Терехов Андрей Сергеевич

Бумеранг

Теперь я правильная девочка: никаких подруг, парней; минимум одежды и сестринский "запорожик" 60-х годов.

В машине пыльно, душно и пахнет плесенью, но ни одна мелочь не помешает мне попасть на концерт "Небесных гарпунов". Ни-ни.

Я любовно глажу синенький билет – иероглифы, ангел на фоне облачков – и кладу сокровище в бардачок. Тридцать тысяч зрителей, Москва, световое шое… Мурр!

"Гарпуны" лучшие – играют джаз-металл с тех пор, когда в России его еще никто не играл, и своими песнями воспитывают правильных парней и девочек. Вот я – правильная девочка.

И через восемь часов буду на концерте.

Да-да.

– В эфире новости музы… крр… ш-ш, – прокашливается, как старый туберкулезник, магнитола. – Всего четыреста двадцать минут отделяют столицу от долгожданного визита "Гарпунов"…

Я икаю и делю четыреста двадцать на шестьдесят. Семь? Семь?!

В Бога душу мать!

Триста сорок восемь минут до момента "Х". "Бум-бум-бум", – вот так стучат по машине ветки. Один дворник сломался, и справа ни черта не видно; я искренне надеюсь, что с этой стороны в России не ездят.

Дорога петляет по лесоболоту: сосны, сосны, камыши. Трясина булькает огромными, с кокосик, пузырями и явно замышляет какую-то пакость.

– Даже думать не смей, – я грожу пистолетом грязюке.

Пистолет тоже сестры, красивый, а на повороте у меня протыкается шина.

Конечно, в "запорожике" нет запаски. Зато… есть плесневелый парень в багажнике? Плесневелый и до неприличия мертвый.

Мы смотрим друг на друга одинаково удивленно.

Я последнее время никого не убивала, тогда откуда эта хреновина? Откуда! Откуда?! Отку…

Самопощечина помогает сосредоточиться. Размышляем логически: ключи от машины и гаража есть только у меня. Были еще у моей близняшки, но после похорон Петра мы не общаемся лет шесть.

А в качестве бонуса – замок взломал бы и ребенок.

Прелесть.

Определим-ка время смерти. Я дергаю руку трупа. Окоченение, ага. Это пара-тройка суток. Тпру… лицо уже мягкое – четыре дня. Поза тела соответствует положению, в котором мышцы затвердели: судя по скрюченным рукам и коленям, парень сидел за рулем. Сидел за рулем, а потом залез в багажник. Зачем?

И откуда плесень? В моем гараже сухо, выходит, бедняга сначала отсырел и только затем "отправился" в машину.

М-да.

Я осматриваю труп внимательнее. Повреждений нет, документов не видать; одна плесень, белая и пушистая, прям как я. В брюках зеркальце, на куртке ручная вышивка "D.O.A", а на запястье бумажный браслет с тиснением: "Бархат".

Интересненько. Четыре дня назад я была в этом клубе, и более чудовищного совпадения не придумаешь, потому что "Бархат" – закрытое общество серийных убийц.

Члены клуба не охотятся друг на друга и не устраивают козней.

Кроме Виктора, но он мертв.

Я всматриваюсь в лицо мертвеца и размышляю, видела его раньше или нет.

Лайза, Дмитрий Темкин, Валет, Олег Суворов, Константин Бенкендорф, Полинезиец, Кровавые сестры – вот с кем я говорила четыре для назад. Обычные добропорядочные психи.

– Кто ты?

Хуже всего, что труп не используешь вместо запаски. Азначит, концерта мне не видать, как райских пажитей.

Когда в завесе дождя появляется женская фигура, я пытаюсь завязать в узел гаечный ключ.

– Машина сломалась? – участливо спрашивает девушка. Вся такая хорошенькая, прямо "Альпен Гольд" с клубникой.

– Жизнь моя сломалась!

Гостья осматривает место трагедии. Болтает, будто сбежала от мерзкого парня и уже третий час мокнет под ливнем.

– Может на спущенном поедем? – интересуется девушка.

– Можно ехать на спущенном колесе?

– Ну… да.

Господи Боже, у меня курсовая по фортификации в современной военной науке, а я знать не знаю, что можно кататься на ободе.

Триста двадцать две минуты – чтобы оказаться в раю. Радио отказало, шина волочится по земле, как нога киношного зомби, а "Альпен Гольд" без конца чавкает жевачкой. Я стараюсь не нервничать – в конце концов, девушка мне помогла.

Я стараюсь.

– Что за диски? – указывает она на коробочку под сиденьем.

– "Гарпуны".

– М, – кивает со знанием дела шоколадка. – Послушаем?

– До концерта нельзя.

– М. Это как с сексом до свадьбы?

Я вынуждена согласиться.

– Ох, скучно, – ноет попутчица. – И чем так воняет?

– Трупом в багажнике.

– Фу, не смешно! – девушка вытаскивает изо рта жевачку, смотрит по сторонам и… тайком ЛЕПИТ под панель!

Моя нога вжимает "тормоз" в пол.

Сто двадцать седьмое правило поездки со мной – никакого мусора. Я объясняю это "Альпен Гольду" и машу перед ее носом пистолетом. В ответ девушка нечленораздельно орет.

– Наказание таком свинству смерть, но! – я дулом поправляю себе челку. – Я сознательный человек, и забочусь о генофонде нации. Даю умным второй шанс. Эй?

Грязнуля продолжает верещать, и я отовариваю ее рукояткой по уху; снова повторяю сентенцию.

– Что м-мне сделать? – сквозь слезы спрашивает бедняжка.

– Решить задачу. – Я задумываюсь на пару минут. – Из Каира и Александрии навстречу друг другу вышли два верблюда. Александрийский – с опозданием на двадцать минут, но он быстрее в два раза и с утра немного переел комбикорма. Насколько он будет ближе к Каиру, чем второй, когда они столкнуться лбами?

Девушка морщится, перебегает взглядом с меня на дорогу и обратно. У меня возникает ощущение, что в голове у нее запускается дизельный генератор. Спустя пару минут попутчица выдавливает:

– На т-треть от расстояния между г-городами?

– Господи, да что ты за шляпа, – я вздыхаю. – Тут же простая геометрия – когда они встретятся, то окажутся в одной точке. То есть, на одном расстоянии. Ну?

"Альпен Гольд" полуиспуганно-полувиновато кивает.

– Д-да, так, наверное.

– Ладно. – Я смотрю на пистолет. – Мне предстоит чудесный концерт, так что дам второй шанс, – снова размышляю с минутку. – В запертой комнате две бутылки: шнапс и рябиновый спотыкач. Что первое ты откроешь?

Глаза у девушки становятся круглые-круглые.

– А если не п-пью?

– Тебе просто нужно что-то выбрать и открыть.

– Но з-зачем?

– Потому что… Господи Боже, потому что у меня в руке пистолет размером с твою голову!

"Альпен Гольд" снова хныкает, и я повторяю трюк "рукоятка-ухо".

– Ну? Что первое ты откроешь?

– Ш-шнапс?

Я шумно выдыхаю и приставляю пистолет к груди красотки. Так крови меньше. Правда-правда.

– Дверь. Дверь ты откроешь первой.

Двести пятьдесят две минуты до моего счастья. Дождь стихает, лес сменили поля, а девушка с "нежданчиком" молча катаются по багажнику. Кажется, жизнь налаживается.

К слову. Когда я укладывала "шоколадку", то снова заметила инициалы "D.O.A" на куртке трупа. Нашито вручную, но зачем? ФИО? Нет, русские люди вышивают инициалы по-русски. Загадка? "D.O.A" или "Мертв по прибытии" – есть такой триллер середины прошлого века, мы с братом и сестрой смотрели как-то. Мужчина приходит к врачу, узнает, что отравлен, и расследует собственную смерть. Какая связь? Яд – плесень? Труп в моей машине искать своего убийцу?

Или здесь загадка? Если да, то ответ мне искать и искать – в клубе многие увлекаются старыми детективами, головоломками, кроссвордами и ребусами. Я вспоминаю последний раз говор с Виктором. Когда же это было? Месяцев шесть назад. Потом Виктор покончил с собой – самостерся из мира, исчез, как исчезают голоса в тумане.

Виктор. У каждого серийного убийцы… нет, у каждого человека есть самый жуткий кошмар из прошлого. Триггер, переключатель – называйте, как хотите. Кнопка, которая превращает вас в чудовище. Для нас с сестрой кошмаром был Петр. Милый брат, который раздавил волю двух сердец и превратил их детство в непрекращающийся кошмар.

Однажды Виктор нашел меня и предложил помощь. Может быть, увидел жажду крови в моих глазах, может, почувствовал родственную душу, не знаю.

– Я спасу вас от брата, а ты взамен станешь мне помогать, – так Виктор сказал.

Мне оставалось кивнуть, и на следующий день мучителя освежевали. Сестра так и не узнала причину смерти.

Я вспоминаю, как мы рыдали на похоронах, и ежусь от холода. Обожаемый брат – чудовище – снова брат; лишь шаг от любви до ненависти.

Шрамы на теле можно залечить, прикрыть; шрамы на сердце не проходят никогда. Меня они изувечили, превратили в монстра, сестру обошли стороной. Наверное, хорошо, что есть такие люди – люди, которые не сломаются, сколь бы страшно не было.

Я выдаю себе очередную самопощечину. Хватит, прошлое, изыди.

Но откуда же тело?

В ближайшей деревне обнаруживается козье молоко, козьи шарики, козий сыр, козьи сапожки. Запаски? Нет, никаких запасок. Разве шо от трактора.

– Не подбросите до Черной речки? – спрашивает деловитый мужчина. Костюм; немного шатен, немного седой; на вид лет сорок. Актер? Историк? Прохвост? Да, явно последнее.

– Нет, боюсь, это не самая лучшая идея.

Прохвост саркастически улыбается – так, наверное, улыбаются еноты с высшим образованием, когда тащат у вас из-под носа еду.

– Боитесь?

– Не то слово, – я киваю несколько раз для верности.

– Меня?

– Себя.

– Я взрослый мальчик, который может помочь в Черной с колесом.

Ладно, возьмем, на енота похож.

Мы оставляем деревню позади, и попутчик расслабленно вытягивается. Иногда он принюхивается и недовольно морщит нос.

– Я тут страховку на дом делал.

– И как? – видите, я сама вежливость.

– Не страхуется.

– Печально.

Дорога круто взбирается на холм – там стена облаков и порой выглядывает бледное, как пастила, солнце. Я скупо улыбаюсь.

"Мертв по прибытии". Нуар-фильм пятидесятых, переснят в восемдесят восьмом. И? Может быть, шифр? 1950 и 1988. Эм. 38 лет разницы.

Нет, бред.

Зайдем с другой стороны: способ убийства.

Лайза и Кровавые Сестры – дрель и бензопила, авторские подписи – гербарии. Эта троица еще постоянно ссорится об авторских правах и ненавидит меня из-за хорошей внешности. Женщины – страшная сила.

Дмитрий Темкин использует опасную бритву; подпись его – смерть в ванной и слова на запотевшем зеркале.

Валет – душитель, он обычно бросает карты на тела. Однажды мы подрались из-за жертвы. Ну да, с кем не бывает.

Олег Суворов использует паяльник, ему даже без "подписей" узнаешь.

Константин Бенкендорф – вот этот чудик как раз отравитель, только жертвы – женщины, похожие на Константинову мать.

Полинезиец – людоед, рядом с трупами всегда чек и чаевые.

Бенкедорф? Мы с ним никогда не ладили, и Костя как-то сказал, что у меня глаза его матери. Брр!

Остальные члены клуба? Всего около двадцати человек.

И Виктор. Был. Он сильно отличался от всех – потому что использовал одних психов для убийства других. В клубе из-за этого Виктора боялись.

Я вспоминаю, как сжигала его тело на задворках спального района. Шел дождь, и настроение было паршивое, и приходилось без конца подливать керосин.

Самый близкий человек.

Нежный любовник.

Учитель.

На прощание Виктор оставил записку, где раскаивался в преступлениях и в моем "обращении". Такие же послания он разослал всем своим жертвам. Помню, я изорвала бумажку в клочья и той же ночью покалечила троих идиотов.

– А что с машиной? – прерывает молчание мужчина. – Тяжеловато идет.

– Мусор.

– Не выбрасывается?

– Не кантуется.

– Печально, – зевает он. – С… б… ну и погода сегодня, да?

Я долблю ногой в тормоз.

Правило сорок второе поездки со мной – никакого мата.

– Жаба весит триста сорок грамм минус две семнадцатых жабы, – я произношу каждое слово медленно, как в школе для идиотов. – Сколько весит жаба? Только быстро, я спешу.

Мужчина несколько раз моргает. Мимо с яростным ревом проносится дальнобойщик, и окна обдает волной коричневой жижи.

– Разве может быть две семнадцатых жабы?

– Ну, не знаю, ножки там, бородавки.

Кадык "енота" судорожно поднимается и опускается.

– Триста… триста сорок? Да?

Я нажимаю на спусковой крючок. В багажнике мест больше нет.

Сто шестьдесят шесть минут, у меня проколоты две шины. Небо чуть светлое, чуть пасмурное – оттенка плесневелой сливы. Я решаю, что из-за стресса можно дать слабину и послушать "Гарпунов".

– Е-хо-хо-хоо! – ревет саксофонист на концертной записи и выводит первые ноты "Реквиема си-минор для трубы".

В багажнике теперь трое, еще двое пристегнуты на заднем сиденье, какие-то туристы-ходоки клинических габаритов. Эти гады обозвали "Гарпунов" старьем!

Выбросить бы всю это свору на обочину, но воспитание не позволяет. Похоронить некогда.

Да, я культурная убийца.

Дорога бежит мимо путей, складов, мимо железнодорожного моста, в конце которого я замечаю полицейского на велосипеде. Симпатичный, здоровенный. Мужик, а не велосипед. Велик розовый, девчачий и, кажется, вот-вот испустит дух под весом владельца. Спортсмен с минуту таращится на меня, потом показывает, чтобы я остановилась, и подъезжает поближе.

Мда, и пистолет где-то у толстячков.

– Девушка, все в порядке? Тут красавицам вроде вас ездить не стоит, люди пропадают.

– Что? А, ну… – я непроизвольно кошусь на багажник, и полисменище, будто назло, замечает мой взгляд.

– Везете что-то ценное?

– Нет, как раз это отдала бы задаром.

Некоторое время мы вежливо молчим.

– Родственники? – мужик кивает на толстяков. Я накрыла их одеялами и надвинула кепки на лица, так что жмурики кажутся спящими.

– Да, дяди.

– Неразговорчивые какие-то, – замечает велосипедист.

– Они смертельно устали.

– Ум, – полицейский кивает; принюхивается.

– Ну и запашок у вас! Помыли б свою "девочку".

Я издаю нечто среднее между икотой и гудком паровоза. Правило девятьсот третье – никто и никогда не называет "запорожик" "девочкой". Наказание… ну, вы понимаете.

Полисмен с ужасом замечает кровавое пятно на ветровом стекле:

– А это что?

– Ну… – думай, думай! – женские дела.

Мужчина бледнеет и медленно тянется к кобуре.

И что мне делать без пистолета? Ухх.

А, ну и ладно, что я, не серийная убийца?!

Не стоит недооценивать противника на розовом велосипеде. Я бреду по полузатопленной тропинке, в голове туман, в руках и животе огнестрельные раны глубиной с Марианскую впадину. Пришлось обмотаться лоскутами от рубашки, но толку мало. Из меня ощутимо капает.

Черти сколько минут до воссоединения с мечтой, машина угнана – кем бы вы думали? – полицейским, а я истекаю кровью. Все прекрасно.

Зато есть время понять, откуда труп в багажнике. Что там еще с фильмом? Ммм. Актеры – ничего особенного, режиссер – не помню, композитор…

Я чувствую головокружение – то ли от догадки, то ли от потери крови – и останавливаюсь посреди дороги. Музыку к старому фильму написал Дмитрий Темкин – музыкант русского происхождения. Пару лет назад в "Бархате" появился мужчина, которого звали так же.

Лет тридцать, незаметный, слащавый – вроде рафинада в смокинге. Мы обсуждали способы избавления от тел, смеялись, как сделать наиболее захватывающие "послания" для следователей, делились последними достижениями криминалистики.

Горячо! Но Темкин не подбросил бы тело и не отравил, он режет своих «ягнят». Тогда что?

Через минут сорок дорогу вновь обступают деревья, так густо и близко, будто идешь по длинному туннелю, и за поворотом обнаруживается "запорожик". Двери открыты, рядом с водительским сиденьем темнеет лужа крови – делает зигзаг и исчезает в глубине леса.

Я заглядываю в багажник и едва не падаю в обморок – тело номер один исчезло.

Труп оказался не трупом? А окоченение? Плесень? Бледность, наконец? Нет, фармацевтика в наше время творит чудеса, но…

Так, вводим правило одна тысяча шестьсот двадцать шесть: проверять пульс у незнакомых жмуриков в багажнике. Примечание к правилу: если что, добивать.

Среди вещей я замечаю зеркальце и вспоминаю Темкина – он оставляет надписи на стеклах в ванной. Подсказка?

Мне приходится включить свет в салоне, иначе в сумраке леса ни черта не видать. На поверхности зеркала – пусто. Если подышать, тоже. Странно.

К черту, впереди концерт!

Ага, а ключей в замке зажигания нет. Я вздыхаю, беру пистолет с заднего сиденья и отправляюсь по багровому следу.

Ветки, ветки, паутина. Яма.

От кровопотери меня ощутимо шатает и тошнит.

Кто-то орет благим матом.

Когда в чаще проступают очертания некоего алтаря, мне уже кажется, что на лице вырос мох. На земле начерчена пентаграмма, в углах звезды торчат палки, посередке привязан давешний спортсмен-полисмен. Мой недотруп тоже псих? М-да. И где он?

– Помогите? Помогите?! Кто-нибудь?

Я молча подхожу и ищу ключи в карманах "жертвенного агнца".

– Помогите? – замечает меня полицейский и тут же кричт еще громче: – Господи, спасите! Спасите!!!

Вот, ключи! Я победно улыбаюсь.

– Так, ты заставил меня бегать, испортил рубашку и прочая, прочая. Смерть за такое должна быть очень мучительной. Но! Если решишь задачку – просто оставлю тебя здесь.

Мужчина хмурит брови, и это ему, надо признать, идет. Добавляет благородности, что ли.

– И где выбор? Либо чокнутая девка, либо этот псих из багажника?

Я пожимаю плечами.

– Ну да. Не надо было сопротивляться. Вообще, как можно быть таким невежливым? Встречаешь симпатичную девушку с полной трупов машиной и тут же пытаешься ее арестовать. Нет бы меня попытать, изнасиловать, на свидание пригласить, в конце концов.

– А что можно было? – озадаченно спрашивает мужчина.

– Ну, наверное. Так, задача. Я спешу. Ты – помидор, который лежит в холодильнике.

– Почему именно помидор?

– Не знаю, наверное, потому что я хочу есть. Но, если хочешь, сделаю огурцом или… патесоном.

– Вообще я люблю маслины.

– Маслины? Как-то не по мужски быть маслиной.

– Хорошо, останусь помидором.

– Прекрасный выбор. Итак, из-за ядерной войны отключается электричество, и холодильник начинает размораживаться со скоростью ноль целых пять десятых градуса в сорок минут. Сколько лет будет помидору, когда он испортится?

Полисмен несколько раз моргает.

– Ну, раз помидор – это я, то сколько и мне – тридцать шесть.

Однако! Первый правильный ответ за три года.

– Верно, – удивленно произношу я, и тут из чащи появляется "багажный маньяк". Он абсолютно гол и покрыт плесенью – неудивительно, что лицо такое.

Недотруп стонет и еле двигается. С приближением становятся видны расчесы – плесень заживо пожирает бледную кожу, и страшнее пытку не представишь.

Я чувствую жуткое дежавю: шесть лет назад, кровоточащая масса вместо моего брата и гроза за окном. Он был еще жив и молил взглядом прекратить мучения, но мне хотелось другого. Хотелось видеть агонию, хотелось чувствовать, как злоба и тьма пропитывают меня, как клокочут в горле, и ты вот-вот ими захлебнешься.

Я поднимаю пистолет. Хватит.

Грохот – плесневелое тело дергается и замертво, на этот раз точно замертво, падает. Полицейский орет, шумят растревоженные птицы в лесу, а меня ведет в сторону и швыряет навстречу земле.

Семьдесят минут до концерта. Мой "запорожик" мчится через поля, за рулем – полицейский. Профиль у него хорош, но слабость и наручники мешают мне насладиться моментом. Кажется, есть риск умереть от потери крови, и это очень-очень хорошо, ибо в тюрьму совсем не хочется.

– Развязался? – спрашиваю я. Мужчина настороженно оглядывается.

– Развязался. Не хочешь объяснить? – он кивает на трупы сзади.

– Не хочу. Предпочитаю тюрьме героическую гибель от рук полиции, так что веди медленнее, пожалуйста, чтобы я не дожила до суда.

– Если ты и погибнешь, то не от моего оружия.

– От чего же?

Вместо ответа мужчина поворачивает зеркало заднего вида, чтобы я увидела себя.

– Ох, – в отражении девушка с запавшими глазами и белой плесенью на лице.

На коже "багажного трупа" был яд, и теперь мне светит не менее комшарная смерть? Чудесно.

Кто же за всем стоит?

Убийство с использованием другого убийцы в качестве оружия. Так бы сделал Виктор, но он развеян по ветру.

Я же помню!

Учитель покончил с собой, ибо где-то между мной и остальными жертвами в нем проснулась совесть. Худшее, что может случиться с мерзавцем. С любимым…

Указатель впереди показывает, что до Москвы осталось тридцать километров. Лесов здесь все меньше, и к обочине тянутся бесчисленные заправки, деревеньки и шиномонтажные мастерские.

Где-то впереди двадцать миллионов жителей и концерт.

Нет, думай о враге!

Где-то позади связь между зеркальцем, клубом, фильмом и телом в багажнике, которое должно убить меня так… как я убила своего брата?

Зеркало – должно быть посланием, но каким? Что оно значит? "Посмотри на себя"? Ну, смотрю.

Вижу собственное лицо. Такое же у моей сестры-близняшки.

Я чувствую холодок внутри. Виктор перед смертью отправил всем жертвам извинительные послания, а ведь моя сестра тоже была жертвой.

Моя сестра.

Сломалась, как и я когда-то. У отражения в зеркале становится затравленный взгляд.

А ведь, стоило сказать Виктору "нет" и ничего бы не было. Ни убийств, ни клуба, ни смерти брата, которая, как бумеранг, вернулась через годы.

Здоровенный, плесневелый бумеранг.

– Ты как-никак спасла меня, – снова подает голос полицейский. – Так что… если выполнишь несколько условий, я постараюсь помочь.

Я хихикаю. Надо сказать, когда вас тошнит, а все тело жжет от ядовитой плесени, делать это непросто.

– Добавь к этим "условиям" еще два: "если она не окочурится по дороге" и "если ее не убьет собственная сестра".

– Условие первое: больше никаких трупов.

Отражение в зеркале скептически улыбается.

– А второе?

– Идет дождь. Под каким кустом прячется заяц?

–

В оформлении обложки использована фотография Andrey Zvyagintsev с ресурса Unsplash

Content

Терехов Андрей Сергеевич Бумеранг