые из дверей были замурованы и заперты чудовищными замками, которых никто не отпирал в течение столетий. Куда они вели? В склепы или темницы.

Зеленоватые стекла высоких стрельчатых окон казались пеленами воды, которую ничто не могло заставить содрогнуться. Запах плесени плавал в воздухе. Большие розовые и зеленые пятна, ядовитая татуировка – следы непогод и дождей покрывали церковные стены. Может быть, раньше тут было кладбище. Разложение увековечилось на стенах. Химия смерти коснулась камней.

Все кругом внушало отвращение к жизни.

Борлюйт вошел в церковь, уже тонувшую в сумраке. В ней тоже пахло плесенью. Мадонны с черными лицами возвышались над алтарями. Казалось, что они были когда-то, в незапамятные времена, живыми существами. После смерти их набальзамировали. В церкви пахло ссохшимся телом.

Кое-где горели свечи кровавыми огоньками. Часовни были завалены статуями и всевозможными аксессуарами, приготовленными для предстоящей процессии.

В одном из углов Борлюйт увидел кресты, которые на следующий день понесут кающиеся. Тут были сотни крестов. Они были прислонены к стенам, размещены в зависимости от их размеров и веса. Одни из них были шероховатые, словно обрубленные топором, выкрашенные грубой вохрой, другие – поменьше, черные и гладкие. Самые большие из этих крестов были высокими и тяжелыми, как деревья, Борлюйт напрасно пытался поднять их. Наследующий день сюда придут кающиеся, которые сочтут их не такими тяжелыми, как их грехи, и понесут их по улицам, ступая босыми ногами, пряча потные лица под капюшонами. Каждый выберет себе крест, сообразуясь с тяжестью своих грехов.

Жорис подумал о Годлив. Он представил себе ее, изнемогающей под тяжестью своей ноши. Она выберет тяжелый крест. Она понесет тяжелую ношу, тяжесть их греха, греха любви, совершаемого вдвоем.

Какой крест она выберет?

Жорис дрожал: его пугали эти кресты, наваленные грудами, стоявшие или лежавшие. Они бодрствовали в ожидании процессии. Казалось, что они пришли сюда с кладбища, покинув мертвецов, которые еще вчера были живыми, чтоб хоть ненадолго принадлежать живым, которые завтра станут мертвыми. В этот вечер они никому не принадлежали: это был вечер отдыха.

Потрясенный этим мрачным зрелищем, Борлюйт выбежал из церкви, желая слышать шум жизни, видеть прохожих. Он вышел на главную площадь, украшенную прекрасными зданиями, похожую на уголок Брюгге, но еще более дряхлую и смиренную. Особенно живописны были фасады старинного кастелянства и Городской думы, со сквозными перистилями и стройными колоннами. Против них колокольня древней церкви казалась трогательной, потому что была неокончена. Красота недостроенных башен завершается в грезах каждого.

К несчастью, посередине площади расположилась ярмарка: бараки, разрисованные палатки, загородки с мелким стеклянным товаром, где ревут шарманки и медные инструменты. Власти допустили нелепую аномалию: соединение распущенного празднества и процессии, фарсов и мистерии. Кающиеся должны были явиться в молчании! Борлюйта еще раз оскорбило безвкусие современности, не понимающей гармонии. Он решил смотреть процессию на какой-нибудь отдаленной, немой улице. Там между камней мостовой растет немножко травы: босым ногам Годлив не будет так больно.

В воскресенье, в четыре часа, процессия двинулась. Колокола медленно звонили. Над городом носился шум, словно где-то открыли шлюз.

Борлюйт ждал в стороне, на перекрестке. Вместе с ним стояло несколько человек, погруженных в задумчивость.

Сам он был страшно взволнован. Нервная дрожь мешала ему стоять спокойно. Иногда сердце его сокращалось и не билось.

Наступала минута, которой надлежало наступить. Все приходит быстро, исключая счастья. Он увидит Годлив. Она, должно быть, изменилась. Она покажется ему чужой под чепцом монахини, закрывающем ее волосы.

Но если даже они и узнают друг друга, как вернуть ее, увлечь к сладострастию от покаяния, вырвать из объятий креста?

Жорис ни на что не надеялся и думал, что он приехал сюда только затем, чтоб убедиться в непоправимости случившегося.

Золотой звон задрожал в воздухе. Толпа заволновалась. Процессия подходила ближе.

Герольды в средневековых костюмах, в куртках и шапочках, трубили в тонкие трубы. За ними появились ангелы, отрадные видения, розовые и голубые одежды, радужные крылья. Потом девочки-подростки, трогательно причесанные, с надписями и разными атрибутами. Сцены Ветхого Завета следовали одна за другой: жертвоприношение Авраама, Моисей в пустыне, восемь пророков, Давид и его три пары: война, чума и голод и за ними его раскаянье.

Кающиеся играли свои роли сознательно и с жаром. Их не нанимали: они были членами братской общины, людьми ревностной веры. Они участвовали в процессии, чтоб заслужить прощение своих грехов. Костюмы были варварски пестрые. Накладные бороды щетинились на лицах, суровых под грубым гримом.

Своеобразность фюрнской процессии состоит в том, что участники ее не довольствуются молчаливым шествием: они говорят. Это не процессия, не живые картины, не безмолвная мистерия. Это разыгрывается подлинная священная драма, без театральных ухищрений, правдивая, с естественными жестами, с громкой, искренней декламацией. Пророки действительно вещают. У ангелов голоса бестелесных существ, призывающие или поющие, расстилающиеся, как свитки.

Иллюзия была полная.

Пастухи и маги, действительно, подвигались к яслям. Они говорили громко, перекликались, разговаривали, спорили, согласно с текстом, составленным в незапамятные времена каким-нибудь каноником, выученным наизусть.

Воздух наполнился восклицаниями, хриплой декламацией, фламандскими александрийскими стихами, произносимыми еще более горловыми звуками, потому что их выкрикивали люди из простонародья.

В сцене «Иисус среди ученых» декламация стала звучней. Двенадцать ученых, старики с седыми бородами, с нахмуренными лицами, волновались, жестикулировали и кричали. Характер каждого из них был строго выдержан. Третий ученый был встревожен. Он сказал напыщенно:

Молитва Иуды не может быть услышана,

Пока не придет тот, кому должно прийти.

Десятый доктор гордо утверждал:

То, чего я не вижу, кто увидит?

Кто, кроме меня, ищет?

Стихи развертывались, сталкивались. Голоса смешивались. Это был патетический спор, готовый перейти в ссору. Все кричали, с резкими жестами, страстно. Вдруг появился Иисус, нежный ребенок, в льняной тунике, с волосами золотистыми, как фламандская пшеница:

Бог вам говорит, и вы остаетесь глухими!

Чему учат Давид и Исайя?

Хвала Богу! Он исцеляет израненные сердца.

Еще долго звенел свежий голос. Ученые отвечали, отрицали, аргументировали, объявляли свою истину непогрешимой. Иисус продолжал. Он уж исчез вдали, но все еще слышался его светлый голос, нежной струей сливавшийся с глубокими басами ученых.

По временам проносили на руках или провозили на колесницах грубо изваянные из дерева и раскрашенные эпизоды из жизни Иисуса Христа. Грубые изделия! Они были густо измазаны яркими красками, причем красный цвет был кровавым. Казалось, что толпа сама создала эти изображения, полная чудес наивной веры.

Жорис слушал, смотрел на странную процессию, создававшую такую изумительную иллюзию, уничтожавшую действительность, делавшую его современником великих веков веры.

Он растрогался и всецело отдавался голосам и жестам. Особенно, когда появилась группа, изображавшая вход Иисуса в Иерусалим, торжествующая процессия, девушки из Виефагии, с кисейными покрывалами, ласкавшие воздух пальмовыми ветвями, певшие осанну. Ветви плыли в воздухе небесной весны. Все было белым и зеленым. Как бы приближался сад. Апостолы шли двумя рядами, громко благодарили толпу, возвышали Христа. Он появился, среди детей и девушек, сидя на ослице. Чистое, лучезарное лицо! Где нашли этого мечтателя, являвшегося в эту минуту и для себя самого, и для всех собравшихся Иисусом? Лицо, как потир! Неужели этот человек, обладавший такой благородной, одухотворенной красотой, был простолюдином?

Свет горел внутри его, как в лампаде. Он держал два пальца поднятыми для благословения и не менял этого жеста в течение нескольких часов. Вокруг Жориса говорили, что это было по обету. Его хорошо знали. Он жил в Фюрне и был набожный человек. По причине его святости, его лицо всегда сияло сверхъестественным блеском.

Другие этапы страстей – Тайная Вечеря и Гефсиманский сад – были изображены при посредстве фигур, выточенных из дерева. Их сопровождали кающиеся, ангелы, причетники. Они декламировали, пророчествовали, трубили в трубы, сообщали о дальнейших перипетиях.

Прошли женщины с голыми руками и плечами, напоминавшие куртизанок. Они несли тяжелые драгоценности. Один из кающихся держал свиток, на котором значилось: «Женщины, несущие драгоценности Марии Магдалины».

На Жориса произвела сильное впечатление эта группа: трогательная мысль, подобная жалобному крику.

Все группы и атрибуты процессии служили для аллегорического толкования того, как понимают фламандцы жизнь.

Главная сцена процессии: Иисус, несущий крест. К ней подготовляли ангелы и кающиеся, они несли фонарь, кувшин Пилата, покрывало Вероники, губку, водяные часы, разодранную завесу храма, молоток, три гвоздя, терновый венец. Это были предвестия страстей, орудия пытки. Они казались – появляясь в отдельности – еще более трагическими – арабески, из которых соткана судьба.

Послышался страшный шум. Трубы затрубили громче, смешиваясь с криками, выражавшими нетерпение и гнев. Проскакали римские солдаты в пурпурных плащах. Блеснуло копье Логгина. Потом прошли евреи с пиками, потом палачи с лестницами и факелами. Шумный кортеж становился все многочисленней. Раздавались яростные речи. Вся толпа гневно заговорила. Дикая музыка, составленная из голосов и инструментов. Христос прошел, сгибаясь под тяжестью креста. Он упал. Крики усилились. Бешенство овладело актерами. Некоторые кинулись, толкали Христа, заставляли его поднять крест, продолжать путь к Голгофе. Богочеловек был мертвенно бледен, лоб его был смочен предсмертным потом.

Христос, несущий крест, был не тот, который изображал Христа, входящего в Иерусалим, но он на него походил – более исхудавший и не такой молодой. Было трогательно видеть этого Христа, с тем же, в сущности, лицом, но таким изменившимся, постаревшим! Он ослабевал, упал в третий раз. Шум стал еще более угрожающим. Безумная ярость овладела римскими солдатами и евреями. Выкрикивали оскорбительные слова. Инструменты звучали громче. Порывы бури содрогались в трубах. Вмешались трещотки, они скрипели, словно раздробляли кости. Пастушьи рожки завывали. Рупоры бросали зловещие призывы. Из труб лился уксус, смачивая губку.

Подбежали палачи, били Иисуса.

На тротуарах простолюдинки плакали.

Жорис был тоже взволнован ужасающей искренностью зрелища. Он почти забыл о Годлив. Он почти забыл, что приехал сюда только для нее, хотел хоть на минуту увидеть ее идущей в процессии. Кающиеся должны были следовать за Христом, тоже неси кресты.

Они появились – смиренные призраки в траурных одеяниях, только глаза их блестели. От процессии призраков веяло трагизмом. Воцарилось молчание, ни одного крика! Молчание было еще более зловещим, потому что все призраки были черные. Белели только чепцы бегинок. Черное молчание, устрашавшее, скользившее, как вода, полное ужасов, как мрак ночи. Сначала бросились в глаза кресты. Они, казалось, выходили из могил. Каждый кающийся нес свою смерть.

Сотни кающихся ступали босыми ногами по твердым камням мостовой. Они были облечены во власяницы – таинственные, похожие друг на друга.

Сквозь прорезы капюшонов глаза блестели, жгли. Это были блуждающие огоньки над трясиной грехов. Только лица кающихся монахов и монахинь были открыты. Невозможно было облечься во власяницы и капюшоны поверх ряс и чепцов, которых они никогда не должны были снимать. Кроме того, публичное покаяние монашествующих было особенно поучительно для толпы и несло в себе спасение для них самих.

Жорис впился взглядом в темную массу, казавшуюся однообразной, потому что все были в черном и несли кресты. Его взгляд перебегал, перелетал, вонзался во все открытые лица. Ему казалось, что его глаза становились бесчисленными глазами толпы, потому что он хотел видеть все и найти Год-лив. Неужели между ними не существует больше притяжения, которое бы помогло им узнать друг друга, почувствовать друг друга на расстоянии?

Вдруг Жорис вздрогнул. Годлив была тут. Как она изменилась, бледная, переставшая походить сама на себя! Она шла в последних рядах, немножко отставая, потому что впереди нее шел кающийся, с великим трудом волочивший на себе огромный крест, подобный мельничным крыльям.

Годлив подвигалась за ним, такая же измученная, как и он: ее крест был меньше, но она все же выбрала себе слишком тяжелый крест. Была ли это тяжесть двойного греха, тяжесть ее преступления, если б оно принесло плод?

При взгляде на нее Жорис подумал об обете, об обстоятельствах, принудивших ее к обету. Она шла тоже с босыми ногами, спокойная, но согнувшаяся, с таким видом, как если бы она хотела идти так бесконечно, пока не придет к могиле, крест для которой она несла. Как она изменилась! Может быть, она казалась неузнаваемой из-за костюма бегинки и чепца, закрывавшего ее волосы? У Жориса навернулись на глаза слезы, когда он вспомнил об ее золотистых волосах. Может быть, она изменилась так под влиянием печальной жизни, на которую она обрекла себя после разразившегося над ней несчастья? Было ль у нее призвание к этой жизни?

Жорис приблизился с надеждой. Еще немного и он протянул бы руки, рискуя всем, раздвинул бы ряды, выхватил бы ее из процессии призраков, силой бы оторвал от креста, на котором она сама распинала себя…

Годлив увидела его. В ту же минуту она отвернулась, словно ей предстал демон. Голова ее откинулась. Глаза закрылись. Она шла с сомкнутыми веками, как мертвая. Она прошла. Ее бледное лицо засветилось на одну минуту, как луна в море. Хлынула человеческая волна, смыла ее: за ней шли другие. Жорис продолжал следить за ней взглядом. Он надеялся. Она его узнала. Она все вспомнит, ее охватит искушение, она почувствует на своем теле объятья, поцелуи, в ней воскреснет любовь. Еще может начаться новая жизнь. Они убегут на край света.

Он позвал громко: «Годлив! Годлив!», словно он заклинал ее, внушал ей колдовские чары своей любви, как если б имя ее было формулой всесильной магии.

Он бросился бежать, чтоб еще раз увидеть ее на другой улице. Процессия в течение двух часов огибала город, декламируя тот же текст, представляя те же сцены. Он догнал ее. Опять все повторилось: пророки, Авраам, идиллия яслей, раскрашенные изображения, содрогавшиеся от толчков и казавшиеся живыми, ученые, вход в Иерусалим, Иисус, несущий крест. Смутные видения, кошмар криков и волн ладана! Жорис ничего больше не видел. Он ждал Годлив.

Она появилась, еще более измученная и бледная, с закрытыми глазами. Она боялась его увидеть, не хотела больше глядеть на него. Она держала крест прямо перед собой, защищала свое тело.

В эту минуту ангел, шедший около хоругви братской общины, возвестил голосом Страшного суда:

Люди, не упорствуйте в преступлениях,

Потому что – увы! – время бежит,

Время вашей жизни!

Люди, опомнитесь, молитесь и спасетесь…

Это было словно провозвестием из иного мира, пением с берега, вечности. Жорис почувствовал, что его жалкая любовь поблекла в нем, умерла в нем…

Явились райские видения, заставившие его устыдиться. Эта процессия следовала за кающимися, и он ее раньше не видел. Дрожала белая кисея, феерия зари после бури и покровов ночи. Девушки, члены духовных братств, дети-певчие в красных одеждах, священники в золотых ризах, сверкавших, как церковные стекла. Воздух наполнился белизной роз, гирляндами песнопений. Сопрано и голоса диаконов чередовались, возглашая антифоны. Появился балдахин, окруженный факелами и серебряными кадильницами, со звеневшими цепочками. Все присутствовавшие упали на колени, примиренные, объединенные голубыми лентами ладана.

Жорис не принадлежал себе больше. Он тоже упал на колени, молился, слился с экстазом толпы, познал в эту минуту былую веру Фландрии, забыл Годлив.

Только вечером, когда он заперся в номере гостиницы и приготовлялся к отъезду, он почувствовал себя одиноким и смертельно печальным. Он вспомнил о процессии кающихся. Он не получит покрывала Вероники. Его судьба была непоправима. Годлив не вернется. Ничто его не утешит. Его жизнь была разбита. Он должен был вернуться к своему мрачному очагу. Он будет жить, терзаемый тоской о Годлив и страхом перед Барб. Он увидел в раскрытое окно бесчисленных воронов, летавших от церкви к колокольне, от колокольни к церкви. Крутившийся рой, прилив и отлив крыльев, черная волна, заливавшая сама себя. Не было ли это изображением его будущего? Черные мысли около врат недостижимого счастья.

VI

Колокольня снова стала для Борлюйта прибежищем, миром грез и забвения. Ему снова казалось, когда он всходил на нее, что печали его покидали, он покидал сам себя и жизнь. Чары действовали. Едва он подходил к лестнице, он успокаивался. Во мраке он не видел больше своих душевных ран. Ветер стонал, спускался ему навстречу, обнимал его, свевал печаль с его лица, пробуждал его к новой жизни: прошлое исчезало, как дурной сон.

Он ежедневно уединялся в башне и проводил в ней долгие часы. Она стала его настоящим жилищем, местом его добровольного изгнания. Какое счастье, что с него не сложили должности звонаря! Если б он жил всегда с людьми, он умер бы! Он был так не похож на них! Он слишком привык смотреть ввысь, созерцать вечность. Город изгнал его за то, что он осмелился предложить ему свой идеал и думать иначе, чем он. Теперь он был одинок.

В уединении он наслаждался странным опьянением, мрачным сладострастием. И колокольня тоже одиноко возвышалась над домами. Она была выше их. Она выше их поднялась, чтоб побеждать пространство. Взбираясь на нее, Борлюйт тоже поднимался на высоту. Он становился башней, надевал ее, как панцирь. Одинокая радость гордости, возвышающейся надо всем, глядящей вдаль!

Осень вернулась, осень туманов. Борлюйт обрадовался. Его уединение становилось глубже, пелена туманов еще плотней закрывала от него жизнь, он начинал ее ненавидеть. Его привлекала только природа, расстилавшая вдали однообразные покровы полей, деревьев и неба. С ней он еще сообщался. Он не хотел больше видеть города, лежавшего у подножья башни. Он там слишком страдал. Кроме того, он его не узнавал: он был обезображен уродливыми постройками, реставрациями в современном стиле, грехом тщеславия.

Брюгге стал добычей его врагов. Он его покинул, как покинула Годлив.

К счастью, туман закрывал теперь от него лик погибшей любви. Борлюйт был в полном уединении. В темнице башни. В темнице тумана.

Его притягивали только горизонты.

Все объединялось в нежном, кротком отречении. Стада баранов на лугах казались облаками пара, готовыми развеяться. Солнце побледнело, стало оловянным, исчезло в прозрачных вуалях. Город, окутанный парами, отдалился, уменьшился, обесцветился, перестал существовать.

Иногда над невидимыми крышами поднимались дымки и покорно сливались с туманом.

Борлюйт примкнул к этой отреченности. Осенние туманы и дымки овладевали им, когда он молчаливо следил за ними с высоты колокольни. Все затушевывалось, затуманивалось, умирало в нем.

Кое-где на бледных равнинах возвышались мельницы, как черные кресты, они, казалось, заклинали туманы. Туманы боялись, отдалялись. Борлюйт глядел на мельничные крылья, считал кресты. Они напоминали ему о процессии кающихся. Они наполняли собой пространство, вели к Фюрну, чуть видневшемуся на Западе, возле моря, по-прежнему переливавшегося на линии горизонта.

Борлюйт искал взглядом Фюрн, потом Диксмюд. Ему являлось из туманов лицо Годлив…

Осень кончилась. Мельницы стушевывались, слились с туманом. Черные кресты перестали призывать, напоминать.

В это время Борлюйт стал просиживать целыми часами в стеклянной комнате башни, погрузившись в себя, без сожалений и надежд. Соответствие души и погоды! Колокольные звуки стали бледными. Это были тихие, белые ноты, цвета тумана, бесцветные звуки, словно колокола: они медленно роняли хлопья ваты, пригоршни пуха из изголовья мертвого ребенка.

VII

Предчувствия Борлюйта сбылись. Только его воля объединяла все. Он уже, было, приступал к завершению чуда красоты города. Как только его сместили, началось кощунство. Его заместитель – невежественный архитектор – стал послушным исполнителем всех причуд старост.

Борлюйт понял, что его мечта погибла. Погибла красота Брюгге, какой он представлял ее себе, цельная и гармоничная. Ежедневно диссонансы умножались – профанации, анахронизмы, вандализмы.

Город отрекся.

Реставрация зданий вошла в моду, но не в духе Борлюйта. Зло небрежного отношения к старинным фасадам сменило другое зло, такое же печальное: их стали слишком молодить, поправлять, видоизменять, украшать, переделывать. Просто-напросто их перестраивали заново. Это были новые постройки, пародии на прошлое, подобные моделям старинных зданий, сделанных из раскрашенного холста и бетона, которыми можно любоваться на выставках. Возникла страсть к аккуратности и чистоплотности. Всюду виднелись новые розовые кирпичи, обшивки из светлого дуба, выпуклые барельефы.

Больше не было видно голов ангелов, монахов и демонов, еле выделявшихся на стенах. Не хотели больше пыли веков, суровой плесени столетий. Жители хотели, чтоб их дома были, действительно, «отделаны заново». Варварская причуда, подобная тому, как если бы начать подчищать, перекрашивать, заново лакировать старинные картины.

Кроме того, некоторые старинные здания были совсем уничтожены, живописные кварталы видоизменены.

Лицо города быстро меняется. Разрушают – строят. Провели трамваи. Ужасы шума, свистков, пара обезобразили благородство молчания.

Единодушная профанация! Варварство современного утилитаризма!

Без сомнения, скоро все улицы станут выровненными. Особенно, если удастся проект морского порта… Уже решили уничтожить Остендские ворота, драгоценную застежку из старинных камней, замыкавшую пояс городских стен. Ею решили пожертвовать.

Еще в 1862 и в 1863 годах уничтожили башню святой Екатерины и башню Бычьего хлева, последние из девяти башен, которые некогда возвещали с порога города о прибытии в царство искусства. Теперь все было кончено. Борлюйт думал: «Город прошлого умирает. Его прекрасные стены рухнут.

Только я храню в душе моей его образ. Скоро только я останусь от города».

Он оплакивал город и самого себя.

Его терзали и другие печали. Барб не переставала сердиться, преследовала его гневными сценами. Он видел ее только за обедом. Она жила совсем отдельно, одна занимала второй этаж. Иногда она уходила из дому, бегала по городу и возвращалась только к ночи, иногда запиралась у себя, сидела, неподвижная, молчаливая, потом разражалась слезами, громкими рыданьями.

Жорис ничем не мог помочь ей: он был так далек от нее! Кроме того, она стала совсем чужой ему. Узнав об его измене, она решила никогда больше не принадлежать ему. Она испытывала к нему страх, физическое отвращение. Жорису казалось, что если б она отдалась ему, она совершила бы адюльтер: он принадлежал Годлив. Их супружеские отношения прекратились.

Борлюйт обречен был на вдовство, на жизнь холостяка. Он согласился на это. Раньше, не смотря на припадки, ссоры, сцены, он не мог отказаться от Барб, его влекло к ее телу, к ее красным губам. Позже, когда ссоры и оскорбления утомили его, он мог бы расстаться с ней, но она, ревностная католичка, не согласилась бы на развод (притом, для этого не было законного повода). Когда он полюбил Годлив, он мог бы порвать с Барб, уничтожить свой семейный очаг, создать новый. Но тогда его удерживал город, мечта о красоте Брюгге, о создаваемой им каменной поэме, куда бы он ни поехал, его терзала бы тоска по городу, такая же цепкая, как угрызения совести.

Теперь, когда город отвернулся от него, он готов был уехать куда угодно, но не мог вернуть Годлив, отдавшуюся Богу и вечности.

Итак, все было в заговоре против него. Никогда он не был господином событий и своей собственной воли. Теперь ему незачем было покидать Барб. Куда он уедет? К еще большему одиночеству? Он чувствовал себя неспособным начать новую жизнь. Он утомился. Его жизнь не удалась.

Здесь, по крайней мере, у него оставалась колокольня, его последнее убежище. Чаще, чем когда-либо, он посещал теперь спиральную лестницу, стеклянную комнату, кладовые молчания, кельи колоколов, добрых колоколов, чутко спящих верных друзей, утешающих в горе.

Он опять подпал влиянию колокола Соблазна. Он почти забыл о нем. Но колокол подстерегал его. Чары грудей, вызывающе упругих, отвердевших в металле! Чары тел, нервных, изогнувшихся от страсти! Борлюйта искушали все безумия плоти!

Он наслаждался оргиями барельефов. Участвовал в них. Сливался с развращенностью бронзы. Он вспоминал о своем волнении, когда бесстыдный колокол внушил ему чувственную любовь к Барб. Как он мечтал об ее теле, тогда еще незнакомом ему! Колокол, полный сладострастия, одежда Барб!

Он разбил свою жизнь о холодную одежду Барб, твердую, как бронза. Она тоже только казалась объятой страстью, обманывала обещанием недостижимых наслаждений. О, коварство колокола Соблазна! По крайней мере, во второй раз Жорис ему не доверился. Полюбив Годлив, он стал его бояться.

Он даже запретил Годлив приблизиться к нему, когда однажды она поднялась с ним на башню…

Теперь у него не было возлюбленной, он принадлежал всем женщинам колокола. Они отдавались ему. Он жил, опьяненный вихрем губ и грудей. Он наклонялся к ним, чтоб лучше их видеть, касался губами холодной бронзы, обжигавшей их, словно он целовал пылавшее тело. Он познал все пороки.

Теперь, спустившись с башни, он иногда долго, до поздней ночи, блуждал по городу. Плотские желания волновали его. Его сопровождали бесстыдные сцены барельефов, воплощались перед ним в увеличенном виде, дышали жизнью. Он долго блуждал по подозрительным переулкам, ведущими к предместьям. Он дожидался какой-нибудь встречи. Он искал взглядом освещенного окна, которое, может быть, раскроет женщина, жаждущая любви. Он проделывал все то, что проделывают в двадцать лет, когда пол начинает мучить. Он шел за женщинами в тальмах, желал объятий незнакомок, вспышек чувственности, таящих в себе забвение…

VIII

Уединяясь, убегая в башню, Борлюйт стал понимать только смерть.

С высоты колокольни город казался ему еще более мертвым и, следовательно, еще более прекрасным. Прохожих не было видно. Шум не достигал сюда. Большая площадь вытягивалась, серая и обнаженная. Каналы спали. Их воды были неподвижны. Их не прорезывали суда. Они были бесполезными и мертвыми.

Вдоль набережных тянулись запертые дома. Казалось, что в каждом из них был покойник.

Мертвенность города! Борлюйт восторгался. Таким он хотел видеть Брюгге. Он раньше хотел реставрировать, увековечить все его старые камни, с единственной целью – изваять его гробницу.

И колокольный звон тоже должен был возвеличивать, возвещать горизонтам смерть города. И теперь, когда он играл, ему казалось, что он срывает цветы, с усилием отделяет их от упругих, упрямых стеблей, собирает их в груды, опустошает цветники колоколов и потом бросает их корзинами, букетами звуков, железными гирляндами на труп города.

Так оно и должно было быть. Брюгге прекрасен, потому что он умер. С высоты колокольни Борлюйт видел его совсем мертвым. Он не хотел больше спускаться вниз. Он любил его безгранично. Эта любовь стала безумием, последним сладострастием. Поднимаясь выше жизни, он научился наслаждаться смертью. Опасность высот! Воздух высот, которым нельзя дышать! Наказание за презрение к жизни! Вероятно, он это предчувствовал, когда в день триумфа, взяв ключ от колокольни, подумал, что это ключ от его собственной гробницы.

Теперь, когда он спускался с башни, ему казалось, что он спускался из мира смерти. Так тяжело воскресать! И безобразие человеческих лиц! Враждебность встреч! Людская глупость и пороки!

Звонарь совсем перестал понимать, что ему нужно было делать, куда идти, он не мог ни на что решиться, ничего не хотел. Он тосковал в жизни, как воскресший Лазарь, еще завернутый в саван. Он спотыкался на улицах, словно бродил по кладбищу и натыкался на могилы. И, действительно, спускаясь с башни, он продолжал жить в смерти.

IX

Город разукрасился. Из столицы прибыли телеграммы, возвещавшие, что Палата утвердила проект «Брюгге – Морского порта». Больше не было надежд, никаких отсрочек. Необходимые миллионы были вотированы. Дело разрушения могло начаться.

Улицы были охвачены праздничной, воскресной веселостью. Толпа заликовала, бессознательно обрадованная, что царство красоты кончилось.

Нужно было выразить всеобщий восторг, поблагодарить правительство внушительной демонстрацией. Были расклеены афиши, подписанные бургомистром и старостами. Они приглашали население образовать кортеж с музыкой и факелами, разукрасить дома флагами и фонариками. Празднество должно было начаться в восемь часов вечера. Сборный пункт: Большая площадь.

Борлюйту сообщили, что к восьми часам он обязан быть на своем посту. Колокол Триумфа, повешенный в одном из нижних этажей башни, должен звонить все время, наполняя воздух героическим пеньем. Другие колокола тоже должны звонить, пока не кончится торжество кортежа.

Борлюйт сначала возмутился и огорчился. Без сомнения, он был побежден. Его усилия, долгая борьба ничему не помешали. В Парламенте царит узкая политика, там некому защищать искусство. Выборные интересы господствуют над всем, поглощают в себе все. Брюгге, значит, отказался от славы мертвого города… и вот от него, побежденного, требуют радостных песнопений, которые должны слиться со слепым восторгом толпы! Он, было, решил отказаться сейчас же от должности, не подниматься на колокольню, не принуждать к веселью благородные колокола, в то время как у них и у него в душе – траур.

Но он побоялся упреков Барб. Кроме того, что он будет делать, когда лишится своего убежища – башни, не будет иметь права подниматься в кельи колоколов, где он немножко усыпляет свою печаль?..

В назначенный час он поднялся на колокольню. Он в первый раз поднимался вечером. Сторож вручил ему фонарь. Ощущения во время восхождения были еще странней, чем днем. При дневном свете он привык подниматься почти машинально, увлекаемый спиралью лестницы. Теперь же, ночью, тьма была непроницаема. Свет не белелся сквозь бойницы и расщелины стен. Борлюйт спотыкался и придерживался рукой за веревку, служившую перилами, она оцепляла, немного повисая, спираль лестницы, как змея, обвившая древесный ствол. Свет фонаря дрожал на стенах: казалось, что они были местами забрызганы кровью. Летучие мыши шарахались и исчезали, они привыкли жить во мраке и думали, что этот свет был молнией, проникшей в башню и вонзавшейся в их глаза. Царила причудливость полумрака. Звонарь видел, как его тень обгоняла его, следовала за ним, поднималась на стены, расплывалась на сводчатом потолке. Его тень сошла с ума. Не был ли он тоже безумцем, поднимаясь на башню?

Он вернулся к действительности. По мере того как он приближался к стеклянной комнате, до него все явственней доносился гул толпы, подобный шуму воды, хлынувшей в открытый шлюз. Звонарь вспомнил, что он один раз уже слышал этот гул – в день конкурса, в день триумфа. В тот день душа его завладела толпой. Он заставил ее понимать искусство, грусть, прошлое, героизм.

Тогда ему удалось воплотиться в ней. Теперь она, в свою очередь, завладела им. Она заставила его преклониться перед ее невежеством, пошлостью, жестокостью.

Большая площадь была уже переполнена. Кортеж готовился тронуться в путь. Развевались флаги. Спортсменские клубы, политические ассоциации, лига «Морского порта», все общества следовали одно за другим, с кокардами и эмблемами, отличавшими их друг от друга. Прибегали к самым смешным затеям. Члены клуба святого Христофора были в светящихся шляпах, причем каждая изображала одну букву, а совокупность их – хронограмму празднества. Члены гимнастических обществ были облечены в безобразные фуфайки и вооружены тростями, они потрясали ими и шли в ногу. Члены клуба велосипедистов разукрасили свои велосипеды венерианскими фонариками, некоторые из велосипедов, при помощи украшений и фонариков, походили формой своей на суда и, следовательно, являлись аллегорическими эмблемами будущего процветания порта. На всем лежал отпечаток пошлости толпы.

Звонарь грустно смотрел с высоты колокольни. Что сталось теперь с мертвым городом? Бешеная оргия оскверняла кладбище. Что подумают благородные лебеди? Борлюйту казалось, что на свинцовых водах каналов не было больше ни одного лебедя. Они улетели, далеко улетели, чтоб ни о чем не знать, сохранить в себе молчание, плакать среди белых лилий.

Вдруг Борлюйт, взглянув в последний раз на площадь, чтоб вполне насытиться горечью, был потрясен самой несообразной из всех аномалий. Он увидел братство стрелков святого Себастьяна. Оно тоже унижало свое старое знамя, свои медали и эмблемы, все свое пятивековое прошлое, принимая участие в этих смехотворных сатурналиях. Гильдия долго боролась с лигой «Морского порта». Он, Борлюйт, был еще старшиной. Братство не должно было публично отрекаться от него.

Это была последняя капля горечи. Теперь он был совсем один.

Он не хотел больше ничего знать о пошлой комедии, разыгрывавшейся на земле.

Он прижался пальцами к клавишам, словно коснулся морских волн. Он стал играть. Колокол Триумфа уже звонил, качаясь в воздухе, как корабль в бурю. За ним поплыла флотилия зазвучавших колоколов, полетела в ветре и в звездах.

Звонарь играл с бешенством, чтоб заглушить доносившийся с улиц шум. Он вызвал к жизни все колокола. И самые большие, которые, обыкновенно, только подчеркивали мелодию, подобно тому, как крылья мельниц еще более углубляют даль равнин. И самые маленькие, с детскими голосками, щебетавшие, как воробьи, расстилавшие облака шума, создававшие звонкую музыку, в которой звуки перепутывались. Заключительный аккорд чудовищного оркестра! Башня вибрировала, стонала, словно все колокола, слишком грубо пробужденные от грез столетий, решились бежать, покинуть кельи, они уже мужались по лестнице. Звонарь обезумел. Он бил о клавиши руками и ногами, повисал на железных стержнях, приводивших в движение языки колоколов, возбуждал их до пароксизма. Он боролся бурей звона с шумом города.

Он немного передохнул, чувствуя себя совсем разбитым. К нему донеслись крики толпы, шум воды, хлынувшей в открытый шлюз, дикие звуки фанфар. Кортеж бурно продолжал свое шествие, вытягиваясь, как разноцветная змея, сверкая своими пошлыми побрякушками, омрачая смехом Арлекина темные извивы улиц.

Это длилось несколько часов. Звонарь не переставал играть, он издевался над самим собой, заставлял колокола разливать над городом радостные песнопения в то время, как в душе его умирала мечта. Он подумал о комедиантах, которых даже смерть ребенка не может избавить от обязанности развлекать толпу.

Вернувшись домой, Борлюйт натолкнулся на произошедшую там драму. Никто еще не ложился спать. Взволнованные служанки тряслись от страха и бегали, как сумасшедшие. В вестибюле валились камни, обломки, осколки. Служанки рассказали, что, когда торжество кортежа кончилось, некоторые из участников еще продолжали ходить по городу. Они прогуливались, распевали фламандские песни, возбужденные и уже пьяные. Проходя мимо дома, они разразились криками, резкими свистками, тысячью оскорблений и проклятий. Они вопили изо всех сил: «Долой Борлюйта!» Их было много, и не подлежало сомнению, что они были в заговоре, исполняли чье-то приказание. В тоже время послышался резкий звон разбитых стекол, разлетевшихся осколками. С улицы швыряли в окна камни. Эти камни предавали все разрушению, разбивали зеркала, загромождали комнаты обломками.

Борлюйт смотрел, удрученный. Можно было подумать, что дом осаждало вражеское войско: он казался совсем разрушенным.

Он не сомневался, что это мстил Фаразин, не перестававший, после отказа Годлив, и, главным образом, после выступления Борлюйта в качестве противника проекта «Морского порта», проявлять по отношению к нему воинствующую, свирепую злобу. Фаразину было не трудно натравить на него какую-либо из групп, выставляя его врагом общества, дурным гражданином, чуть было не погубившим проект, блестящее утверждение которого сегодня праздновали.

Барб спускалась, как вихрь, по лестнице. Желая избежать сцены в присутствии служанок, Жорис бежал в одну из гостиных. Там тоже были камни, осколки. На полу валялись брошенные в окна нечистоты. Барб вошла мертвенно-бледная. Ее красные губы казались окровавленными, словно ее ранил в лицо один из брошенных в окно камней. Ее волосы были растрепаны, спускались по спине взъерошенной волной.

– Видишь, что случилось. Это ты виноват. Ты вел себя, как безумец!

Жорис понял, что ее нервы в эту минуту были совсем развинчены, она готова была разразиться самым бешеным гневом. Он промолчал и стал пробираться к двери. Его спокойствие, бывшее, в сущности, равнодушием и презрением, раздражило ее еще больше. Она кинулась к нему, вцепилась в него и крикнула ему прямо в лицо:

– Мне надоело! Я тебя убью!

Жорис уже слышал один раз эти ужасные слова. Выведенный из себя, он вырвался от нее и грубо толкнул ее. Она взбесилась, завыла, снова стала осыпать его оскорблениями, точно дождем камней, словно она хотела добить его словами до смерти, подобно тому, как толпа избивала камнями его дом.

Жорис ушел в свою комнату. Везде царило то же отчаяние. Все окна были разбиты. Он вспомнил о подобном зрелище, которое он уже созерцал один раз. Это было тогда, когда Барб, узнав об его измене, разбила зеркало, изломала всю мебель в столовой. С того дня в столовую никто не входил, как в комнату мертвеца. Теперь произошло то же самое. Может быть, это заразительно. Несчастье, произошедшее в одной комнате, требовало, чтоб и остальные комнаты познали его. Теперь они все были комнатами мертвецов. Они умерли. Весь дом умер.

Борлюйт тоже захотел умереть.

Казалось, что он получил приказание всего окружающего. Он почувствовал, что решился на это бесповоротно.

Смерть сделала ему знак. В дом были брошены камни, таившие в себе убийство. Толпа приговорила его к смерти. Он мужественно соглашался. И не отсрочивать! Завтра, на заре, он предаст себя. Он не хотел видеть в блеске солнца свое оскверненное жилище, разбитые зеркала передавали из комнаты в комнату зловещее предзнаменование. Он не хотел больше видеть Барб, перешедшую на этот раз все допустимые границы злости или нервного расстройства, ранившую его самыми страшными оскорблениями или угрозами.

В эту минуту он услышал над своей головой стук сундуков и ящиков. Барб, как это с ней уже случаюсь, хотела напугать его приготовлениями к отъезду или, действительно, собиралась уехать.

Жорис прислушался к производимому ею шуму, потом, сильно возбужденный, забегал по комнате, громко говоря сам с собой:

– Я уеду первый и притом отправлюсь в путешествие, из которого не возвращаются! Я смертельно устал! Завтра меня ждут новые ужасы: сцены с Барб, или она убежит, куда глаза глядят, как помешанная… Повсюду беспорядок, камни, нечистоты. Полицейские и судейские формальности… Дикий смех всего города, когда он узнает об этом! Нет! Я не в силах жить еще хоть один день! Ни за что! Я умру на заре.

Жорис успокоил себя этими рассуждениями. Он даже сам удивился внезапности своего решения. Вероятно, оно созревало в нем уже долго. Все последние недели, когда он поднимался на башню, он испытывал наслаждение, думая о смерти. Это было посвящением, предчувствием: тень от приближавшейся смерти падала на него. Теперь он сольется с ней. Какое спокойствие овладело им в ту минуту, когда он наконец решился! Избранной участью владеют еще раньше. Настоящее таит в себе будущее.

Жорис познал наслаждения предсмертных часов. Он вспомнил всю свою жизнь, далекие эпизоды детства, ласки матери, всевозможные подробности, которые созерцают, как при блеске молнии, в минуту смерти, и которые резюмируют в себе жизнь. Он вспомнил о Годлив, об единственном луче, озарившем его, о светлом зарождении их любви, о тайной клятве в церкви.

Церковь! Он подумал о Боге. Бог явился ему, стал выслушивать его, судить. Жорис оправдывался. Он верил в Бога. Высшее существо запрещало самоубийство только простым людям, которые могут совершить его необдуманно. Но всезнающий Бог понимает все. Он преклонился перед ним, смирился, прочитал молитвы, оставшиеся смутной мозаикой в его памяти.

Он вновь подумал о Годлив. Нужно было уничтожить ее письма, которые он до сих пор хранил: последнее воспоминание, реликвии, благоухание ее утешений. Он перечел их, вызвал прошлое, пережил счастье поцелуев, насладился призрачным ароматом засохших цветов, дрожью пролитых слез. Он углубился в печаль, навеваемую старыми письмами, с бледными, почти стертыми словами. Он их разорвал и сжег.

Его больше ничто не связывало с жизнью.

Теперь ему не грозили никакие неприятности. Он исчезнет. Если б умереть так, чтоб не нашли трупа! Самое лучшее умереть на башне! Теперь он понял, почему подумал, что берет ключ от своей гробницы, когда ему вручили ключ от колокольни в день конкурса. Его душа уже знала. Его душа дрогнула при появлении знака, создающего неизбежное. С этой минуты его судьба была решена. Башня стала его гробницей: он должен был жить в ней в ожидании, пока не наступит великий мир.

Умереть там! Каким способом?.. Не нужно крови, ни револьвера, ни ножа. Веревка молча делает свое дело, и притом она надежней. Жорис отыскал веревку, спокойно рассмотрел ее, испытал ее прочность и положил в карман, чтобы быть завтра, на заре, совсем приготовившимся.

Он стал ждать появления дня, спокойный, бодрый, чувствуя, что уже немного отомстил за себя, удовлетворенный мыслью об угрызениях совести Барб и города. Он чувствовал себя счастливым от сознания, что умрет на башне, и что она отныне навеки будет вытягиваться еще более мрачной тенью, как тень от гробницы, как жесть упрека, над серой площадью.

X

Заря родилась, смутная, и обволокла небо, зеленоватое, печальное. Как только рассвело, Жорис украдкой вышел из дому. Он боялся, что ему помешают. Его решение было твердо. Колокольня скоро выпрямилась перед ним – величавая башня, видимая из всех улиц. Она ждала, звала. Борлюйт пошел к ней кратчайшим путем. Он шел по набережной, по мосту. Брюгге спал. Все было пусто, тускло, молчаливо, дрожало от холода после дождливой ночи. Как город грустен на заре! Можно было подумать, что в нем свирепствует эпидемия, и все убежали. Думалось о смерти.

Борлюйт продолжал идти. Его больше ничего не интересовало, даже город, который раньше он любил так горячо. Он шел по нему равнодушно, как по месту, которое он покидал навсегда. Он ни на что не смотрел: ни на фасады, ни на башни, ни на отблеск воды в канале, ни на старые, обесцвеченные крыши.

В одно мгновение все становится безразличным, когда близок в смерти!

Подойдя к башне, он вошел в нее вместе с зарей, такой же бледный, как заря. Лестница вздрагивала. Свет спускался навстречу поднимавшемуся человеку. Это была последняя борьба мрака и дня. Борлюйт стал подниматься. На каждой ступеньке он оставлял немножко своей жизни, уже начинал умирать. Он не думал больше ни о чем: ни о Барб, ни о городе, ни о самом себе. Он думал только об «акте».

Все же лестница показалась ему слишком длинной. Его охватывал ледяной холод. Сильно пахло плесенью стен. Летучие мыши в смятении взмахивали крыльями и натыкались на потолок. Чувствовалось влажное движение ползучих маленьких гадов, быстро исчезавших в темных расщелинах. Загадочная кишащая жизнь ползала вокруг Борлюйта, словно от него уже пахло, как от мертвеца.

По телу его пробежала дрожь ужаса, реальная, как прикосновение. Его тело содрогнулось в то время, как мысль его продолжала оставаться непоколебимой. Инстинкт пробудился. Он стал протестовать, лавировать. Он очень искусен в доводах, могущих отвратить от самоубийства исключительно в силу физических причин. Инстинкт хитер. Он может остановить человека, готового к самоубийству, возле канала, пугая его слишком холодной водой. В данном случае он вызывал отвращение к ползающей слизи, напоминавшей о червях, пожирающих трупы.

Борлюйт содрогнулся. Он познал минуту колебания, предсмертный ужас в виде своей Голгофы. Он остановился в отчаянии. Но лестница, быстро закручиваясь, не давала ему передышки, увлекала его в свою спираль. Он стал опять подниматься, бесповоротно решившийся. Но его тело боялось. Еще немного, и он упал бы. Несмотря на то, что он очень привык в лестнице и поднимался по ней почти машинально, как если б шел по ровному месту, он все же должен был схватиться за веревку, служившую перилами и оцеплявшую лестницу, как змея обвивает дерево. Змея искушения! Веревка, действительно, опять стала, искушать его, если предположить, что он поколебался. Не выбрал ли он ее, как орудие своей смерти? Схватившись за веревку, он снова прицепился к мысли о смерти, на минуту ускользнувшей и сейчас же вернувшейся. Его руки дрогнули, отодвинулись… Им не хотелось прикоснуться к ужасному предмету. Но в этом месте лестница скручивалась быстрыми поворотами. Мрак был непроницаем. Нужно было схватиться… Веревка овладела им…

Борлюйт, ободрившись, поднимался к совершению. Не веревка теперь помогала ему, вела его. Он увлекал веревку и, казалось, нес ее на высоту.

Войдя в стеклянную комнату, он рассеянно взглянул на неподвижную мертвую клавиатуру, на маленькие часы, прикрепленные к стене, сливавшие свой размеренный, жалкий стук со стуком огромного циферблата башни. Не был ли он сам в этой башне слабым биением человеческого сердца? Он взглянул невнимательно. Его глаза уже были устремлены в иной мир.

В эту минуту его вдруг осенило: он придумал способ, как привести в исполнение «акт», раньше он не хотел об этом думать, откладывая это до последней минуты. Он вспомнил о колоколах, больших колоколах, и захотел увидеть их еще раз, назвать их по имени в их кельях, коснуться их с прощальной лаской. Они были ему верными друзьями, колодцами утешения, надежными могилами его печалей.

Что, если один из них будет могилой для его тела? Да! Он выберет один из больших колоколов. На самом дне их есть кольцо, к которому привязан язык. Он прикрепит к нему короткую веревку и исчезнет в темной бездне. Его труп долго не найдут – может быть, никогда не найдут. Он почувствовал себя счастливым при мысли, что умрет в одном из любимых своих колоколов.

Но какой он выберет? Большие колокола висели на последнем этаже, куда вела лесенка, состоявшая из тринадцати ступенек. Он подумал о роковом значении этого числа и, не колеблясь больше, решительно подошел к ним – к числу, таившему в себе смерть. Он заторопился. Появились большие колокола. Они возвышались, содрогаясь, со слабым гулом. Борлюйт увидел колокол Соблазна. Он взглянул на него, как на свою совесть. Этот колокол был грехом среди колоколов и грехом его жизни. Послушавшись его, он подбил себя. Он поддался искушениям плоти, власти женщины. Он любил тела женщин вместо того, чтоб любить только город. За эту измену он не увидит завершения своей мечты в минуту смерти. Он вспомнил о предсмертном экстазе Ван Гуля: «Они прозвонили!» Он не увидит осуществленной красоты Брюгге, потому что отклонялся от своей цели. Это случилось по вине бесстыдного колокола, всегда его преследовавшего. И в этот момент он призывал его. Он хотел еще раз искусить его самым страшным соблазном: веревка подобна любовнице, она убивает сладострастно – пусть он умрет под бронзовой одеждой, слившись с оргией…

Борлюйт отшатнулся от него с ужасом.

Величавый колокол, звонивший часы, висел немного дальше – огромная, мрачная бездна, которая поглотит все. Он поспешно стал приготовляться к совершению казни над самим собой, спокойный, думая о Боге.

Он исчез под колоколом, как исчезает пламя, когда оно погаснет.

* * *

В этот день, на другой день и во все последующие дни колокола звонили, автоматически воспроизводили музыку гимнов, били часы, бросали звуки в воздух, обвивали гирляндами грусти благородные души, старые коньки крыш, белые шеи лебедей, и никто в неблагодарном городе не почувствовал, что с этих пор в колоколах была душа.

Content

Жорж Роденбах
Звонарь

Часть первая Мечта

Часть вторая Любовь

Часть третья Деятельность