Александр Плетнев

Проект «Орлан». Виражи эскалации

© Александр Плетнев, 2022

© ООО «Издательство АСТ», 2022

* * *

Проспекция[1]

(охватывая и обобщая)…

Рассчитывая на будущее, мы предъявляем к нему претензии. И обижаемся, если оно не оправдывает наших надежд.

Очевидно, это такое свойство возраста – окружающую обыденность начинаешь ценить более чувственным пониманием… особенно в плане того, что касается приятных и даже неприятных явлений природы. Созерцанием.

Но в остальном – следствием жизненного опыта, когда голос разума, окончательно заразившись болезнью цивилизованности, демонстрирует мир таким, где выражать свои эмоциональные переживания давно уже было не в ходу, не в моде, а в моде был снисходительный цинизм. Ты… ты просто бравируешь – мол, тебя на мякине не проведёшь, и ты весь такой из себя продуманный, умудрённый, знающий… и всё у тебя схвачено и всё получается.

И это наряду-то с неожиданными приступами сентиментальности (возрастными?), которые на людях подавляешь уж тем более, а наедине не без труда.

Что ж… безотносительно других интерпретаций корни этой выставляемой прозорливости и предприимчивости, конечно, лежат в биологической конкурентности… как перед «своими», так и, тем более, оглядываясь на оппонентов и противников.

Или вот пожалуйста – другой посыл: ты пофигист и идёшь по жизни легко, переступая через лужи… и людей. Хотя это больше удел юнцов, мажоров-бездельников или вовсе маргиналов.

– Какой-то неудачный, вылущенный психоанализ, – человек в кресле на миг прервал течение мыслей, сменил позу, усевшись поудобней.

Закурил… Рассуждения потекли вольно, вновь примерил их на себя…

Сентиментальность в его категории вообще противопоказана… ну, если только потом, перед хроникёром-журналистом. Если вообще до этого дойдёт.

А предательский пофигизм вылезает наружу от слабости, когда как бы ты ни бился, пытаясь претворить задуманное в деле «сохранить Союз в равновесии…», а всё одно – что та рыба об лёд.

Отсюда и это наше «эх, напиться и трын-трава не расти!»…

…Как будто похмельное утро будет мудреней пьяного вечера.

Впрочем, и «цинизм» и «пофигизм» – всё это фасад! Эдакий защитный панцирь – не пустить посторонних в помыслы, в душу.

На людях же надо показывать гранитную уверенность.

Это бравада!

Ничто так не поднимает вожака и правителя в глазах подчинённых и электората, как бравада.

Ему же… отвыкнуть смотреть на события с позиции капитана 1-го ранга, и вообще военного моряка, давалось нелегко.

Нелегко, и не желая того, всякий раз, внутренне сопротивляясь фигуральному ярлыку – «политик», презирая само слово и всё, что с ним связано.

Существовало и другое – за дверью персонального кабинета, в кресле за высокоранговым столом, уставленным десятком рабочих телефонов прямых линий с министерствами, проглядывалось другое крепкое и импонирующее слово – «хозяйственник».

Но и оно являлось лишь проформой, отражением куда как более серьёзного и окончательно значимого – «хозяин».

Вот только чтобы соответствовать ему, надо по меньшей мере быть Сталиным. Подняться до этого уровня. Хотя и «вождь народов» был далеко не безупречен, совершив немало ошибок.

«Интересно, а Сталин, тот, что Иосиф Виссарионович… наверное, тоже бравировал, держа и лицо, и позу… в своём неизменном военном френче, со знаменитой и немного пижонской трубкой.

Уж, по крайней мере, и если верить всяким либералам-журналюгам – „тиран“ до чёртиков был закомплексован страхами покушений и переворотов. А стало быть, так или иначе, был не уверен в себе».

Ему вдруг пришло в голову, что Советский Союз, люди этой страны, их жизнь, их ценности – всё, что его окружает, принимаются им только с позиции «просроченного долга». И не для этого поколения (хотя это поколение его родителей), а тех дедов, тех постаревших женщин, которые выиграли Большую войну и которые заново подняли страну из разрухи. Вот, наверное, ради них.

И почему-то снова и снова возвращаясь к повешенной на «плечики» морской форме, к призрачным (из памяти) всплескам волн о серые борта, – и бриз ерошит волосы, и звякнет склянкой, – мостик корабля вспоминался таким привычным, простым и потому тоскливо желаемым.

Может, именно поэтому, когда Скопин, капитан 2-го ранга, старпом и старый, ещё с детства дружок, запросился на действующий советский флот, он всячески этому посодействовал: заручился, настоял, пробил, как бы там авторитетно ни упирались товарищи из Особого отдела.

Упирались-то вполне обоснованно.

Проколы и утечки информации, как и всякие настырные происки иностранных агентов, без сомнения являлись болезненной темой для служб контрразведки. В том числе касаясь такого уязвимого звена, как личный состав крейсера-пришельца.

Меры, предпринимаемые КГБ в этом отношении, были не просто строжайшие – подход строился на опережении… и порой был по-настоящему творческим. Как один из тому примеров, который кому-то, может, покажется не совсем этичным: буквально сразу («Пётр Великий» ещё только мостился у стенки[2] в Североморске) специальная группа «конторы» начала претворять в действие особый план!

…В психлечебницах страны была совершена подборка подходящих душевнобольных, которые подвергались определённым методам воздействия, включая внушение и другие (экспериментальные медикаментозные).

В результате обработки, а процесс мог растянуться на год и более, «объекты» с полной уверенностью выдавали себя за членов экипажа некоего «корабля-призрака», с уже готовыми невероятными, естественно дезинформационными, историями.

Этих людей «позволяли» перехватить агентам ЦРУ.

Но… возвращаясь к слову «политики».

В общем и как бы там ни было Терентьев Николай Николаевич, бывший командир ТАРКР «Пётр Великий», с неотъемлемым, но задвинутым в шкаф вместе с морской формой «капитаном 1-го ранга», принял на себя этот «гражданский портфель» в полной мере.

Впрочем, сколоченная ещё при живом Андропове правительственная (прежде чуть ли не «надправительственная») кризисная группа, «при прочих равных», в большинстве состояла из «людей в погонах», принадлежащих к силовым ведомствам и Министерству обороны, и лишь немногим из партийных функционеров.

Ещё, по необходимости, в той или иной степени в теме были производственники от «оборонки» – руководители ведущих ОКБ[3]… и конечно, «технологические винтики» – специалисты-аналитики отдела «Х».

С течением времени члены «кризисной группы» неизбежно «сходили с дистанции» (первым в 1984 году ушёл Андропов), на их место вынужденно выбирались и назначались другие… или не выбирались, поскольку и без того налицо проглядывалась излишняя прогрессия в распространении фигурантов, приобщавшихся к «большому секрету».

В любом случае все они, безотносительно занимаемых постов, разделятся на тех, кто узнает всё… тех, кто получит допуск лишь частично, в рамках своих профессиональных потребностей… и тех, кто так и останется в неведении.

* * *

…Терентьев вдруг снова выпал «из образа», ощутив себя, точно какой-то препод-профессор на заумнозанудной лекции по политэкономии, насилующий уши истомлённых абитуриентов, – говорить не хотелось, но и не сказать нельзя.

«Сохранение СССР» было лейтмотивом всех кадровых перестановок в руководстве страны, во всех намеченных структурных, экономических и социальных преобразованиях.

Проблематику он видел как в более широком спектре, так и узко-предметно.

Основная проблема, если уж не беда (как он считал), крылась в базисе, самой становой сути страны Советов – коммунистической партии, проводника главной идеи и идеологии.

Фактический государственный строй СССР никак не соответствовал, а то и вовсе противоречил декларированному. Налицо был разрыв между провозглашёнными принципами и практической деятельностью партийного руководства, где полнота власти принадлежала не Советам, а как было помечено Конституцией от 1977 года – «руководящей и направляющей».

Когда-то система удерживалась на Сталине – за некомпетентность и плохую работу вполне можно было отправиться валить лес, либо и вовсе в принятых тогда реалиях – привстать к стенке под дула расстрельной команды.

Хрущёв возвёл партийцев в ранг почти неприкосновенных, утвердив закон, при котором привлечь коммуниста можно было лишь с согласия вышестоящего партийного органа. А как это происходило – известно: «рука руку моет», «своих не сдают»… что согрешившему товарищу и грозило – выговор с переводом на другую должность, порождая тем самым у партийных деятелей полное ощущение безнаказанности и всякое отсутствие ответственности. Мотивы для работы на благо общества сводились к минимуму, оставляя лишь сугубо шкурные интересы, в итоге превратив советских управленцев в высшую касту, возвышающуюся над остальной чернью. Элиту, которая в большинстве впоследствии и стояла за развалом страны.

Терентьев смотрел на всё на это и воочию, и проводя параллели с постсоветской Россией, с упрямым выводом: ничего в мире не меняется!

Видел в этой зажиревшей номенклатурной прослойке обычных бюрократов-чиновников, со всеми признаками коррумпированности, да ещё в гипертрофированной партийно-догматической форме.

Подозревал, что, не сломав этой порочной системы, добиться чего-то реально стоящего не удастся. Объяви о «новом курсе страны, о не к ночи помянутой перестройке», обычные советские люди примут всё на скепсис – у них уже успела выработаться стойкая аллергия на все усталые лозунги партии, на всё проистекающее от обрюзгшего правительства.

И полагал, что планировать следует только то, что поддаётся планированию и реализации – не какой-то там мифический коммунизм, а… хотя бы социальное государство в рамках законной справедливости.

Всё остальное: рынок, банки, кредиты, кооперативы, предприниматели и прочее – следует отдать под саморегулирование при определённых рамочных условиях госконтроля.

Даже само название «Союз Республик» в свете структурного деления страны на губернии теряло актуальность, требуя крайне внимательного и строгого отношения – будет ли сохранена в такой формации устойчивость государства.

Безусловно понимая, что сто́ит только единожды попустить и дать кому-то выйти из состава – этот «карточный домик» может посыпаться со всеми вытекающими последствиями гражданской резни.

«Старая гвардия» (а это непосредственно «силовой генсек» Андропов, «кремлёвский концеляр» Черненко, министр иностранных дел Громыко, КГБ – Крючков, ВС[4] – Устинов, включая и всех остальных военных, входящих в «кризисную группу» с полным допуском), даже ознакомившись с неприглядными фактами, очень тяжело принимали мысль о несостоятельности коммунистической идеи. И заикнуться о каком-либо послаблении авторитета КПСС было сродни, чёрт побери, кощунству…

Терентьев как-то при обсуждении видел глаза Черненко – думал, того кондратий схватит.

Впрочем, «старая гвардия», как уже упоминалось, постепенно сходила на «нет» – обложенные венками… кто-то на лафетах орудий… под похоронный оркестр.

Что и было пока взято в работу, так это «чистка» рядов – масштабная, хотя и избирательная, затеянная Крючковым для начала по предателям и по всем тем, кто «засветится» в политическом мародёрстве, переметнувшись на либеральную, прозападную сторону.

Поднимались меры ответственности для правящих элит, также в планах предполагалась отмена «хрущёвских привилегий»… небезусловно, конечно (кто бы сомневался).

«Кто бы сомневался, – в непонятных эмоциях повторил Терентьев, – вон тот же Андропов, говорят, чиня дисциплину, не особо рвался лишать чиновников от Компартии номенклатурных благ. Говорят, вычеркнул пункт в какой-то намеченной программе, бросив: „…А как иначе мы их заставим дорожить местом?“

С одной стороны, верно – стимуляция… Вот только к пряникам всегда должен идти противовесом кнут. В равновесном отношении или даже склоняясь к кнуту, так как если ты носитель партбилета, то с тебя и спрос выше. Разве не так?

Ну-ну… в Китае вроде бы даже смертная казнь для такого ворья введена, и один чёрт рискуют, не гнушаясь взятками и другими коррупционными преступлениями.

Верят, что удастся остаться безнаказанными? По всей видимости, так.

А у нас, по россейской ментальности – с нашим-то „однова живём“ – так и тем более! Сегодня хапнуть, а завтра трава не расти.

И как тогда с этим бороться?»

Что касается личности живчика Крючкова[5], сопоставив и проанализировав исторические факты, напрашивался осторожный, но очевидный вывод: если в 1982 году генерал значился «верным ленинцем» или просто был не очень-то уверен, то уж ближе к девяностым, очевидно, сам стал понимать, насколько партия себя дискредитировала (уж больно легко «слили» товарищи партбилеты, а КГБ тихо отмолчался в сторонке).

Другое дело, что страну при этом не удержали от развала, скорей, просто не сумев остановить центробежные процессы.

О силовых структурах СССР следовало бы оговориться исключительно.

К восьмидесятым конкурентное противостояние ГРУ и КГБ переросло почти во вражду.

Принимая во внимание в том числе и психологические мотивы меряющихся «кто круче» профессионалов, Терентьев видел в этом оппонировании вполне положительные моменты.

Слишком неоднозначную (дурную) репутацию потянул за собой Комитет государственной безопасности, когда «гласность» постперестроечной России позволила вскрыть многие неприглядные факты деятельности «неподкупных» чекистов – начиная со спекуляций ширпотребом и чуть ли не пособничества в развале Союза, а в дальнейшем «крышевания» всех и вся, кто приносил «нал».

О ГРУ ничего такого подобного не упоминалось – тут либо профессиональная сфера разведки имела иное выражение, либо люди оказались более стойкие к соблазнам. А возможно, «сор из избы» остался за порогом.

Сейчас же всё принимало форму нормальной конкуренции, где безраздельное хозяйское доминирование «комитетчиков» разбавлялось пристальной критикой со стороны «гэрэушников». По сути, обе службы и дополняли, и контролировали друг друга, конечно, не без натяжек и нестыковок… И поставленному на перспективу во главу страны Терентьеву порой приходилось буквально лавировать между этими равнозначными силовыми ведомствами. Как, кстати, едва ли не в большей степени держать марку перед вкогтившейся в свои пригретые места партийной номенклатурой.

* * *

Так или иначе, начавшиеся при Андропове преобразования ознаменовались постепенной сменой приоритетов во власти. А после 1985 года, когда «старики» кто ушёл своим ходом, кто с почётом удалился на покой, решительно вступил в действие механизм перераспределения полномочий на самом верху.

Если на миг представить конструкцию кремлёвского правления как сообщающиеся сосуды, то «властная жидкость» окончательно перетекла от партийного функционера «генсека» к «председательствам»: Совета Министров и Верховного Совета, откуда на сцене исключительным приоритетом появился Глава Правительства СССР (с больших букв) с расширенными полномочиями. Хотя и с коллегиальной поддержкой (и контролем) в лице членов «кризисной группы».

«До названия „президент“ не сподобились, – подумал тогда Терентьев, немало покривясь, – может, потом… сейчас-то не поймут. Впрочем, нам эта „загранишница“ не в тему!»

Хотел сказать «иностранщина», но выдал эту «яишницу», что понравилось даже[6].

Неверным было бы думать, что политэлита на местах не взбрыкнула на подобную «мину замедленного действия». Уж что-что, а самые прозорливые «товарищи» сразу узрели в новых веяниях утерю абсолютизма власти.

А подковёрная борьба кремлёвских кланов и группировок всегда имела место быть.

Терентьев взирал на всю «коридорную возню» с равнодушным спокойствием, вобрав в это спокойствие и знания будущего, и уверенность в подкрепе:

– Тьфу на них! Если в своё время верхушка приняла такого мозгляка, как Горбачёв, то нам уж… мне уж… когда за мной стоят такие зубры… уж!

Ко всему эксперты «конторы» в отчётах отметили любопытное наблюдение: начавшиеся по горячим фактам (уже в 1982 году) «чистки» нагнали такого шороху и страху, что тем самым создали среди многих чинуш-функционеров определённый эффект загипнотизированной покорности (привет от удава Каа бандерлогам)[7].

Концепция-идея «опричнины» не нова, и силовые структуры – в большей степени КГБ, в меньшей МВД, смотрящие «вовнутрь» (в отличие от внешней разведки), в какой-то степени взяли эту функцию на себя. По крайней мере официально декларируя особым постановлением Совмина: «…под патронажем ЦК КПСС в Комитете государственной безопасности и Министерстве внутренних дел СССР созданы особые отделы для проверки и выявления злоупотреблений, некомпетенции и т. д.»[8].

Параллельно осуществлялась громкая пиар-кампания, под лозунгом «наведём порядок в рядах…».

Ещё при живом Андропове приглядели «ручного» кандидата на пост генерального секретаря (который в итоге сменит «вовремя отошедшего от дел» Черненко).

Глаз, естественно, с него (с кандидата) не спускали, не позволяя выпячиваться. Что, разумеется, не помешало различным деятелям от КПСС затеять вокруг нового генсека «внутриполитические хороводы». Впрочем, «товарищи» не сразу, но неизбежно начинали понимать, что в «акцентах» постановлений и информационных сообщений теперь звучит иная должность и фамилия…

…И что решения и силовая линия власти исходит от другого лица.

…И то, что декларируется «новой метлой» из Кремля, не вяжется с прежними правилами.

…И что прочимые перемены несут в себе тревожные перспективы.

…И бродило негласное среди носителей красных членских книжечек: «если не отвечаешь требованиям и, не дай боже, завалил работу – лозунгами и верностью партбилету не отделаешься… с места можно слететь безвозвратно. Не помогут ни приписки, ни волосатые лапы – кумовство в верхах».

Впрочем, закон о «руководящей и направляющей» никто вроде бы отменять не собирался. Основополагающая партия являлась (представлялась) незыблемой, так как на данном этапе это было гарантом стабильности власти и…

И, в сущности, пока ничего особо в кадровом поле не изменилось – лица остались те же.

Всё те же первые секретари – райкомов, обкомов, крайкомов (или уж как там по результатам новой административно-территориальной реформы, где официально значились округа-губернии).

Тон, понятно, задавала столица, но в регионах порой не спешили претворять новые постановления (своеобразный пассивный саботаж).

Покуда не приезжали, нагрянув, проверяющие.

На телевидении в новостях, в прессе особой обличительной шумихи по поводу «слетевших голов» не поднимали, дабы не нагнетать и не культивировать дискредитацию партии и иже с ним всего руководства. Лишь проскакивали лаконичные строчки: «…за несоответствие занимаемой должности».

Но в большинстве товарищи быстро смекнули и перестроились – перекрасились, равно как когда-то и где-то потом слагали партбилеты, отрекаясь от «красной веры».

В то время пресса и печатные издания переживали настоящий бум.

Вдобавок правительство вложилось в расширение сетки телевещания, увеличив номенклатуру развлекательных, познавательных программ. Появилась первая (пока социальная) телевизионная реклама, в незамысловатых, но броских роликах которой крылись новые смыслы.

В пропагандистских целях и в необходимом популизме использовались некоторые горбачёвские ходовки – например, простой и понятный язык для масс… Разумеется, на правильном русском и в более конструктивном русле, без кричащих заглавий.

В газеты и вовсе каким-то образом просочились те самые «перестройка» и «гласность»… Последняя, безусловно, была под выверенным контролем, да и «перестройку» держали в узде, дабы не стала «катастройкой».

Реформы шли планово и по большей части планомерно, чтобы не допустить социального «перегрева», хотя инерция так и так тащила страну в прежних устоявшихся ориентациях.

Замыслы простирались далеко, исполнительная часть не поспевала. Некоторые проекты имели долгосрочную реализацию и к девяностым только начинали полноценно «распаковываться».

Надо сказать, что при сохранении прежних механизмов командно-административной структуры, ориентированной по привычке на коммунизм, попытка оптимизировать экономику, «открыв» запланированные сегменты хозяйствования для частной коммерческой деятельности, привели к тому, что в движении страны выработалась система пресекающихся и сталкивающихся противоречий.

Эксперты пространно объясняли: дескать, «при скорой оценке информации, критическое мышление не успевает сработать… Мы, люди, попросту цепляемся за уже известное, отказываясь перерабатывать новое».

В то же время вычленившие эту тенденцию аналитики не без удовлетворения констатировали в сложившейся конструкции определённую гибкость и самоорганизацию.

А Терентьев вспоминал времена ельцинского правления – лихие девяностые. Времена полного раздрая и вольницы, когда под давлением «гласности» и безработицы происходила ломка общественных стереотипов.

Торговали все, всем и вся, без каких-либо ограничений плодясь кооперативами, рынками, торговыми палатками, ларьками.

Первые богатеи, первые бэу иномарки, малиновые пиджаки, рэкет…

«До такой вакханалии у нас, разумеется, уже не дойдёт, – бередило в голове… неспокойно, всё же подмечая субъективные аналогии той и этой реальности, – смотреть по факту – если обстоятельства приведут к приостановлению каких-либо предприятий оборонки, допустить можно всякое. Но будь я проклят – превращать даже самого распоследнего мнс[9] в торгаша на рынке не позволю!

Реформирование экономики априори не обещает сиюминутного эффекта, ни даже через три-пять лет, что, собственно, наблюдается и поныне – в каких-то сегментах переход от старого на новое обязательно будет высасывать лишние ресурсы».

Всплыло слово «конверсия», которое затрагивало собой многие вопросы и проблемы военно-промышленного комплекса СССР, впрочем, как и позитивные стороны – торговля оружием при правильном подходе всегда являлась делом прибыльным.

На этом моменте мысли вдруг увело… к событиям сравнительно недавним и…

Геометрия развёртывания…

Ретроспектива, 1985 год

Севастопольскую гавань корабли покинули ранним (ещё до восхода) ветреным утром первого апреля 1985 года.

Флагманом утюжил море противолодочный крейсер (ПКР) «Москва» проекта 1123 «Кондор».

БПК[10] «Твёрдый» следовал в кильватере.

Решение о морской компоненте операции, а точнее – приурочить специальную санкционированную Минобороны флотскую миссию к запланированной армейской операции, родилось в головах офицеров Генштаба почти спонтанно… Просто одно подошло к другому!

Идеала никто из инициаторов идеи не искал, но вышестоящее руководство с энтузиазмом ухватилось за предложение и уже официально стало требовать этой самой идеальности выполнения, посчитав, что «раз уж так совпало…», выдав циркулярное распоряжение по инстанциям.

На местах (по инстанциям), в таких резких импровизациях кабинетных стратегов, как всегда находили всякие неувязки, создающие трудности в выполнении поставленной задачи.

Но на то они товарищам военным «тяготы и лишения», чтобы стойко их переносить и преодолевать…

* * *

Выход противолодочного крейсера «Москва»… (Почему-то этот корабль всякий раз хочется называть не по имени собственному, а по кодовому шифру: красиво, идёт ему – «Кондор»! Да и по существу – речь больше о проектанте.)

Так вот, выход крейсера «Москва» был незаурядным. Требуя запас-фору, оглядываясь на неизбежные задержки по техническим или навигационным причинам, в том числе при прохождении иностранных проливов и других неспокойных мест на указанном маршруте, якобы утихший «минный кризис» прошлого года всё ещё оставался «на слуху» и в недоброй памяти[11].

Когда приказ спустили «сверху», ПКР ещё стоял в сухом доке и проходил плановый ремонт. Доковые работы пришлось ускорить, комплектуя сокращённый ремонтный экипаж, приписанный на борту, до полного штата.

И когда корабль выводили на воду, производя эволюции в акватории, бригады судомастерских всё ещё доделывали незаконченные процедуры, представители заводов, участвовавшие в установке нового оборудования, продолжали отладку аппаратуры и техники. Они, как и часть рабочих, останутся на борту вплоть до самого Босфора, тестируя и «прогоняя» системы… и вернутся обратно, пересев на возвращающееся из Средиземного моря вспомогательное судно КЧФ[12].

* * *

Противолодочного «Кондора» намеревались образцово показать индийцам, с дальним экспортным намёком, проча на продажу если уж не саму «Москву» (крейсер, должно быть как первенца проекта, преследовали постоянные технические проблемы), то второй корабль серии – «Ленинград» – вполне и без стыда мог послужить под чужим флагом… Уж во всяком случае, по мнению штабных оптимистов.

Что касается БПК «Твёрдый» – ему в этот раз и вовсе не придётся вернуться домой… (слова, могущие вызвать тревожную ассоциацию: «не вернулся домой…»).

Нет! Его наперёд и строили по заказу Дели, как вариант недорогого океанского корабля для эскорта индийского авианосца «Викрант»[13].

По обоюдной договорённости сделку решили форсировать. После прохождения испытаний и подписания акта приёмки корабль временно вступил в строй ВМФ СССР и перегонялся для передачи заказчику[14].

Но главной презентацией должны были стать новейшие «Яковлевы» вертикального и укороченного взлёта-посадки. Их обкатывали тут же, рядом, над Чёрным морем, в Крыму – в Саках, где была построена площадка для тренировки палубных лётчиков.

Готовы были три лётных экземпляра Як-141… «Только три… всего три… целых три!» Учитывая, что эти машины встали на крыло на пять лет раньше (а по сути и того раньше)[15] – эти «три» облетали-отфорсажили, обкатав на всех режимах лётно-технических требований, прогнав рабочими тестами радиоэлектронные системы и комплексы вооружения.

Отрапортовав!

Приёмка Минобороны подписала сдаточные бумаги… правда с довеском замечаний. Что не помешало яковлевцам на сборочном стапеле Саратовского завода, не откладывая «в долгий ящик», заложить партию серийных «вертикалок» под полный производственный цикл, надеясь, что смежники не подведут[16].

В Кремле будто вдруг вспомнили, что ещё предварительно в планах озвучивались намерения «перспективно прожектировать машину индийцам, под определённые виды морских носителей и не только».

А раз так – для этого дела особым распоряжением главкома ВМФ СССР из состава Черноморского флота выделялся ПКР «Москва», командиру которого вменялось принять на борт новейшую и секретную авиатехнику с надлежащим персоналом и необходимыми ЗИПами[17]. Далее, совершив межфлотский переход, прибыть в Аравийское море, где, войдя в состав группы советских кораблей Тихоокеанского флота во главе с авианесущим крейсером «Минск», принять участие в совместных с Индией учениях.

Там новые «Яки» и будут продемонстрированы принимающей стороне.

Почему ту же «пассажирскую» задачу – доставить самолёты на место – не мог выполнить любой другой флотский транспорт или несущий боевую службу в Средиземном море аналогичный «Минску» ТАВКР «Киев»?[18]

Очевидно, советское командование желало показать оружие в натурных условиях: в том числе проводя взлёт коротким разбегом с палубы корабля типа «Кречет» и отработав вертикальные режимы с «Кондора»… в том числе рассматривали вариант демонстрационной эксплуатации и с контейнеровоза (по опыту англичан на Фолклендах). Иначе говоря – во всех аспектах широкого спектра базирования машины и специфики их применения.

Вторым «нет» в сторону выбора сухогрузного транспорта являлась заведомая тихоходность таких судов (по крайней мере, из наличных на тот момент). А быстрый переход, если напомнить, закладывался в темповую необходимость.

Ко всему проход через Суэцкий канал «Москвы» с полным паспортным водоизмещением в 15 280 тонн был предпочтительнее почти «сорока двум» «Киева», что в целом (вместе с «эсминцем для Индии»[19]) укладывалось в лимит менее полумиллиона долларов.

Три Як-141 погрузили на палубу крейсера-вертолётоносца прямо в закрытых разборных контейнерах (спустить их в ангар не позволяли размерности подъёмников). Эти довольно громоздкие гофрированные ящики установили торцом впритык к надстройке по краям полётной палубы, несимметрично: по левому борту один, два тандемом вдоль правого. Меж ними точно в закутке, тем не менее открыто на виду, «поехали» два вертолёта-амфибии Ми-14 с отстыкованными лопастями – вероятно, в целях дополнительной маскировки. Учитывая, что советские корабли обязательно будут подвергаться облётам чужой авиации, учитывая, что в узостях проливов и Суэцкого канала на них обязательно будут пялиться все кому не лень.

* * *

Отплытие первого апреля – повод поухмыляться, мол – «…в день дурака», подтрунивая по кубрикам и отсекам над салагами и «гостями-сухопутами».

Вдобавок, когда по мере выхода на большую воду заметно увеличилась качка («северо-западным» гнало злую черноморскую волну, к которой, согласно прямой курсовой линии, держались аккурат лагом, а «успокоители»[20] бездействовали, так как являлись одним из пунктов эксплуатационной доводки), некоторых прикомандированных до Босфора гражданских безбожно начинало укачивать со всеми нелицеприятными последствиями.

Однако через три часа, когда берега Крыма скрылись за горизонтом и дымкой, корабли отряда накрыл разухабистый ливень, зарядив, видимо, надолго.

И самобытные мореманы со знанием дела успокаивали позеленевших бедолаг:

– Ничего, ничего! Дождь перебьет ветер!

Так и вышло.

Успокаивая и себя: «дождь в дорогу – к удаче».

* * *

Что касается ТАВКР «Минск», как и вообще формирования «специального отряда индийской эскадры» (в американских терминологиях скорей АПУГ, в ВМФ СССР – ОБК[21])… – выход кораблей и групп кораблей осуществлялся с элементами «ненагруженного многоступенчатого рассредоточения», дабы не создавать у «потенциального недруга» преждевременных домыслов.

Так ещё в начале марта в Индийский океан проследовала первая группа поддержки Тихоокеанского флота: ракетный крейсер проекта 58 «Варяг» в паре с СКР «Порывистый»[22].

«Минск» под флагом контр-адмирала Паромова Р.В. – командующего 8-й ОпЭск, который осуществлял общее руководство переходом и впоследствии всей операцией в целом, – с кораблями сопровождения покинул Владивосток немногим позже… и тоже без какой-либо необходимости в спешке.

«Продравшись» через «боевые порядки» 7-го флота США, проводящего совместно с Южной Кореей учения «Тим-Спирит-85» (янки не могли не «поимитировать» атаки на советские корабли), уже по выходе в Южно-Китайское море, отряд контр-адмирала Паромова получил личного соглядатая – эсминец типа «Спрюэнс». Этот «сидел на хвосте» вплоть до границы тервод Вьетнама, где вынужден был остановиться.

В Камрани «Минск» выдерживал паузу, простояв около недели, дожидаясь намеренно припозднившийся обеспечитель комплексного снабжения[23]. И уж затем покинул базу, направляясь к Малаккскому проливу.

К этому времени оперативное соединение 10-й эскадры Тихоокеанского флота, включающее тяжёлый авианесущий крейсер «Новороссийск», вышло в море для участия в командно-штабных учениях, отработав «скрытное выдвижение» к Пёрл-Харбору, тем самым отвлекая внимание американцев на себя[24].

Дождавшись необходимой реакции (стратегическая разведка зафиксировала повышенную военную активность на Центральной базе флота США), советское соединение неожиданно отвернуло к югу, спровоцировав бросок к Гуаму.

Здесь произошло контактное соприкосновение с американской АУГ[25] (флагман USS «Midway» CV-41), в ходе которого были отработаны все виды обороны против палубной авиации США, противолодочные действия, нанесение ракетных ударов (учебных) по кораблям авианосной группы.

На определённом этапе КШУ[26], в соответствии с поступившим подтверждением из Штаба флота, из состава соединения 10-й эскадры выделялись две боевые единицы: согласно поставленной задаче БПК «Николаев» и СКР «Ревностный» должны были «потеряться» для визуальной и по возможности радиолокационной разведки противника, последовав полным ходом вдогонку «индийскому отряду».

* * *

Конечно, проход тяжёлого советского крейсера-«carrier»[27] Сингапурским, как и Малаккским, проливом, а также выдвижение других отдельных кораблей и групп, в промежуточном итоге не осталось незамеченным потенциальным противником…

Но на то мозаику и подают разрозненными фрагментами, чтобы общую картинку не сразу удалось собрать воедино.

Мановением руки оперативного офицера Генштаба, двинувшего условные кораблики на Большой тактической карте… реальные боевые единицы (плюс суда обеспечения), отдав швартовы, отходили от причалов, покидали места стоянок, пунктирами намеченных маршрутов чертя курсовые «прямые», огибая «кривыми» острова и полуострова, «просачиваясь» через узости проливов и каналов, чтобы сойтись в условной точке (при масштабировании целый квадрат) сосредоточения и рассредоточения.

Проспекция, часть вторая…

Задачу по конверсии спустили с середины 1983 года – программа не могла не расстроить оборонщиков – для них это ломать налаженные линии, переходя, перестраиваясь на новое.

Дело шло со скрипом, не все образцы представленной конверсионной продукции удовлетворяли требованиям по функциональности, качеству и себестоимости.

Преодолеть товарный дефицит в отдельных сегментах без иностранных закупок пока не представлялось возможным, а в некоторых и не предполагалось. Таковы реалии.

В восемьдесят седьмом на ВДНХ состоялась Большая всесоюзная выставка «Автопром-87». Предварительно был устроен показ для руководящего состава страны, включая региональные и обязательно профильные делегации.

Он хорошо помнил тот день – Терентьев посетил это представление с особым интересом, наверное, как и всякий нормальный мальчишка, имеющий любознательную тягу к «железным коням». Тем более что кроме всего прочего сам принимал непосредственное участие в обсуждении стратегии развития, перспектив, вплоть до выбора направлений по модельному ряду легковых автомобилей.

– Знать мировые промышленные тенденции ближайшего будущего это хорошо – НИИ и КБ озадачены, загружены, – позволял себе высказаться в узком кругу глава правительства, – хорошо, но мало! Слишком близко это «ближайшее будущее», не успеть – очень уж неповоротливой оказалась плановая экономика, особенно заточенная на ВПК.

И уж если нынешнему «развито́му социализму» привязали клише «застой», то… То нам нужна «свежая кровь» – образцы, патенты, технологии, производственные цепочки, вплоть до иностранного опыта организации рабочего процесса.

Равно как прихлынуло в страну лихолетьем Второй мировой… сначала союзническим ленд-лизом, а затем законным разграблением поверженной Германии.

И сейчас нечто подобное было бы неплохо… только без войны.

Автомобилестроение стояло в намеченных преобразованиях отдельной строкой.

Цифры выполненных и перевыполненных планов, количество сошедших с конвейера машин в очередном году, очередной пятилетки, звучали на отчётных совещаниях внушительно, если не знать о реальных потребностях.

Экономический анализ, куда как минимум вошла оценка производственных мощностей советских автогигантов и выделяемые государственные бюджетные средства, указывал на то, что без иностранного капитала быстро и эффективно решить вопрос не получится.

Новопоставленная задача строилась от потребности максимально удовлетворить внутренний спрос, обеспечив советских граждан личным транспортом… без очередей, в доступном ценовом и модельном сегменте. И при этом соблюсти компромиссный баланс: пусть частично открыть внутренний рынок для иностранного производителя, но получить передовые западные разработки.

Выбор был за очевидными и проверенными решениями, если подойти к этому вопросу комплексно: заключив соглашения с иностранными автомобильными компаниями на так называемые «отвёрточные сборки», с поэтапным и частичным интегрированием производства комплектующих на основе импортных технологий. Параллельно эти же фирмы строили современные линии с полным циклом (под ключ) по выпуску новых моделей, включая организацию совместных предприятий с советскими автогигантами (СССР приобретал лицензии на двигатели, трансмиссии, автокомпоненты: пластмассы, лакокрасочные материалы, масла и прочее).

Контракты заключили сразу с несколькими компаниями – во всём этом наплыве разнообразия виделась возможность получить технологические особенности разных производителей.

Отбор «иностранцев» строился с учётом перспективности брендов и их марок авто, уже привычно опираясь на информацию из будущего (из-за этого «Фиат» обошли стороной, и итальянцы обиделись). Также смотрели на совокупность практичности и технологичности – в этом случае, считая «Мерседес» маркой недешевой, но достаточно передовой в своей сфере, сделку заключили.

Перепало французам – «Рено».

А самые выгодные условия (по срокам, инвестициям, по приемлемости обратного бартера) исходили от японцев, частные фирмы которых осуществляли сотрудничество более активно и продуктивно, нежели это происходило в официальных межправительственных контактах.

Геополитические аспекты тоже играли роль – тот же «Форд» являлся достаточно демократичным в ценовой категории, но его категорически «зарубили». Впрочем, не столько из-за того, что США явный и безапелляционный враг.

…Это Терентьев гримасничал:

«Шутить изволите, господин президент[28]. В системных ошибках коммунистов, нечего и говорить, виноваты сами коммунисты. Но не без вашей помощи – ваших ЦРУ, ваших вечных, постоянных санкций, провокаций, из-за которых страна вынуждена миллионы вбухивать в оборону, вместо…

Да и „форды́“ ваши, будем честными – сравнительно не на высоте!»

Разумеется, Москва не упустила возможности отметиться в плане миролюбивой пропаганды, громко объявив в официальной прессе, что вся автомобильная программа пересекается с конверсией на базе предприятий оборонки.

Газеты «Правда» и «Известия» с первых полос красовались заголовками «Легковушки вместо танков».

* * *

Выставка «Автопром-87» пришлась на солнечный погожий денёк начала сентября.

Несмотря на то что «день открытых дверей» для обычных зевак-посетителей, горожан и гостей столицы был намечен только на завтра, было людно, явив весь положенный партийный официоз, ассортимент иностранных делегаций, представителей фирм – оценивающих инженеров и коммерсантов, шумных и вездесущих корреспондентов.

Впрочем, официальную часть Терентьев отдал партийным лицам. Сам хотел пройтись, поглазеть, оценить, как уже привык оценивать – предвзятой перспективой будущего (это, из всех обязанностей, налагаемых нынешней должностью, оказалось делать проще всего… учитывая вполне разумные выводы на выходе).

Быть незаметным само собой не получалось – будучи узнаваемым лицом, окружённым штатной свитой помощников, секретарей и отирающейся за спиной охраной.

Пришлось поулыбаться в камеры иностранцев, выдав короткий спич, не отказав себе в удовольствии поумничать:

– Автомобильная индустрия, особенно в том, что касается личных авто, уже давно несёт в себе все атрибуты вещизма, смешав функциональность и красоту (или если будет угодно – функциональную красоту), маркетинг и моду, сумев стать общедоступным «средством передвижения», сохранив позиции «роскоши».

И всё это усилиями производителей при радостном потворстве потребителей.

Огромные просторы нашей страны, в большинстве суровые климатические условия, не позволяющие обустраивать комфортабельные шоссе, накладывают свой особый отпечаток на специализацию советских автомобилей. Как видите, широко представлен сегмент машин с повышенной проходимостью. А скрещивание внедорожных качеств с типовыми малолитражками породило практически новый тип – кроссоверы.

На самом деле в представленном на выставке модельном ряде основным массовым продуктом шли обычные седаны, хэтчбеки, универсалы.

Привычные… и узнаваемые. Узнаваемые оттуда – из «задвухтысячной России».

Только на радиаторных решётках путаница, вызванная перераспределением моделей по разным заводам: «Приоры», как положено с «ладьёй» Волжского, «Гранты» – с эмблемой «Иж», «Ларгусы» – АЗЛК, семейство «Калин» ушло в Запорожье.

Не удивляя, что имея картинками будущего такой богатый выбор дизайнерских автохитов, патриотично отдали предпочтение отечественным. В этом была некая запоздавшая справедливость, с высказанного на памяти Терентьева кем-то и когда-то «в две тыщи каком-то»: «…Нам бы эти „приоры-калины-гранты“ лет на двадцать раньше – цены бы им не было».

Они и смотрелись (невзирая на немного халтурные допуски по кузовным зазорам) едва ли не круче и поинтересней тех «японок» и «французика», что стояли в ряду. После «дутых» дизайнов двадцать первого века все эти угловатые «реношки», «тойотки», «ниссанчики» образца 1987 года Терентьева как-то не впечатлили.

«Но уж надеюсь, и наверняка это то самое прежнее качество – не на сто тысяч пробега гарантии, как в наше время. И будут в Союзе нарасхват. Вопрос цены».

А на самом деле, шёл на выставку с юношеским энтузиазмом, береднув воспоминаниями девяностых – первых иномарок. Как их тогда?.. «Тачки».

А взглянув, избалованный историей мирового автопрома, дизайна и форм, вдруг понял, что потерял интерес. Стало невообразимо скучно.

Смотрел, украдкой вздыхал – что я тут делаю? Время теряю.

Но раз назвался груздем…

И гнал вола дальше.

Все новинки собирались в новых цехах, на новых импортных поточных линиях.

Между тем прежние модели «классики-жигулей», «лад-зубил», «москвичей»-2141 снимать с производства пока и не предполагалось, всё в той же потребности – насытить рынок.

А вот кроссоверы должны были стать экспортным фирменным лицом советского автопрома.

«Ниву» уже знали.

Концепцию компактного внедорожника особенно оценили немцы.

С японцами та же история – как оказалось, в горной «глубинке» Страны восходящего солнца сохранились весьма непролазные условия, и островитяне нуждались в подобном средстве передвижения.

Ещё в начале восьмидесятых годов испытанная ими русская машина с двумя ведущими мостами показала высокую проходимость и надежность.

«Сумитомо» – одна из крупнейших японских торговых компаний взялась за продажу и обслуживание автомобилей «Нива», но тогда дело не заладилось. Сейчас на выставке стояли в ряд уже известные тольяттинские обновлённые рестайлингом ВАЗ-2121… и совсем новенькие с двойными шильдиками – сошедшие с двух импортных конвейеров.

«По виду – один в один с той, была „Шеви-Нива“, стала „Нива-Бенц“… и „Нива-Ниссан“ с правым рулём, – мимоходом подумал Терентьев, – правда, насколько я помню, прижимистые немцы по-прежнему предпочитали бюджетный, советский вариант.

Аскетичные японцы, наверное, из той же серии.

А ведь поймать волну-то едва-едва успели – с нашим-то сегментом компактных внедорожников!

Конкурент – „Сузуки Витара“ – появится только в следующем, в 1988 году… Тогда как мы уж год будем с серийной продукцией».

* * *

Чем тогда ещё запомнилась та выставка?

Под щёлканья фотокамер развязав ленточки, стянув покрывало с новинки, точно «вишенку на торте» АвтоВАЗ представил «Ладу Весту», которую Терентьев, там, в своём двадцать первом веке, вживую никогда, кстати, и не видел[29].

Оригинальной дизайном малолитражке уже предрекали хит продаж за рубежом.

Собственно, программа по этой схеме и работала – сходя с тойото-тольяттинского конвейера, практически все «Весты» отправлялись на европейские рынки.

Видимо, потому и суетились вокруг стенда вазовского эксклюзива по большей части иностранцы.

Доморощенная же партийная элита склонялась к выставочной площадке Горьковского автозавода, что было объяснимо – там, в кооперации со специалистами из Штутгарта[30], анонсировались новые членовозы-«Волги».

Но с особенным и безусловным пиететом «товарищи» облепили соседний немецкий павильон, где демонстрировались «мерседесы», вышедшие из-под отвёрточной сборки в Подмосковье.

«Ну вот что за люди? – И тогда и сейчас Терентьев думал, что забросил эту мысль… мысли. Они слежались где-то в мозжечке, запылились… и вот теперь, будто тряхнув головой, всколыхнулись вновь: – Как же это у нас так сумело укорениться – стараниями ли врагов, иль пятой либеральной колонной, да и собственно самими – в вечном преклонении перед „просвещённым Западом”: то „ружья они кирпичом не чистят”[31], то действительно в крымскую английское нарезное имело превосходство»[32].

Но если разобраться – в чём предпосылки технического превосходства и опережения Запада?.. Невзирая на то, что и нам есть чем гордиться и немало чем.

Не вдаваясь в дебри истории (что там нам утончённая блохоловками Франция…), но, как ни крути, хартии-вольности, буржуазные революции у них в Европах начали практиковаться раньше, что создало положительную почву (в итоге) для научно-технической революции и промышленного бума. Тогда как в патриархальной Российской империи верхушку-аристократию всё и без того устраивало.

А уж своя революция в России была страшной и разрушительной.

Дважды восстанавливая страну (после «гражданской» и после Второй мировой), снова гордясь – когда снова и снова можно перечислять Курчатовых, Королёвых, много кого…

Но и этот нетривиальный рывок в социализм не был доведён до совершенства… Зачах, рассыпался. Так и не дожив до заявленного мифа. Мифа коммунизма.

«Передовой Запад» опять навязал свои ценности. Правда, последние веяния с гомосятиной, да и с напористым феминизмом смотрятся непривлекательно. Это ещё мягко сказано.

Геометрия развёртывания.

Апрель тысяча девятьсот восемьдесят пятого

Черноморцы

К турецким проливам шли возможным полным ходом.

Темп движению отряда задавал крейсер «Москва». «Подбиравший» кильватерный след флагмана мателот – БПК «Твёрдый» – выдерживал походный интервал в два с половиной кабельтова.

«Старт» взяли резво, добрав до двадцати семи узлов, однако только для проверки подновлённых в ходе ремонта ГЭУ[33]. На самом деле для ПКР «Москва» двадцать семь узлов были порогом, и то на кратковременный «рывок», форсируя паровые и электромеханические установки.

Ещё в свою бытность сдаточных испытаний на мерной миле корабль выдал максимальные двадцать восемь и пять, при этом выявив какие-то конструктивные просчёты – значительную вибрацию в корме на больших оборотах…[34]

Так что на практике обычно ходили, не превышая двадцати четырех узлов. Как и сейчас, экипаж знал все нюансы в управлении кораблём, не допуская пороговых режимов.

Тем не менее, за незначительно малыми и допустимыми погрешностями, необходимый спланированный отрядный темп выдерживался.

Турцию корабли проходили засветло: Босфор… Мраморное море… На Дарданеллах включили ходовые огни. В проливах дали передых механизмам, перейдя на среднескоростной режим – десять-пятнадцать узлов… В узостях, разумеется, меньше.

Ещё в виду стамбульского предместья (на траверзе маяка Румелифенери[35]) отряд приветствовал буксир под флагом вспомогательных судов ВМФ СССР, взяв неуклюжий на малых ходах вертолётоносец под опеку… скорей, номинальную и на всякий случай, Босфор ПКР способен был пройти самостоятельно.

Спустя несколько минут, на подходе к мосту Ататюрка, нарисовались «местные» – пара патрульных катеров береговой охраны… Турецкая сторона вдруг отметилась на УКВ недовольством.

«Минный кризис» и набирающая обороты «танкерная война»[36], а в связи с этим и наращивание присутствия морских сил США на Ближнем Востоке, вынуждали СССР на ответное наращивание. Советские военные корабли и суда гражданского флота через Босфор-Дарданеллы ходили много, часто и без ограничений.

Практически без ограничений.

Конвенция о черноморских проливах обязывала предварительно уведомлять Анкару о военном трафике. Посему оперативное управление штаба КЧФ не менее чем за 72 часа подавало заявку, куда вносило все корабли и суда обеспечения, которые должны были проследовать через турков.

Согласно установленным правилам – в сутки СССР мог проводить через Босфор и Дарданеллы не более трех боевых вымпелов. С оглядкой на эти условия составлялось соответствующее расписание движения. Всякое изменение (в названии, типе кораблей, времени и датах) являлось предметом дополнительного предуведомления.

Надо полагать, ввиду спешности и спонтанности выхода «Москвы» эти самые «предуведомления» оказались неточными… Отсюда и стамбульские претензии.

Впрочем, для командиров кораблей советского отряда дело «эфирным недовольством» и ограничилось. Иных заявлений и тем более препятствий проходу не последовало! Турки – те ещё мастера до бюрократических проволочек… Даром, что «сидели в НАТО», к подобным весомым (всё-таки 15000-тонная величавая махина вертолётоносца) аргументам своего давнего исторического противника, как и ко всей советской военно-морской мощи, относились, мягко сказать, уважительно.

Весьма уважительно.

* * *

Уже в Эгейском море, примерно за сто миль до условной его южной границы, приёмо-передающие антенны «Москвы» «включились» в информационное поле средиземноморского… неправильно было бы сказать «театра боевых действий», но арены взаимно противоречащих интересов, пожалуй.

Службы РТР[37] фиксировали, пеленгуя отдалённые радиопередачи авианосной группы 6-го флота США, «прячущейся» за радиотенью Крита. (Связь с кораблями 5-й ОпЭск[38] была установлена несколько раньше.)

А вскоре отряд вошёл в визуальное соприкосновение… сначала с американцами: прошлось «по головам» звено палубных «Интрудеров»[39], затем на правой раковине вдогонку обозначился фрегат типа «Перри» – и уже два его вертолёта кружили беспокойными стрекозами, нагловато зависая на траверзах и по корме, ведя фотосъёмку.

Очень уж штатовцев (а здесь наверняка не обошлось без услужливого стукачества турков) интересовало, что же там русские везут на полётной палубе вертолётоносца.

С «Москвы», дабы отогнать нахалов, сравнительно неспешно (это было не совсем просто ввиду заставленности полётной палубы – работал только один, кормовой лифт-подъёмник) выпустили свои «вертушки».

Ка-25, пользуясь численным преимуществом, отжимали SH-60[40], резали их курс, норовя нависнуть сверху – придавить воздушной подушкой.

Янки убрались, но «обиделись» и вызвали подкрепление…

Вернувшиеся «Интрудеры», поревев в опасной близости от надстроек, параллельно затеяли учебные бомбометания, роняя в нескольких десятках кабельтовых по курсу отряда свободнопадающие «чугунки».

Однако это развлечение палубных асов продлилось недолго… Будто и самим надоело…

Минутами позже появилась причина их поостывшей прыти.

Самолёты тяжёлого авианесущего «Киева» тактически уже дотягивалась до места отряда – серия «М» Як-38 (модернизированная) могла выполнять укороченный взлёт, несла подвесные топливные баки (дополнительные), что вкупе повышало боевой радиус, сиречь увеличивало полётное время.

Да и штурмовик Яковлева против штурмовика А-6 – это вполне на равных.

Четвёрка Як-38М парадно просвистела на низкой высоте, одним своим появлением дав понять, что… В общем, дав понять.

Американцы на отвороте показали пустые подвески, покачав крыльями… Мол, если что, мы-то свою работу всё же сделали.

Такие вот… «реверансы».

* * *

Поисково-ударная группа 5-й ОпЭск, куда входил «Киев», маневрировала к юго-востоку от острова Крит, «бодаясь-контактируя» с американской АУГ 6-го флота, которая в свою очередь отиралась далее к западу.

«Москва» с мателотом по диагонали резали Средиземное море, расходясь с КПУГ[41] траверзом на удалении более чем в десять миль, успев увидеть в бинокли лишь противолодочный корабль дальней зоны дозора.

Рандеву или других каких-либо остановок не предусматривалось. Спешили к Суэцу. График движения выдерживался даже с запасом, но по последним сводкам в районе Баб-эль-Мандебского пролива опять произошёл подрыв танкерного судна миной-хлопушкой[42].

А значит, проход отряда в опасных водах нуждался в тральном обеспечении, что могло привести к потере темпа.

Увязавшийся фрегат убедился, что русские целенаправленно следуют в сторону Порт-Саида, о чём известил начальство и, очевидно, получив обратный приказ, отвернул. Присмотреть за вертолётоносцем «комми» в Красном море и далее будет кому и без него: Ближневосточную зону у американцев контролировали корабли всё того же – 6-го Средиземноморского флота. За Суэцем Индокитайский сектор «держал» 7-й флот США, соперничая в «геополитических водах» с 8-й ОпЭск ВМФ СССР.

Дальневосточники

Основу 8-й оперативной эскадры (эскадры Индийского океана) формировал Тихоокеанский флот. Боевая служба кораблей происходила на ротационной основе, выполнялись межфлотские переходы из мест основных дислокаций и обратно, так как пункты материально-технического обеспечения, которыми располагал СССР в регионе, не соответствовали потребностям флота, случись надобность в качественных профилактических работах, не говоря о серьёзном ремонте и крупнотоннажном доковании.

Поэтому натовцы, в лице их «главных предводителей – американцев», смотрели на постоянное движение туда-сюда советских кораблей спокойно.

Шестого апреля сингапурский филиал агентства «Рейтер» отметил в своей новостной сетке, что «…советский авианосец в сопровождении 6000-тонного ракетного крейсера, эсминца и ещё двух судов, был замечен береговыми наблюдателями, когда следовал на юг к Малаккскому проливу»[43].

Восьмого апреля в Индийский океан прошли ещё два военных корабля – класса «фрегат» и класса не меньше крейсера[44].

По сообщениям тех же СМИ, «…еще три советских судна, по всей видимости, принадлежащих военно-морским силам Советов, замечены на подходе к Малайзии в Южно-Китайском море, выдерживая курс по направлению к Сингапурскому проливу».

Американские штабисты в центре управления тихоокеанскими силами аккуратно фиксировали всю получаемую информацию, ставя необходимые пометки на Большом тактическом планшете, отслеживая и анализируя все изменения в оперативной обстановке.

Так, по данным других источников (фото с патрульного самолёта австралийских ВВС) выяснилось, что «Рейтер» ошиблось – обнаруженные суда (те три) несли обычные для торговых судов СССР красные флаги.

Однако! – компания странная: плетущийся в составе каравана быстроходный ролкер-контейнеровоз[45], второе судно – БМТ (в советской терминологии – «большой морской танкер»). А вот «концевое» явно выдавало в себе обеспечитель подплава…

Это наводило на определённые мысли о наличии и самой субмарины, использующей означенные суда в качестве «накидки».

– Ставлю двадцать долларов, что она там есть! – всегда находился кто-нибудь, кто…

– Ерунда! – почти всегда находился другой, кто принимал вызов.

– Не вижу смысла! – скептически аргументировал третий, мол, Сингапурский пролив, как и Малаккский, субмарины любых стран обязаны проходить в надводном положении! Иначе… при той тесноте и интенсивности трафика это было, в конце концов, опасно для самих подводников. Тем более прячась под днищами неповоротливых обеспечителей или иных судов.

Предположение, что под (или за) гражданским транспортом может скрытно следовать русская подводная лодка, относилось к числу заурядных. Тем не менее заурядный факт перехода ПЛ «красных» из Тихого океана в Индийский все же был для американцев предметом пристального внимания.

Распоряжением командного центра в район местонахождения подозрительных судов направили патрульный «Орион»[46] с Филиппин – «посмотреть».

…И были самоудовлетворительно награждены, застав русских со «спущенными штанами»: один из танкеров прямо в море совершал заправку советской субмарины типа «Foxtrot»[47].

(Честная «двадцатка» перекочевала из кармана в карман.)

Подумал ли кто из спорщиков в Пёрл-Харборе, что им попросту позволили «посмотреть»?

Или вовсе – специально «показали»!

С какой целью?.. Например отвлечь! Да и просто, чтобы создать уверенность, которой у янки и без того хоть отбавляй – дескать, русским от нас не скрыться.

А если обобщённо – официальная Москва декларировала межфлотские переходы (в конкретном случае отряда противолодочного крейсера «Москва» и группы «Минск») нагнетанием конфликтной обстановки в зоне Персидского и Оманского заливов, участившимися атаками на танкерные суда, мотивируя необходимостью общего контроля и защиты грузоперевозок, как советских, так и других дружественных стран. Попутно упоминалось о намерениях совершить деловой заход на Сейшелы (обычно такие визиты заранее согласовываются на дипломатическом уровне). Затем, по факту вновь подорвавшихся на минах судов в Красном море, прозвучало что-то и об участии кораблей в тральных мероприятиях.

Американцами все обоснования Советов были учтены как не выходящие за рамки общепринятой ситуационной доктрины, однако…

Кто-то из штабных офицеров заметил старшему дежурному:

– Сэр, когда приводят два и даже три целеполагания, истинное «четвертое», вероятно, хотят завуалировать.

Особого значения словам молодого энсина[48] придано не было.

Проспекция, продолжение…

Не в меру веруя в свою проницательность, порой мы «теряем берега».

Терентьев вдумчиво закурил…

В голове ещё откликалось клаксонами автомобильной выставки.

…Разумеется, первые же «мерседесы» (в семействе E-Class) советской местной сборки разошлись по госведомствам: в ЦК, в министерства, директорам, в силовые структуры…

«Ну ещё бы, спору нет – иерархические традиции непоколебимы!

Ха! Представляю, каким вожделением эти „мэрсы“ стали для „ай, вах!“ черноусых в „аэродромах”[49] граждан южных республик».

Колоритные образы «генацвале» увели кругозор к проблемам внутренней политики, к неоднозначно неспокойным окраинам страны.

При всех заявленных преобразованиях, марширующих по Союзу, в южных республиках (в тех, новых территориальных формациях) начали работать другие, свои специфические схемы.

Там и без того «советская власть» проживала (уживалась) рядом с записным феодализмом, а после новой политики Москвы социальные контуры общества приняли совсем двусмысленные выражения.

Наряду с этим хозяйственно-экономические связности между центром и национальными анклавами претерпевали постепенные, но существенные изменения – происходило перераспределение производств по принципу рентабельности, равно с этим пересматривалось бюджетирование из «государственной копилки». Что, несомненно, стало лишним поводом для недовольства в дотационных регионах и административных образованиях.

«Имперские замашки!» – злопыхая, отметились с частот радио «Свобода», намеренно сгущая краски.

Конечно, всё было далеко не так сурово и кардинально – альтернативы предлагались и осуществлялись, но…

Ежедневная (по два-три часа) долбёжка литературы по геополитике давала свои плоды – лезло из Терентьева, оставляя на полях:

«Советский Союз, несомненно, существовал по законам империи, развиваясь через поглощение, поступательно или экспансивно… переваривая и ассимилируя, насаждая свои законы и догмы. В этом нет ничего необычного – так поступал Рим, так ведут себя США, навязывая демократические ценности. Но вопреки всем избитым лозунгам „ущемлённых народностей“, советская власть никогда не являлась полноценным колонизатором: „завоевать, обобрать и доить, доить, доить!“»

Более того, в попытках приобщить – взять «в семью народов», привить социалистические принципы, приручить, в конце концов – выразился обратный процесс: центр отдавал больше, нежели брал.

Какое-то время организационная составляющая ещё жила, пока окончательно не разложилась элита, дискредитировав основные советские постулаты. Партия утратила формирующее, структурирующее влияние, особенно на окраинах империи.

Да и в целом идеология и идейные учения большевицкой империи оказались неуниверсальными. Они не смогли полноценно укорениться даже на центральных, государствообразующих землях, где жило наследие общины и проклятие крепостного права. Люди устали верить в «цивилизацию коммунизма».

Исчерпался объединяющий фактор (не говоря уж о том негативном вкладе, который внесли внешние враги).

Ближе к девяностым пружины империи, внутренние силы, казалось, практически сжались до предела.

Удастся удержать, переждать пиковый момент, затем медленно отпустить напряжение – страна останется в прежней конфигурации, как минимум в тех формальных границах.

Если нет – всегда есть тот путь, по которому пошли при Горбачеве и вслед за Ельциным: движение станового государства будет точно реактивной тягой отторгать от себя проблемных, неугодных… или же отпочковывая, учитывая, что республики уйдут в самостоятельное политическое плавание. (Чистой воды софизм…)

Многие… очень многие будут радоваться надеждой, проклинать изжитое, а потом через годы жалеть и ностальгировать по ушедшему, позабыв, точно замылив плохое, вынимая из памяти только хорошее.

Наверное, такова природа человека.

* * *

Так или иначе, даже при нынешнем подправленном соотношении дел в стране, угроза нестабильности и распада Союза продолжала считаться злободневной (учитывая, что в «советской» Восточной Европе – в Чехословакии, Польше, Румынии – по всем признакам началось расшатывание политической обстановки).

В Москве в кризисном штабе аналитики и прогнозисты, принимая все факторы и тенденции к рассмотрению, скрупулёзно просчитывали постоянно меняющуюся ситуацию… куда как лучше осознавая лимиты прочности.

Императивно прорабатывались всяческие сценарии, включая самые неблагоприятные, на случай которых власть уже предприняла ряд действий, позволяющих при необходимости выйти с наименьшими потерями.

На совещания звучали сомнительные прогнозы:

«Судьба стран Восточного блока зависит от многих факторов и приложений противоположных сил. В настоящее время эти факторы не всегда поддаются аналитическому прогнозированию.

Мы же в свою очередь обязаны подчеркнуть, что принципы советской внешней политики не изменились. Пока на Западе уверены, что мы сохраняем за собой право вмешательства во внутренние дела наших союзников по Варшавскому договору, противодействуя всяким движениям в этих странах, нацеленным на смену строя, на свержение власти – любого подстрекательства к уходу на западную сторону, они будут воздерживаться от активных политических акций.

Отказавшись же от адекватного контроля над ними, мы в итоге обрекаем Варшавский договор на заклание. Процессы вскоре станут необратимы, отбросив тень и на Союз… тем самым провоцируя распад собственной страны.

В то же время мы не можем продолжать оставаться над ними полицейским надсмотрщиком. Антагонизм в отношении Москвы будет только возрастать, что может привести к взрыву.

Пусть они декларируют у себя новый рыночный подход в экономике – возражать мы не станем… В конце концов, у нас происходит то же самое.

Однако!

Стратегически важно сохранить за собой военное присутствие, даже если режимы в этих государствах претерпят структурные и социальные изменения.

Необходимо создать юридически грамотный прецедент, закрепляющий наши войска на территориях союзных нам сейчас стран, договорами „о военных базах СССР” – на 50 или лучше на 99 лет, в обязательном порядке прописав условия, с внесением всех щекотливых моментов: по транзиту, обеспечению, размещению того или иного вооружения. Иными словами, если ситуация вдруг сложится так, что нас захотят выставить вон или чинить какие-либо препятствия, включая мирное пикетирование, – это влетит им в серьёзную валютную копеечку».

Звучали и неутешительные выводы:

«В ближайшие несколько лет мы не сможем создать условия, при которых не будут сохраняться предпосылки к выходу некоторых национальных конгломератов из состава государства.

На данном этапе удержание СССР в прежних границах невозможно другим образом кроме как военной силой. Однако радикальные методы, как то: введение войск и военного положения, репрессии, превратят СССР в окончательно тоталитарное государство.

Сопоставив все имеющиеся данные и вариативные прогнозы, кризисной комиссией такой подход сочтён неприемлемым, могущим привести к ещё более разрушительным последствиям, нежели известные нам по опыту горбачёвско-ельцинской России.

Тем не менее, зная и имея представление обо всех оппозиционных группировках и других движениях сепаратистского толка, руководство КГБ готово принять оперативные меры по своевременной ликвидации и аресту известных преступных антигосударственных лиц».

* * *

В общем… вследствие или вопреки, календарь ронял листки, неблагополучно проскочив круглую дату, открывая «1991», а Союз продолжал сохранять официально декларируемую монолитность.

Безусловно, этому способствовали ряд превентивных реализаций (зная, как оно может быть): статистика показывала лучшую экономическую обстановку в целом, сохранялся контроль над региональными элитами, с учётом, что они и сами были крайне заинтересованы в удержании власти.

Аналитики даже выделили такой фактор, что «вовремя инспирированный уход в отставку болезных генеральных секретарей положительно повлиял на психологическую атмосферу и настроение в народе» – не было «хоровода смертей» Брежнев-Андропов-Черненко.

Удалось предотвратить несколько серьёзных катастроф, включая самую зна́ковую – чернобыльскую.

В 1985 году (на четыре года раньше) был выведен советский военный контингент из Афганистана.

Но главной составляющей, несомненно, являлся контроль над «гласностью» и проведение более тонкой пропаганды, маскирующейся под «глас народа» и другую фронду.

Выводы, сделанные по факту «перестройки Горбачёва», указывали на то, что «вовлечение населения в политическую активность привело к выдвижению в народные и оппозиционные лидеры расшатывающих социальную лодку крикунов (это в самом нейтральном случае). В действительности – какие люди пробивались и приходили во власть (в большей степени это касается «ельцинской команды») и какую тут роль играли иностранные спецслужбы, более чем показательно».

Всё это, можно сказать, были общие положения.

Сверх этого спецслужбами обязательно проводились специфические операции в отдельно взятых республиках.

В Прибалтике, прежде всего, обратила на себя внимание «Лига свободы Литвы» – законспирированная организация национально-освободительного толка (куда КГБ давно внедрил своих агентов). На самом деле «Лига» была образована ещё в 1978 году. Однако чрезвычайно осторожные «советские лабус-европейцы» созрели на выступления и массовые провокации только к девяностому году, когда почуяли перестроечные послабления (к этому времени в Чехословакии и Польше к власти приходят антикоммунистические лидеры… что стало для прибалтов едва ли не «знаком свыше»).

КГБ сумел сыграть на опережение, в ночь буквально перед ожидаемыми антиконституционными акциями произведя собственные точечные аресты.

– Бедные литовские патриоты-националисты, – не скрывая сарказма, улыбался один из высокопоставленных товарищей на Лубянке, принимая оперативные доклады, – неужели они действительно ни о чём не подозревали?!

– Информационная фильтрация неизбежна, – отвечал равный по погонам офицер, чуть реалистичней смотрящий на вещи. Впрочем, тоже не без улыбки, – как протечка воды в изношенных системах. Полагаю, что в малой степени кто-то успеет среагировать и уйти от ареста. Однако отыграть назад не получится… все фамилии в списке.

Там, на местах, было не до улыбок.

Утром города Литвы патрулировали усиленные наряды милиции и переодетые в «гражданское» бойцы спецподразделений. Войсковые части в населённые пункты не входили, дислоцируясь «в полях» на якобы манёврах. Однако среди литовского населения бродили усиленные слухи о вполне настоящих депортациях в Сибирь по типу сталинских.

Говоря жаргонным языком: людей зашугали. Это был намеренный дезинформационный вброс злодеев-чекистов, в целях навести ужаса на прибалто-обывателей.

Спустя трое суток в Москву поступили результирующие отчёты о преодолении кризиса. Однако там смотрели на проблему трезво и оптимизма не разделяли, поскольку аналитики проводили оценку положения на перспективу и заверяли, что это лишь отсрочка. Не называя сроков.

* * *

А до тех пор, заглядывая в недалёкое «завтра»… общим обзором:

Эстония и Латвия плелись в хвосте задавшей сепаратистский тон Литвы и не рыпались.

Очаги национализма в Западной Украине, говорильню в Молдавии и Татарстане можно было всерьёз не принимать.

А вот на юге было «веселей».

Если азиатские «баи» сыто купились на свой статус отдельных вотчин, в полной мере понимая и силу Москвы (о событиях в Прибалтике было доведено, сгустив для пущего страху краски… тем более что по границам дислоцировалась заматеревшая в афганских боях 40-я армия), то с Кавказом было всё сложней.

Вопреки упреждающим контрмерам спецслужб межнациональные стычки по кавказской периферии происходили практически по известным сценариям, лишь за некоторыми исключениями.

Очевидно, накопившиеся давние обиды и противоречия оказалось не так-то легко преодолеть… И только «Большой брат» (не побоявшись этой формулировки) своим авторитетом и силой пресекал все агрессивные проявления.

Сейчас же со стороны центрального правительства всё экспортировалось и вовсе в несколько ином политическом ключе – от концепции «разделяй и властвуй».

У специалистов со степенями на это были свои научно обоснованные мнения: «…системная стагнация, которую обозвали „застой“, привела к усталости общества, одновременно вызывая у неудовлетворённых активных слоёв населения и других пассионариев потребности к выходу накипи».

Считалось, что не дай спустить этот «пар», социальное давление будет продолжать оказывать дестабилируещее влияние на общество. Общество будет плохо управляемым.

«Неужели людям так нужен опыт беспорядка и хаоса, чтобы понять достоинства стабильности…» – почти печально прозвучит комментарием.

Это не значит, что резня поощрялась… В конце концов, не звери же там сидели в Кремле. Деление на губернии в принципе учитывало будущие национальные противоречия – части конфликтных ситуаций удалось вполне избежать, зарубив проблемы в корне.

Однако это не отменяло тайных желаний у «прикормленных» лидеров на самоопределение, хотя бы в рамках новых региональных границ. В том числе имели место быть провокации, перевороты и смены власти, вплоть до выхода на сцену диких «полевых командиров».

В таких ситуациях в Кремле особенно пристально смотрели на любые проявления исламизма – того самого – махрового с радикальным уклоном исламизма! Экспортируемого не без участия иностранных подрывных структур. И… И случалось, что сотрудники ОСНА-За ГРУ отправлялись в специальную командировку, и случались порой групповые выезды спецподразделений КГБ – «Альфа» и «Вымпел».

…В то время как с политических площадок лился елей… вполне, кстати, здравый: «…всякое государство или общество, предпочевшее светскому (не путать с „советским“) устройству религиозный фундаментализм, как правило, в экономическом и промышленном развитии скатывается вниз. Уровень благосостояния населения падает. Обогащается лишь верхушка».

«А им того и надо… адептам религиозного диктата! – отрешался в такие моменты на совещаниях Терентьев. – Им управлять затупленными верующими всегда проще! Да-да! – „тупыми“… как бы этот ярлык ни задевал чувства верующих. Потому что есть умнейшая фраза, которая коротко объясняет главное: „Религия подавляет любопытство”![50] Зачем изучать вселенную наукой, когда взявшие на себя роль пастырей человеческих попы, муфтии, раввины объясняют всё одним словом – Бог. И пусть мне какой-нибудь обыватель или хоть трижды кандидат наук рассказывает, что, мол, он не такой, что он всё понимает, что ему-де в церкву надо для души – просто поставить свечку, просто постоять, осеняясь…

Не замечая…

Чего?

А того! Им манипулируют.

Любящие родители нами манипулируют…

Школа-учителя манипулируют, с не менее благими намерениями.

Телевизор-правительство – манипулирует…

Религия – бесспорный манипулятор с глубинными традициями и с издревна апробированной методикой.

А люди… Люди, они склонны болванчиками кивать телевизору – камлающему с экрана Кашпировскому.

И даже убогая мода на художественное фэнтези – выбор нищих концепций, чем тебе не вера ленивых в некие сказочные до пошлости магические бонусы… дары (пусть будут Божьи)».

Думал, что уж высказался… мысленно, по теме. Но вдогонку критической гримасой приходило далеко не апокалипсическое суждение: «А ведь СССР вобрал в себя все признаки теократического государства – та же хрень-брень, только вид сбоку, все религиозные атрибуты налицо: материалы съездов КПСС, вкупе с историей партии – чем тебе не Евангелие; святые – Маркс, Энгельс, Ленин, плюс демон культа личности Сталина, и даже поклонение мощам – мавзолей на Красной площади (что вообще ни в какие ворота с точки зрения здравого смысла – прийти посмотреть на труп)!

Тем не менее – коммунизм, как очередная религия справедливости… Почему бы нет?!

Библия и Коран тоже несут в себе установки на справедливое общество, как минимум попытку создать…

У них ничего не получилось, поскольку животную (хищническую) сущность из человека не вынуть. Да и перестал бы человек быть тем, кто есть, случись такое. Наверное.

В результате фундаментальные конфессии изворотливо подстроились, приняв концепцию „кесарю кесарево“ и другие оговорки.

А Советский Союз попросту не выдержал внутренних социально-идеологических противоречий.

К чему всё это в итоге привело?»

Вопрос уже не требовал ответа.

А Терентьев вдруг обернулся к «прошлому-будущему», подумав о России при Путине.

«А там-то что? Допускаю, что неумеренная активность РПЦ[51] ставится в противовес наступающему Аллаху. Но они же – патриарх Кирилл и вся его поповская рать – потеряли всякие берега! А опиум давно уже не лекарство… для народа».

«Опиум для народа»[52] основных европейских религий его не беспокоил, поскольку те давно деградировали до прагматичной умеренности.

«И РПЦ у нас здесь, в этом мире, будет там, где ей и до́лжно быть: влача вне государства, подбирая тех, насколько уж немногих в общей массе советских людей (деревенские глубинки не в счёт) – взрослеющих, приходящих со старостью к Богу».

А вот радикальный исламизм, помня первую и вторую чеченские, захват заложников, взрывы домов в городах, заставлял напрягаться.

«Основной рассадник известно, где у нас. Недаром его называют „подбрюшьем“. Если взглянуть на политическую карту, где красной распластанной кляксой раскинул свои контуры Советский Союз, оно и будет в нижней левой части – точно под брюхом страны.

Именно с тех векторов распространяется экспансия мусульманского Востока. Через Афганистан, немногими стараниями соседствующего Ирана и многими происками пакистанских и саудовских разведок, и других «братьев по вере» под зелёным флагом Пророка.

Даже Китай зарится на наши «узкоглазые республики» (невзирая на то, что с Пекином намечалась новая эра во взаимоотношениях).

И конечно, вездесущее ЦРУ…»

* * *

В целом между Москвой и Вашингтоном сложились странные отношения (по типу «странной войны»)[53].

Впрочем, такой характер контактов вытекал из специфики «Большой игры», когда советская сторона занималась дозированной торговлей информацией, на фоне непрекращающихся политических интриг и дипломатических демаршей.

Американцы довольно быстро просекли этот навязанный «покер», были вынуждены принять правила, компромиссно балансируя, но ясное дело, от попыток перетянуть канат на себя не отказались.

В общем, вопреки ожиданиям давление со стороны Вашингтона не особо уменьшилось. ЦРУ лишь стало более тонко и избирательно действовать.

– А чего мы хотели, подкармливая американцев с ложечки, припасая самые лакомые кусочки на потом, тогда как они ожидали, несомненно, большего?! – злопыхал на оперативных «посиделках» Крючков, провокационно пытаясь выманить на споры присутствующих тут же «соседей» – ГРУ.

Военная разведка, в данном случае в лице генерала Ивашутина П.В.[54], приводила (и подтверждала) основные причины – почему политика Белого дома не всегда последовательна:

– Во-первых, надо отдать должное команде Кейси. Они на наши импровизации сами неплохо импровизируют, что те танцоры: два шага налево, два – направо, шаг вперёд…

– И два назад, – бестактно подыграл Крючков.

Что Пётр Иванович, не поморщившись, проигнорировал.

– Во-вторых, чёртова американская демократия! Оказалось, что кабинет президента и его команда, вопреки секретным протоколам, не могут вести дела совсем закрыто от сенаторов и палат представителей конгресса. Соответственно, те вмешиваются со своим «особым и далеко небезупречным мнением»… Это перехваченная цитата от Джорджа Буша. В-третьих – военные! Свирепые американские служаки… Ярые ястребы империализма! – казалось, генерал ерничает. – Невзирая на то, что и Рейган неуклонен в своей воинственной риторике, в Пентагоне помимо него всегда хватало непримиримых, так называемых «бешеных». Цитируя всё те же перехваченные комментарии советника президента: «…спят и видят, как устроить комми взбучку, не смирившись…», как я понимаю из контекста, не смирившись с теми плюхами, которые получил их флот от «крейсера-пирата». Всё никак не забудут.

– Да нет, – подал голос со своего места Терентьев, – скорее те старые события с «Петром Великим» в «восемьдесят втором» они помянули, чтобы – глаз вон Рейгану – под импичмент подвести.

…Подал и переключился на додумки: «Конечно! Есть реальные факты списанных боевых единиц и личного состава, на что пентагоновские адмирало-генералы ещё не скоро успокоятся, если вообще успокоятся. Но очередное обострение рецидивом у них началось после так называемого „Договора по РСМД“, который, разумеется, вступил в силу уже в нашей, правленой редакции (и на полтора года раньше)[55].

Истерика вокруг Кубы, дислокация там советских ПЛАРБ[56] и авиации, в варианте носителей ядерного оружия, до сих пор не утихает. Нас обвинили в новом Карибском кризисе – „поставить мир на грань“, а мы пригласили Рональда разделить ответственность… И „Першинги“ уехали из стран европейского НАТО.

Хотя и СССР пришлось согласиться на некоторые коррекции, чтобы унять беспокойство Западной Европы и подавно американских обывателей.

Новая прямая угроза „благословенной Америке“ настолько всколыхнула их там всех – от Майами до Сиэтла, что переход к переговорам по „ограничению стратегических наступательных вооружений“ (это будет здешний ОСНВ-1) был предсказуем и обоснован.

Разрядка при Горбачёве смогла реализоваться только благодаря значительным уступкам экономически „просевшего“ СССР. Уступкам в том числе и по некоторым пунктам и видам боевых комплексов, которые американцам были как кость в горле.

Сейчас ситуация иная… нынешний Союз стоит крепче. Даже углеводороды потеряли в цене не настолько, чтобы при всех обстоятельствах, сидючи на нефтяной игле, поднимать лапки кверху.

Впрочем, прошёл только первый предварительный тур ОСНВ, и не всё там, на переговорном поле, было однозначно и безоговорочно. Что уж говорить – соглашения по некоторым подписанным позициям в Вашингтоне воспринимались с откровенной оговоркой „после дождичка в четверг“… иначе после ратификации, которая не факт, что и произойдёт.

Так что не будем наивно хлопать глазами. Для нас, для СССР, всё по-прежнему держится на трёх столпах ядерной триады… И удар возмездия – это мера того страха, которая наверняка всякий раз потряхивает сидящих там, за океаном, за тысячи километров пентагоновских „ястребов“, когда они начинают планировать свои очередные „дропшоты“»[57].

На далёких вражеских берегах…

Там, за тысячи километров, за океаном, в Белом доме, на американские внутриполитические проблемы во многом смотрели с очень похожими оценками.

Избежав угрозы импичмента, чуть было не инспирированного конгрессом, Рейган действительно столкнулся с недовольством ряда военных, которые, будучи не посвящёнными в истинную подоплёку дела «крейсера-пирата», не понимали, почему русские остались без должного ответа-возмездия? Для офицеров флота это стало особо болезненной темой, в результате «выстрелив» чрезвычайным происшествием! «Выстрелив» в переносном, да и почти в прямом смысле слова.

Подписанное тремя годами спустя соглашение о выводе из Европы «Першингов», в комплекте с наглым (очередным) шантажом Кубой – всё это только подлило масла в огонь и почти подсыпало пороху.

В службу безопасности президента поступила информация о каких-то тайных приготовлениях и непонятных движениях в военной среде. В сговоре были замешаны радикальные во взглядах сенаторы и конгрессмены, не исключая дельцов оборонного лобби.

Дело принимало крутой оборот, и в Белом доме откровенно сидели как на иголках. По сути, готовился военный переворот, во главе которого стоял высокопоставленный военный чин из КНШ[58], который, кстати, был в допуске «ультра», то бишь в курсе «главного русского секрета», однако не разделял выбранной стратегии, считая, что удар по СССР следовало нанести ещё в 1982 году, как только стало известно, «что попало к коммунистам».

Здесь, на страницах, забежав вперёд, можно лишь отметить, что на фоне всего этого внутриполитического напряжения события 1985 года вокруг Пакистана и даже вопиющий инцидент в Индийском океане прошли будто по второстепенному пункту, что, конечно, было не так.

В итоге вскрывшийся федеральный кризис удалось локализовать.

Все факты, причастность известных политических фигур и другие подробности решено было, не придавая широкой огласке, замять… из соображений престижа Соединённых Штатов – страны, где «самый правильный институт власти, служащий примером для всего остального мира».

А Рональд Рейган, отвечая на вопрос дотошного, всё же что-то пронюхавшего журналиста, со всей возможной патетичностью заявил:

– Это невозможно! В апологете демократии и конституции Соединённых Штатов Америки идея хунты у нас возникнуть категорически не может!

По-своему лукавил бывший актёр…[59]

В общем, президентская расправа над бунтарями прошла натиху́ю. Кое-кому из заговорщиков пришлось подать в отставку, кто-то был переведён в другое место службы – подальше из столицы.

Однако дурной запашок по коридорам Пентагона ходил.

Неудивительно, что все эти внутренние вашингтонские перипетии влияли на внешние сношения с Москвой. И не только на дипломатическом поле, но и в «контактах особого статуса»…

Учитывая, что противоборство двух блоков никуда не делось, состояние флотов и воздушных эскадрилий, расчётов ПВО и радиоэлектронных войск поддерживалось на самом высоком уровне.

Прямых провокаций и тем более столкновений обоюдно старались избегать, что не отменяло сложившихся канонов «холодной войны»: нередко провокационных: патрульных пролётов вдоль границ и тервод, прощупываний противовоздушной обороны, сопровождения кораблей и эскадр на поверхности морей, и таящихся в глубинах субмарин.

Не укрылось от американского внимания изменение политики СССР в странах третьего мира – в местах пересечения интересов, где можно было, в конце концов, повоевать не своими руками.

Первостепенным по значимости событием стал выход СССР из Афганистана.

– Мусульмане всего мира ликуют – победа над неверными! – доводил новости директор ЦРУ на совещании в Белом доме. – В цивилизованной прессе не меньшая шумиха! Неуклюжая попытка официального Кремля представить всё дело как успешно решённую задачу, и даже аккордная выходка советской армейской группы с вторжением на пакистанскую территорию, вызвавшая очередную бурю негодования среди поклонников ислама, не отменяет того факта – русские соскочили! Да, к сожалению, джентльмены… Советы соскочили, вышли из этой шестилетней бесперспективной войны.

Так что «Вьетнам для СССР» себя исчерпал. Положительного в этом вижу лишь то, что теперь мы можем ввести в действие программу «Колумбия для СССР» – всячески содействовать производству героина на территории Афганистана, осуществляя наркотрафик через границу к соседям-шурави[60].

Безусловный бег времени «переиграет» вашингтонскую верхушку: за год до девяностого Рональда Рейгана на посту сменит его вице-президент Джордж Буш-старший, а директор ЦРУ Уильям Кейси официально уйдёт со службы в январе восемьдесят седьмого, чтобы через три месяца умереть.

Так что этот разговор больше уместен был бы уже при новых лицах и служебных статусах… однако затронутые в нём вопросы тянули за собой длинный хвост недавно и давно минувших дней, событий и людей – при чинах и должностях.

Поэтому перенесём его на прежних фигурантов, как и отступив немного назад по датам.

– В том числе, – продолжал доклад Кейси, – согласно мониторингу, русские ослабили своё присутствие в некоторых африканских республиках, перестали оказывать безвозмездную помощь, требуя теперь за поставки вооружений, гражданского оборудования и другой продукции соответствующую оплату… как правило, бартерного характера.

– С таким подходом черномазые быстро отвернутся от коммунистов, и скоро эти перезрелые… хм-хм, баклажанные плоды сами упадут нам в руки, – реплика вицепрезидента сквозила иронией.

– Скорей недозрелые, – не разделял оптимизма Кейси. Выглядел он устало, по сути, на него – на директора центральной разведки – легла вся полнота обязательств – всех рабочих контактов с оппонентами из КГБ, всех переговорных встреч на «особом уровне», в деле, далёком от тривиальности.

Оплывший в кресле, он слегка вскинул голову:

– Честно говоря, всякий раз, когда я пытаюсь понять, не вызвано ли то или иное действие Кремля априорными знаниями будущего, у меня мозг буквально разъезжается на шпагат! Эта переменная просто не поддаётся никакому точному расчёту. Примером могу привести операцию наших военно-морских сил на Гренаде, известную как «Вспышка ярости». Расследование по итогам, с изучением всех деталей, ведется до сих пор! И прийти к однозначному вердикту так и не получается.

– Хотите сказать, Москва всё знала заранее и подстроила?

– В том-то и дело, что по всем выкладкам – нет! Иначе комми должны были подтянуть свой флот, чтобы блокировать или связать наши тактические соединения. Разумеется, развёртывание советской эскадры либо высадка каких-то подразделений «красных» на остров были бы заранее отслежены, вызвав немедленную реакцию с неизвестными последствиями, а вернее, с известными, – US NAVY непременно бы воспрепятствовал, не позволив русским вольготно действовать на нашем «заднем дворе».

– Остров наши доблестные морпехи взяли, – Рейгану передалось дурное настроение, он скорчил гримасу, – взяли, но какой ценой.

– Вот именно – какой ценой! Есть факт недооценки: насыщенности гарнизона Гренады вооружением, морскими минными ловушками, средствами ПВО, прекрасно обученных военному делу якобы «кубинских строителей» – чёртовых головорезов Кастро. То, как оперативно отреагировали мировые информагентства, пронюхав, а где и показав далеко не плакатную картину убыли в личном составе и боевой технике десанта США, также вызывает неоднозначные предположения…

Кейси передёрнул плечами.

– Вот поэтому военные стратеги в Пентагоне и пытаются найти оправдательную причину отвратительного исполнения военной миссии. Бродит у них в умах мыслишка, что советский Генштаб подставил их под скрытый удар. Особенно в свете параллельных телодвижений и генеральной ставки Москвы на кубинский плацдарм, что попросту ускользнуло из внимания нашей разведки.

Директор ЦРУ хотел ещё приложить свои соображения по поводу воздушного налёта на Ливию[61] – были там некоторые не увязывающиеся моменты…

Воздержался.

Комитет начальников штабов отрапортовал о выполненной задаче, заверяя, что количество сбитых и вернувшихся с повреждениями машин уложилось в расчётные параметры. Но Кейси подозревал, что генералы по результатам попросту наскоро подправили свои «допустимые потери».

Какое-то время сидящие за президентским столом напряжённо молчали – «новый кубинский шантаж» и его последствия добавили неприятных воспоминаний.

Рейган попытался разрядить обстановку:

– Белый дом всегда смотрит на перспективу, даже руководствуясь ошибочными предпосылками. Главное потом объявить, что так и задумывалось, и конечный победный результат имеет место быть.

Уильям Кейси только поморщился на «словеса Рональда», выкладывая уже своё, видимо, наболевшее:

– В этой игре с КГБ и новой кремлёвской верхушкой нам надо держать одну руку постоянно за пазухой, если уж не с кольтом на взводе, то минимум скрутив фигу. Я им ни на цент не доверяю.

Когда русские начали выдвигать разные предложения из разряда «мы вам – вы нам», я подумал что это хороший жест, хороший шаг в правильном направлении. Сейчас я уже так не думаю. Признаюсь, ожидал более развёрнутого и информативного диалога, и даже готов был широко пойти навстречу. Не безвозмездно, естественно. А они нас кормят кремовыми бисквитами.

– А хотелось бы? – слушая, Буш делал вид, будто отвлечённо оценивает ухоженность своих ногтей.

– Мяса! – зло съязвил цэрэушник, заёрзав.

– Даже после того как подтвердилось?..

– Легче всего спрятать важную и большую ложь за кучей мелких и незначительных правд и полуправд.

– По-вашему, «Челленджер» – это мелкая деталь… как пример?

– От хорошо прожаренного стейка и я бы не отказался, – сказал Рейган, ободряюще подмигнув Кейси. – Джентльмены, а в самом деле – давайте пока отвлечёмся на обед, а потом вернёмся к нашим…

Геометрия развёртывания.

1985 год, апрель… Наращивание

Черноморцы

К полудню, когда противолодочный крейсер «Москва» и БПК сопровождения ещё только втягивались в створы Суэцкого канала, «прилетела» новость об очередном подрыве гражданского судна. Инцидент произошёл где-то в Красном море, но журналисты подхватили «горячую тему», с первых колонок вещая о новом витке «минной войны».

Особенно волновались власти Египта, для которых возможное снижение интенсивности трафика через Суэц – существенный удар по карману.

Каир отметился заявлением, что «поводов для беспокойства не видит, фарватеры безопасны для судоходства», однако запросил своих покровителей-американцев на предмет «посодействовать» в контроле над акваториями.

Проход же советских военных кораблей был воспринят и вовсе как нельзя к месту, полагая, что русские себя обеспечат тральными средствами обязательно, а заодно послужат наведению общего порядка.

Завязались даже какие-то дипломатические переговоры между послом СССР и каирскими властями (возможно, и финансового характера), покуда «Москва» и «Твёрдый», бросив якоря на внешнем рейде Порт-Саида, в так называемой «зоне ожидания», держали паузу.

Западные информагентства, получив откуда-то наводку, между прочим отметились, что «…согласно утверждению экспертов на борту советского вертолётоносца замечены два геликоптера класса „Haze”[62] именно в варианте „тральщика“ и, очевидно, ещё какое-то спец-оборудование…»

Последнее упоминание было явно в целях выманить русских на ответные разъяснения: что же там всё-таки скрывается в контейнерах на палубе «Москвы»?

Советская сторона отмолчалась.

В США заход кораблей ВМФ СССР в египетский порт восприняли с заметной нервозностью – прошло всего десять лет, как Египет переметнулся от дружбы с Кремлём на сторону Запада. При этом в вашингтонских кулуарах сами признавали политические манеры «потомков фараонов» откровенно нечистоплотными… Доверять арабам американцы были не склонны.

Уполномоченный Госдепа на встрече с официальными лицами Египта сделал недвусмысленное «замечание».

В связи ли с этим, но стоянка была недолгой, спустя неполные два часа ПКР «Москва» и БПК «Твёрдый» снялись с бочек, покинув Порт-Саид. Далее следовали в составе целого каравана, с учётом пристроившегося в кильватер сухогруза Азовского пароходства, вёзшего в трюмах что-то военное для «братского Йемена», и наблюдателя в хвосте – американского фрегата FF-1070 «Downes».

Египетские суда обеспечения (большинство – устаревшие, поставленные из СССР ещё в 1960-х – 1970-х годах) патрулировали на всём протяжении Канала (там, где поширше)… и только по выходе из перешейка отряд, наконец, встречали два советских тральщика Черноморского флота.

С этого раздела ход увеличили, тем более что вышли на относительный простор – залитый водой тектонический разлом Суэцкого залива.

Однако и работы прибавилось.

С палубы «Москвы» действительно подняли «Мили-тральщики». Дополнительно в дневное время на дистанции 20–40 километров от головного корабля визуальный поиск вели Ка-25 – «соосники»[63] барражировали на высоте 400 метров, с таким же фронтовым интервалом меж собой, просматривая курсовые и боковые сектора общей шириной в полтора километра. По краям этой «тореной дороги» шли два МТЩ[64], в свою очередь «подметая» бассейн тралами.

Все эти меры позволяли держать достаточно приличную среднесуточную скорость.

…Справа пески и скалы Африки, слева – скалы и пески Синайского полуострова. Берега раздвинулись на десятки километров влево-вправо…

В Красном море они разбегутся вширь вообще до невидимости суши.

Вдогон и навстречу, беспечно, как ни в чём не бывало, тянулись караваны и суда поодиночке, ночью – вереницы навигационных огней.

Расходились траверзами, мимо, оглашаясь подвыванием тифонов и других звуковых сигналов.

Согласно международным правилам, гражданские суда обязаны первыми салютовать военным кораблям, свой устоявшийся этикет существует и меж военными флотами разных стран.

Однако хамы попадаются и среди джентльменов – английский эсминец «Ливерпуль» (заведомо рангом ниже крейсера) прошёл мимо «Москвы» и даже не удосужился…[65]

В бинокль на «ходовом» эсминца наблюдался явно кэптен Королевского флота, чопорно взирающий «через губу».

– Чего это они? – вырвалось у старшины сигнальной вахты, и он тут же прикусил язык – негоже вякать лишнее, когда чуть в стороне, на крыле мостика стояли старшие офицеры крейсера, включая командира корабля.

Но, видимо, вопрос и без того витал в воздухе…

А потому услышал:

– Это они после Фолклендов, – ядовитый голос старпома, – перепало им там. И говорят, не без помощи наших. Сначала ТАРКР «Киров» противокорабельными влепил, а спустя полгодика Су-17 ракетно-бомбовым… и ходят устойчивые слухи, что таки наши лётчики сидели в кабинах.

– Клевета западная! – строго остудил (или осудил) особист. – Советский Союз не… хм-х… не было там никакого «Кирова». Не так ли? – и посмотрел на командира.

– Не так ли, – со странной интонацией ответил тот, загнав вовнутрь и без того зажатую ухмылку. И скосился далеко за корму, где маячил американский фрегат.

«Downes», которого иначе как «Дауном»[66] не называли, не отставал, но дистанцию держал теперь приличную.

Вчера ночью ухари из БЧ-5[67] шутканули над американскими коллегами, с мотивацией: «А чего это… мы корячимся, идём за тралами, мины, понимаешь, шукаем, а они на халяву, вслед-вслед, и ни о чём не чешутся!»

…И скинули с катерной палубы всякой всячины плавучей, оставшейся после ремонта.

На азовском сухогрузе, что следовал в кильватере крейсера, проплывающие мимо «подозрительные мины», естественно, не заметили… А с чего бы – идут как у Христа за пазухой.

А вот на фрегате всполошились, взвыв боевой тревогой, замельтешив прожекторами, предприняв манёвры уклонения.

Ухарям, конечно, досталось (старпом вычислил), но не то чтоб очень… Всё ж за ради бяки супостату старались!

* * *

Согласно планированию, в контрольную точку у острова Сокотра корабли черноморского отряда должны были прибыть не позднее 22 апреля.

Несмотря на декларируемую спешность, в штабе ЧФ крайностей не признавали и в штурманский расчёт вложили необходимый запас времени.

На Суэцкий канал отводились почти стандартносредние двенадцать часов, так как египтяне свою едва ли не основную «кормушку» пасли со всем тщанием и сюрпризов там не предвиделось. Однако из-за них же пришлось простоять четыре часа на якоре в Горьком озере – Каир «мутил политическую воду».

Далее скорость движения подчинялась рабочему режиму тральной группы, варьируя в зависимости от времени суток, как и вообще от степени минной опасности. А вот она-то оказалась несколько переоценённой, и в ходе следования (в Суэцком заливе и в Красном море) попадались по большей части лишь миноподобные объекты – ложные цели. Их – подозрительных, кочующих на волнах, ночью высветив прожекторами (все кошки серы), попросту расстреливали из пулемётов… или совсем радикально – из РБУ[68].

В дневное время суток тоже особо не церемонились.

Только однажды с Ми-14БТ забили тревогу, обнаружив что-то «похоже реальное… донное… неконтактное». По этой мине дали оповещение, место обозначили маркерными буями. Но останавливаться для обезвреживания не стали, информировав египтян и других «соседей» – пусть сами разбираются.

В целом более чем тысячемильный «миноопасный» путь прошёл без происшествий и показался почти рутинным, если не принимать во внимание действующую по отряду боевую готовность за номерами «1» и «2» – чередуясь, напряжённую работу сигнальных вахт и тральных дивизионов и ответственность командиров, случись срыв операции по вине шальной мины-хлопушки.

Так или иначе, выловив уже на выходе из Красного моря в Баб-эль-Мандебский пролив авиационный буй-поплавок «made in USA», кустарно начиненный взрывчаткой (такие, и даже советские, находили и по прошлому году), моряки ветеранов-тральщиков устало шутили:

– Сопротивление со стороны «неприятеля» было минимальным.

В йеменский Аден заглянули накоротке и только лишь для того, чтобы два Ми-14БТ освободили палубу «Москвы», перебазировавшись на сухопутный аэродром, заодно сопроводив до места назначения конвойный сухогруз.

Далее курсовая линия пролегала практически строго на восток, пересекая Аденский залив – к острову Сокотра. После его достижения в Главный штаб ВМФ уйдёт шифрограмма: «Прибыли в контрольную точку с опережением на сутки».

Ответная «квитанция» предписывала «ждать»…

На якорной стоянке у Сокотры корабли согласно походному расписанию начали принимать мазут и питьевую воду от СМТ «Иман»[69].

Дальневосточники

Форсирование своих «узких мест» – Сингапурского и Малаккского проливов группой «Минск» датировалось несколькими сутками ранее.

По мере выхода на «большую воду», сохраняя консолидированный строй, АПУГ отклонилась от оживлённых судоходных маршрутов, забирая немного к северу. А после захода солнца вовсе повернули на «норд», углубляясь в Андаманское море.

Решение исходило от контр-адмирала Паромова, на основании его собственной трактовки директивы Генштаба «избегать пристального внимания сил НАТО», и было спровоцировано поступившими сведениями от космической разведки, зафиксировавшей наличие условного противника по маршруту следования эскадры.

Орбитальный мониторинг имеет свои специфические ограничения, куда входит наклон орбиты, цикличность прохождения спутников-шпионов, дискретность и запаздывание передачи «писем» на Землю… на какое-то время американская АУГ выпала из внимания, затем была обнаружена вновь.

Шифровка из штаба сообщала: «Авианосная группа флота США (согласно имеющейся информации TG-60) находится всего в четырёхстах милях к западу от Индонезии».

В данных присутствовал анализ скорости и курса… весьма относительный, но Паромов принял это встречное выдвижение американцев на свой счёт.

Вторым обоснованием «уклонения в сторону» было время – невзирая на все паузы в Камрани и неторопливое движение по Южно-Китайскому морю, его у группы «Минск» было ещё более чем достаточно.

Поучительно, но здесь проявилась системная некорректность постановки задач.

Общей концепции плана контр-адмирал не знал, довольствуясь поэтапным получением исполнительных предписаний. Главная цель операции покуда скрывалась в секретном пакете, что покоился в сейфе флагманской каюты. Распечатать его следовало в установленное время по прибытию в точку дислокации.

Манёвром ухода с предсказуемого маршрута (пусть на некоторое время и выпав из поля зрения американцев) безупречность развёртывания была скомпрометирована, что привело к совершенно необязательным «телодвижениям» двух эскадр – неугодным, как оказалось, и для американских моряков (на подвернувшейся АУГ), так и тем более для наших.

* * *

Утром в небе над районом «к западу от Индонезии» лениво кружил разведывательный самолёт «Локхид» Р-3В «Орион» из состава 11-го эскадрона австралийских ВВС, с целью «вскрыть» местонахождение прошедших недавно Малаккским проливом кораблей СССР.

Операторы вели разведку в секторе 210° – 330°… и не находили.

Подёрнутое покровом облаков небо самолёт бороздил избирательно, выхватывая РЛС надводные цели – снижался ниже кромки, чтобы убедиться, что это какой-нибудь обычный сухогруз на оживлённом судоходном трафике.

Однако спустя три часа нужную информацию открытым текстом в эфире «слил» доброхот из гражданских – рудовоз под южнокорейским флагом сообщал об «увиденном» советском военном корабле в районе Никобарских островов.

Австралийцы приказом «вышестоящих» на полном газу порысачили по наводке…

И в точке озвученных координат русских уже не было (к тому времени, перехватив открытую передачу «южного корейца», контр-адмирал Паромов вывел АПУГ проливом Сомбреро в Бенгальский залив).

«Орион», поплутав на поисково-крейсерской скорости и не обнаружив искомое, на удивление, а на самом деле «из общих соображений ввиду логичности направления поиска», уже через полтора часа висел над советским ордером, радостно ведя радиотрансляцию далёкому адресату, выдавая нечто похожее: «…эскадра комми медленно двигается Бенгальским заливом, выдерживая западные румбы, находясь приблизительно в шестистах милях к востоку от острова Цейлон (Шри-Ланка)».

В штабе на Гавайях вновь особого повода для беспокойства не углядели. В конце концов, русские предварительно объявили, что усиливают свою группировку в зоне Персидского залива – всё вписывается…

Офицеры оперативной смены лишь высказывали разные версии относительно той необоснованной, на их взгляд, курсовой загогулины, что предпринял контрадмирал Паромов.

Командующий Тихоокеанским флотом США адмирал Джеймс Лайонс в подозрительности хмурил брови… У него забот и без того хватало: учения «Тим-Спирит-85» у Южной Кореи, встречные манёвры 10-й Оперативной эскадры русских близ Гуама, а тут ещё эта оказия…

Немного подумав, командующий принял лежащее на поверхности решение, приказав:

– Направьте туда Task Group 60. Они как раз там недалеко.

– Сэр… – попытался вежливо напомнить адъютант.

– Я помню, – оборвал адмирал, – однако «Мидуэй» связан «красными» у Гуама и скоро перейти в Индийский океан не может, – и добавил вкрадчиво, почти по-отечески: – Понятия «любой ценой» для наших ребят, конечно, не существует… во всяком случае со времён Второй мировой. И уж тем более в мирное время. Ко всему прочему, я полагаю, что адмирал Паромов просто дурака валяет, забредя в Бенгальский залив. Но присмотреть за ним мы обязаны.

* * *

Обстановка в Ближневосточном регионе и в Северной Африке на апрель 1985 года сохранялась напряжённой.

В Средиземном море Соединённые Штаты оперировали сразу двумя авианосными группами – оказывая давление на Ливию, на Ливан… вынужденно оглядываясь на постоянное присутствие кораблей 5-й ОпЭск ВМФ СССР.

В свою очередь ирано-иракская война, непрекращающиеся атаки на танкеры требовали держать в зоне конфликта ещё одну АУГ – стращать Тегеран… и опять же – на всякий случай контролировать перемещения русских по ту сторону Суэца.

Стремясь обезопасить свои корабли и гражданские суда, находящиеся в заливе, США произвольно установили в этом районе ограничения на свободу плавания в открытом море и полетов самолетов в воздушном пространстве над ним, с угрозой применения силы.

TG-60 (тактическая группа), активно действуя в зоне Оманского и Персидского заливов, где ситуация была нестабильной и непредсказуемой, испытывала постоянную нагрузку, что в общем привело к превышению действительного расхода материальных средств над расчётными.

Даже с иракцами (а с Саддамом американцы вполне ладили) по недоразумению происходили периодические инциденты[70].

Корабли авианосной группы находились в море уже семь с половиной месяцев, перевалив за обычные для ВМФ США сроки[71].

Принятая на флоте США ещё со времён Второй мировой войны система ротации экипажей, в целях снятия психологической усталости, соблюдалась практически неукоснительно.

Помимо этого, в случае с TG-60, то, что называют автономностью кораблей, подходило к концу: топливо, питьевая вода… банально – продукты питания (сколько проедает 60000-тонный авианосец с более чем пятитысячной командой, столько не потребляет всё его эскортное охранение).

Но на самом деле проблемой являлась не еда… смешно сказать – кончилась туалетная бумага.

Собственно, эту злосчастную «папиру для подтирания» можно было перебросить авиатранспортом, скинув на парашютах в пределах ордера, а то и вовсе прямо на палубу авианосца. Однако, при всех прочих допущениях, это всё же не решало других недостающих элементов снабжения.

В штабе же картину с подобной эпической доставкой (по воздуху или иными средствами), как и вообще всю «бумажную историю», представили не без здорового скепсиса.

– Пронюхают… – адмирал Лайонс состроил брезгливую гримасу, – чёрт, даже от этого слова уже несёт. Короче! Пронюхают наши газетчики, падкие в своём сарказме на подобные проколы, не отмоемся – будут поминать ещё лет сто, как наш доблестный флот запачкал штаны[72].

* * *

Тактическая группа TG-60 – это та самая АУГ, которую высмотрела с орбиты советская разведка… авианосец USS «Saratoga» CV-60 в окружении стандартного ордера, которому «добрый папочка» адмирал Лайонс разрешил вернуться «домой» – на Тихий океан к месту базирования.

Приняв новую вводную штаба, на «Саратоге», конечно, «очень обрадовались»…

Не дойдя 250 миль до Малаккского пролива, АУГ увеличила скорость, сменив курс с оста на норд-вест.

Снимки показывали загнутые кильватерные линии – будучи в походном (компактном) порядке, авианосная группа совершила разворот «все вдруг!».

А вскоре «Саратога» выпустил свои самолёты.

* * *

Вся мало-мальски значимая информация неизменно стекалась и в Пентагон – на рассмотрение в Комитет начальников штабов. Только здесь отдельные кораблики по тактическим картам Индийского океана и Средиземного моря не двигали, здесь масштабировались сразу полушариями.

На советские оперативные группы и соединения флота американцы смотрели предвзято, ориентируясь, прежде всего, на себя: «равно, как и наши ВМС – вокруг авианосцев, русские формируют свои эскадры вокруг тяжёлых авинесущих крейсеров, у которых под палубой скрываются ещё и тяжёлые противокорабельные ракеты!»

Но ведь не только у авианесущих! Печальной памяти события «крейсера-пирата» (засекреченные события!) даже спустя три года после применения монструозных «Гранитов»[73] оставались предметом разбора и обсуждений.

От информаторов ЦРУ стало известно, что второй корабль серии «Kirov»-class – battlecruiser «Фрунзе» – якобы готовится к межфлотскому переходу, то ли на Средиземное море, то ли на Тихий океан, с проведением особых миссий в Персидском заливе (впрочем, кто бы до конца доверял данным разведки)[74].

Вообще, надо заметить, что после успешного «выступления» тяжёлого крейсера «Пётр Великий» в 1982 году, где-то в недрах Пентагона зрели и периодически всплывали (больше похожие на осенне-весенние рецидивы) предложения-прожекты по разработке собственных сверхзвуковых противокорабельных ракет (ПКР), как и специальных носителей-кораблей для них, тут же наталкиваясь на ярых противников ухода от общенатовской концепции, как и всей доктрины.

Измученные спорами и нерешёнными дилеммами, адмиралы «Юс Нэви», всё больше поглядывали в сторону своих законсервированных линкоров типа «Айова» – весьма дорогого удовольствия на содержании.

Как бы там ни было, при всех обстоятельствах, восьмидесятые годы для этих бронированных гигантов ознаменовались рядом модернизаций, предполагая в том числе размещение ПУ[75] под «Гарпун» и «Томагавк»[76].

До тяжёлых ПКР Пентагон так и не дозрел.

– Я бы не стал утверждать, что образовался некий вакуум. Для поддержания баланса можно обойтись и меньшими силами. Те же русские против нашей авианосной группы выставляют в дежурном режиме порой один-единственный ракетный крейсер с ПКР (нередко подводный)… и ничего. Обстановка в районе Персидского залива обострилась: опять Иран – Ирак, ещё два подрыва танкеров на минах… Так что переброску каких-то из имеющихся там кораблей – наших или союзников по НАТО – штабные аналитики посчитали неоправданной, – начальник штаба ВМС и военно-морских операций США адмирал Дж. Уоткинс сидел на своём месте, слегка откинувшись на спинку, почти вальяжно. Ему, по всей видимости, передалось настроение адмирала Лайонса, выраженное в уверенных интонациях обстоятельного доклада… Впрочем, как и тем немногим из присутствующих – заседание КНШ проходило в неполном составе, в мере необходимости затронутых вопросов и каким-то неторопливым необременительным характером. Здесь тоже не видели особых поводов для беспокойств.

– Но это не значит, что мы не используем своих потенциалов, – продолжал с улыбкой вещать Уоткинс, в этот раз воззрившись на стоящего у тактической карты исполнительного помощника, – что у нас в Средиземном море?

– Две авианосные группы: «Нимиц» курсирует у Крита, «Энтерпрайз» северо-западней – у Апеннин, – живо отреагировал вышколенный старший уорент, – но на них наложены ограничения по форсированию Канала, сэр…

– Я знаю, – адмирал сделал неуверенную паузу, – потому…

Помимо входящих в средиземноморские авианосные группы атомных крейсеров «Калифорния» и «Техас» оба озвученных авианосца не могли проследовать Суэцким каналом – по причине своей «атомности». Египет, подчёркнуто демонстрируя независимую политику, отказывал проходу в своих водах кораблям с ядер-ной энергетической установкой.

Эти обстоятельства ни для кого из присутствующих не являлись чем-то неожиданным, но адмиралу дополнительное напоминание было необходимо, чтобы остальные члены КНШ, включая председателя – сухопутного генерала Дж. Весси, прониклись сутью фактов.

Результатом работы штаба стал ряд резолюций, принятых… отменённых… скорректированных…

Для начала 17 апреля Министерство обороны США объявило о направлении атомного авианосца USS «Enterprise» CVN-65 с кораблями сопровождения 6-го флота из Средиземного моря в Индийский океан вокруг Африки.

Решение оказалось поспешным и, скорей, просто необдуманным – с равным успехом можно было протащить кратчайшим путём в Индийский океан USS CV62 «Independence» – авианосец вышел ранее (по своим делам) из Норфолка в Атлантику и как раз таки подходил для Суэца, имея обычную паротурбинную установку. Что погодя сутки и было оформлено…

«Энтерпрайз» и корабли его эскорта даже не успели покинуть итальянские порты, были завёрнуты назад.

«Индепенденс», образовав вокруг себя «конвенциональный» эскорт, 25-узловым ходом двигался через океан к Гибралтару. А временный «пробел в авианосцах» должны были заполнить буквально подвернувшиеся под руку «ленд-лизовские герои» Фолклендов – «Сайпан» и «Тарава»… корабли задержались в базе Диего-Гарсия, принимая запасы для перехода на Тихий океан. Ко всему у «Сайпана» обнаружились какие-то мелкие неисправности силовых агрегатов, что тоже оказалось причиной задержки.

Им скинули другую задачу.

– В пределах двух тысяч морских миль, – адмирал Дж. Уоткинс собственноручно «вышагал» штурманским измерителем по карте, – даже на «крейсерской» им трое с половиной суток – 84 часа для перехода в оперативную зону.

– Не совсем так, сэр, – учтиво поправил помощник, – по сообщению, обоим кораблям ещё требуется время для материально-технического обеспечения.

– Процедуру приёма топлива и других грузов снабжения наши моряки освоили ещё в прошлой мировой войне, – перебил адмирал, – не так ли?

– Разумеется, сэр, но…

– Вот и пожалуйста. Пусть сейчас же снимаются с якоря и выдвигаются… хм-м! – повисят на шее у русских до подхода «Больших парней».

Старший уорент-офицер хотел ещё раз напомнить, что у «Сайпана» проблемы с «ходовой». Но видя, что адмирал безапелляционен, «откозырял», поспешив занести следующий пункт распоряжений в рабочий журнал, лишь смущённо подумав, что «слишком уж как-то всё…».

Вот такие нехарактерные для прагматиков с Потомака[77] метания.

Можно усомниться и сказать, что ситуация для «великого американского флота» сложилась если не уникальная, то во всяком случае нестандартная…

Отнюдь.

Перефразируя английское «у короля всегда много», у американцев было много!

Несомненно, Соединённые Штаты обладали самыми большими ВМС! Речь идёт о так называемом «мультидержавном стандарте», когда «один» становится сильней всех «других», вместе взятых… имеются в виду флоты.

Живя на «ресурсе» богатого тыла, разбросанных там-сям военных баз и количества боевых вымпелов, в Пентагоне привыкли проецировать силу, оперируя в спорных и конфликтных зонах как минимум целой АУГ[78]. Тем самым создавая весомый, по их мнению, и неоспоримый аргумент против любых неугодных (особенно когда представлялась угроза от флотских групп потенциального и главного противника… известно какого).

Нет, выделить всегда было что: баланс мог соблюдаться за счёт свободных отдельных единиц – эсминцев, фрегатов… Но для поддержания необходимого оперативного режима (так, как американским адмиралам это виделось) требовалась целостная АУГ. Полностью боеспособный ударный авианосец. А его на локальный момент не оказалось… «Саратога» не в счёт.

И можно представить, потешив себя мыслью, что атакованный «Гранитами» тяжёлого крейсера «Пётр Великий» USS «Carl Vinson» является именно тем самым «выбитым зубом», которого не хватило для полноценной голливудской улыбки US NAVY… или уж (привет с лекции красноречивого замполита) для злобного оскала империализма.

Проспекция… экстраполируя

А Время выделит нам век (едва ли… помечтайте)…

Себе оставив Вечность, улыбкой снизойдя —

мол: вы – букашки… на Земле-песчинке,

с окраин Млечного Пути, с затерянных орбит.

Москва предупредила об угрозе падения «Челленджера» перед самым стартом. Дав при этом лишь грубую ориентировку на причины катастрофы, что было сделано намеренно – дескать, «главное мы вам сказали, а там разбирайтесь сами».

В Белом доме уже привыкли к таким вычурам «партнёров», равно привыкнув и доверять подобным сигналам – среагировали немедленно, отправив экстренное распоряжение на мыс Канаверал[79]. Там, разумеется, недоумевали: что чиновники госаппарата могут знать о конструкционных недостатках проекта. Тем не менее, подчиняясь непосредственно президенту, взяли под козырёк, отменив и без того просроченный из-за всяческих неполадок старт.

Безусловно, последовали разбирательства, были проведены все положенные исследовательские работы, доработки, внесены технологические изменения и усовершенствования. Однако можно было полагать, что в NASA «звоночек сверху» не был принят с должной серьёзностью, расценив возможные означенные проблемы как ни много ни мало «допустимый риск отказа оборудования».

Два последующих старта «Атлантиса» и «Дискавери» прошли успешно, что уверило положительные мнения и успокоило сомневающихся.

«Челленджер» рухнул на следующий год… Спустя тринадцать месяцев!

Проведённое расследование выдало ту же самую причину, что фигурировала в отчётах из «той реальности» – конструктивный дефект соединений твердотопливных ускорителей.

В Москве недоумевали и наверняка потирали руки, обмениваясь комментариями:

– Если доверять источникам, это слабое звено в системе «Спейс-шаттл» и без всяких предупреждений было известно инженерам NASA. Так в чём же дело?

– Очень многоговоряще – либо что-то не так в организации «американского национального управления по аэронавтике» – мышей не ловят, либо причина иная, и её просто скрывают.

– Прав был в своё время Андропов Юрий Владимирович: предупреждай их, не предупреждай, всё равно ошибки неизбежны, при любых обстоятельствах погрешности накапливаются и… «челноки» будут падать. Обязательно будут…

Космические истории шаттлов имели продолжение.

Несмотря на дезинформационный «подогрев» о создании советской многоразовой космической системы «Энергия-Буран» (что должно было показать Вашингтону – русские влезли в ловушку очередного витка гонки вооружений), скрыть появление у СССР новых перспективных космических аппаратов было невозможно.

В орбитальных перехватчиках «Спираль»[80] американцы сразу углядели прямую угрозу своим военным спутникам и другим космическим платформам.

Можно сказать, сработал обратный эффект, и США всё больше впрягались в осуществление собственной программы СОИ[81], вбухивая деньги, эксплуатационно нагружая все средства вывода на орбиту (особенно многоразовые), проводя всевозможные испытания в космической среде.

В Москве откровенно начинали нервничать – не переиграли ли они сами себя, доверившись будущим оценкам, что вся программа СОИ трудноосуществима при существующих на данный период технологиях… и вообще – американский блеф.

Был сделан «ход конём»…

* * *

Встречи сторон в рамках политического оппонирования (то, что называли «большой игрой разведок») и, несомненно, сотрудничества по схеме «мы – вам, вы – нам» происходили регулярно.

На очередном таком рабочем рауте представитель Кремля неожиданно выложил одну из припасённых «козырных карт»:

– Согласно имеющейся у нас хронологии космических происшествий… – офицер на секунду замялся, деля выбор между «очередная» и «следующая», выбрал второе: – Так вот, согласно имеющейся у нас хронологии космических происшествий, следующая крупная авария у NASA произойдёт в феврале 2003 года при посадке шаттла «Колумбия».

Наверное, американская делегация должна была себя странно чувствовать, радуясь по сути плохой новости, но, чёрт возьми, как бы там ни было, безаварийность на ближайшие несколько лет многого сто́ит! А сам факт предупреждения давал все основания считать, что будущая проблема с «Колумбией» однозначно будет решена.

Даже то, что русские не назвали причину катастрофы, сославшись на отсутствие данных, не омрачила поднявшегося настроения у американских делегатов. Не акцентировались они и на том, что оппоненты, обычно подкидывающие свои «пророчества» в пограничных сроках, вдруг выложили информацию за несколько лет вперёд.

Не смутили их и тут же внесённые советским переговорщиком дополнения.

– В соответствии с заключениями наших спецэкспертов, – офицер КГБ был, как положено, стереотипно суровым и неулыбчивым, – положительный прогноз, вполне вероятно, может стимулировать NASA на расширение и более интенсивное использование космической системы «Спейс-шаттл». В этом случае вам необходимо принять к сведению – с наращиванием эксплуатационных нагрузок закономерно повышается технический износ, характерна усталость металлов, приходят в негодность многие критические элементы конструкций. Наши специалисты советуют повысить меры безопасности.

Председатель американской контактной группы на эти рекомендации позволил себе быть слегка ироничным, явно продолжив недосказанное из головы:

– …Но мне импонирует, что вы не пытаетесь при этом изображать приятие.

– Почему же?

Скалящийся янки сумел озадачить.

– Меньше вероятности, что в этих добрых советах скрывается, простите, подлая изнанка.

А это была бестактность – даже со вставкой «простите». Впрочем…

Кэгэбэшник презрительно скосился, отметив в голове: «Выражая свою враждебность вслух, тем самым декларируешь внутреннюю слабость».

Ответил же как можно лаконичней:

– На самом деле нам ни в коем случае не хочется быть пустословами, иначе – давать неверную информацию! Мы должны быть осторожными в своих обещаниях.

– Обещаниях?!

– Именно так мы это трактуем, неся ответственность за свою часть сделки в меняющейся конъюнктуре реальности.

Что ж… советский резидент сказал, что должен был сказать. Москва руки умыла, мера ответственности перекинута на противную сторону (на чиновников NASA) – зная, что всё на встречах такого формата фиксируется и стенографируется, и в случае неожиданного прецедента прозвучавшие слова обязательно будут приняты во внимание.

На тот период страсти в США успели поутихнуть, провал «Челленджера» очень деликатно был выведен из повестки, уверив Конгресс по факту принятых мер в окончательной безопасности системы. Космическая программа «Спейс-шаттл», «подсев» на волну милитаризации космоса – пресловутую СОИ, была на пике продуктивности.

В Белом доме, рассмотрев со всех ракурсов последнее представление русских, решили, что оно вызвано именно этим фактором.

– «Большевики» очень обеспокоены нашей «орбитальной оборонной инициативой». Тогда как сами со своим «Бураном» отстают, это очевидно.

В руководстве космического агентства США только поддержали:

– Полученные от русских видеоматериалы разрушения «Колумбии», бесспорно, подлинники системы мониторинга с мыса Канаверал и ЦУПа в Хьюстоне[82]. Но касательно всего остального – дополнительных уточнений и советов… в этом мы видим лишь попытку вбить клин в нашу доктрину, заставив нас сомневаться, сорвать графики полётных программ.

То, что американцы, несомненно и при любых обстоятельствах были обязаны учесть те аспекты, что озвучила советская сторона, это было само собой. Вот только обстоятельства вынуждали NASA стремиться к наращиванию эксплуатационных мощностей, что оправдывало бы бюджетные вложения в дорогую (дорогущую) «Space Transportation System»[83], рентабельность которой обеспечивалась именно «регулярной и интенсивной эксплуатацией».

По правде, проектная многоразовость и заявленная рекордно низкая стоимость вывода на орбиту грузов у «челноков» не соответствовали фактическим параметрам, не добирая как минимум процентов тридцать.

Только лишь увеличив частоту запусков (по планам – до пятидесяти в год), программа получала надежду к относительной окупаемости.

В Москве об этом знали. Эти критические моменты брались в аналитическую калькуляцию, ожидая закономерного драматического результата, который в итоге и произошёл.

* * *

Оказалось, хорошая новость не всегда ложится в благодатную почву.

Специалисты NASA информацию от русских, разумеется, приняли к сведению, однако не горячась – для них будущие проблемы отстояли вполне ещё неопределённой перспективой, поэтому работы по модернизации проводились планомерно, упорядоченно и неспешно.

Техническому и административному персоналу были спущены какие-то распоряжения и разнарядки, и, видимо, вместе с ними во всю структуру американского космического агентства, вплоть до низших звеньев, просочилась предубеждённая уверенность (как минимум на уровне устойчивых слухов): «В ближайшие несколько лет в плане чрезвычайных происшествий с нами ничего серьёзного не произойдёт. Боже, храни Америку, аминь!»

Это, несомненно, сказалось и ещё скажется на всей производственной и организационной атмосфере Space Administration[84]. Это назовут «недостатками корпоративной культуры и процедур принятия решений»… потом, в отчётах президентских расследований.

В этом был выверенный расчёт специалистов особой аналитической группы «Отдела Х» на Лубянке, который оправдался в полной мере.

* * *

В тот раз возвращение с орбиты корабля «Индевор» практически полностью повторяло все известные симптомы злополучной «Колумбии», если бы они доподлинно были известны специалистам в Хьюстоне – в предоставленных Москвой сведениях о причинах катастрофы не было сказано ни слова! Отсутствовали и те многоговорящие параметры телеметрии и показаний датчиков[85].

Не выдержав плотные слои атмосферы, корабль падал, теряя куски обшивки.

В ЦУПе Хьюстона ещё верили, находя быстро выдуманные объяснения утрате данных телеметрии, надуманно обосновывая потерю связи с экипажем и тревожно переглядываясь. А «Индевор» уже разваливался на множество горящих обломков… в виду телекамер и многочисленных наблюдателей, глазеющих на исполосованное дымными следами небо.

В формальных строчках соболезнований Москвы: «…семь погибших землян», безусловно, сквозило контекстом «а ведь мы предупреждали». Романтика космоса там мало кого волновала, а вот прагматичный взгляд на вещи констатировал ещё один просчёт, ещё один удар по конкуренту, а в первую очередь – по врагу.

В Вашингтоне, в штаб-квартире NASA и вовсе было не до политесов или чьей-то «хорошей мины» – на орбите ещё висел шаттл «Колумбия», время миссии у которого по всем ресурсам и запасам подходило к концу. Астронавты просились на Землю. Они прокуковали в космосе ещё целый месяц, прежде чем внизу наконец решились дать разрешение на спуск.

«Колумбия» приземлилась. Приземлилась небезупречно, раскатав по посадочной полосе клубок огня и отчаяний. Однако сохранив главное для остатков престижа – жизни.

* * *

Версия произошедшего с «Индевором» в NASA созрела быстро. Инциденты во время старта «челноков», когда оторвавшиеся от топливного бака фрагменты теплоизоляции ударялись о корпус орбитера, уже неоднократно фиксировались, как правило, значась в протоколах «незначительными, не несущими прямой угрозы».

«Но в этот раз, – выставили резон специалисты, – обстоятельства сложились неблагоприятно и последствия оказались роковыми».

Впрочем, полной и окончательной уверенности, что это именно «то, из-за чего…», никто дать не мог. Эта неопределённость несла, наверное, самую острую психологическую деструктивность.

Специально назначенные комиссии («президентская», «сенатская») выявили неутешительные факты, скрываемые как руководством космического агентства, так и фирмами-подрядчиками. Первым пунктом в рецензиях проверяющих стоял едва ли не основополагающий аспект системы «Space Shuttle» – она не является полноценно многоразовой! Этот параграф закономерно тянул за собой финансовую сторону, что уже ставило под сомнение рентабельность, целесообразность и потенциал самого проекта.

Далее приводились не менее существенные недочёты, но приоритетный акцент был сделан на проблемах безопасности!

«Экспансивное использование кораблей выявило постоянные и многочисленные неполадки, – прозвучало в заключительной речи председателя сенатской комиссии, – после полёта приходят в негодность многие критические элементы системы, или же им требуется дорогостоящее восстановление. Однако даже эти меры не дают полной гарантии – вероятность очередной катастрофы недопустимо велика! Сам орбитер перед стартом проходит комплекс длительных и недешёвых кондиционных процедур, что, несомненно, срывает полётные графики и планы, в связи с чем говорить о запланированном максимальном количестве миссий по программе „Space Shuttle“ не приходится априори»[86].

В Белом доме стояли перед непростым выбором, а на самом деле уже всё для себя решив: рейгановские «звёздные войны» вытащили из бюджета США подлинно бешеные деньги, ожидаемый эффект не достигнут – русские (против кого это всё затевалось) находили на сложные американские выпады простые и эффективные решения.

– Боюсь, джентльмены, – очередной хозяин Белого дома собрал доверительный круг в Овальном кабинете, – нам предстоит поступить, как однажды довелось Джеральду Форду[87], официально объявив: «Мы закрываем эту главу в истории американской космонавтики!» Решение, прежде всего, опирается на выводы комиссий и технические отчёты специалистов. В том числе, господа, мы вынуждены поглядывать, как там обстоит дело у Советов. И что мы видим?..

Последующая пауза свидетельствовала о некой неопределённости, как будто американский президент пожал плечами.

Разумеется, это был уже не Рональд Рейган.

Учитывая сколько лиц и лоббирующих сторон заинтересованно смотрело на проект «Спейс-шаттл», волокита с обсуждением, голосованием, принятием промежуточных постановлений и окончательной резолюции затянулась не на один год. Так что, скорей всего, Джордж Буш-старший уже отмотал (домотал) свой срок, уступив дистанцию Клинтону. Иль, может даже, младшо́й из Бушев подоспел?..

Тем паче, пауза «гаранту» была – подсмотреть шпаргалку-конспект:

– Сейчас уже нет сомнений, по всем данным разведки – проект тяжёлого советского челнока «Буран» вышел из реализации, и вряд ли из-за каких-то трудностей и проволочек. Захотели – смогли бы. Выводы аналитиков ЦРУ, с учётом непрозрачных намёков наших «красных визави» – знали мерзавцы о концептуальных проблемах многоразовой системы, потому и за-дробили свою разработку «Бурана». Но я неспроста назвал советский орбитер «тяжёлым»… мини-шаттлы с Байконура и Плесецка летают серийно и до сих пор исключительно успешно. Мы вынуждены сворачивать крупнейший после полёта на Луну космический проект, тогда как русские двигаются вперёд и проблем, как видимо, особых не знают!

Ему так хотелось при этом нервически добавить «чёрт возьми!», но его личный президентский имиджмейкер советовал воздерживаться от эмоциональных проявлений.

* * *

Насчёт «отсутствия проблем»… преувеличивал раздосадованный хозяин Овального кабинета.

Условно принятая в 1982 году в Кремле новая космическая программа, конечно, неукоснительно двигалась вперёд, вместе с тем наталкиваясь на закономерные технические трудности и организационные обстоятельства.

Более того, в том, что касалось одного из основных направлений – многоцелевой авиационно-космической системы (МАКС), говорить о быстром успехе и вовсе не приходилось.

Получив карт-бланш, генеральный конструктор и директор научно-производственного объединения «Молния» Глеб Евгеньевич Лозино-Лозинский, в первую очередь удовлетворил запросы военных, выведя в ближний космос ЛКС[88].

Эти улучшенные наследники «Спирали» могли выполнять функцию инспектора-перехватчика, фото-и радиолокационного разведчика, а также при нужде ударного орбитального бомбардировщика, «заряженного» ракетой класса «космос-Земля».

Конструктивно переоборудованный под самолёт-разгонщик Ан-124 выводил лёгкие крылатые машины, оснащённые топливным баком на высоту десять-одиннадцать тысяч километров, где происходила расстыковка и самостоятельный выход космического сегмента на орбиту.

Однако уже первые полноценные пробные полёты и старты со «спины» Ан-124КТ показали – насколько всё далеко от расчётной (на бумаге) простоты.

Для начала, доводя систему до рабочей кондиции, пришлось немало потрудиться, оптимизировав многие параметры: на Ан-124 установили дополнительно два (попарно в одной мотогондоле) двигателя, соответственно усилив планёр; «Спираль» пришлось облегчить на две тонны, в том числе переведя на водородное топливо. Однако и это обеспечило выход лишь на НОО – низкую опорную орбиту.

В общем… всё на пределе и на грани исполнения. То, что называли «динамическим манёвром самолёта-носителя» (что должно было обеспечивать безударную расстыковку орбитера с разгонщиком), на практике оказалось очень опасным и неустойчивым приёмом… уж во всяком случае, неся в элементах исполнения иррациональные допущения.

Пилоты «Антонова» о «нырке» – отводе самолёта вниз на отрицательный угол атаки – иначе как без мата не отзывались, честно сетуя главному конструктору:

– Глеб Евгеньевич, мы на расцеп проваливаемся вниз, а его за нами гравитацией тянет! Ему бы свои двигуны врубить, так хвост нам подпалит, даром, что два киля[89]. А висели бы «космонавты» у самолёта под брюхом: расцеп – работает сила земного притяжения, мы отваливаем, ему свобода хода… все счастливы!

Эта проблема не стала для генерального конструктора неожиданным откровением. Интуиция и расчёт «главного режиссера», сумевшего измыслить, выстрадать работу, и без того указывали на это «слабое место», оставляя место компромиссу – полагаться на мастерство лётчиков, мол, «наши опытные пилотяги справятся с задачей»!

Но в любом случае грандиозный проект порождал грандиозные составляющие! И ещё в 1981 году рассматривалось создание специального двухфюзеляжного самолёта с использованием конструктивных элементов Ан-124. Вот эта концепция как раз таки предусматривала подвеску орбитальных аппаратов со сбросом вниз!

Сейчас же, когда все замыслы, вынашиваемые в НПО «Молния», подкреплялись высочайшим постановлением правительства СССР, Лозино-Лозинский сразу замахнулся на ещё более масштабную разработку – в принципе по той же схеме, но с «ноля», закладывая в специфическую конструкцию оптимальные аэродинамические решения.

Согласно расчётам, проектируемый сверхтяжёлый двухбалочный самолёт-транспортировщик, с размещением грузов и целых модулей под центропланом крыла между фюзеляжами, при одинаковых габаритах с той же «Мрией» (Ан-225) обеспечивал в полтора раза большую тяговооружённость.

Реализация подобной специализированной машины обещала влететь в копеечку, однако Глеб Евгеньевич, конфигурируя весь авиационно-космический комплекс в общую структуру, в том числе и по расходам, намеревался вложить в разработку высвободившиеся «бурановские деньги».

– Тем более что, – рассуждал он вслух… и обосновывал, – в конце концов, «Мрию» они там на крыло поставили. Новая машина будет, конечно, посерьёзней, но зато и характеристики намного выше. Военные – те, как увидев параметры, сразу потребовали и себе такую же в арсеналы.

…И мечтал уже дальше, набрасывая карандашом, рисуя эскизы АКС, авиационно-космической системы[90]. Впрочем, понимая, что на его век и все того, что уже есть, хватит с избытком, но когда нас это останавливало!

А пока…

* * *

А пока двухфюзеляжный гигант проходил положенный и небыстрый путь воплощения – от чертежей на бумаге к уменьшенной макетно-испытательной версии, и уж потом к закладке полноценного изделия в сборочном ангаре… В Министерстве общего машиностроения (именно оно курировало работу всех предприятий и научных организаций, занятых созданием ракетно-космической техники) не вдруг вспомнили о проекте лёгкого космического самолёта Челомея В.Н., запускаемого ракетой «Протон».

Как следствие, волевым и коллегиальным решением «вышестоящих», «подросшие» до двадцати двух тонн орбитеры Лозино-Лозинского (здесь в том числе нашли реализацию челомеевские наработки) «пересели» с Ан-124 на «Протоны»! И эта версия оказалась настолько оптимальной, что опасные полёты «со спины» самолёта-носителя стали единичными, как правило, для отработки будущих, уже перспективных концепций.

Наряду с этим сама УР-500[91] «Протон» претерпевала модернизационные изменения, расширяя номенклатурную линейку по тоннажу выводимой полезной нагрузки… разумеется, в сторону увеличения.

И здесь немаловажную роль играла другая ракета-носитель, точнее все наработки, которые были в ней применены и сопутствовали её созданию – РН сверхтяжёлого класса «Энергия».

По поводу этого сверхтяга было сломано немало копий в кабинетах Кремля и не только. После отказа от проекта «Буран» прямого и быстро-актуального применения «стотоннику» не находили, едва не начав резать бюджет, притормаживая всякие работы…

Но нашлись разумные головы, нашлись нужные доводы, заступились.

И если элементы «Бурана» успешно использовались в совершенствовании мини-шаттлов – «Спирали» и ЛКС, то «Энергия» стала концептуальным донором для практических всех перспективных ракетных систем страны[92].

Был ещё один немаловажный аргумент в доведении «Энергии» до рабочего состояния. Когда Вашингтон в официальном коммюнике, по сути, выпустил «некролог» программе «Space Shuttle», вместе с концом карьеры «челноков» были свёрнуты многие орбитальные программы. В том числе касающиеся непосредственно милитаристских амбиций Пентагона. Однако, по мнению специалистов ГРУ, именно ракета-носитель «Энергия», только фактом своего появления выведя на орбиту семидесятитонный прототип лазерной боевой платформы, окончательно похоронила всякие надежды американцев на преимущество США в «лазерной гонке», как и вообще в пресловутой СОИ.

На то время в НАСА уже начинали переживать не лучшие времена.

Ещё с катастрофы «Челленджера», когда по выяснению причин аварии пришлось усилить конструкцию разгонных ускорителей (что привело к их утяжелению), шаттлы снизили свои показатели, уже не выводя на орбиту свои паспортные тридцать тонн. Это сразу сказалось на осуществлении американских планов постройки орбитальной станции «Фридом». Невзирая на то, что в деле участвовали европейцы (ЕКА[93]), Канада и Япония, разработка была признана дорогостоящей.

В Вашингтоне решили впрячь ещё одну лошадку – СССР, у которого был и опыт, и ресурс, попутно преследуя и другие цели: втянуть русских в дополнительные расходы, привязав к обслуживанию МКС (…а чтобы «иваны» меньше отвлекались на собственный «пилотируемый военный космос»).

Не тут-то было!

В Кремле, если и рассматривали вариант принять участие в МКС, то скорей из политических соображений. Впрочем, находя вполне трезвую оценку, что особых политических дивидендов от такого сотрудничества не очень чтоб много, а вот подвохов со стороны «любезных партнёров» можно ожидать вдосталь (тут к правильным выводам снова подвели знания «чужого будущего»)[94].

Собственно, развивая новые способы выведения грузов на орбиту, Советский Союз теперь мог не только поддерживать рабочее состояние «постаревшей» станции «Мир»[95], но и поэтапно расширил свою линейку ракетоносителей, существенно снизив их функциональную себестоимость, тем самым получив неоспоримые преимущества на рынке коммерческих запусков, даже не особо демпингуя.

Деньги в «кассу» пошли настолько хорошие, что в СССР замахнулись на ещё один грандиозный проект. Да и страна к тому времени уже оправилась от деструктивных явлений, начиная снова набирать «жирок».

Постановление правительства о начале работ по «Мир-2» (параллельно с модернизацией «Мир-1») дополнилось заявлением, что «строительство новой орбитальной станции будет проходить в рамках принципиально передового проекта – создания ТЭМ, транспортно-энергетического модуля на ядерно-электрической тяге, который позволит СССР выйти на новый уровень в освоении дальнего космоса».

Нашлось применение «Энергии», поднявшей первый базовый сегмент…

А вот тут начались секреты – сегмент будущей станции или уже часть ядерно-электрического модуля?

Американцы пытались отследить, болезненно неуверенные, и поспешили объявить о своих похожих прожектах, даже что-то выведя на стартовый стол, но…

Моменты подоспели и сошлись – те самые, когда «Индевор» прожигал плотные слои атмосферы, рисуя в небе дымные полосы катастрофы, а спустя месяц небезупречно приземлилась «Колумбия», раскатав себя по посадочной полосе, и…

И на этой красивой картине, замкнув круг, можно и самим пока спуститься с небес, вернувшись к земным делам, к делам морским, к войне «холодной» и к её горячим фазам.

Возможно, снова отмотав счётчик времени немного вспять – к середине «восьмидесятых».

Год 1985, развёртывание…

Фаза нарастания

Черноморцы

«…У Сокотры, где соль Красного моря[96] окончательно смешивается с глубинным дыханием Индийского океана…»

Звучит, наверное, красиво, и может быть, когда-нибудь «остров Счастья»[97] станет вполне курортным (если его окончательно не приберёт к рукам под базу флота Советский Союз). Но в 1985 году место было так себе. Особенно когда ты в военной форме (пусть и в «тропичке»), в некондиционируемой рубке у разогретой рабочей аппаратуры, или внизу под палубами у котлотурбинных установок… (дневная температура воздуха здесь, на Сокотре, в апреле поднимается до плюс тридцати пяти).

Стоя на якоре, у бочки, вдыхая горячее присутствие африканского континента (казалось, что буйные самумы[98] даже сюда доносили пыль Великих пустынь), на кораблях «черноморского отряда» привычно фиксировали в журналах дежурные часы, проставляли педантичные минуты, и его – времени – было вполне достаточно для планомерной подготовки к следующей исполнительной фазе, ожидая отмашки-распоряжения «сверху».

Связь с ГШ ВМФ (Главным штабом военно-морского флота) поддерживалась через узел дальней связи, расположенный вблизи йеменского Адена.

* * *

На Сокотре нет ни одной глубоководной гавани, нет закрытых бухт.

Рейд, выбранный под стоянку советского флота, в бухте Хаулаф… – здесь происходило с виду заурядное, но постоянное движение: прибывали и отбывали патрульные катера, сновали сторожевики, пыхтели гружёные и разгружающиеся суда снабжения.

За всем за этим издалека, за двенадцатимильной границей тервод к северу, терпеливо наблюдали с борта фрегата США «Downes», всякий раз и по каждому поводу отправляя шифрованные отчёты. Впрочем, им скорее следовало удивляться отсутствию в окрестностях архипелага морской активности Советов… Западные агентства уже вовсю раздували недовольную шумиху о создании здесь военной базы СССР.

Что на самом деле если и зрело, то пока лишь в не-утверждённых планах и предварительных переговорах.

Между тем, дождавшись трёх транзитных танкеров (два уж с полусуток стояли на бочках по соседству, с третьим, связавшись по радио, следовало встретиться, перехватив в море по пути), ПКР «Москва» и БПК «Твёрдый», подняв якоря, потянулись на выход, приняв в кильватер увальни-«нефтевозы», уже на «большой воде» задавая движение в сомкнутом строю классического конвоя, что должно было послужить хорошей и очевидной версией для сторонних наблюдателей: «Следуем в Персидский залив, выполняя функцию сопровождения и охраны своих гражданских судов».

Штурманский расчёт, с учётом скорости самого тихоходного наливного транспорта, составлен был так, чтобы в «месте поворота» – на траверзе самой восточной точки Аравийского полуострова (мыс Эль-Хадд) – оказаться аккурат с наступлением ночи. Там танкеры повернут в Оманский залив, побредя уже без прикрытия. А военные корабли «в кромешной темноте», отвернув резко вправо, должны были шмыгнуть в восточном направлении, где в итоге (пройдя примерно 350 миль) соединиться с группой «Минск».

Конечно, «в кромешной темноте» это не значит, что невидимые для радаров фрегата США, который повиснет на хвосте при любом раскладе. И в штабе флота предусматривались даже некие варианты «по необходимости» – разделить отряд. Тогда бы, спровоцировав бросок, например, в сторону Сейшел, быстроходный БПК отвлёк внимание американского соглядатая (затем, разумеется, вернувшись на генеральный курс, будучи в состоянии наверстать упущенное и вовремя поспеть в точку сбора). Но в конечном счёте к тому, что кто-то увяжется вслед и проследит за отрядом вплоть до выхода на место, в целом относились снисходительно.

В существующих условиях считалось, что вполне достаточно создать наглядность обоснованной мотивации и рутинных действий. В конце концов, чем плох сценарий доставки «контрактного эсминца» индийской стороне, вдобавок к тому факту, что Дели уже объявило о проведении флотских манёвров, указав намеченный под это дело сектор (в координатах) и время.

В чём они там, аналитики Главного штаба, не ошиблись (и можно только представить, какая работа этому сопутствовала), так это в том, что наблюдатель от «западного альянса» будет один.

* * *

А и на самом деле, ведь было бы наивно полагать, что все выходы, заходы, вылазки кораблей флота СССР не будут отслеживаться всеми доступными средствами НАТО, подтверждая нахождение «красных» там-то и там-то, даже получая обрывочные и порой недостоверные данные, вплоть до нетрадиционных источников, таких, как уже помянутые случайные свидетели-нейтралы.

Вообще в век РЛС и космической разведывательной компоненты, включая насыщенности морских путей гражданскими судами и кораблями потенциальных недругов, а воздушного пространства самолётами, скрыть подобное развёртывание являлось делом маловероятным. Невозможным. Равно как невозможно, активизировав свою разведывательную и тем более подготовительную деятельность, не вызвать у противника эквивалентных контрмер.

Речь могла идти лишь о том, чтобы оппоненты получали по возможности неочевидную информацию… и желательно с некоторым, хоть каким-то запозданием.

Ещё перед выходом из главных мест базирования ЧФ и ТОФ[99] советские корабли сменили тактические номера. Удалось ли кого-то ввести этими нехитрыми уловками в заблуждение, осталось за кадром, если только все эти меры не предусматривались планом как фоновые – американцам показывали то, к чему они привыкли: русские предсказуемы. Лишь в этом случае в подобных представлениях как будто усматривался какой-то смысл.

О предназначении эсминца «Твёрдый», как и всей серии проекта 61МЭ (код НАТО – «Kashin-II»-class), военно-морскому флоту Индии агентуре ЦРУ и соответственно Пентагону наверняка было известно.

«Кондоры», те так вообще обладали настолько характерным профилем, общей компоновкой и архитектурой надстройки, что не спутаешь ни с кем. И их всего-то два – велика ли разница, вышел в море «Ленинград» (ныне проходящий модернизацию и доковый ремонт), или это всё-таки «Москва».

Так что слово «секретность» (а любая военная операция, или на худой конец акция, всегда содержит в своих едва ли не первых пунктах этот императив) сейчас, конечно, являлось ключевым, но понятие «имитация» всё же было бы применить уместней.

* * *

А на деле всё вышло даже лучше, чем в самых неоптимистичных прогнозах.

Курсовая линия конвойного отряда проходила по наиболее неприхотливой прямой и «резала угол», постепенно приближаясь к терводам Омана.

На вторые сутки пути, когда по левому борту в жаркой дымке стали проглядываться берега Аравийского полуострова, а до «точки поворота» оставалось 170 миль… В общем, протащившись за конвоем бо́льшую часть маршрута, видимо, удостоверившись в отчётливых намерениях русских, после серии сеансов связи фрегат «Downes» получил приказ возвращаться в Красное море в свою зону патрулирования. Вскоре он растворился за кормой, исчезнув и с радаров.

В оперативном отделе Главного штаба ВМФ это обстоятельство спокойно приняли к сведению, не питая особых иллюзий… Вряд ли противник оставит отряд без внимания.

В зале командного центра висел список – чем там, серьёзным, в зоне Персидского залива на данный момент располагали американцы:

Эсминец «Robison», вступивший в строй в 1961 году и уже весьма устаревший; фрегат, чуть поновее, типа «Knox»; плюс атомная субмарина типа «Sturgeon».

Флагманское управление осуществлялось с десантного транспорта-дока «Shreveport».

Не сказать, что особо много, но, в конце концов, у них там были англосакские союзники – фрегат королевских ВМФ «Avenger». В конце концов, что-то там плавало и у французов (по сведениям разведки, эсминец «Cassard»).

Все это «хозяйство» обреталось ближе к Ормузскому проливу, но последняя шифровка от дежурящей в районе подлодки «К-513»[100] указывала на то, что «француз» покинул место своей дислокации, проследовав на выход из Оманского залива.

– Навстречу нашему отряду, – сделал немедленный вывод лично отслеживающий ситуацию главком, – встречи этой нам по возможности лучше избежать.

Получив приказ «оставить танкеры и следовать в указанный район», ПКР «Москва» и БПК «Твёрдый», не доходя до изначально намеченной точки поворота, легли на исполнительный курс.

До места сосредоточения и контакта с группой «Минск» им было меньше суток пути.

Дальневосточники.

Бенгальский залив

Накренив машины в пологом растянутом вираже, из кабин штурмовиков в четыре пары глаз рассматривали, как русские комплексно – в три корабля вокруг танкера – производят приём топлива.

В штурмовике А-6 «Intruder», сидя в кокпите плечом к плечу, общаясь, пилот и оператор могли свободно переглядываться и жестикулировать – экипажи по внутренней связи и в эфире обменивались комментариями:

– В кильватере «Kashin», траверзами «Kara»-class и этот их… – оператор изобразил рукой эдакое «ни то ни сё», – полуавианосец типа «Kiev»[101].

– Но это другой «город»…

– Да. Это «Минск».

В это время как раз второе звено «Интрудеров» из состава штурмовой эскадрильи «SP»[102] имитировало атаку по левому борту авианесущего крейсера, промчав на небольшой высоте, буквально вровень с надстройками, хулиганы инверсивно ушли на второй заход.

Командир первого звена даже не удосужился отдать приказ изобразить нечто подобное – вчера накувыркались, сегодня было уже не интересно.

Их подлёт этим утром с советских кораблей обнаружили загодя, дав знать точечной и короткой работой стрельбовых РЛС. Однако процесс бункеровки прерывать не стали, вроде бы крутили башенками универсальных артустановок, палубные самолёты оставались в технических зонах, и даже геликоптеры стояли, пар-ковочно сложив винты, загородив взлётку.

Два звена «А-шестых», довершив эволюции, легли на пеленг 150°, где за горизонтом маневрировал их невидимый авианосец.

* * *

Нет, при первых контактах прилетавшие «пощупать» оппонентов штурмовики эскадрильи «Sunday Punchers», с дальней подкрепой в виде парочки тяжёлых истребителей F-14 «Tomcat», русские встречали адекватно агрессивно, быстро насыщая небо своими обновлёнными, способными сравнительно подолгу барражировать палубниками «Forger-М»[103]. Но уже со вчерашнего дня стали реагировать неожиданно пассивно, если не вообще терпимо. Так лишь… «постреливали», как полагается, накоротке РЛС кораблей эскорта, как бы предупреждая, мол, «чтоб не зарывались». И с «Минска» работали ограниченно – дежурной парой «Форджеров», позволяя «Интрудерам» свободно рассекать в пределах ордера.

А сегодня и вовсе не подняли перехватчики, видимо, будучи не в состоянии – производя приём топлива, для чего надо было выдерживать строй.

Всё это могло бы показаться странным и вызвать вопросы, если бы не устраивало самих американцев.

– Наша «Леди» на голодном пайке, – флегматично подмечал кэптен Дж. Анруш, командир авианосца, – и сейчас далеко не во всём «Супер Сара»[104].

Палубники «Саратоги» сжигали в своих «пратт-уитни»[105] керосин уже практически из резерва. В другой бы раз командиры эскадрилий удовлетворились обычными облетами, без всяких имитаций, коль уж следовать букве приказа «приглядеть за…». Равно как и командующий TG-60, прагматично оценивая свои поистраченные материально-технические ресурсы, вполне готов был экономить в ожидании обещанной смены в виде универсальных кораблей с «Харриерами» Корпуса морской пехоты, если бы ему не передалось настроение подчинённых, которые и без того «перетрудились» на лишние полтора месяца и были злы, застряв ещё на несколько суток в Бенгальском заливе.

Потребность, а порой и привычка ругать вышестоящее начальство присуща, наверное, всем нациям.

Даже у традиционно чинно-почтительных японцев (конечно, уже одемокраченных и обамериканенных) существует практика дубасить манекен босса в целях снятия негатива (ходила такая байка), но это уже так, к слову.

Недовольство и брожение личного состава авианосной группы, изначально направленное на «штабных крыс», элементарно и почти классически было перенацелено на… разумеется, на противника, на чёртовых «комми» – нашлись в корабельном штате АУГ соответствующие люди, «разогревшие» экипажи. Или кто-то думает, что в американском флоте нет подобия замполитов?!

Вообще «комиссар» – это больше их, американцев, изобретение – чиновник, следящий за моральным состоянием солдат и офицеров. Должность была введена в XIX веке: капелланы, военные священники – это такой, как и все, состоящий на службе мордатый чувак, вполне себе в военной форме… Не в сутане ж ему бегать по корабельным переходам.

Для непосредственного визуального наблюдения за противником из состава Task Group выделили эсминец «Эллиот», что позволило ограничить разведывательные полёты.

Русские проводили какие-то маневрирования, похожие на «учения по взаимодействию»… но больше было похоже, что «отбывали номер».

– Передайте в штаб – большевики ведут себя паиньками, – легкомысленно прозвучало на мостике «Саратоги», где наконец получили радиограмму, что «Тарава» вышел из Диего-Гарсии («Сайпан» слегка задерживался).

В конце концов, по идее, вместе с этим подкреплением должен прийти и танкер, что позволит в какой-то мере обеспечить потребности TG-60. Но тот же кэптен Анруш, неприлично позевывая, пусть и пряча за ладонью оскал, высказал, пожалуй, общее пожелание:

– Уж лучше бы, джентльмены, нам с «красными» разойтись каждый по своим делам.

Его будто услышали.

Двигаясь к условной границе Бенгальского залива, «Минск» с кораблями сопровождения свернул свои манёвры, огибая Шри-Ланку по дуге тервод, с очевидным намерением взять курс на западные румбы.

Наконец «телодвижения» русских увиделись осмысленными. То, что не вызывало какого-либо беспокойства здесь, в море – взглядом с мостика эсминца «Эллиот», из командной рубки флагманского авианосца, тем более казалось убедительным в далёком и комфортном Пёрл-Харборе.

«Саратоге» позволили идти домой.

Эскадры разошлись на дальности 150 миль, вне зоны видимости ордеров, и даже вне корабельного РЛС-контакта, ловя лишь фоновые радиопередачи.

А ещё где-то, возможно уклонившись немного «зюйдом», пересекали Индийский океан погрузившиеся под воду тени чёрных субмарин. И другие «догоняющие» – БПК «Николаев» и СРК «Ревностный», почему-то потерявшиеся для всевидящего ока разведки США (так ли уж всевидящего?).

Все выдвижения и движения корабельных групп, отрядов и отдельных единиц постепенно начали увязываться в общий план.

Проспекция. Незаконченное…

В большинстве мы влачим своё существование, лишь по назначению-долгу провоцируемы на поступки, выходящие за рамки повседневности.

– К войне «холодной», к её горячим фазам, отмотав счётчик времени немного вспять… – повторившись, слова прозвучали в стенах Кремля, в одном из «высоких» кабинетов.

Замолчав – дальше прокручивалось в голове.

Суждения – правильные, продуманные – блуждали между письменным столом и смежной комнатой, с открытой фрамугой и пепельницей на подоконнике. Они набирали новых смыслов – в оперативных докладах, в сухих отчётах статистики, в тихих обсуждениях и горячих спорах совещаний.

Казалось он… и они – помощники-аналитики – проницательно жонглируют ими – и смыслами, и решениями…

И только бессонница иногда уже поутру подсказывала, что процесс имеет обратную связь (симптоматику), и выводы влияют на условия задачи.

«Что ж… – приходило философское, – и даже физики о чём-то похожем предупреждали»[106].

Снаружи докатило «бом-м-м!» со Спасской башни, что даже вполне вписывалось во флотские привычки – привычки к судовым склянкам, и сейчас Терентьеву не было необходимости коситься на наручные и настенные циферблаты: «…совещание через полчаса», вышагивая…

Кабинетная траектория проходила мимо большой карты полушарий, делая остановку, взирая: «И всё же – в отношении „холодной войны“… где у нас горячее всего? И практически всегда…»

Здесь в первую очередь взгляд обращался к самому неустойчивому региону – к вечно неспокойному арабомусульманскому миру Ближнего Востока. Где нефть ещё долго будет напитывать религиозные склоки, и не важно – бьют «чёрные фонтаны» на твоей территории или у соседа и свои ты интересы преследуешь или это опять, как и прежде, экспансивные провокации «неверных».

«Советский Союз для них тоже – „неверные“, как и западные демократии. Ввод войск в Афганистан стал для последователей Мухаммада красной тряпкой».

«США большой сатана, СССР меньший сатана…» – так вроде бы сказал иранский политический и религиозный лидер Хомейни?.. Однако он же, будучи заранее уведомленным о входе русских в Афганистан, вполне дипломатично пожелал советской стороне «поскорее выполнить задачу» и «вернуться домой».

«Поскорей» не получилось – советский контингент втянулся, и Иран сменил точку зрения, включившись в кампанию «помощи братьям по вере».

Пожалуй, одним из любопытных моментов стало личное послание Хомейни Горбачёву в 1986 году, где аятолла ратует, чтобы «перестроечный» СССР не «лёг под Запад». Контекст письма, судя по сохранившимся выдержкам, носил скорей духовно-просветительский характер, но неважно.

Ещё что-то там ребята из отдела обработки информации, буквально в двух строках «нарыли» – об интересах Ирана к станции «Мир» (на свежую память со вчерашних консультаций по космической тематике)[107] И это тоже станет важным, возможно, только к концу девяностых, когда станция начнёт окончательно деградировать.

Но к сведению все эти факты принять следует. Дружить с Ираном нам взасос не обязательно – мы не лезем к ним с коммунизмом, они к нам с исламизмом. И достаточно.

Видимо, всё это ещё в 1983 году учёл Андропов, сумев в самый разгар кризиса, связанного с арестом членов иранской компартии, беспрецедентно поладить с Хомейни.

Конечно, контактировал не сам лично, Тегеран конфиденциально посетил Примаков, в итоге сломив неприязнь аятоллы к коммунякам. Чем? А вот умеет!

Терентьев невольно улыбнулся. Ему всегда импонировал Евгений Максимович. Даже своей уже стариковской походкой – слегка вразвалочку.

Было что-то самодостаточное и уважительное в этом человеке.

* * *

Иран «сидел» под американскими санкциями, а сцепившись в войне с Ираком, остро нуждался в вооружении. С чем Примаков и пожаловал.

Как поговаривали в коридорах Минобороны, это замирение с Тегераном было инициировано Андроповым якобы просто от желания «почистить» армейские базы хранения (спихнуть устаревшую военную технику – в частности, танки Т-55, Т-62), но только ли? – очевидно, что с дальним заделом на будущее.

Между прочим, учитывая, что СССР активно поставлял оружие Багдаду, особых разногласий с Саддамом Хусейном по поводу «старых танков» не предвиделось – не Союз продаст, так Китай. А опыт столкновений иракской республиканской гвардии на новейших советских экспортных Т-72 против персов на китайских Туре-69 (аналог-реплика всё тех же Т-55) показал неоспоримое преимущество «семьдесят второго».

Вместе с тем иранским военным, разумеется, хотелось большего, и они сразу выдвинули встречные условия – расширить перечень поставляемого вооружения, включив и новейшие образцы.

Москва отделалась обязательством провести модернизацию, повысив боевую эффективность обещанных танков до уровня более современных Т-64А и Т-72 первых выпусков. Но на этом дело не ограничилось, и после недолгих прений были подписаны новые конфиденциальные соглашения: Советский Союз обязывался предоставить Ирану партию самолётов Миг-21бис, Миг-23МЛ, Су-22М3, а также оптимизированную линейку средств ПВО и других вооружений, старательно избегая в представляемой номенклатуре всего того, что может тем или иным образом использоваться афганскими моджахедами.

Техника формально шла через Сирию и Северную Корею, однако в Москве понимали – долго скрывать такую, можно сказать, беспринципную двуличность по отношению к «союзнику» Саддаму не удастся. Более того, может измениться вся политическая конъюнктура во всём этом змеином арабо-мусульманском кубле… в придачу с евреями, персами, интересами европейцев и, несомненно, притязаниями американцев.

Потерять «обиженного покупателя» в виде иракского лидера было не столь катастрофично – уже с середины «восьмидесятых» Багдад испытывал большие финансовые затруднения, кредитуясь в Кувейте и Саудовской Аравии и изрядно задолжав, всё более становясь неплатежеспособным.

А вот США, вскрыв сближение Москвы и Тегерана, могли пересмотреть свои взгляды в ближневосточном пасьянсе. Пока что Вашингтон сдавал карты, подбивая нефтеносных шейхов-саудитов на демпинг, поощряя Хусейна в войне против Ирана и, возможно, даже уже рассматривая вероятность «слить» одиозного диктатора.

Однако «кувейтская авантюра» Саддама в иных условиях могла впоследствии и не состояться.

Эксперты-аналитики ГРУ и КГБ скрупулёзно считали, просчитывали вариации, находя в таком развитии событий как плюсы, так и минусы.

– …Какова природа культа личности?

– Это вы о ком? О Сталине?

– Не обязательно. Себялюбие заложено корневой сутью в человеке и напрямую связано как с инстинктом самосохранения, так и с потребностью доминирования в стае. Однако процесс «обожествления», каким он нам представляется, формируется не сразу, а под воздействием внешних причин, когда они подкреплены и обоснованы. Электорат радостно подхватывает волну, а фигурант культа просто позволяет делать из себя безгрешного вождя.

Вопрос, как долго это может продлиться?.. Безнаказанно.

Я к тому, что Хусейн так и так обречён. Ставить на эту лошадку можно лишь до определённой поры.

* * *

Для СССР, претендующего на геополитическое влияние, весь Ближний Восток, региональные союзники (скорей покупаемые, нежели искренне обязанные), военные базы и места стоянок кораблей, само оперативное присутствие в Средиземном море и в районе Персидского залива – всё это являлось не менее важным, чем можно себе представить, – достаточно взглянуть на политическую карту.

Только на тот период для Советского Союза, стоящего перед угрозой финансового коллапса, а с ним и чего похуже, решалось дело особой важности – удастся ли каким-то образом вбить клин или как-то помешать планам Белого дома обрушить цены на нефть. Поэтому все движения Москвы несли очень осторожный и по возможности тонкий характер.

Текущая перманентная ирано-иракская война по всем выкладкам должна была попридержать планку «чёрного барреля», особенно если её, эту войну, немного «разогреть».

В связи с чем одним из решений на упреждение (ещё в начале 1983 года) было убедить Иран заранее озаботиться закупкой морских мин и других средств для диверсий на море.

Убедили – «танкерная война» получила существенную подпитку.

И неважно, что СССР потом осудит действия враждующих сторон и даже выделит силы флота для сопровождения судов и караванов, траления акваторий… от собственных же мин (одной рукой давать, другой…).

В конце концов, морские операции можно было свести к формальной демонстрации. Да и вообще, в Москве, поддерживая выгодные торговые связи как с Ираком, так и с Ираном, вполне допускали противоречивые трактовки в зонах конфликтных соприкосновений[108]. Вместе с тем с особой серьёзностью относясь к проникновению иранского фундаментализма в уязвимое южное предполье СССР. И это входило в часть сделки с аятоллой, той где: «…мы не лезем к вам с коммунизмом…», Иран отказывается от пропагандистских и других разлагающих действий, направленных в сторону СССР.

При обсуждении этих вопросов, бесспорно, важным доводом для иранского духовного лидера стало то, что он был эксклюзивно и раньше всех предупреждён о решении Советского Союза «выйти из Афганистана» (с конкретными сроками и датами[109]), с просьбой оказать посреднические и переговорные услуги.

В Кремле не сомневались – Хомейни с радостью примет предложение, наверняка использовав этот подвернувшийся шанс в поднятии политического веса и собственного престижа среди единоверцев.

Сроки и даты, конечно, указали не те, что были запланированы – более поздние, так как советское командование рассчитывало оставить за собой хоть какую-то тактическую внезапность и неожиданность передислокации войск. И без того моджахеды будут шакалами лаять вслед, порываясь цапнуть за пятку уходящих.

В своём большинстве «сороковая»[110] со всем грузом тылового обеспечения была выведена ещё в конце 1984 года – начале следующего…

Оставались мобильные группы, выполняющие рейдовые спецзадания. Оставались форпостные, можно сказать – арьергардные подразделения, сидящие «на чемоданах», готовые по «отмашке» мгновенно сняться и быть оперативно переброшенными назад «за речку»[111] (всё при воздушном прикрытии доминировавшей советской авиации, в 1985 году «Стингеры» моджахедам ещё не поставлялись).

«Отмашка» была запланирована и произошла в апреле 1985 года, когда армейцы, ВВС и спецназ ГРУ напоследок «хлопнули дверью», показав кое-кому, что «не следовало размещать на своей территории лагеря подготовки и базирования боевиков».

Сама операция «Бадабер» подразумевалась точечной, молниеносной, однако ей предшествовала глубокая и обстоятельная подготовка. Недаром в рамках операции в Аравийском море косвенную поддержку (отвлечения) осуществляла целая флотская группировка, под прикрытием проводимых совместно с Индией военных учений.

* * *

Терентьев всё же бросил взгляд на часы, отметив, что с момента боя курантов прошло чуть больше пяти минут.

Слышал за дверью шарканье и приглушённые голоса – уже явились (пораньше) – кто-то из приглашённых на совещание.

«Подождут…»

Думы вернулись к 1985 году, когда согласно запланированным срокам, в общей сложности десяток кораблей, входящих в Черноморский и Тихоокеанский флоты, покинули места дислокации и базирования, направившись в район развёртывания в Индийском океане.

Думы вернулись, снова пробудив морскую ностальгию: нет, он не был там, ни на одном из них – из этих кораблей, не стоял на покачивающихся палубах, не отдавал приказы.

Куда теперь ему… ему поныне тут «пиджаком» в Москве рулить.

И позавидовал Скопину…

Капитан 2-го ранга Скопин командовал на мостике одного из красавцев – на противолодочном крейсере проекта 1123, шифр «Кондор», получив это назначение особым разрешением… и чьей-то головной болью.

Инерция обратимости

И может, кого-то, и может, куда-то,

И вовсе в когда-то вдруг занесло —

Попутным, беспутным помчится регата,

Рвёт парус из рук, рулевое весло.

Когда невидимый, но от того не перестававший довлеть Аравийский полуостров наконец уплыл за корму миль за сто, только тогда пустыня перестала «дотягиваться» до уходящих в океан кораблей.

Ветерок из нараспашку иллюминаторов, дополнительно гонимый вентилятором, освежал относительно, но всё же…

Этот корабль «рисовали» с упором на ядерные доктрины, считая подобный сценарий войны неизбежным, выполняя при проектировании все требования противоатомной защиты. В связи с этим иллюминаторами могли «похвастаться» немногие каюты, в основном офицерские. Остальные помещения обеспечивались исключительно принудительной вентиляцией, которая в жаре южных широт справлялась не совсем удовлетворительно.

Командирская каюта делилась на спальню, отдельные туалетно-душевые удобства и кабинет… с двумя иллюминаторами. Вот под ними Андрей Геннадьевич Скопин и предпочитал почивать. Не всегда крепко, точнее редко, чтоб не ворочаясь. Порой просыпаясь с лёгкой испариной… И тогда – в душ, или вон из каюты, прогуляться…

Вот и сейчас трапом – наверх, минуя ходовую рубку, жестом охолаживая встрепенувшихся вахтенных, дежурного, уже открывшего рот заорать «Командир на мостике!»; через «штурманскую» выскальзывал, переступая комингс, пригибаясь (дверь низкая), наружу – на крыло мостика… И уж там кутался табачным дымом, всматриваясь в теряющуюся даль, уходящую рассеянной лунной дорожкой, в который раз отмечая: «Дрянное место этот Средний Восток. Земля когда-то великих исторических событий, громких битв, завоеваний, и сейчас не переставшая быть стратегически важным регионом, завязанным в равной степени на мировой морской трафик – Суэц, и на не менее тотальный атрибут нынешнего техногенного века – нефть».

И снова повторял, переиначивая:

– Дрянные места. Что арабу-бедуину хорошо, то нам, северянам-пришельцам, смерть.

Знал, что некоторые здесь не выдерживали, не способные принять этот климат… Их попросту переводили служить назад в Союз, к родным осинам, так сказать.

За то недолгое время стоянки «Петром» в Камрани, которая тоже не баловала умеренными температурами, Индокитай теперь вспоминался сочным зелёным тропическим оазисом.

Сокотра же, как и весь путь Суэцким каналом, и йеменские берега – сплошь палевые пески, жара и влажность, пыль и пескоструй – корабли тут ржавели со страшной силой, матросики соскребали эту ржу и ляпали суриком. От этого судовое железо превращалось в нечто непрезентабельно-пегое, к вящему недовольству отцов-адмиралов (своих)… И плевали на снисходительно-презрительные взгляды иностранных мореходов-милитаристов – сами-то на необорудованных якорных стоянках не кукуют. У них морских баз с полным фаршем «на каждом углу»[112].

Именно так – «пятнисто» – выглядели обеспечивающие «черноморский отряд» трудяги-тральщики, что ветеранили в здешних водах уже не один месяц.

Тут даже (обратил внимание) вахтенные ПДСС умудрялись запустить «калаши» – «воронение» покрывалось характерным бурым налётом, никакая смазка не помогала.

Вся эта беда, разумеется, ни в коей мере не успела коснуться сошедшего с иголочки на перегон в Индию противолодочного корабля – «Твёрдого» в обязательном порядке перед походом привели в идеальный вид.

Кавторанг обшарил взглядом изжелта-чернильные волны, выискивая за кормой на раковине сопутствующий уступом БПК… Наконец увидев, скорей даже угадав сумеречный в свете бледной луны мателот. Кивнул, будто удовлетворённо, поудобней обосновываясь на выносном мостике у камеры корабельного теленаблюдения.

Затянулся, продолжив неспешный мысленный монолог: «Пэкаэр… „Москва“ тоже послеремонтная и ещё пахнущая заводской краской… если, конечно, не придираться к положенной местами поверх не соскобленной, вот… – он провёл рукой по шершеватой нижней части леерной перемычки, – вот как тут, с потёками… халтура».

С оккупированного им места крейсер неплохо просматривался, пусть и однобортно, пусть и монохромно – на что привычно ложился глаз, предстало серо-контрастными тенями: часть полётной площадки – тёмной (на самом деле зелёной), а палуба бака (вплоть до миделя) штатного красно-бурого цвета, но сейчас тоже малоотличимого. Всё навесное, выкрашенное шаровой краской: паутинка лееров, носовые волнорезы, чернее угадываются установки РБУ и кнехты; тумба с направляющими «Вихря» – отсюда, с крыла мостика, едва выглядывающая из-за газоотбойника, следом вторая преграда отбойника, перекрывшая возвышение с ПУ ЗРК «Шторм»[113]. И так далее по нарастающей к ходовой рубке и выше – нагромождение надстройки со всевозможными антенными постами.

– Кому как, а мне эта «коробочка» нравится.

Не заметил, как дотлела, взялся за новую, чиркнув зажигалкой…

Да уж, что бы там ни говорили о них, об «авианесущих первенцах» при их жизни, и какие бы аргументированные постфактумы ни выводили технари-документалисты уже потом в «интернетах», корабль ему нравился!

Более! Это была та эмоция, которая могла запасть только в детский, чистый ум, поразив первооткрытием – маленький мальчик на севастопольском причале Северной стороны[114] с широко открытыми глазами, онемевший от созерцания величавого «крылатого крейсера».

Да-да, увидел в нём, в этом необычном профиле, что-то крылатое, не зная и не догадываясь тогда о птичьем шифре проекта – «Кондор».

И пацанячьи лётческие мечты враз сменились на новые, сейчас уже можно сказать по-взрослому, приоритеты.

Серый красавец неторопливо выходил на внешний рейд, кто-то из взрослых в форме, из стоящих тут же на пирсе, назвал его, ляпнул по-свойски:

– «Полкорабля».

Да. Так его и называли морячки с других судов.

Он, тогда малец – что бы он понимал. Это уже потом, это уже сейчас…

Гладкая палуба в кормовой части действительно словно обрезала облик судна.

В то время как носовая 95-метровая половина крейсера генерировалась по классическим канонам советской корабельной школы, архитектурно выстраиваясь «лестницей» надпалубных возвышений, вырастая в интегральную многоярусную пирамидальную конструкцию – совмещённую с фок-мачтой и дымовой трубой надстройку, куда были сведены боевые посты и «разнокалиберные» антенны. Общий её наклон к корме придавал профилю элегантную устремлённость и достоинство одновременно.

– И футуристичность, – дополнил Андрей.

Как-то попалась ему на одном тырнет-форуме меткая ассоциация «Кондора» с имперскими крейсерами из «Звёздных войн» Лукаса.

«И не поспоришь, что-то эдакое есть».

Недаром тогда в детстве окрестил его «крылатым кораблём».

Наверное, это было неправильно – мерить функциональную вещь категориями эстетики.

Если взять самолёт, то это, прежде всего, аэродинамика. И недаром и именно отсюда слова Туполева: «…хорошо летать могут только красивые самолеты», потому что красивыми они становятся в вылизанных аэродинамикой формах.

У надводного плавучего средства своя динамика – гидро: процесс взаимодействия водной среды с кораблём, обусловленный его движением относительно морской поверхности, силы сопротивления корпуса и гидродинамического влияния плавниковых элементов.

Иначе говоря, для кораблей эта необходимость – «идеальности формы» – прежде всего, выражена в обводах (будто само слово «об воды», то есть хождение в среде). А уж всё остальное внутри корпуса и навесное: проекции настроек и размещённых на борту вооружений, обусловливается целевым назначением – форма всецело подчинена функции (если, конечно, не забывать об остойчивости).

И если снова говорить об эволюции эстетики судостроения… пароходы не аэропланы, им не нужна выточенная аэродинамикой стремительная красота. Иные корабли, сходя с кульманов и стапелей, поначалу могли кому-то видеться даже уродцами, зато потом становились законодателями военно-морских мод.

Так броненосцы времён русско-японской войны 1905 года олицетворяли собой неприступную мощь подвижной железной крепости на море, но уже спустя пару десятков лет смотрелись неотёсанными утюгами. И «спустя пару десятков» ещё – когда океанские просторы уже резали клиперными форштевнями достигшие пика совершенства тяжёлые линейные крейсера и линкоры-«супердредноуты», которые, впрочем, тоже допевали свою «лебединую песню», – их безапелляционно вытесняли авианосцы.

А уж те…

Ставшая классической американская авианосная концепция с двумя полётными полосами: одна для раз-бега-взлёта, расположенная продольно осевой линии корабля, и вторая «посадочная» (угловая палуба)… – воскресшие линкорные адмиралы, взглянув на это разлапистое асимметричное поле, вкупе с вынесенной едва ли не за линию борта островом-надстройкой, ой, поди плевались бы!

Скушные[115] историко-технические страницы

История кораблестроения знает немало примеров удачных или неудачных кораблей. Или переходных, достроечных середнячков, так как это довольно распространённая практика, когда скрупулёзные расчёты инженеров-проектировщиков и прочие прогоны моделей судов в гидродинамических лабораториях (опытовых бассейнах) не избавляли от необходимости вносить последующие эксплуатационные реконструкции уже по ходу строительства полноценных изделий – на стапелях, на ходовых испытаниях и, уж тем более, когда дело продвигалось к прогрессии, в масштабировании проектов, увеличении тонно-водоизмещений.

Опыт набирался последовательно – пробами-ошибками, от и до оптимальных, а иногда идеальных решений.

Первые авианосцы не были специальными кораблями – брался крейсер, настилалась платформа (изначально деревянная), и начиналось апробирование взлётов и посадок с борта корабля.

Поэтапное освоение, вносимые предложения эксплуатантов – моряков и лётного персонала – постепенно оттачивали и определяли необходимые параметры «морского носителя авиации». И уж затем на чертёжных ватманах «рисовались» специальные проекты, а с судостроительных эллингов сходили специализированные авианосцы… лишь косностью адмиралов донашивающих линейную артиллерию в башенных установках[116].

По этому пути шли «просвещённые законодатели флотской моды» – англичане, и их заокеанские «англосаксонские кузены» – зарождающаяся в амбициях империя США[117]. Аналогично поступили обладатели третьего по величине флота – японцы[118].

У СССР опыт строительства авианосцев отсутствовал.

Советским специалистам однажды довелось ознакомиться и «пощупать» доставшийся трофеем германский «Граф Цеппелин», но и только… Корабль на завершающих аккордах «катастрофы Адольфа» со всей немецкой педантичностью был приведён в полно-частичную непригодность: притопленный – на грунте, все турбины, котлы, электрогенераторы, самолётоподъёмники оказались подорваны, снесены водонепроницаемые переборки. Восстановить его заведомо стоило большого труда (на тот момент страна Советов разгребала завалы нашествия и мировой войны, а Сталин приоритетно вкладывался в «атомный ответ»), да и на удивление Москва дисциплинированно выполнила договоренности между государствами – членами антигитлеровской коалиции по уничтожению некондиционного флота поверженного врага[119].

Отработав последнее в качестве мишени, «Цеппелин» лёг на дно Балтийского моря.

Больше никто «делиться» технологиями с коммунистами намерен не был.

Собственно, и доктрина СССР, из политических или скорее уж из финансовых соображений, провозглашала, что авианосцы – это инструмент агрессии и Советскому Союзу, как проводнику оборонной политики, не нужны.

Какие бы планы ни строили адмиралы-краснофлотцы, кремлёвский вседержитель – ставший у руля на то время Хрущёв, едва взглянув на сметы ВМФ, враз остудил хотелки моряков. Помпезный генсек-кукурузник за годы своего недолгого правления умудрился урезать (буквально порезать) надводный флот до совсем уж незавидного состояния.

И продолжил бы…

Отрезвление наступило в 1960 году, когда в США вступили на боевое патрулирование подводные лодки типа «Джордж Вашингтон» с ядерными баллистическими ракетами на борту.

* * *

Вода камень точит (вода, очевидно, морская, а камень, очевидно, кремлёвский, политбюровский), и то, чего не удалось Кузнецову, медленно и упрямо продвигал Горшков[120].

Если не знать всех перипетий многолетней и зигзагообразной эпопеи становления советского авианосного флота, можно было бы подумать, что здесь имел место некий инженерно-творческий поиск, самобытная и, возможно, упрямая попытка дешёвыми средствами перекрыть чужие концепции, противопоставив им нечто своё. Казалось, что СССР выработал свою собственную уникальную морскую доктрину, в которой для классических авианосцев места не оставалось: ещё не вступил в строй первый носитель вертолётной авиагруппы пр. 1123 крейсер «Москва», а уже готовилась следующая проектная версия. Под шифром «Кречет» (пр. 1143) – несомненно, доработанный и улучшенный «противолодочник», однако в качестве базы для корабельных самолётов являлся откровенной полумерой (что, впрочем, не помешало стать этой «птице» одним из оригинальных кораблей с полётной палубой).

В Главном штабе ВМФ СССР понимали, что ограниченными мерами, без истребительного прикрытия, решать задачу устойчивости надводных кораблей вдали от своих берегов невозможно. Прогресс не стоял на месте, усугублялись угрозы, менялись стратегии и концепции противостояния, расширяя номенклатуру вооружения и военные потребности.

В тех условиях реальности и существующих противоречий между заказчиками (нужды ВМФ), производственниками (возможности военной промышленности) и политическим руководством в Министерстве обороны искали компромиссы, оглядываясь на немаловажный фактор – финансирование, дабы решить вопрос «попроще и подешевле».

В процессе «поиска – предложений – выбора» остались на бумаге пр. 1160 – полноценный авианосец с ядерной силовой установкой, и «нарисованный» на его базе большой крейсер с авиационным вооружением (пр. 1153). Вместе с ними не полетел палубный Миг-23К, что, может, и к лучшему – слишком мал был потенциал у «двадцать третьего», тем более для непостроенных кораблей. Да и бытовало спорное мнение, что один двигатель над морем это ненужные риски[121].

На тот период в моду вошли идеи СВВП[122], особенно пришедшиеся по нраву министру Устинову, увидевшему возможность «убить двух зайцев»: вместе с экономией бюджета, отказавшись от строительства больших и затратных авианосцев, дать адмиралам вожделенную палубную авиацию на кораблях меньшего тоннажа.

К месту ли нет, в 1982 году подвернулись англичане, разрекламировав успехи своих «Харриеров» при Фолклендах.

Здесь надо заметить, что британцы, очевидно в силу своей островной обособленности и, что уж, высокомерности, не желая рядить себя с континентальными соседями, нередко тоже искали свои собственные решения, порой выдавая нестандартные образцы.

Недаром же сказано: «Верблюд – это та же лошадь, но сделанная в Англии».

В Союзе судостроители, «набивая руку», планомерно без скачков наращивали мощности, достигая оптимизации, в том числе по параметру водоизмещение/эффективность: «Кречеты» от корабля к кораблю набирали тоннаж, представив уже пятую версию проекта – ту, которая доживёт до «российских действительностей» и станет ТАВКР «Адмирал Флота Советского Союза Кузнецов».

Параллельно ведущие авиационные КБ впряглись в гонку за место на палубе, обучая «оморяченные» Су-27К и Миг-29К взлетать с трамплина. За их спинами маячил, наконец, выстраданный Як-141.

И всё это, чтобы, так или иначе, прийти к почти классической компоновке авианосца, заказав к постройке АТАВКР «Ульяновск» проекта 1143.7, пусть и не совсем американской кальки – со своими изысками: и катапульты, и трамплин, и ударные ракетные установки.

Этот корабль бездарно разберут на стапеле после распада страны в 1992 году.

* * *

Но вернёмся к началу…

Проект 1123, шифр «Кондор», исходя из первоначальных задач, не был в полном смысле носителем крылатых машин, а являлся кораблём группового базирования вертолётов, специализированным под поиск и уничтожение стратегических подводных лодок противника (тех самых «Джорджей вашингтонов») на большом удалении от своих баз. Такого в Союзе ещё не строили – для конструкторов тактико-техническое задание представилось исключительно новой разработкой, и товарищи инженеры подошли к делу со всем возможным творческим энтузиазмом, внедрив по тем временам и возможностям советской промышленности передовые, смелые и по-своему интересные решения.

Даже с оговоркой, что всякое «новое» зачастую и неизбежно несёт в себе элементы недочётов, чаще лечимых практикой эксплуатации, а порой неисправимых, преследующих личный состав экипажей на всём протяжении службы корабля.

Итак…

Боевая единица, «заточенная» под противолодочные действия, просто обязана была нести мощные средства обнаружения – гидроакустические станции (ГАС).

Если расположенная в корме крейсера МГ-325 «Вега» повторяла общепринятые принципы – буксируемая антенна (эдакое веретенообразное тело с крыльями и рулями управления типа паравана, опускаемое на кабель-тросе), то 21-метровый обтекатель подкильной ГАС «Орион», приводясь в рабочее состояние, выдвигался из днища корабля посредством специального подъёмно-опускного устройства (ПОУ) вниз на семь метров. Ничего подобного ни у кого, ни в одном из флотов мира не было.

Однако главным поисковым козырем «Кондора» с ударной возможностью (торпеды, глубинные бомбы) являлись вертолёты, так называемая «длинная рука». От их количества, способного разместиться на корабле, в основном и зависела боевая эффективность противолодочного корабля.

Согласно проекту взлётно-посадочная площадка занимала наиболее защищенное от заливания волнами положение, практически от миделя до кормового среза, по сути, деля крейсер на две части. Под «взлёткой» располагается основной ангар, который специалисты ЦКБ-17[123] сумели спроектировать в самых оптимизированных решениях прочности несущего «корпуса-палубы» и свободных внутренних площадей, вместивших 12 машин с резервом места на два лифта-подъёмника. Ещё пара дежурных вертолётов обосновались в малом ангаре внутри надстройки.

Остальным системам вооружения отводилась баковая часть корабля.

Носовые установки РБУ-6000, способные нашпиговать море глубинными бомбами на дальности до шести километров, скорей уж можно было называть оружием самообороны – сомнительно, чтобы вражеская субмарина с недобрыми намерениями, обладая современными торпедами большой дальности, рискнула подойти в зону очевидного поражения. Хотя ситуации могут сложиться всякие. Но чтобы поставить заслон против этих самых торпед, РБУ вполне годились.

К средствам самообороны относятся и зенитные комплексы средней дальности «Шторм» – добивающие до пятидесяти пяти километров и при этом обладающие противокорабельным потенциалом на той же дистанции: зенитная управляемая ракета несла 125 килограммов боевой части – вполне серьёзные «килограммы» для антенн-надстроек и «картонных» боков современных фрегатов-эсминцев, как, впрочем, и для лёгкобронированных.

По самолётам и кораблям ещё могли стрелять две двухствольные 57-миллиметровые артиллерийские установки АК-725, сопряжённые с высокоточной системой РЛС-наведения и управления огнём. Из ствольного на кораблях предусматривались ещё пара салютных 45-миллиметровых пушек и две установки ЗИФ-121 комплекса выстреливаемых помех ПК-2.

Разумеется, надстройка «Кондора» несла на себе целый лес разнообразных приёмопередающих и радиолокационных антенн, включая системы и средства РЭБ, без которых ни один современный боевой корабль не обходится.

Из систем поражения остался не упомянутым комплекс «Вихрь», представляющий главную противолодочную ударную мощь… «Ударную мощь» в полном смысле этого слова – восемь ракет боекомплекта, заряженных исключительно ядерной боевой частью (по разным источникам от 5 до 20 килотонн), с максимальной дальностью применения 24 километра.

Этот неизменно возимый «Кондорами» радикальный аргумент (в первую очередь устрашения для одних – для противника, так и строгой ответственности для других – принимающих решение на «боевое применение» командиров) вполне мог стать «спусковым крючком» того, чего уже, возможно, было и не остановить, переводя боевые действия за границы дозволенного!

В основу главной энергетической установки корабля разработчики взяли проверенные и зарекомендовавшие себя типовые агрегаты эсминца проекта 58, естественно модернизированные под новый корабль. Однако то, чем вполне довольствовались 5000-тонные эсминцы (позже ракетные крейсера), для «весившего» в три раза больше вертолётоносца уже явно не хватало. Мощность котлотурбинной установки составляла – 90 000 лошадиных сил, и ЭМУ[124] корабля даже в условиях экономического хода функционировала в напряжённом режиме… внатяг. Форсированная же работа механизмов однозначно требовала постоянного внимания, так как провоцировала перегревы, перегрузки и другие нештатные «пробои» в системах.

Это, наверное, было самым слабым местом проекта 1123.

И если уж заводиться по поводу недостатков…

Специфическое назначение крейсера-вертолётоносца определяло всю архитектуру его корпуса – необходимость обеспечить достаточную площадь полётной палубы, как в длину, так и в ширину, для чего образованиями кормовых шпангоутов предусматривался значительный развал – полные обводы борта. В то время как носовая часть, наоборот, имела прямолинейную V-образную режущую форму.

Довольно смелое и, можно сказать, оригинальное решение, как и спорное, поскольку увеличение развала бортов негативно влияло на мореходность и пропульсивные качества корабля[125].

Знали ли конструкторы об этих проблемах? Разумеется, знали. Однако при обсуждении целесообразности подобной архитектуры корпуса была признана приоритетность обеспечения боевой работы авиагруппы в ущерб некоторым неудовлетворительным ходовым качествам.

Вследствие этих особенностей в шторм крейсер имел тенденцию к зарыванию носом в волну. Кроме того, оказалась плохой и управляемость на малом ходу, что в принципе характерно для всех больших судов, не имеющих специальных подруливающих устройств. Из-за их отсутствия при швартовке «Кондорам» иногда приходилось прибегать к работе винтов «враздрай».

Зато на скорости восемнадцать-двадцать узлов управляемость заслуживала самых высоких похвал – крейсер легко поворачивался «на пятке», имея сравнительно малый радиус разворота (что неудивительно для судна такого размерения «длины-ширины»). Диаметр циркуляции на полном ходу составлял не более восьми длин корпуса, с максимальным креном до десяти градусов.

Бортовые рули системы успокоения качки и скуловые кили, безусловно, улучшали управляемость и боевые возможности – согласно техническому проекту, «Кондор» мог применять оружие и обеспечивать безопасную работу авиагруппы при волнении до пяти баллов.

Практика и выучка пилотов неизбежно перекрывали эти показатели.

* * *

«Есть, – нехотя соглашался Скопин (это было похоже на мысленное ворчание), – есть в управлении этим кораблём по-любому своя специфика: и особенная регламентированная процедура прохождения на волну в штормовых условиях, дабы нивелировать эту самую склонность к зарыванию носом, и значительная парусность при сильном траверсном ветре из-за высокого борта».

– И чего ныть бы некоторым? – бормоча уже вслух. – Парусность – характерная особенность всех судов похожего класса с требованием высокого расположения полётной палубы. Достаточно взглянуть на «Мистрали»… хм, ещё не сошедшие на воду.

Да и, в конце концов, ветер и волны – это заведомые стихии моря, преодоление коих, уже так – «профессиональные подробности».

«Надышавшись», капитан 2-го ранга готов был уже спускаться вниз, но временил, получая какое-то неожиданное удовольствие от своего ночного моциона. Скорей уж предутреннего.

Ночь исходила…

Исходила, на удивление медленно для этих широт светлея востоком. Рассвет будил воздушные массы, ветря, обрамляя поднявшуюся морскую зыбь пенным подбоем.

По мере удаления от аравийских берегов судовая метеослужба даже отмечала некоторое поградусное снижение температуры воздуха, появилась приятная свежесть.

Касания бриза, лившегося по щеке, будили забытые трогательно-наивные юношеские ожидания – безотчётное ощущение свободы открытого моря.

«Вот в такие минуты особенно проникаешься тем, насколько тёплые океаны положительно отличны от серых и холодных морей высоких северных широт».

Корабль разбивал волну, периодически окатывая нос брызгами. Неуверенный и переменчивый муссон[126] обтекал всё выпирающее надводное, посвистывая в растяжках и плетении антенн. Проступали цвета палуб и другие оттенки, погрубевшие контуры корабельного оборудования.

Наступивший рассвет отобрал завороженные иллюзии размечтавшегося капитана, заменяя их обыденной практикой службы – морской, походной… боевой, в конце концов.

На палубе бака из-под надстройки-возвышения «Шторма» (там есть выход-люк) появилась фигура – со спины не узнать, но похоже, что боцман…

Подзадержавшись у салютной пушки, осмотрев что-то, тот неторопливо, широко ставя ноги, побрёл на нос.

«И в самом деле, – напомнил себе Скопин, – пушку клинит при наводке вверх-вниз – пара зубов на подъёмной шестерёнке выбиты».

Поломка всплыла уже в Красном море, когда из «салютной» хотели расстрелять подвернувшуюся подозрительную плавающую железяку, похожую на мину.

Боцман оправдывался, уверяя, что, вероятно, во время работ в доке кто-то из личного состава или работников верфи по неосторожности зацепил станину краном, придавив (есть следы-отметины)… и затихарился, не доложив[127].

– А, и невелика та проблема, – счёл кавторанг, – если там, в дежурном журнале, отбрехаться: «издержки аврального завершения планового ремонта в необходимости срочного выхода в море». Да, блин… куда существенней, что пара АК-630 так и осталась в базе Севастополя, по причине этого самого «срочного выхода».

В Главном штабе ВМФ почему-то долго определялись с данным вопросом, наконец постановив: «в целях усиления средств ПВО крейсера дополнительно установить на ПКР „Москва“ два зональных комплекса ближнего действия». В итоге, опять же, после долгих проволочек, ограничившись минимальным решением, отдав предпочтение шестиствольным автоматическим артиллерийским установкам АК-630.

«Эстафету волокиты» приняли на Николаевской верфи, и вовсе сорвав работы: «то того нет, то этого недостаёт». Пока спецы, облазив необходимые под размещение «скорострелки» помещения, производили расчёты на перекомпоновку (изначально надлежащие места на шкафуте были зарезервированы под ЗРК «Оса-М», но заняты комплексами постановки помех), сроки вышли.

В штабе спохватились, что раскуроченный корабль попросту не будет готов к выходу в море, и задробили процесс ещё до начала стадии работ.

«И чёрт его знает, чему удивляться, – пожимал плечами командир крейсера, – тому, что вообще решили довооружить, или тому, что не довели до конца… И сто́ит ли вообще удивляться?! В том, теперь таком далёком будущем ельцинской-путинской России, эти корабли были обречены перестройкой. Исковерканная судьба! Так и отходили… исходили своё, даже без намёка на какую-то модернизацию. В этом же будущем смешанных реальностей (которое пока было неясным и до которого неожиданно, вот, кажется, руку протяни – достанешь) что-то всё же стронулось, сдвинулось по шкале реперных точек. В лучшую сторону, надеюсь».

Задача ПВО ближней зоны у «Кондоров» была возложена на две спаренные 75-миллиметровые артустановки АК-725, размещённые несимметрично по бортам, которые в эффективности стрельбы по скоростным воздушным целям уже не соответствовали моменту.

И в руководстве флотом вполне отдавали себе отчёт в уязвимости кораблей… Даром, что ли, уже на последующий проект 1143 «Кречет» ставили сразу шесть скорострельных 30-миллиметровых автоматов.

Ещё до Фолклендов!

А уж этот опыт чужой войны, когда англичанам просто нечем было отражать аргентинские «Скайхоки», штурмующие в упор и с «бреющего», только дал дополнительные подтверждения тактическим расчётам.

– И мы эти данные привезли на «Петре»…

Откатившись немного по календарным датам…

– И мы эти данные привезли на «Петре», предоставив прописанные военными аналитиками выжимки едва ли не раньше англичан, которые испытали всё на своей шкуре. Да и мы, кстати, тоже… на своей шкуре, и даже похлеще, когда от американских «Шрайков» и противокорабельных «Гарпунов» отбивались.

– Да уж. Как отмахались, сейчас, погодя время, и сам поражаюсь, – слегка потупился Терентьев, не понаслышке знавший, как тогда, уже только по опыту Фолклендов были пересмотрены многие концепции ведения войны на море – и корабелами, и спецами РЭБ, и, что характерно, в ВВС и в морской авиации.

– Так чего, спрашивается, Генштаб ВМФ и сам Горшков не чешутся?! – не унимался Скопин. – Три года уж прошло! А с окончательной «гарпунизацией» НАТО, когда кровь из носа надо перехватывать малоразмерные скоростные низколетящие цели, и подавно треба! По уму с «Кондоров» снимать к чертям АК-725, заменив на… да, на «Кортики»! Точно! Ставить там, побортно на шкафуте сразу по два ЗРАКа[128].

Согласен, места под палубой для размещения всего этого хозяйства не очень… погреба опять же. Ну, ничего, переселить замполита, перекомпоновать там всё, включая комплексы постановки помех[129]. Короче – впихнуть невпихуемое в максимально ограниченный объем.

– Раскатал губу. «Кортик», даже с учётом снятых с «Петра Великого» и доставленных на изучение в конструкторские бюро (со всем сопутствующим оборудованием и аппаратурой), раньше восемьдесят шестого не обещают. И на очереди на установку будут изначально новые корабли «первой линии». Так-то…

Этот вызванный к жизни воспоминанием вольный дискурс состоялся в Москве. Оппонировал Терентьев.

Ручательство командира являлось одним из ключевых голосов в пользу «за», так сказать, «кадрового вопроса». И сам перевод Скопина на ЧФ оказался процедурой непростой… через стандартные проверки и препоны КГБ, непосредственно с посещением Лубянки, беседой, опросами, расписками.

Следующим пунктом – долгое непонятное ожидание в штабе ВМФ, чтобы, так и не будучи принятым, быть усаженным в «Волгу», доставившую его к зданию ЦК на Старой площади, где он предстал уже перед бывшим командиром. Терентьев же, всяко повязанный путами чиновничьих обязательств, тоже подержал его у себя, постоянно отвлекаясь на звонки многочисленных телефонных аппаратов, не особо располагая к откровениям, ещё и показав-де «кругом уши». Предупредив, что вся эта бодяга у него затянется ещё часа на три с половиной, по ходу найдя в ожидании полезную альтернативу – провёл его в отдельную дальнюю комнату в кабинете (при этом запер входную дверь из «приёмной» на ключ), вскрыл сейф, извлёк ноутбук, включая, нащёлкивая пароль:

– Я тут себе «пробил» у «безопасников» право на личное пользование.

– О… а я компа года полтора уже не видел.

– Короче, пока суть да дело, посмотришь тут сборку по проекту 1123, пригодится, учитывая, на какой корабль тебя направляют.

– Да я как-то в теме. Готовился.

– Лишнее в памяти не помешает. Вот чайник… электро, и все приблуды – заварка, сахар, печеньки. Гальюн… э-э, туалет – дверь справа.

И только потом, подоспевшим окончанием рабочего дня, они перебрались в терентьевское жильё – ведомственную квартиру на Кутузовском. Там, уже чувствуя себя более вольно, разговорились… впрочем, от возможной (чего уж…) прослушки дополнительно обезопасившись самым примитивным образом – включили фоновую музычку на магнитофоне, сев подальше от телефонов за «голый» (столешница, четыре ножки) журнальный столик, всяко уставив его для душевности чем бог послал.

– …А я бы, будь моя оказия… – лился коньяк и разговор, – базовая спецификация у «Кондора» какая? Вертолётоносец-противолодочник. Так?! Вот в первую очередь на это и ориентироваться! «Вертушки» Ка-25 устарели, выработав свой потенциал. Однако втиснуть в ангары более совершенную модель Ка-27 вполне под силу. Главная проблема подъёмники – какого-то чёрта проектировщики не предусмотрели перспективу в пользу увеличения массогабаритных характеристик авиакрыла. А Ка-27 на пару тонн тяжелее и на два с половиной метра длиннее… не вписывается. Придётся потратиться на полную переделку и замену лифтов нижнего ангара.

Далее… отказаться от гидроакустической станции «Орион». Во-первых, она просто устарела. Если до восьмидесятых годов ещё была способна «взять» субмарины НАТО на оптимальном удалении, то уже новейшие малошумные субмарины ей не по зубам. Во-вторых, надо понимать, что любая динамичная система несёт в себе неустойчивые моменты и выявляет слабые. Иначе – работа комплекса (выдвижной его части) в непосредственном контакте с морской водой подвергается постоянному воздействию солевых отложений и коррозии. Так же при опускании обтекателя ГАС «Орион», её огромные размеры отрицательно влияют на остойчивость. Вдобавок помещение приводов и агрегатов ПОУ занимает немало внутреннего объёма корабля.

Посему… ставим современный (меньший по весу в три раза) гидроакустический комплекс «Полином», способный выходить в первую дальнюю зону акустической освещённости. Антенна станции, естественно, будет размещена в носовом обтекателе – бульбе, который к тому же, как известно, даёт некоторый эффект снижения волнового сопротивления с приростом скорости. Уже хорошо! С такими модернизациями мы как минимум не выходим за паспортные тонны и внутренние габариты, лишь добиваемся наилучшей оптимизации.

А вот если резать по живому (резать по металлу), тогда вообще имеет смысл увеличить корпус корабля в длину метров на двадцать! Тут сразу «бьём всех зайцев»!

Сейчас нестандартное соотношение длины-ширины корпуса негативно влияет на мореходные качества крейсера. Лишних двадцать метров сразу исправят этот недостаток. Удлинение увеличит ангар, что добавит ещё четыре машины к авиаотряду – полноценное поисковое звено, доведя норматив по групповому базированию до восемнадцати единиц. Известно уж… практика применения показала, что четырнадцати вертолётов для оптимума противолодочной работы недостаточно. И как бонус – появятся дополнительные места для экипажа: кубрики, каюты, нормального размера камбуз и столовые[130]. Ну а там, тудым-сюдым – пересмотреть номенклатуру носового оборонительного и ударного вооружения.

«Вихрь» так и вовсе, пожалуй, заменить более гибким и точным по системе наведения инструментом. Поскольку случись локальный конфликт или встанут иные тактические задачи, этим ядрён-батоном без последствий не вдаришь… минимум радиоактивностью нагадишь.

Разумеется, обновление линейки вооружения влечёт замену РЛС на более современные модификации. И напоследок «болевая точка» крейсера – энергетическая установка. Вместо котлотурбинной – газотурбинную. Опять же – и по габаритам выгадаем, и обслуги ГЭУ будет по штату меньше. В результате получаем полноценный противолодочник в оптимальных функциональных параметрах.

– Ты обороты-то сбавь, мечтатель. С таким замахом проще новый корабль построить, – Терентьев говорил медленно, скептически, немного кисло, пока его не торкнул коньяк, пока «не отпустил» насыщенный рабочий день. – И зачем ты мне всё это рассказываешь? Так как ты тут нарисовал – никто этим заниматься не будет. Ты себе представляешь масштаб работ и в какую копеечку это встанет?! Китайцы не купят.

– Китайцы? – не сразу сообразил Скопин, но мигом с неподдельным интересом зацепился. – А при чём здесь китайцы?

Вырвавшись из северных периферий, режимного городка и «особой секретной части», он испытывал неукротимое желание узнать из первых уст о «больших стратегиях флота», о политических векторах страны в целом… собственно, как и поведать (считал вправе) о своих соображениях по этим же вопросам.

* * *

– Товарищ капитан второго ранга! – голос извне вырвал из воспоминаний, «вернув» на борт корабля. – Товарищ командир! Вас на «ходовой» просят.

Удивился, как всё же быстро светлеет в этих широтах – разбухшее в атмосферной линзе солнце уже ярилось, заиграв бликами на мокрых гранях баковых надстроек «Москвы».

Кивнул высунувшемуся из двери на мостик мичману и нырнул вслед за ним, со скрипом в мыслях отметив поправку обращения подчинённого – сначала по званию и только затем «командир»:

«М-м-да! „Товарищ командир“ у экипажа еще заслужить надо! Как ни крути, он тут для них неизвестно откуда назначенная тёмная лошадка, даже для этого мичманца… и всё же. И всё же лёдок оттаивает!»

Вахтенный офицер с ходу начал докладывать:

– Сначала в пассиве засекли работу радара, на кормовых углах, идентифицировав, скорей всего, как самолётную станцию. Затем кратковременно мазнули навигационной РЛС, посмотреть – а он у нас практически на хвосте! Приближается.

– Межконтинентал пассажир?

– Непохоже. Слишком низко идёт для «Боинга», – и поправился: – Для какого-нибудь пассажирского «Боинга».

РЛС воздушной обстановки на кораблях не включали, дабы лишний раз «не светиться», коль уж хотели сохранить скрытность выдвижения. По той же причине не выходили на дальнюю связь с узлом в Адене и штабом в Москве, пользуясь меж собой в отряде маломощными приёмопередатчиками. Ночью, во избежание «морского ДТП», кратковременно осматривались навигационными РЛС, работающими, в общем-то, в гражданских диапазонах.

Сейчас (доплеровский расчёт давал уточняющую ориентировку) неизвестный самолёт при своих средних 550–600 километрах в час приближался быстро и…

– Он сменил курс и, по-моему, продолжает снижение, – в голосе оператора сквозила неуверенность.

– С таким раскладом мы его вполне и хорошо визуально разглядим, – заметил вахтенный офицер.

– Да, возможно, – согласился Скопин, зацепив бинокль, направляясь на выход. Уже выбравшись на крыло мостика, додумал: «А если он по нашу душу, так и тем более».

День уже был в полных правах, развеяв даже намёки на дымку, видимость «миллион на миллион», а за кораблями, невзирая на гуляющую волну, оставался долго не рассеивающийся кильватер. И можно было представить, как оно там пилотам из кабины самолёта – на тёмной сини океана две чёткие пенные дорожки. Конечно, увидели.

– Цель снижается!

Сигнальщики услужливо указали направление, Скопин вскинул бинокль, нашарив: чёрная точка, скачущая в ширине охвата оптики, обретала очертания.

«Быстро нас хватились. И быстро отыскали, если вообще теряли».

– Четырёхмоторный! Винтовой! – неожиданно громко прокричал матрос, прильнувший к бинокулярной трубе.

Кавторанг на это только уважительно повёл головой – поймать быструю точку самолёта в БМТ[131], пусть и с острого угла… это надо было иметь навык.

– Да это ж наш! – матрос продолжал удивлять зоркостью.

– Наш?

Бинокль был уже почти не нужен.

Заходящая с кормового угла тушка самолёта совершила пологое «приседание», снизившись примерно до полукилометра, если не меньше! Не далее проходя и по траверзу, показав чётко то, что так сноровисто рассмотрел сигнальщик – красную звезду на хвостовом стабилизаторе.

Ан-12 в окрасе ВВС СССР.

Махина прогудела мимо, покачав крыльями (узнали!), плавно набрала высоту, оставляя за собой заметные за каждым из движков дымки выхлопа.

– Красава! – восхищённо не сдержался сигнальщик.

– Вот зараза, только всполошил, – раздался за спиной голос, – наверняка из Адена на Индию, если нарисовать прямую… почти прямую.

Скопин оглянулся – старпом:

– Ну… и что это было?

– Военная транспортная авиация, – помощник пожал плечами и, поняв, что это и так было очевидно, высказал предположение: – Может, у летунов негласный приказ – на маршруте осуществлять разведку за надводной обстановкой? «Контрольный осмотр района»…

– Но нам-то ни о чём подобном, о таких вот фокусах, не сообщали, – подчёркнуто надавил командир.

– Связаться с ним?

– А зачем? Сделайте запись в журнале… бортовой номер, время пролёта.

– Само собой… э-э-э, есть запись.

* * *

Спускаясь вниз в каюту, капитан 2-го ранга снова вернулся к воспоминаниям, как сейчас увидев напротив себя столик со спиртным и снедью… и поплывшего и, наконец, расслабленного Терентьева.

Разговор…

Как это иногда бывает, когда «вчерашний» важный разговор перебирается в памяти по косточкам, у тебя появляется соблазн дополнить свои немного сумбурные и не всегда связные высказывания более глубокими смыслами. И что характерно, собеседник тоже видится нередко потворствующим твоим помыслам, и можно даже «дорисовать» и за него более удобные фразы. Всё это не для того, чтобы исказить истину (она так и так абсолютна), просто это придаёт необходимую внутреннюю устойчивость и завершённость.

– …А при чём здесь китайцы? Ты же говорил… и как я понял – вся авральная показуха для индусов-кришнаитов, – Скопин непроизвольно понизил голос (информация являлась закрытой, однако с ним вот бывший командир всё же поделился, нарушив некоторые грифы).

– Но-но! Скажешь тоже «копчёные кришнаиты», – запротестовал Терентьев, – я индийцев уважаю. Не халявщики, всегда платят. Впрочем, и обольщаться «взасос» по поводу «себе на уме индусов» не буду. Но… ты веришь, что ВМФ Индии интересен вертолётоносец ПЛО?

– А китайцам, стало быть, необходим…

– Есть план… – Терентьев замялся, вильнув взглядом, – есть план подкинуть Пекину сказку о «Великом китайском флоте», про насыпные острова, относительно спорных Спратли, Парасельских, касательно Сенкаку и всего остального. В общем, толкнуть их на освоение морских акваторий, как в своё время японцы, огребя у Халхин-Гола, перенацелились от наших границ на океанскую экспансию. А там узкоглазых ждёт тот же самый US NAVY, их субмарины в том числе… и тогда противолодочник вполне к месту.

У наших спецслужбистов есть намерение провернуть дело так, что индийцы (а они нам в этом подыграют) уступят покупку крейсера ПЛО Китаю. Точнее Пекин «лихо перехватит» контракт у них из-под носа.

– Только Китай пока нынче не тот, что там у нас.

– И будет ли?.. – понимающе согласился Терентьев[132].

– Во-во… чем расплачиваться за корабли будут?

– Найдут чем. Каждый китаёза по зёрнышку риса кинет, вот тебе и миллиард зерён. Ну что смотришь – шучу, хотя, как известно, в каждой шутке есть доля позитивных вероятностей.

– То есть помимо индийской делегации…

– Да, возможно, на корабль к тебе прибудут и китайские военные наблюдатели. Но так, чтобы не пересечься с индийцами… дабы не нагнетать. Как известно, Пекин дружит с Исламабадом, с которым у Дели далеко от консенсуса. Во-вторых, визит ханьцев пройдёт без всякого официоза – ни к чему покуда американцев будоражить, а то начнётся перетягивание каната за «китайского друга». Хотя в МИДе, у дипломатов контактной группы, сложилось такое впечатление, что Пекин к нам определённо тянется – наверное в память о старых связях и помня о советской безвозмездности.

– Но дармовщинки нынче не будет… полагаю?

– В политике экономические расчёты порой приобретают вычурный характер. Можно отдавать оружие за номинальную стоимость, наживаясь на обеспечении боеприпасами, обслуживании, ремонте, модернизации. Возьмём противолодочные крейсера (твои любимые «Кондоры») – они уже практически подходят к заложенному в формуляре концу срока службы. Старенькие. И возможно, если дело выгорит, их придётся как бы не по себестоимости отдавать. Тем не менее валюта, даже бартерная, всё равно валюта, и нам лишний «ярд»[133] для постройки своих полноценных авианосцев не помешает.

– Ну, тогда давай уж, – призвал изнывший трезвостью Скопин, кивая на «едва початую», – за полноценные.

Разлили, чокнулись, опрокинули, не поморщившись, потянув с незатейливой сервировки советских деликатесов.

– Знаю, на что ты намекаешь, – уловил интонацию собеседника Терентьев, – по опыту нашей реальности из всего советского авианесущего на боевом плаву сохранились только три единицы, да и те переделанные под трамплинные авианосцы. Остальные вроде бы как и не нужны оказались.

– Угу… – Скопин закусывал полным ртом.

– Во-первых, времена тогда такие наступили: перестройка, развал, делёж, отсутствие финансирования, корабли без ремонта деградировали на приколе. Что не порезали, за бесценок ушло к тем же китайцам по развлекательным комплексам[134]. Да чёрт бы меня! Самолётов палубных нормальных не было. От этого «Кречеты» с короткой взлёткой в качестве авинесущих оказались практически беспредметными. А будущий «Адмирал Кузнецов» вошёл в состав флота в самый неудачный момент, в самый разгар перестройки.

– А сейчас, надеюсь…

– Сейчас у нас другая ситуация. Ввод в эксплуатацию ТАВКР «Баку» переносится, там всю конструкцию с набором перебирают – будут стелить полётную палубу до носовой оконечности, как у «Кузи».

– Дело небыстрое, – и с намёком: – Мы вполне успеем ещё по одной.

Терентьев сообразил с запозданием: «а-а-а, понял – между первой и второй», оперативно наполнив бокалы и, кстати, подсовывая на тарелке:

– Вот, попробуй… весьма! Я одну съел, две нам оставил. – И сам же первый расхохотался: – В лучших традициях проныры Карлсона: «Три пополам не делится»[135].

– Жук, – оценил экспромт Скопин, оценив и предложенное: – Похоже на розочку… м-м-м! Ишь ты, слоёная розочка с мясом и… грибами! Неужели из цековской столовки?!

– Нет. Это меня одна сотрудница… секретарша «домашним» балует.

– Ну-ну, – протянул с нескрываемым подколом кавторанг, – секретарша, значит. Цветы в горшках у тебя в кабинете – тоже её рук дело? Ох уж эти равнодушные цветы – знали бы они, сколько люди о них стихов сложили да песен спели…

– Ты это к чему?

– Меня грызут смутные сомнения Бунши[136]: на тарелке розочки, в горшках цветочки… Тебя часом не под-женить пытаются?

Терентьев скорей изобразил неведенье, отмахнувшись, мол «скажешь тоже», однако поспешил деловито увести разговор в прежнее русло:

– На чём я там остановился?.. ТАВКР «Баку»! Трамплин… работы по столь серьёзной переделке потребует минимум два, а то и три года… Отчего он по срокам вступления эксплуатацию практически «догонит» «Кузнецова».

– Погоди. А «Кузю» примут – к девяностым? Убей – не помню…

– Поживи пока… С учётом наших знаний-печалей «Кузнецову» тоже, очевидно, потребуются доработки. Так что и тут сроки сдачи немного растянутся. Можно лишь посетовать, что у нас в сохранённых файлах не полная проектно-конструкторская «библиотека», а так лишь… Хотя есть много и чего полезного, выявленного эксплуатационными недочётами. Вот…

А там, глядишь, и подоспеют «Миг» и «Су» корабельного базирования. По крайней мере должны успеть. Покуда же, как говорится, «орлята учатся летать». Но на данный момент тут не поспоришь, семейство «вертикалок» ОКБ Яковлева безальтернативно, так как сейчас только они могут работать, в том числе малым разбегом с короткой палубы наших авианесущих крейсеров.

– Погоди-погоди! Про самолёты я всегда любил, но что-то я в этих ерапланах совсем запутался. Семейство? Что ты хочешь сказать – и Як-38?! Шо? Опять? – голосом мультяшного[137] волка изумился Скопин. – Все ж только и кричат, что самолёт отстой и никуда не годный! Тем более, когда теперь есть сверхзвуковой универсальный Як-141. Не накладно ли – тянуть два изделия одного целевого назначения?!

– Не дал торопыга договорить. Речь тут уже идёт о модернизированном штурмовике Як-38М и истребителе Як-39. У нас как раз на днях было профильное совещание в министерстве, поэтому свежо в теме. Суть такова: условия КБ Яковлева на скорейшее введение в эксплуатацию сверхзвукового СВВП поставили строгие, поскольку уже было известно (хватило опыта нашей реальности), как они затянули разработку, кормя обещаниями, мол, «вот-вот, ещё чуть-чуть», а в итоге на выходе «недодел». Постановлением Совмина ещё в 1982 году с ОКБ было решено снять все лишние работы по гражданским машинам, закрыли все неактуальные и нерентабельные проекты… Короче, чтоб сконцентрировались на главном.

Ну и они там, вместе с главным конструктором, видимо, прониклись и решили «яйца в одну корзину не складывать». Разработанный график строительства прототипа Як-39 давал тот же срок окончания, что и для Як-141. В общем, в инициативном порядке взялись и за эти модификации, как уверяют, «ограничившись внутренними фондами и средствами на текущие расходы», мотивируя выигрыш преемственностью конструкций в освоенном производстве, якобы одно другому не мешало, а даже наоборот, удачно использовали наработки и узлы на взаимозаменяемость.

– Короче, всяко упростив себе жизнь…

– Навроде того. Как оказалось, не прогадали: Як-38М по отзывам испытателей и уже строевых лётчиков серьёзно подтянул свои тактико-технические характеристики, Як-39 с улучшенным БРЭО[138], радаром, расширенной линейкой вооружения, позиционирует на многоцелевой. Не прогадали ещё и потому, что «38М» и «39» уже на палубах, а на 141-й приёмка Минобороны, конечно, подписала сдаточные бумаги, но во-о-от с такенным листом замечаний, потребовав доработок по комплексу вооружений и улучшению ЛТХ[139] в серийном производстве.

– Сыздымо́-пыздымо́! – прянул в недоумении Скопин. – А не ты ли тут мне давеча по секрету поведал о трёх Як-141, приготовленных на отнюдь непарадную демонстрацию поклонникам многорукого Шивы вместе с Брахмой и Вишну![140]

Терентьев вздохнул, но с терпеливой укоризной пояснил:

– Три самолёта к нужной дате яковлевцы предоставили. У нас как, забыл? Партия сказал «разбейтесь в доску, но чтоб було»! Они один и разбили… ещё пара осталась у них на полигоне. А эти «три» прошли полную программу испытаний, и даже в статусе «боевых». Но всё равно являются предсерийными, потому что каждая машина в чём-то индивидуальная.

– А подробней…

– Да мне-то откуда знать! Вот заступишь на ПКР, будет у тебя досуг вдоволь пообщаться и с товарищами из ОКБ Яковлева, и с пилотами. Там… – Терентьев неопределённо повёл рукой, – какие-то технические подробности в режимах управления и применения боевых систем. Короче, по теме – в Минобороны покумекали и решили, что «от добра добра не ищут», и теперь «38М» и «39» полноценно включены в план выпуска МАП[141]. В дальнейшем, по мере поступления «141», их предполагается реализовывать уже как чисто экспортные. Например для того же Китая… пусть тренируются. И непременно постараемся заинтересовать индийцев.

– А получится? Слишком уж Дели завязан на своих бывших колонизаторов. У них британские «Харриеры» уже в эксплуатации… и на носу сделка по покупке «Гермеса» под эти же самолёты.

– По Альбиону данные разнятся. С одной стороны, из донесений разведки делаются выводы, что англичане якобы не готовы отдавать свои корабли… Их немало перетопило при Фолклендах, самим нужны. Тем не менее «Гермес» модернизируют, но чёткого определения нет – для себя, или соглашение с Дели всё же остаётся в силе.

«Бритиш Аэроспейс» поторопились объявить, что появился усовершенствованный «Harrier II», однозначно с экспортным намёком, закинув удочку индийской стороне. Но до начала эксплуатации и выхода на серийные поставки им в лучшем случае ещё три-четыре года… Я специально просмотрел наши «козыри из рукава» – файловую базу данных. Аналитики Генштаба высказывают всякие версии вплоть до того, что индийцы могут «поставить» английские самолёты на наши палубы… Тут, конечно, будут некоторые сложности с переделкой инфраструктуры под чужаков. Однако у нас есть существенный противовес – на перспективу полная замена авиакрыла сверхзвуковым Як-141, учитывая, что он делает британские СВВП по всем показателям.

– И мотивация прозрачная – переучиваться с «Яка» на «Як» будет куда как сподручней, – догадался Скопин.

– Примерно так, – уклончиво согласился Терентьев.

– А чего так невесело?

– Да было вчера всяко… В довесок ещё и совещание по делам и проблемам ВМФ СССР. С обеда и до самого поздна. Поговорили на повышенных тонах, это если быть тактичным. Полное собрание: министр обороны, главком флота и другие… товарищи. Всегда ж существует мнение, как в правительственных кругах, так и среди военных других родов войск, что флот отбирает на себя чересчур большую часть бюджета, неумеренные деньги. Всё бы ничего, но… Ведь, если быть честным, данное мнение имеет свою непреложную правоту.

– Планируется сокращение? – прозвучало это нейтрально, но… породило паузу, куда кавторанг не преминул добавить: – Построить военный флот и содержать его, даже в качестве «Fleet in Being»[142], всё равно дешевле, нежели потом расплачиваться за последствия своей слабости, потеряв геополитические позиции на рынках добычи и сбыта. Это понимали в своё время британцы (не буду вдаваться в дебри средиземноморской греко-истории и «испанского владычества»). Это понимают американцы, приняв наследие у «просевшей» Англии. Разумеется, что флот не должен при этом быть монополярным, то есть только военным. Должен быть развит и торговый, и рыболовный, всё это базируясь на собственных судостроительных и судоремонтных мощностях.

– Вот и Горшков вчера распалился, – Терентьев вдруг сменил тон, посерьезнев, точно не было в нём уже влитой полбутылки: – Понимаешь, с некоторых пор, формально сняв морские погоны, когда на меня это всё взвалилось – бремя причастности к власти, я стал по-другому смотреть на многие стандартные вещи. И уже не имею права быть предвзятым к тому, к чему принадлежал и чему сам импонирую. Поскольку приходится и должен охватывать картину в целом: не только флотскую компоненту, но и армию, и ВВС… если уж говорить о военном разделе бюджета страны. Ведь «холодная война» – это затяжная война на изматывание экономик, а нам тягаться со всем Западом и НАТО и в лучшие времена было едва по силам.

Кавторанг косо глянул на командира:

– Догадываюсь, почему ты…

– Что «почему я»?

– Ты впрягся, взялся за дело, всерьез взялся, именно это тебя определяет. Я лишь вижу, что ты стелешь солому.

– Стелю. После всего рассказанного нами о перестройке и распаде страны, как, кстати, и о не самой радостной судьбе флота, они тут… там, в Кремле, в Генштабе, разумеется, решительно настроены ничего подобного не допустить. Но даже у них осадок остаётся. Как известно, затраты на эксплуатацию судна по мере его жизни только растут, отслуживший всего половину формулярного срока корабль требует более трудоёмкого ремонта – от «текущего» к «среднему»… далее только кардинальная модернизация, целесообразность и окупаемость которой оставляет сомнения.

Предварительно, созданная спецкомиссия провела всесторонние исследования по оценке тех или иных проектов, куда включили взгляды на востребованность, перспективы и прогнозы. Уже по выводам было решено, не доводя флотский состав (разумеется, определённых классов кораблей) до полной выслуги и их безвременной деградации с полным обесцениванием, искать варианты продажи в третьи страны, а вырученные средства употребить на ускоренное развитие целевых более совершенных проектов. Взять те же авианесущие крейсера проекта 1143 – в руководстве ВМФ вполне отдают себе отчёт о второсортности «Киева», «Минска» и «Новороссийска», как носителей палубной авиации.

– А-а-а, вот какие ты «наши палубы» под английские самолёты имел в виду.

– …Включение же в их авиагруппу усовершенствованных «Яков» и особенно Як-141, – не останавливался Терентьев, – делает наши «почти авианосцы» вполне привлекательными, поскольку боевые возможности вырастут на порядок. Там, на совещании, после долгой полемики с основными доводами вроде бы все согласились, стали уж прорабатывать варианты под новую программу… Как вдруг заупрямился Горшков, мол, «такая корова нужна самому»[143]. Доводы у него: «Не будет распада СССР, удержим ОВД, тогда и планы перевооружения НАТО получат своё развитие. У них не произойдёт сокращений и в морских силах, а нам-де тут предлагают сдавать позиции, что окончательно развяжет руки противнику».

– И?..

– Что «и»? Перевес американских флотов и их союзников по блоку НАТО в численном и качественном соотношении корабельного состава практически и без того всегда был не в нашу пользу. Равноценно тягаться со всеми с ними заведомо непосильная задача. Отсюда, видимо, и увлечение наших конструкторов-корабелов… естессно, по требованию заказчиков-адмиралов – напичкать корабли до предела всяческим вооружением. Чтоб случись что – одним махом всех побивахом. Пресловутый «национальный путь развития ВМФ», а на самом деле вынужденная мера.

– Но согласись, есть в этом свой некий и брутальный аргумент. Кэ-э-эк нарисуется такой красавец, как «Сарыч», или большой противолодочный «Чабаненко»[144] в виду целой вражеской эскадры… или с дружеским визитом в иностранный порт – сразу видно, что «корабль боя», но вместе с тем и «кузькина мать» – инструмент государственной политики, тот самый «Fleet in Being»! Как особо любят бряцать пропагандисты с российского телевидения: «не имеющий аналогов в мире». Но, как по мне, резон в аргументах Горшкова несомненный есть: сохранится СССР…

Терентьев неожиданно вспылил… наболело:

– И с чего вы все взяли, что всё сохранится! Некоторые исторические моменты необратимы и неизбежны! И если их не пережить, не переболеть ими… оно нам погодя один чёрт аукнется, а то и выстрелит похлеще, чем в девяносто первом. Нет, политическую катастрофу, подобную горбачёвско-ельцинской перестройке, наверняка теперь удастся купировать, сгладить! Но я уверен – невзирая на все послезнания и предпринимаемые меры неспокойные времена нас всё равно ждут! Следствием – внутренний кризис в стране, который опосредованно, а то и напрямую отразится на внешних связях и на отношениях с союзниками. Мы попросту больше не сможем поддерживать их финансово. Поэтому вряд ли Варшавский договор останется в прежнем формате, если не вообще…

– Ну, коль так… – на мгновение Скопин совсем расстроился от нарисованной картины, – сохранить хотя бы тот минимум для поддержания штанов ремнём оборонки, чтоб супостат не полез. Как было у нас по результатам перестройки, а по сути проигрыша в «холодной войне»?! Они бы с удовольствием «дожали» нас, в тех девяностых… уж как им хотелось попировать! Однако боялись – по причине наличия вполне рабочих РВСН[145]. И всё ждали, что наши МБР[146] постареют, «поржавеют», наконец, как и деградирует вся организация боевого дежурства. Тогда бы они и вдарили. Ан хренушки. Но на будущее, как я думаю, если расходы на армию и флот будут превышать доходы, которые они приносят, то сценарий развала СССР неизбежен.

– Что за бред! – фыркнул Терентьев, передразнивая: – «Доходы». Принципиально, даже если гипотетически принять это твоё «доходы» – понятие это весьма условное. Сюда входят многие факторы на государственном, геополитическом уровне, а не какое-нибудь банальное экспортное «купи-продай». Какой доход от сухопутной армии, ориентированной на оборону собственной страны? В мирное время. В качестве сдерживающего фактора? Так на танках вдоль границ Англии не поездишь, бряцая и устрашая. Только если ВМФ – в том понятии «Fleet in Being», как позиционер мобильной силы на дальних рубежах. Однако…

– Если речь о сокращении флота всё же идёт, – влез, перебив, кавторанг, – то тогда здесь следует определяться не количеством, а качеством – за те же или даже меньшие бюджетные средства формировать сбалансированный…

– Ты думаешь, такая формулировка, как «привести флот в более сбалансированное состояние, исходя из поставленных задач», не озвучивалась на каждом большом совещании при любом главкоме?! А уж в новой (нашей) редакции ещё можно добавить «…и согласно имеемой информационной форе». Вот только если мы кардинальным, любым образом будем менять или влиять на расстановку сил, эта информационная фора попросту «поплывёт».

Потому и сидит целый этаж – считает, высчитывает варианты. Перевести предприятия, занятые в оборонном производстве, на мирные рельсы скоро не получится… Да и не всегда целесообразно – военные сокращения повлекут за собой упадок в основных отраслях экономики. Однако рассматривать ВПК как производителя товара возможно только в экспортном понимании. Для внутреннего потребления, скажем так – для обычных советских граждан, эта продукция не имеет потребительской ценности. А значит, и к понятию «валовой» не относится…

– Вот только не надо мне лекций…

– …В свете того, что мы более не можем поддерживать милитаристский темп, – продолжал добивать Терентьев, – так или иначе, чем-то придётся жертвовать. Дабы сохранить перспективу. Оборонку нам поневоле придётся подужать – где-то рационально переформатировать, чем-то поступиться. Например, будут пересмотрены некоторые направления, касающиеся помощи всяким арабским и африканским ноусэрам[147]. Пусть и не всем, сохранив стратегически важные узлы на дальних рубежах, если уж оставаться в статусе «океанского флота».

В любом случае все эти меры «потянут» стратегический баланс в сторону противника… Покуда мы не перестроим экономику и не выйдем на «новые рельсы». И в таких условиях денег на разносолы не будет.

– Да понял я, – заёрзал будто виновато Скопин, – экономия средств и ресурсов государства в годину нестабильности и разора… ла-ла-ла. А благодаря небольшому загляду на тридцать лет вперёд…

– На самом деле больше тридцати лет, – поправил Терентьев, – имеемые в файловой базе некоторые работы аналитиков и прогнозистов из «двухтысячных» о перспективах в военной сфере, худо-бедное компьютерное моделирование даёт вполне обоснованные и реалистичные оценки на более дальнюю перспективу. Благодаря всему этому для нас допустимая погрешность «права на ошибку» модифицируется в концепцию «знаем как не надо» и «как лучше»!

– …И мы пойдём, – мигом сымпровизировал Скопин, наигранно покачивая в бокале тяжёлую жидкость коньяка, – рисуя свои планы и судьбу на разлитой глади Великой Реки Времени… точно вилами по воде.

– Тьфу на тебя! Нет, ну вот что за манера – если говорят о серьёзном, тебе обязательно надо встать в стойку, чебуча хохму или вот как сейчас…

– Это компенсационный баланс – смотреть на вещи за пределами привычных моделей, – сидел довольный, не скрывая во всю ширь улыбки. А затем снисходительно переменился в лице: – Мы эти рацухи ещё на севера́х, когда на берег сошли, продвигали! Всем офицерским коллективом. Когда нас «особый отдел» мучил расспросами, заставляя целые лоскуты отчётов писать – что мы собой представляем и что можем предложить Родине. А следом к столам подсаживались узкие специалисты из КБ… уж кто на что заточен. И тактики-теоретики из штаба флота – «погоны» всех рангов, тоже немало терзали… на предмет «поделись».

А у нас в экипаже, у кого что было, включая мой ноутбук, всё изъяли. Вот и сидел, рисовал карандашиком: как сейчас помню – БПК и «сторожевики» в улучшенных и унифицированных версиях, под перспективные виды вооружений и прочую начинку. И то, что потом у нас станут на западный манер именовать фрегатами и корветами, в новой концепции облика – перелицовки под модную «малозаметность». Штабисты так вообще – уцепились, не оторвать. Оно и понятно, у них в активе в лучшем случае анализ чужой англо-аргентинской войны да собственные морские учения, которые не дают полной обстоятельности и честной гарантии. Сам знаешь, на таких мероприятиях вводные ставятся, как правило, рафинированные: «условный противник условно сбит», от силы потратив пару ракет-торпед, пальнув по учебной мишени. А тут такой подарок: фактический боевой дебют «Гранита» при Фолклендах. Дальше так вообще – эксклюзивный и, как ни крути, специфичный прорыв «Петра» через порядки US NAVY. За что бы и выпить не грех, а?

– Да, окропили океаны вражьей кровушкой… и своих ребят тоже.

– …Не чокаясь, – внёс поправку Скопин.

Опрокинули – провалилось коротким традиционным молчанием… Запивая, заедая всё то вчерашнее, будто желая побыстрее проглотить и забыть, как не очень вкусную, но обязательную пищу для размышлений.

За окном Москва темнела закатными красками, вынудив включить в квартире свет.

Суетно спохватившись, Терентьев поднялся – дотянуться до настенного включателя, заодно решив пошуршать на кухне – подновить опустошённые тарелки.

– А если не получится реализовать задуманное – продать те же «Кречеты»? – прокричал ему вслед Скопин.

– А-а-а, – не расслышал, хлопая холодильником, появляясь, красуясь не столько закусью, сколько ещё одной коньяка.

– Я говорю, если наши ТАРКи никому не приглянутся, что тогда?

– Сами будем «донашивать». Придётся. Вплоть до отказа от закладки улучшенных проектов (коль уж совсем с деньгами припечёт). Но будем строить расчёт хотя бы на вариант лизинга… многоцелевую атомную ПЛ индийцы пожелали, почему бы и с авианесущими не попробовать. Поскольку уже сейчас сделан вывод, что тоннаж первых трёх кораблей проекта 1143 считается неудовлетворительным и для носителя палубной авиации требуются большие водоизмещения: сюда, сам понимаешь, входит возможность производить взлётнопосадочные операции при большей качке на море и саморазумеющееся увеличение авиагруппы в возросших объёмах ангаров, не говоря о ресурсе базирования самолёта ДРЛО…

– Ф-ф-ф! Это ты о Як-44? Когда он ещё будет – раки радостно свистят где-то на горах.

– …В усреднённой перспективе (плохие времена – стагнация – подъём экономики) их нам по минимуму надо три. Авианосца, я имею в виду. Больше накладно – минимальная необходимость, всё от той же бедности, или жадности. Или тенденций морских доктрин следующего тысячелетия, иначе – вырождения авианосцев как класса. Поскольку это как есть большая и привлекательная цель, гибнущая при первой же серьёзной схватке. Тут поспоришь и не оспоришь.

Один АВ[148] на Северном флоте, второй на Тихоокеанском. И резервный – для «поддержания штанов» в случае текущих и плановых ремонтов, или на оперативную замену в непредвиденных обстоятельствах, насколько возможен будет быстрый межфлотский переход.

В любом случае, будет ли противостояние с НАТО сохраняться в жёсткой форме или нет, их придётся использовать по максимуму, демонстрируя приписанный к Владивостоку и в Тихом океане и в Индийском. Авианосцу Северного флота, очевидно, предстоит ходить на Средиземноморский ТВД и в Южную Атлантику, так как от баз в Сирии и Анголе отказываться не собираемся.

– «Три киля» всё ж получше «одного». Строить всё это великолепие будут, разумеется, на Николаевских верфях. А если вдруг случится?

– Что?

– А-ля горбачёвщина, ельцинщина, самостийщина… Не успеем спустить на воду, и пропадёт всё горемычно. Всё нажитое.

– Здесь всё уже давно подумано (это в теме «стелить соломку») – Николаевская область юридически уж год как переписана на РСФСР.

– Надо ж… а никто ни сном, ни духом.

Терентьев легковесно пожал плечами:

– Да незачем народ баламутить попусту. Подход поэтапный комплексный: скоро Украина и Белоруссия выйдут из ООН вследствие утраты статуса независимых республик в составе СССР, и всё административное построение страны будет перелицовано по типу губерний.

Скопин только присвистнул, переваривая:

– Радикальненько! Да уж! Ан ладно, пока проехали – после подробней обрисуешь. Вернёмся к нашим носителям палубной авиации. Так какие «три»? Авианосца в смысле…

– С этим тоже как бы… не всё однозначно. Но на долговременное планирование, если всё же будет принята точка зрения «отказаться от „Варяга“, стоящего в очередности на закладку»… Сразу, более ранними сроками, замахнуться на атомный «Ульяновск». И если экономическая обстановка будет располагать, то следом на стапель выводить корпус ещё одного АТАВРК (чего уж мелочиться). Вот и получится (это будет расчёт уже на следующий миллениум, не ранее) – два атомных, на СФ и ТОФ, и «Адмирал Кузнецов» на подхвате.

– Что-то я не услышал в этом раскладе, или ты якобы по случайности не упомянул ТАВКР «Баку» ибн «Горшков», – между прочим подметил кавторанг, потянувшись за очередной крепкой порцией, – уж не уйдёт ли всё-таки его ибн-вариант «Викрамадитье» в Индию?! А?

– Да, – подтвердил Терентьев, – практически во всех расчётных событийных версиях, что генерировали специалисты отдела «Х». Наши яйцеголовые считают, что реперных точек истории по возможности надо непременно придерживаться. Ну, чтоб не гневить бога, так-с-сказать.

– Интересными ты понятиями категоришь, в смысле категориями мыслишь, – обронил наконец хорошо подхмелевший Скопин и подобрал…

…Подобрал уже в мыслях, находя, насколько все эти «гневи бога» и «реперные точки» перекликаются с тем беспрецедентным феноменом, что произошёл во время его встречи (его – пришельца из будущего) с самим собой – с мальчишкой этого времени.

Когда в его голову хлынуло всё из детской головы… и очевидно, и явно пошёл обратный процесс – пере-мешка, слияние, взаимный обмен памятей!

Просто эдакое не пойми чёрт знает что – следствие и невероятная производная их «прокола Пространства и Времени»[149]. То, о чём хотел сразу по прибытию поведать командиру (по секрету: «ты только представь»!), но с ходу не сложилось: суета, неизменные «лишние уши» и угроза прослушки.

А затем, когда стал перебирать в голове, соображая, как вообще всё подать, вдруг осознал, что это откровение, которое случилось подобно вспышке, загрузив голову лавиной мыслеформ короткой сиюминутной подкорки мальчишки, всё время с момента начала будто постепенно и необратимо улетучивалось, как уходят из памяти давние, не подогреваемые напоминанием события! Заронив подозрение: неужели это некая защита, что срабатывает у мозга от перегрузки? Просто примерив на мальца, представляя: а каково было ему, его детскому неокрепшему уму принять на себя единомоментным вбросом груз жизни взрослого мужика.

Сейчас так и вовсе всё то произошедшее казалось наваждением (а было ли?), колебля неуверенностью. Вот поэтому и посчитал, что по-трезвому такое адекватно принять будет как-то не очень уж… Такие вещи лучше рассказывать с путями отступления. Учитывая, что и подтверждения будто уплывают из рук, текут как вода сквозь пальцы. Учитывая, что ничего подобного ни у кого из тех ребят – сослуживцев по «Петру», кому удалось тоже съездить на «свиданку с прошлым» и воочию столкнуться с самим собой «в стране Детство, где всегда было много солнца», – не произошло! Специально присматривался во время разговоров о впечатлениях от поездок – никто, ни жестом, ни уводом глаз в сторону, ни нервностью не выдал, не проявил… Он бы обязательно просёк.

Он так и не решился… Не решится сказать сегодня. Он так и не расскажет и после – ни завтра, ни послезавтра. И уж тем более не доверит рапортичке официального доклада или бумаге подробного изложения.

Правильно ли – не правильно, но…

Терентьев, будучи ответственным лицом – повязанный «коридорами власти», самой системой, просто обязан был бы отреагировать согласно всем необходимым протоколам. Поскольку мало того, что это уникальный феномен для яйцеголовых, непременно требующий изучения, это ещё и вероятная утечка!

А значит, и мальца захомутают… И ему не светит мостик корабля. Даже сдёрни в поход – снимут с борта как миленького… Прилетят «в голубом вертолёте и бесплатно покажут кино».

И всё же…

Всё же оставляя себе время и фору на решение: «Может если только перед самым-самым отъездом на ЧФ, когда буду буквально с чемоданом в руках, когда наверняка снова сядем на посошок – выдать некой сумасшедшей версией-гипотезой наваждения? Пусть подумает».

Впрочем, в это сиюминутное сейчас, когда время незаметно добежало до «без десяти двенадцать» и благородные янтарные алкограммы давали о себе знать – сглаживали углы, развязывая язык, он таки был почти готов расколоться. Почти.

– …Сам должен понимать, по твоему поводу приняты более чем исчерпывающие меры безопасности, – голос вырвал из минутного погружения, а Терентьев точно по закону жанра заговорил о соблюдении особых режимов.

– Что? – переспросил Скопин.

– К тебе в индивидуальном порядке приставляется офицер КГБ. Подполковник.

– Какая честь…

– Ты, Андрей Геннадьич, не ерничай. Я его лично знаю, это бывший мой куратор. Вова зовут.

– Так уж и Вова. Просто Вова?!

– Не любит он особо по отчеству… если не на людях. Ну, Владимир Николаевич, если хочешь. Поладить с ним можно. Учитывая, что штатный состав особистов на корабле цензурирован фильтрами: «кто ты и откуда», а подполковник КГБ как раз в курсе всего – в этом есть свои положительные моменты. Он и замполита, глядишь, укоротит от излишнего рвения, а то, понимаешь, чуждые мы этому «празднику соцреализма», иной раз лезет из нас – вовремя не прикушенный тобой язык даст замуле лишний повод настучать в докладной. Плюс, не забываем о том, что «контора» наверняка подсунет в экипаж пару-тройку негласных сотрудников. И ребят из ГРУ, в едином фронте или в межведомственных противоречиях, тоже не следует сбрасывать со счетов. Так что…

– Плотная опека носителя тайной инфы? Плотная – вплоть до того, что грохнуть в случае чего? А какие это, интересно, случаи? Мы разве не доказали свою верность давней присяге?! Беседы со мной провели не по одному разу, но в лоб подобных предупреждений не делали. Странное, однако, у них понимание такта.

– Особый отдел… они параноики по необходимости. Не думаю, что на Лубянке руководствовались деликатностью. Присяга? Здесь квалификаторы иного смысла, – Терентьев состроил неопределённую гримасу, – вдруг ты разочаровался в «совке»…

– Разочаровался?! – неожиданно завёлся Скопин. – А что они себе думали?! Настанут времена, когда вся страна оказалась разочарованной! Но мы-то, именно мы-то можем сравнивать! При всех недостатках «века потребления» наших россиянских «двухтысячных», то убожество, что доводится наблюдать порой сейчас, приводит даже не в уныние (и дело не в прилавках магазинов) – окончательно зарапортовались товарищи партийные работники: врут напропалую с телеэкрана, со страниц газет! До тошноты! А тебе-то самому не претит «ку» на партсобраниях приседать?[150]

– «Разочаровался»! – брюзгливо передразнил Скопин. – И что? Попытаюсь сигануть за борт с целью побега к западным благам?! Бляха-муха в три уха! Мне даже льстит этот бред. Да меня, можно сказать, золотом аргентинским… «царицей соблазняли»!..[151]

В другой раз это прозвучало бы как шутка, но сейчас он смотрел… уже устало:

– Ну и?.. Если так не доверяют, чего вообще либеральничают? И как в таком случае меня отпускают в дальние моря, к чужим берегам? Или есть что-то, о чём я не знаю?

Тогда, уже, по сути, в окончании затянувшегося вечера, он ответно услышал: «Повременим с предположениями. Ничто нам не препятствует чувствовать себя свободно в тех водах, где пока ничего не происходит… а возможно, что ничего и не предвидится».

В тягучей интонации «от третьего лица» подвыпившего, да чего уж – изрядно выпившего, Терентьева что-то иносказательно пряталось, о чём не столько командир, а скорей уж политик так и не соизволил поведать… По каким-то, видимо, и действительно серьёзным причинам – всё тех же секретных правительственных грифов.

И когда уж за полночь Терентьев всё же решится оправдаться перед товарищем, заговорив: «Знаешь, теория непроверенная и есть сомнения…» – разморенный Скопин уж спал, обмякнув в кресле.

* * *

Оттуда, из московской паузы межфлотского перевода, его всё-таки догнало…

Буквально перед самым выходом в море на борт корабля явился строгий товарищ в штатском – командиру ПКР «Москва» весьма строгой процедурой будет вручён секретный пакет (ещё один, лёгший под спуд всех других), место и время вскрытия которого будет лимитировано особой, непосредственно генштабовской шифровкой; и в обязательном присутствии приставленного офицера Особого отдела (у коего, несомненно, имелись свои собственные инструкции).

Индийский океан. Развёртывание. Функция отвлечения

Операция флота – совокупность мероприятий и действий, проводимых силами флота в мирное время по единому замыслу и плану…

Воспоминания до поры можно было загонять на задворки, времени на них не оставалось – отряд вошёл в радиоэфирное взаимодействие с кораблями контрадмирала Паромова. С приёмного поста доложили, что происходит предварительный обмен «квитанциями» по телеграфу ЗАС.

– Дешифровка – и сейчас призовут, – капитан 2-го ранга Скопин ловил уходящие минутки, задержавшись на мостике у камеры корабельного теленаблюдения (уже «насиженное» местечко), подмечая, как сигнальщики устали тянуться перед задумчивым командиром – повисли локотками на планширях, позёвывая взглядами в бинокли. Доцеживал огонёк сигареты, дружно шипящий вместе с клокочущей в форштевне набегающей волной.

В зените аппетитно полдничало солнце, приветливо преобразив серые контуры надстроек, а где и заиграв флотской медяшкой. Из рубочной двери (нараспашку – теплынь, юга́ чужих морей) доносились звонки машинной группы… ну вот – в проёме из «штурманской» показался вестовой – командир потребовался на ГКП[152].

* * *

Вахтенный дежурный немедленно предоставил распечатку – исполнительные императивы от контрадмирала Паромова: корабли «черноморского отряда» переходили в оперативное подчинение 8-й ОпЭск; давались координатные привязки к группе «Минск»; в промежуточной точке назначалось место рандеву с ролкером-контейнеровозом «Капитан Смирнов», на борт которого требовалось осуществить передачу транспортируемых грузов «авиационного назначения». Также вменялось принять индийскую делегацию…

Не успел досмотреть, как за спиной нетерпеливо засопел офицер СПС[153]. «Секретчик» выложил свои (приоритетные) раскодировки, поступившие отдельным каналом связи напрямую из КП[154] флота.

«Во завалили!» – Скопин начал знакомиться поочерёдно с обоими текстами, сравнивая и дополняя… бормоча:

– «…Поставленную задачу довести до начальника комиссии Главного управления ГШ[155] генерал-лейтенанта…» – ага!.. Тут циркуляр и для старшего группы «пассажиров», приписанных и сопровождающих секретную авиатехнику. Доведём!

Так – им тут: «…подготовить и перебазировать технику на ТАВКР „Минск“, организовав перелёт…», и непосредственно нам: «…предоставить всю необходимую помощь, обеспечить стартовую площадку, заправку топливом, оказать содействие…», и тэдэ… Что ж, предоставим… обеспечим… окажем… посодействуем!

Мысленно скоробясь: «Но намутили – посадка, пересадка. „Яки”-то сами улетят. А передача грузов? Вот вдруг штормило бы!.. Хотя синоптики мух не ловят, наверняка прогнозы были известны заранее как благоприятные».

Оторвал голову от бумаг – к подчинённым:

– Значит так! Старпом здесь, штурман здесь, боцман на шум сам придёт. Мне будет нужен… кто там от БЧ-6 – командир группы ангарно-палубных механизмов[156]. Далее. Обязательно известите и пригласите старшего прикомандированной авиационной комиссии – генерал-лейтенанта.

– Ещё, – это было брошено «секретчику», – мне понадобится копия данного приказа для товарищей авиаторов.

– Пригласить – сюда? – уточнил дежурный.

– Нет, только толчею создавать… Всех буду ждать на флагманском командном посту.

– Сколько у нас времени до встречи с контейнеровозом – полагаю, на всё про всё часа три-четыре? – вопрос уже был адресован штурману.

Тот не замедлил пригласить к столу автопрокладчика, на котором поверх оргстекла лежали путевые карты… наскоро, но деловито излагая диспозицию:

– Это место дислокации кораблей контр-адмирала Паромова. Сейчас мы здесь – фактическое место. Вот точка, назначенная флагманом…

– Далековато от «Минска» с эскортом. Практически на грани визуального контакта.

– Так точно. Так и есть. Сюда же, в точку координат должен подойти ролкер. Легли на курс встречи. Расчётное время прибытия: плюс-минус три – три с половиной часа.

– Приёмный пост уже установил с ними радиоконтакт, – засвидетельствовал со своего места вахтенный офицер, теребя «соску» внутрикорабельной связи.

– Уточните ещё раз время рандеву: какова их скорость, настоящее место. Короче… спешу обрадовать, – командир оглядел присутствующих, вдруг дёрнувшись в лице кривой улыбкой. – Спешу обрадовать, товарищи офицеры, скоро наши прикомандированные покинут нас. Так что… наконец освободим полётку и каюты от всех посторонних. Всем подъём и в дело! Старший помощник, начинайте готовиться к погрузке, перегрузу и другим мероприятиям, необходимым для переселения «пассажиров» на ожидаемое судно. И чтоб прошло без проволочек и оперативно.

* * *

«Зашуршали» с неподдельным энтузиазмом. Неизменная солдатская заповедь «подальше от начальства, поближе к кухне» здесь работала в полной мере… Будь то размещённый на крейсере походный флагманский штаб, во главе с непреклонным «шишкой»-адмиралом (что для «Москвы» случалось нередко)… Или вот как сейчас – подобные «гости-наездники» неизбежно вносили в отлаженную повседневную организацию корабля раздражающие неувязки. Не только рабочего характера – больше можно было говорить о бытовых неудобствах. Всё из-за тех неважнецких условий обитаемости крейсера, так как для всех «пришлых» в обязательном порядке и безусловно выделялись соответствующие их статусу жилые помещения (по возможности отдельные или двухместные каюты старшего комсостава), естественно, в ущерб местным корабельным офицерам, выселенным в посты (доброго сна вам в подвахте, товарищи!).

Не меньшим обременением встал вопрос с организацией питания.

Матросы – в несколько приёмов, но бачковались[157] в помещениях для рядового состава. У мичманов своя кают-компания. И офицеры крейсера, столоваясь, как правило, вполне обходились в одну очередь.

«Чужих» же оказалось более четырёх десятков человек, и практически все при «высоких» погонах – к мичманам не по рангу.

Вот и пришлось, с момента выхода на БС, когда одно потянулось за другим: вахтенные, подвахтенные, ночной завтрак, тревоги во время приема пищи… создавать отдельную офицерскую очередность[158].

В министерскую комиссию (так, для справки, если перечислить) помимо непосредственно лётного отряда и инженерно-технический персонала входили направленцы от различных служб ВВС и ВМФ; представители 10-го управления Генерального штаба (отдел международного военного сотрудничества – для контактов с индийской стороной); «наука» – группа офицеров от каких-то НИИ; разумеется, сотрудники ОКБ Яковлева и других предприятий промышленности на самолётные системы и комплексы.

Плюс сопроводительный штат приглядывающих товарищей из особого отдела.

Делегировал (как общий руководитель) всю эту «сборную солянку» генерал-лейтенант от авиации ВМФ, который, надо сказать, за время перехода по крейсеру попусту не бродил, засев во флагманской каюте. Всезнайки из кают-компании поговаривали, мол, «томимый жарой», а злые и, вероятно, завистливые языки добавляли «и коньяком» (уж насколько вяжутся «жара и коньяк»). Но для капитана 2-го ранга Скопина на тот момент было главное, что генерал в корабельные дела не совался и вообще не докучал, лично с ним (с командиром корабля) переговорив лишь единожды, представляясь. И далее держал дистанцию, взвалив все контакты на заместителя и начальников групп, которые тоже предпочитали обходиться в вопросах со старпомом и «бычками»[159].

Короче, без претензий и шероховатостей.

* * *

Тут и своих шероховатостей хватало… с экипажем.

С самого начала новоназначенного командира встретили несколько натянуто. Присматривались.

«Чёрт его знает, – скептично мнил Геннадьич, – может, прежнего кэпа особо уважали, или вот – старший помощник (тоже, кстати, кап-два) сам метил надеть командирские регалии… „по наследству“. А я для них кто? Неизвестный варяг с северными корнями, то бишь откуда-то с КСФ».

Моряцкая кадровая среда, невзирая на разброс по четырём флотам, имеет сравнительно тесную связность: училища, академии, ротационные переводы, пересекающиеся фамилии однокашников и сослуживцев. Как ни крути, всегда найдётся тот, с кем совместно тянул флотскую лямку в базе, хаживал в моря – кто-то знавал того-то или слышал о том-то.

«Даже если ты в последнее время пропадал типа в дальней командировке-тмутаракани или в секретной особо режимной части», – свою легенду, составленную в службе безопасности, капитан 2-го ранга Скопин неукоснительно вызубрил – для данной реальности, так сказать.

Знал, что сразу по прибытии на ЧФ, буквально только взойдя по трапу на борт ПКР, штатным офицером особого отдела, в согласии с замполитом, по инстанции были затребованы биографические данные на нового командира, и…

Не успели! Все товарищи из контролирующих органов крейсера «Москва» в один день собрали вещички и тю-тю – получили перевод на другие места службы!

«И я тут такой – тыбыдычь, явился-представился, притянув в довесок свой „хвост“ из нового зама по политической части и целой своры особистов. Видимо, это тоже вызвало кривотолки в кают-компании».

Погодя, старший помощник недоумённо, равно со сдержанным недовольством, дополнительно поделится ещё некоторыми сомнениями в кадровых пертурбациях корабля. Штатный состав крейсера (700 человек) постоянно меняется: «срочники» уходят, приходят (здесь иначе никак), ротируют командиры боевых частей – увольняются, переводятся (с повышением, с понижением – кто во что горазд). Самые постоянные – мичманы.

Систематический некомплект экипажей ремонтирующихся кораблей был одним из болезненных явлений флота (а «Москва», как помним, благополучно стояла в доке «на плановом»). И тут вдруг крейсер интенсивно, с опережением всех расписаний и графиков, начали готовить к боевой службе. Кадровые органы довольно быстро укомплектовали штат офицерами и остальным недостающим личным составом, надёргав людей с других кораблей.

– Не понимаю, – бычился старпом, – даже списывая на поспешность выхода корабля в море. Даже… ну, пусть «Ангара» – она и на БПК-1134 «Ангара»… или какие там ещё типовые РЛС[160]. Да, допустим, часть специалистов перевели с систершипа[161] «Ленинград» – по меньшей мере хоть это вяжется с логикой, так как им не придётся осваивать посты, не будут путаться в коридорах и трапах. Однако имеющаяся несплаванность экипажа налицо!

– Но, – деликатно уточнит Скопин, – невзирая на то… костяк опытных офицеров всё же сохранён, насколько я увидел из списочного состава. И мичманы. Особенно на самом сложном участке – БЧ-5, дивизион движения.

– Это да.

Потом к этому разговору он ещё вернётся, тогда и будут найдены объяснения, в том числе и на сомнительное старпомовское «не понимаю».

А пока…

* * *

В «командирском кресле» возобладал ещё один немаловажный аспект – профессионализм… обязывало.

Офицеру, претендующему на должность командира корабля подобного класса – со всей его спецификой «вертолётоносца ПЛО» и ходовыми особенностями, рекомендовалось для начала пройти серьёзную школу на борту в качестве старпома, перенимая опыт, изучив «коробочку» как следует.

Знакомство с этого и началось – действующий старший помощник настойчиво, но вежливо (субординация, знаете ли) поинтересовался: «Насколько товарищ капитан второго ранга знает матчасть и специфику маневрирования крейсером? Имеет ли допуск к самостоятельному управлению кораблём?»

Знал… допускался…

На самом деле ему, в свою бытность ещё молодому выпускнику «Нахимки»[162], послужить на этой самой «Москве» вполне представилось. Самое обыденное – это несение вахты на якоре или дежурным по «низам». Однако довелось и на ходу вахтенным дублёром «порулить». Неоднократно. Так что представление о боевых возможностях и маневренных элементах крейсера имел.

«А ведь, что ни говори, – не без ностальгии вспоминал Андрей, – захватил последние годы корабля. В начале „девяностых“ – девяносто первом намотали три с лишним тысяч миль, сбегав на полноценную БС в Средиземку. Вернулись, отстоялись… прокатились до Новороссийска (там ещё аврал-шухер случился – принимали Ельцина). Затем в череде утюжили акваторию Чёрного морю – учения, боевое дежурство, и-и-и…» – память немного пасовала… впрочем, не обязана. Будто не желала бередить начавшийся перестроечный бардак: уже в девяносто четвёртом крейсер печально стоял на рейде и никуда не выходил. На следующий год его вывели в резерв 2-й категории, и это был конец.

Как ПКР покинул Севастополь (навсегда) на буксире в Индию на порезку, этого он уже не увидел, получив предписание с приказом о переводе, отбыл на Северный флот, зафиксировав в личных данных послужного списка лейтенанта Скопина, в разделе ВУС[163], так необходимый сейчас черноморский раздел: «проходил службу… освоил… сдал на классность…» В конце и вовсе «пробив» себе зачёт на самостоятельное несение ходовой вахты. В том числе освоившись в практическом управлении кораблём при швартовых операциях: съёмка с якоря, постановка к стенке кормой и лагом… прочее.

«Не удивлюсь, если штабные кадровики-канцеляры приняли эти зачётные листы к сведению. Плюс протекция Терентьева и кто там за ним стоит (как мне намекнули – личное «добро» главкома Горшкова). Иначе кто бы меня допустил на мостик вертолётоносца».

Разумеется, «те» бумаги исчезли в секретной части. В штабе флота нарисовали другие, «липовые», форму которых надо было засвидетельствовать содержанием, то бишь подтвердить допуск к управлению кораблём, как и обновить многое в памяти практикой, навёрстывая…

Чем и занялся сразу, ещё в Севастополе, ступив на борт.

«Москву» как раз из дока перегнали к причалу на Угольную пристань – принимать назад всё то, что сдали перед постановкой на ремонт: боезапас, топливо, воду.

Командование на всё про всё выделило меньше пяти суток, но портовики впряглись со знанием дела: автомашины со спецскладов УРАВ[164] подгоняли прямо по пирсу к борту, с другой стороны работали плавучие транспорты и баржи-погрузчики, обеспеченные плавкранами.

А у него в эти «пять дней на якоре» появилась возможность параллельно ознакомиться с личным составом непосредственно на местах.

Брал с собой дежурного по кораблю – заодно при обходе постов и дивизионов запишет замечания… Впрочем, не гнушался обращаться с расспросами к командирам боевых частей и даже к опытным «срочникам»-старши́нам. А вот старпома, как предвзятого негласного лидера офицерской «оппозиции», предпочитал «играть» на психологический приём «просьбы о помощи»:

– Владимир Иванович, – (к тому по имени-отчеству), – одолжите-ка ума…

– Ч-чего-о?!

– Объясните, а как вот тут… – изображая располагающую открытость (на самом деле снисходительно ожидая правильной реакции).

Ага! Помощник вздёрнулся, чуть надулся, но встретив твёрдый испытующий взгляд, позабыл покровительственный тон. Смутился даже. Пустился в объяснения.

И всегда неплохо после этих объяснений вставить пару и своих компетенций, показав, что мы-де тоже не лыком шиты – обладаем кое-какими знаниями (в идеале не абы какими, а черпанув в «закромах будущего»… хорошо оно было – почитывать труды практиков-теоретиков из «военных обозрений»).

Подобный подход – в соблюдении выверенного баланса и готовности прислушаться к так называемым «бывалым», не забывая сохранять командирскую дистанцию, оправдывал ожидания.

«А окончательно влиться в коллектив, выпив добру долю алкоголю, можно и погодя, после успешного завершения похода».

* * *

По выходе из базы на мостике не выпячивался, но статистом наблюдающим не стоял, включившись в командную работу, пробуждая корабль:

– Проверка колоколов громкого боя…

– Машинные телеграфы…

– Питание и холод на потребители…

И после дачи пробных оборотов, ощущением лёгкой и переменчивой вибрации:

– Выключить якорные огни, включить ходовые. Спустить гюйс, флаг перенести! Баковые на бак! Сняться со швартовых.

– Поехали! – не по-гагарински, но в самое то настроение!

А крейсер между тем осторожным манёвром разворота правил нос на Инкерманские створы – на выход, «самым малым» следуя на внешний рейд, на чистую воду… скользящий по штильной глади бухты, будто и не было в нём тех тысяч тонн водоизмещения и нескольких метров осадки.

И от Севастополя до Босфора, и в проливах, и за… – своеобразный экзамен на управление кораблём, под присмотром… так было по меньшей мере честно.

А дальше, по мере следования, всё входило в налаженную колею, согласно пунктам посуточного плана и параграфам корабельного устава.

Главное наладить правильную командно-исполнительную организацию – «привести, что называется, экипаж в меридиан»[165] кэп знает что делает, кэп всегда прав, а если не прав, то всё равно прав!

* * *

«Странно только, – расчёска гуляла по мокрым волосам (к себе в каюту забегал на минуту – освежиться), – обычная практика для подобных походов – обязательно подсаживают сверху на голову какого-нибудь „контрика“[166] флагманом – всё-таки целый отряд, пусть и из двух кораблей. И задача-то вроде бы как серьёзней некуда. Откуда такое?..»

– Товарищ командир, – прервали, и в дверь каюты осторожно постучался вестовой, сунув стриженую голову, – там боцман на полётке с чужими ругается.

– Неужто с генералом сцепился? – скорей риторически и без удивления осклабился Скопин – он уже уяснил, что за человек боцман – своего ни на пядь не уступит.

– Никак нет. Сначала с гражданскими, потом те, что флотские штабные, вмешались.

– А старший что?

– Он за вами и послал.

– Ща буду, – ответил, застёгивая пуговицы на кремовой рубашке. Всё одно собирался идти по распорядительным делам-надобностям, да и на «Яки» посмотреть.

«Интересно же, „141-й“ там, в нашем времени, был птицей редкой».

* * *

На верхней палубе царила рабочая суета.

Процессы протекали параллельно, одно другому не мешало.

Те, кому положено, проводили предполётные регламентные процедуры с «Яками» (один из трёх контейнеров уже был «обнажён», явив серый в незатейливых разводах камуфляжа самолёт-двухвостку со сложенными законцовками плоскостей). Другие неприхотливо готовились к погрузочно-перегрузочным мероприятиям.

Полученным в базе экспедиционным авиационным грузом изначально занималась крейсерская БЧ-6: часть принятого опустили в специальные кладовые и посты ВРР (выполнения регламентных работ); часть, очевидно из соображений удобства и дабы не загромождать внутреннее пространство корабля, рассовали «по сусекам» – на самом деле тупо складировав в верхнем ангаре. Что было оправдано – движения там никакого не было, обычно дежурная пара «Камовых» стояла заблокированной, так как практически всю дорогу «главный вход» ангара был перекрыт двумя Ми-14 (улетевшими затем в Аден).

Сейчас проход был освобождён, створки раздвижных ворот распахнуты, из тёмного провала торчал хвост Ка-25, тут же копошился технический персонал, вывалив наружу какое-то негабаритное содержимое.

Следовало разнайтовить, снять с креплений различные некондиционные ящики, ящики с самолётным оборудованием, стандартные ящики-ЗИПы. Ко всему к истребителям полагалось что-то собственное из вооружения, так как Як-38, базирующиеся на «Минске» не «носили» той номенклатуры, что «141-е» – расширенную линейку управляемых ракет. Стало быть, и это «добро» наличествовало, кантованное в промаркированную спецтару.

Внизу в ангаре всё это перемещали с помощью цепного транспортёра (полуавтоматической системы для парковки вертолётов) к подъёмникам – провал лифта выкатывал наверх составленную штабелем стопку, растаскиваемую матросами, и ехал вниз. Или вот – только навскидку глянув, Скопин по достоинству оценил поднятый очередной одиночный ящичек, предположив, что там наверняка целиком подъёмно-маршевый двигатель.

«Ну-ну, ребята не на авось затарились… а на все случаи жизни!»

Привлекал внимание палубный жёлто-полосатый тягач (угловатый кабриолет с восседающей фигуркой водителя-оператора) – развозчик всего этого к нужному месту.

Навскидку того, что вытащили наверх, не так чтобы было и много, но «общим непорядком» глаз резало.

Свою массовку создавали члены комиссии (в погонах и без) – типа руководящие и смотрящие. Озабоченно хмурил брови старший инженер ТЭЧ авиаотряда (официально груз вместе с летательными аппаратами был в его заведовании). От него не отлипал сопровождавший ответственный офицер из БЧ-6… оба со списками, явно «учёт приёмки – учёт убытия».

Командир оставался ещё никем не замеченным, только спустившись со шкафута на полётку. Поймал пробегавшего матроса, спросил:

– Где старший? – имея в виду старпома (голос невидимого боцмана доносился как будто бы сверху – с нависающего прямо над ангаром мостика СКП[167]).

Туда и вскинул в первую очередь взгляд заозиравшийся, малость приошалевший матрос:

– Тут… – не увидел, – только что тут был, тащ камдир[168].

Впрочем, помощник отыскался там же – в пункте управления, только внутри «стекляшки».

Выяснилось, в чём тяжба боцмана.

Задача по переброске «Яков» вдруг (или не вдруг) обросла новыми подробностями, суть коих такова.

Двум машинам планировалось «уйти» со специальной площадки, установленной во время ремонта в базе, – на палубу крейсера настелили стальные плиты с жаропрочным покрытием Ак-9Ф. На третий ЛА[169] у членов комиссии Главного управления Генштаба были особые виды – изъявили желание показать индийским военным весь порядок: разбор контейнера, инфраструктуру оперативной подготовки к взлёту, сам взлёт… и не абы как! Оказывается, им необходимо было показать ещё и контейнер, который сам по себе представлял мобильную трансформируемую стартовую позицию. Его донная часть-платформа имела термостойкую основу, что позволяло…

Гражданский товарищ из НИИ перечислял торопливо, слегка срываясь на хрип (на палубе было шумно, а он уже успел с боцманом наспориться):

– …что позволяет производить оперативный старт с необорудованного корабля, с железнодорожного транспорта, с автомобильного трейлера – «с телеги», как уже успели окрестить острословы. В нашем случае – отработка экстренного взлёта с нештатной технической позиции взад или поперёк полётной палубы.

(Это его «взад» всем при погонах особо понравилось.)

Однако специалисты сразу указали на возможные осложнения, если произвести взлёт с тех позиций, где в данный момент стояли контейнеры, – близко к надстройке – её влияние провоцирует завихрения (вследствие интерференции воздушных потоков), а также может создать зону пониженного давления. Настаивали на перенос платформы подальше к корме.

То есть, как въехал Скопин, надо разобрать этот гофрированный ящик-параллепипед, сняв все секции, перетащить нижнюю часть (матросики дружно «Э-эх! Взялись»!) ближе к юту, «пригвоздить» к палубе, иначе её сдует реактивными струями… Закатить самолёт, снова всё собрать в походную коробку. Ждём-с зрителей!

Вот на моменте «пригвоздить к палубе» известный флотский ворчун боцман и упёрся. Намертво!

«Не дам, – говорит, – палубу дырявить! У меня и так нештатных дыр немерено! И без того – термолисты на полётке настелили – фиксировали, чтоб не унесло. „Мили“ тросами найтовили?.. Пришлось обуха приваривать. Три контейнера по-штормовому крепили?.. Тоже по живому!

Потом всё снимут, а мне отверстия и выбоины – где железом, а в основном эпоксидной заливать. Не напасёшься. А как получать на берегу – дают строго по нормативу. У меня лишнего „шила“[170] на мзду нет!»

Скопин, как «главная корабельная власть», выслушал, покивал, пряча эмоции, – тут вставай на сторону старшего мичмана, не вставай, но в директиве штаба относительно «гостей» сказано прямо: «…предоставить всю необходимую помощь и оказать содействие». Лишь попытался закинуть альтернативную удочку, мол, «по английскому опыту, применимому ими в ходе Фолклендской войны, и, тэк-с сказать, в целях чистоты эксперимента! – почему бы не показать всё ноу-хау именно на гражданском судне – контейнеровозе»?!

(Засветка ролкера уже маячила жирной блямбой на экране навигационной РЛС, о чём успели известить с «ходового».)

Не прокатило. Тем более что заместитель генерал-майора успел связаться по выделенному каналу с Москвой, и там подтвердили приоритеты, завизировав данный пункт в расписании документальным формуляром: «…подготовить исследовательские работы по анализу эксплуатации некоторых систем вооружений для совершенствования методики обеспечения и обслуживания…» и т. д., и т. п., и «тыр-пыр – восемь дыр»… Если продолжить негодованием боцмана.

Только и осталось – развести руками… Наличие на борту представителей всяческих ведомств, не подчиняющихся структурам ВМФ, или других флотских начальников, стоящих рангом выше командира корабля, зачастую или как правило вносило свои служебные особенности. Неоднозначные.

«Тут ещё и англицизм этот – ноу-хау выскочил чёртиком, – запоздало сетовал кавторанг, – вот же чёрт! У замполита очередной приступ шпиономании и контрдиссидентской прыти. Так и трётся козлина за спиной, так и зыркает!»

(…и это был уже не первый «на карандаш» командиру со стороны «слуги партии».)

* * *

На уши присел Ка-25, неспешно разгоняя соосное вращение лопастей, по сути разгоняя участников досужего спора. Как минимум боцман, плюнув (мысленно), перекрывая набирающие тон турбины, ссылкой на кучу дел, утопал.

В послед на полётке и вовсе загудело несвойственными для вертолётоносца реактивными режимами.

Пока дискутировали, не заметили, что первый «Як» уже скатили с платформы, зацепив за «водило»[171] палубным тягачом, осторожно выведя на стартовую позицию.

Система для заправки вертолётов керосином и маслом непосредственно на полётке имела четыре узла подачи (по числу площадок). Один из… за номером «4» зарезервировали под керосин марки Т-8 (на двигатели сверхзвуковых машин вертолётное топливо не подходит).

Техники подтянули шланг, возясь с подсоединением, так же неторопливо в порядке текущего регламента производя предполётный осмотр машины, вскрыв лючки к контролькам, подключив кабели… Пока кокпит не получил недостающую важную деталь – пилота. И тогда суета обслуги стала более предметной.

От руководителя полётов прошло распоряжение:

– Начать «предварительную»!

Гонка двигателей, доводя звуки до противного визга и рёва.

Тут же переходя к объявлению «предполётной» – первая машина на старте, вторую можно было считать в положении технические позиции.

– Условия размещения ТЭЧ «по-самолётному» на авианесущем «Минске» будут, разумеется, более подходящие, – услышал Скопин, оставшийся на мостике СКП, дабы не путаться внизу среди персонала. Посмотрел – часть начальствующих товарищей из комиссии тоже предпочли смотреть на действо сверху. Генерал-майор перебрасывался комментариями с кем-то в рабочем комбезе ВВС.

По «громкоговорящей» снова оповестили, в этот раз данные метеопоста для дежурного по полётной палубе.

– Что там у вас? – командир склонил голову к высунувшемуся на мостик лейтенанту – начальнику группы синоптиков.

– С флагманского «Минска» поделились – предоставили метеорологическую карту района с общим прогнозом.

– И?..

– Параметры с нашими расходятся ненамного, – лейтенант пожал плечами, мол, при том-то расстоянии между кораблями – с чего бы иначе. И добавил: – Ждут, дали азимут на посадку.

На самом деле любые взлётно-посадочные мероприятия начинались с ежедневного обеспечения метеопрогноза, анализа обстановки на предстоящие сутки. Зондирование радиометеорологическим комплексом корабля осуществлялось до пятнадцати километров по потолку и в радиусе трехсот километров, на предмет облачности, ожидаемых осадков или всяких там шквалов и грозовых явлений. Плюс дополняющие тонкости: температура воздуха, влажность, давление. В «шаропилотной», в ведении БЧ-1, находились метеозонды с подвесным оборудованием… (этим хозяйством на память и бытность лейтенанта Скопина практически не пользовались, как и сейчас).

Сейчас был важнее «истинный ветер» на полётной палубе (результирующий – относительно курса и скорости движения носителя). Его определяли по установленным на автоматических площадках ветроуказателям – «колдунам»… На сей момент эти полосатые конусы из ткани, похожие на колпак Буратино, вытянулись по направлению к корме за счёт хода корабля, изредка «поигрывая» в бок от лёгкого траверзного задувания. Соответствующе – на поверхности моря исключительно лёгкая зыбь в полном отсутствии какой-либо качки.

Однако, невзирая на эти видимые благоприятные условия, для тропических широт в зонах атмосферных фронтов были характерны и возможны резкие шквальные порывы. О чём знали.

В оценке всех этих нюансов (очень далёких от критических – просто перестраховывались) курс и скорость корабля выбрали с более удобными для взлёта характеристиками.

– Вы нас, пилотов, совсем прям обижаете. Мы в Саках[172] по-всякому отрабатывали, и не в такие ветра: и с «боковым результирующим», и с порывами, и по полному профилю.

Скопин глянул на говорившего – рядом соседом на планширь облокотился тот собеседник генерала – мужик лет к сорока́ в техническом авиационном комбинезоне без знаков различия.

– Так вы пилот? Морская авиация? Строевой лётчик? Простите, как к вам обращаться?

– Нет. Я не в приказе закрепления экипажей. Можно сказать, инструктор. Старший лейтенант… запаса. Синицын.

– А-а-а… – тут же вспоминая, нашёлся кавторанг, – шеф-пилот фирмы Яковлева. Синицын Андрей?..

– Александрович, – по тому, как вытянулось лицо летуна, было понятно – удивлён, что его знает какой-то моряк, капитан второго ранга… Пусть и не какой-то, пусть и командир крейсера.

Геннадьич на это ухмыльнулся, почти шало… чему-то своему.

Между тем внизу на полётке колыхнулось людским, отнюдь не броуновским движением – поляризируясь ближе к надстройке, расчищая кормовой сектор, где стоял на «стартовой» сипящий двигателями «Як». И вторая машина готова занять ту же позицию, практически с немедленным взлётом… кишки заправочных шлангов уже убрали, фонарь закрыт, двигатели на малых оборотах.

Взлёт собирались снимать «для истории» на плёнку, установив треногу с камерой. За спинами операторов кучковалась руководящая и наблюдающая массовка: штабные офицеры, представители яковлевской «фирмы». Очевидно, заинтересованные товарищи пожелали иметь «картинку» с разных ракурсов, поэтому к делу подключили и группу фоторазведки крейсера – те со знанием дела забрались повыше (вид сверху!), на сигнальный мостик с задней стороны дымовой трубы.

По трансляции объявили: «Корабль к взлётно-посадочным мероприятиям приготовить!»

По всему периметру среза полётной палубы автоматизированная система гидравлики завалила леерные ограждения. Тягач откатили поближе к надстройке.

Дождавшись своей «отмашки», с площадки № 3 снялся Ка-25ПС (спасатель), повиснув начеку сразу за кормовым срезом. Пилот «Яка», очевидно, доложился по радио о готовности, продублировав жестами из кабины, и с СКП подтвердили разрешение на взлёт.

– Это Як-41? Или уже под индексом «141»? – И без паузы, поймав в ответном взгляде лётчика-испытателя Синицына тот же самый блеск недоумения: – Что-то не так?

«Что-то не то сказал? – мысленно переспросил себя Скопин. – Мне, видимо, не должно знать такие сугубо внутренние для ОКБ нюансы».

Потому дополнил… в слегка оправдательной интонации:

– Просто у меня, хм, в «проездных» документах, видимо от секретности, они ещё как заводское «изделие 48-3» числятся. Хотя да – не вижу флажка ВМС на фюзеляже, значит, ещё не приняли.

Помявшись, Синицын, тем не менее, выдавил:

– «Сто сорок первые». Сменили перед самым убытием. А на ТАВКР перелетят, там флажки, наверное, и нарисуют, приняв в состав авиации флота…

Его голос растворился в набирающих оборотах турбин, переходящих в раздирающий визг и форсажный рёв…

Отвлёкшись на короткий обмен репликами, прозевали момент – первая машина оказалась уже в воздухе, выходя на эволютивную скорость[173] и самолётный (горизонтальный) режим. Вторая немедля самостоятельно зарулила на термостойкую площадку. Лётчик, казалось, с ходу врубил стартовый режим, поднимаясь вертикально с небольшим продольным скольжением. Раскалённые, исходящие из сопел газы должны были лизнуть незащищённую палубу, но «Яка» буквально вздёрнуло вверх на безопасную высоту.

Потом Синицын пояснит:

– Этот вертолёт взлетает на воздушной подушке, что создают вращающиеся лопасти, а у СВВП при чисто вертикальном взлёте возникает эффект «подсасывания» – под самолётом, вследствие «растекания» газов во все стороны, образуется разрежение. Ко всему подъемные двигатели, расположенные вертикально за кабиной летчика, затягивают свои собственные выхлопные газы, отраженные от поверхности. Однако если слегка подать вперёд – машина выходит из зоны циркуляции и весь вал «аэродинамического мусора» остаётся за хвостом. Тяга на лишнее не расходуется – и самолёт легче уходит в отрыв, что мы и видели на старте второго «Яка» – сразу подскочил на несколько метров. Так что полётку пожечь риска не было. Тем более что загрузка минимальна – без подвеса, как и по горючке… тут, по нашим авиационным меркам, от пятачка до пятачка, сиречь от «Москвы» до «Минска», не то что долететь, доплюнуть на раз.

– А прыжковый взлёт? – снова показал свою осведомлённость Скопин. (Тогда в кабинете у Терентьева в ноуте на рабочем столе он увидел папку «Вертикалки». Открыл, а там подробно: и по модельным типам СВВП Яковлева, и о режимах взлёта-посадки, и в том числе сравнительные характеристики с натовскими аналогами, известно какими. Увлёкся и зачитал в полную – времени-то было предостаточно.)

В этот раз во взгляде лётчика-испытателя к удивлению примешалось уважение:

– «Прыжковый»? Есть такое. Там весь фокус в работе амортизаторов с тем же потребным эффектом – быстрей уйти из зоны подсоса. Движки гудят, но тяги для взлета им не хватает. Стойки шасси разжимаются и немного, буквально на полметра, подбрасывают машину. Двигатели хватают чистый воздух, самолет «под-вспухает», и этого достаточно, чтобы экспансивно уйти вверх. Мы этот приём ещё на «тридцать восьмых» оттачивали, но… в армию трудно что-то новое протолкнуть – всё-таки там лишняя нагрузка, изменение методики… Может, вот флотские возьмут на вооружение – для авианесущих «Кречетов», используя «прыжок» при групповом старте прямо со стояночных мест… и эффективно, и не без эффекта – веером.

* * *

«Яки», быстро источившись в точки, один за другим растворились в небе, уходя на пеленг «Минска».

Приёмный пост ПКР уже слышал переговоры лётчиков с тамошним КП – им давали азимут захода на палубу, наведение на приводной маяк… Они, очевидно, уже визуально выглядывали плавучий аэродром, получив разрешение на посадку (тут шеф-пилот был совершенно прав – то, что для кораблей час-два полного хода, для самолётов всего лишь «перепрыгнуть» с точки на точку.)

Трансляция противолодочного крейсера «Москва» оповещала о текущих мероприятиях на полётной палубе.

Зрители с мостика СКП во главе с генерал-майором засобирались дружно вниз.

– Пора идти… – неловко пробурчал Синицын, будто в завязанной ранее беседе теперь не мог просто так, взять и, ни слова не сказавши, уйти.

– В самом деле, – согласился кавторанг.

Лёгкий ветерок ещё веял остатки запаха отработанного керосина улетевших истребителей.

На самой корме, продолжая ротационное вращение лопастей, «остывал» спасательный «Камов».

Народ рассосался по полётке – согласно обязанностям, либо кто во что горазд (это о некоторых членах комиссии).

Озадаченные боцманом матросы бродили, опустив головы, осматривая палубное покрытие – не наследил ли реактивными струями подъёмных двигателей «Як» – тот, что «проскользнул» на взлёте. Судя по жестикуляции «озадаченных» – не наследил.

Как и планировали, начали готовить переустановку универсального стартового контейнера на новое место: ходили инженеры и спецы из НИИ, что-то промеряли ручными анемометрами[174], рассматривая варианты, оговаривали предложения по достижению безопасных условий взлета. Судя по каким-то заполняемым бумагам (и даже делаемым фото), данная процедура тут же фиксировалась и оформлялась документально-тактическими формулярами.

Готовили третий самолёт, проводя все положенные стандартные процедуры.

В этот раз под крылья цепляли ракеты (демонстрация «по-боевому» для индийцев), вскрыв соответствующие ящики из выставленных под перегрузку: возились оружейники, сновали техники – свои из БЧ-6 крейсера и прикомандированные.

Обходил осмотром истребитель пилот, пощупывая ладонью какие-то неприметные внешние детали, казалось беспредметно, просто чтобы убедить самого себя.

Командир корабля в форменной кремовой рубашечке, в связи с общей суетой и избытком «высоких» погон, особого внимания к себе не привлекал. Стоял за спинами занятого делом персонала, но и не без интереса – покуда на палубе весь этот авиационный ажиотаж и замерший в ожидании самолёт притягивал к себе внимание (улетит – у кэпа всегда есть чем, своим моряцким, забить голову).

Вблизи Як-141, по определению новый, но наверняка уже немало испытательно налетавший и однозначно снова приведённый в надлежаще презентабельный вид, произвёл противоречивое впечатление.

«Точно, его ещё вылизывать и вылизывать! – Скопин сам удивился своему скептицизму. Делая оправдательную скидку на то, что, видимо, культура производства и технологичный подход в восьмидесятые заметно отличаются (отличались!) от тенденций развития авиации последующих лет, которые уже выражены в стелс-линиях. Хотя, может, я и предвзят».

Но мелкие детали – бог с ними. Особо «резали глаз» хвостовые консольные балки, вынесенные далеко назад за подъемно-маршевый двигатель.

– Как две оглобли! – бросил вслух. Был услышан Синицыным, коротко пояснившим:

– Такое решение вызвано необходимостью аэродинамической компоновки и центровкой самолёта на всех режимах полёта.

На что в голове критически щёлкнуло: «А штатовский F-35 в той же концепции, пожалуй, поэлегантней получился. Впрочем, какие наши годы. Не удивлюсь, если „141-й“ будет обделён малой серией, а в ОКБ Яковлева уже вовсю „рисуют“ новую машину, с учётом всех наработок и опыта. Наверняка в инсайде пересмотрев и спецификацию, так как „героически добытая агентами КГБ“ подборка по новейшему проекту F-35 от „Локхид Мартин“, безусловно даст свою пищу для размышлений и заимствования. И проигравший уродец Х-32 от „Боинга“ небезынтересен[175], хм… Забавно, что самолётов-то этих ещё и в помине нет».

– Ну а вообще – как? – закинул удочку, кивнув на уже «заряженный» ракетами «Як». Им пришлось посторониться, пропуская палубный тягач, приноравливающийся к зацепу «водила».

– Замечательный аппарат! – авторитетно завёлся шеф-пилот, было видно – самолёт ему искренне нравился. – Сравнить с Як-38 – у того управление механическое, здесь всё на электронике. Автоматизированный выход на горизонтальный режим и разгон, причём сработан грамотно и выверено, ничего лишнего.

– Цифра нас спасёт…

– Что?

– Цифровая электроника. А если установить датчики всякие: бокового ветра, скорости носителя и прочее в сопряжении с кораблём, а также проработать систему адаптивного автоматического управления приводами со сложной кинематикой…

Синицын вздёрнул брови, издав непонятный возглас, типа «хрена́ себе!».

– Можно взлёт-посадку и вовсе автоматизировать, сведя ошибки пилотирования на критических участках к минимуму.

– Вот именно посадку в вертикальном режиме я бы к числу сложных элементов не стал относить, – будто возразил инструктор, – расчёт там простейший. Даже в сложных метеоусловиях всего лишь необходимо знать два внешних параметра – удаление до площадки и направление на неё, и всегда есть время в уме построить траекторию. Не надо выполнять сложные маневрирования в районе корабля, ходя в ожидании по кругу, сжигая топливо.

– То есть вы горячий сторонник СВВП.

– А что собственно?..

– Знаете же – в частях, как и в высоких военных кругах, к «вертикалкам» далеко не однозначное отношение. По факту дурной репутации Як-38, со всеми его конструктивными и эксплуатационными недостатками. И аварийностью. Кстати, американе – Корпус морской пехоты США – тоже не особо в восторге от «Харриеров», AV-8A по-ихнему – гробятся. И у англичан не так всё радужно.

– Откуда данные? Нигде не упоминается…

– Джентльмены умело скрывают информацию. Не будут же они на каждом заборе писать о своих бедах, – ушёл от ответа кавторанг, отведя взгляд: «Ну не скажешь же ему точных и полных цифр… в терентьевском ноуте период статистики катастроф по-любасу зашкаливает за 1985 год».

Всё же внес уточнение:

– Если обобщить – примерно треть и более от всего парка потеряна в нештатных ситуациях. Немало, прямо скажем. Аварийность Як-38 примерно сопоставима, однако при прочих равных – летают натовцы больше.

– В любом случае, – со снисходительным превосходством заверил Синицын, – «Harrier» новому Як-141 не ровня. Сверхзвук, во-первых! А чего стоит уникальное трёхсекционное сопло, способное работать при высоких температурах! Здесь Запад мы опередили лет на десять, если не больше!

– Я бы не был столь самоуверен… Они там, в просвещённых европах и америках, всегда жили более богатым научно-производственным ресурсом. Если надо, всё могут сделать или повторить. Да и на счёт «уникальности»… был у американцев проект «палубника» в начале семидесятых. Точно не помню, «Конваир»[176] какой-то. Компоновка такая же – три двигателя, поворотное сопло. Правда, что-то там не срослось и тему закрыли.

На миг они разом прервались, уставившись в небо. На момент, наверное, каждый: занятый чем-то, не занятый… в данном случае даже копошащиеся у самолёта техники отвлеклись, вскинув головы на неожиданный звук.

Они просвистели парой, пройдя по траверзу за корму… вполне узнаваемые – свои, из авиагруппы «Минска».

– Решили нас с флагмана «проведать».

– И, по-моему, это… – Синицын внимательно вглядывался, приложив ладонь поверх глаз от слепящего солнца.

К тому времени удалившиеся самолёты легли в разворот. Однако, возвращаясь, близким прохождением пилоты себя уже не утруждали, следуя по большой дуге.

– Далеко. Но судя по форме носа и.

– Радар? Як-39.

– Откуда… откуда у моряка столько сведений по авиации? – наконец и далеко не вдруг выдавил Синицын.

Скопин не сдержал, да и не скрывал улыбки, быстро в уме обсчитав: «Так-так, про „Конваир“ не переспросил. Знает? Возможно, и о F-35 тоже знает – а почему бы и нет, всё ж таки шеф-пилот ОКБ, не абы кто: показывали фото, схемы – на экспертную оценку. Но молчит, потому что бумажки особистские подписал. И ершится-косится на меня с прищуром – откель у флотского служивого столько специфического непрофильного в багаже. Хотя почему же непрофильного?»

Ответил:

– Там, где я жил – счастливое детство, юность – частенько на взлёте ревели форсажем Су-7. Прямо над домами, аж стёкла дрожали. Вот и мечталось о небе. Почему же не?.. – предугадывая немой вопрос. – По здоровью на высший пилотаж не тянул. Да и мечты… они по-разному сбываются.

Но причины «знаний по авиации» могут быть и более прозаичные… – например, если метить на капитанский мостик тяжёлого авианесущего крейсера. Знать в этом случае тактический и боевой потенциал «крыла» обязательно. Разве нет?

– Разрешите обратиться!

Совпало: Синицын понадобился авторитетно к самолёту – сотрудники ОКБ попросили что-то «показать на пальцах»; с «ходового» примчался вестовой, уже по душу командира, понудив прервать беседу.

Как раз нечто неразборчивое «отгавкала» трансляция, смазав резонансом внятность в громкоговорителях… Как видно, следующий пункт в запланированных мероприятиях.

«Як» стоял на платформе, уже заправленный, зафиксированный стояночными колодками. Пилот, «поиграв» двигателями на разных режимах, заглушил, показав «норма», сполз вниз. Что-то черкнул (расписался) в поданном журнале: «машину принял». Увидев подходящего инструктора, поднял пятерню, крикнув (ветер донёс):

– Мой готов!

Матросы, под руководством инженера не мешкая начали собирать, устанавливая секции контейнера, пряча машину.

«А ничего так – занимательный разговор получился», – уже уходя, оглянулся Скопин. Увидел, как Синицын с коллегами что-то воодушевлённо обсуждают, как это любят делать летуны, рисуя ладонями элементы пилотирования.

«Вот такие они – пилоты».

Он, конечно, имел приблизительное (непрямое) представление о работе лётчика-истребителя: перегрузки, боевое напряжение до сброса нескольких килограммов веса, всякие нештатки. Кто бы сомневался – служба непростая и, бесспорно, нелёгкий труд.

«Но кто такие пилоты? По сути, наездники-эксплуатанты, фехтовальщики истребительных рапир, несомненно, могущие оценить достоинства и недостатки тех или иных машин, сравнивая, давая свою оценку, как сейчас.

Я вот тоже могу сказать „мой корабль“. Но у них это чувство, наверное, особенно обострено – когда ты в кокпите единоличным хозяином, техники заправили всем, чем положено, и ты отрываешься от земли, чувствуя власть над сверхзвуковой машиной в трёхмерной стихии неба! Это поднимает собственный статус, прежде всего в собственных глазах – крещение небом и всё такое… Восторг овладевает тобой полностью!

Самолёт – игрушка для взрослого мальчишки, только дайте полетать!

А сколько стоит такая «игрушка» для страны: разработкой от чертёжной идеи до серийного производства? (Это на память совсем недавнего разговора с Терентьевым, где мышление, что уж, державное.)

А там… статистика, процентная вероятность погрешностей… и случайности: что-то техник недоглядел, где-то механика-электроника подвела, здесь лётчик не справился.

Самолёт не корабль, не машина… на обочину не съедешь – под капотом посмотреть…

Игрушка – шмяк о землю миллионы рублей или долларов. А над морем, тут и катапультировавшись – вероятности очень приблизительны… не менее опасная стихия, вольных трактовок не прощает! Вот так».

Толкнул дверь со шкафута в надстройку – к постам.

* * *

Собственно, и потребовался он не на «ходовом», а в приёмном посту.

На связи флагман: Паромов уточнил организационные детали, касающиеся эскадренной дислокации, которая, несомненно, ещё подвергнется корректировке и по определению не может быть статичной.

Контр-адмирал решил перетасовать эскортные корабли: забирал себе (видимо, в каких-то индийских интересах) БПК «Твёрдый», выделяя на замену, равно как и на усиление, два противолодочных корабля – «Петропавловск» и «Николаев». Тем самым формируя ударно-поисковую группу во главе с ПКР «Москва».

Назначенные вымпелы должны были подойти либо к вечеру этих суток, либо в ночь на следующие. Или же на утро. Но не позже того, как «Москву» покинет «Твёрдый», которому вменялось сопроводить принявший экспедиционный груз ролкер, что, возможно, являлось определяющим условием.

Выйдя из радиорубки, Скопин нос к носу столкнулся с особистом. Тем самым, доставшимся ему по «наследству» от Терентьева и теперь по всем выводам назначенным его личным куратором. В подполковничьем звании, но в морской форме (чтоб не выделяться) – стало быть, тоже капитан 2-го ранга.

– И зачем было вот так озадачивать товарища лётчика, козыряя, как я понял, чрезмерной эрудицией в области авиации? – в голосе чекиста сквозил ленивый укор. Он даже голову склонил вбок, играя.

– А «о́рганы» бдят, значит. Значит, слышали всё, – уловив эту игру, Геннадьич придал голосу сварливости.

– Не всё, но достаточно… это входит в мои обязанности. И всё же, зачем?

– Тщета тщеславия… нереализованное чувство значимости, – пояснив, – это если потоптаться по Фрейду.

– По Фрейду – все сплошь малахольные, – подполковник изобразил улыбку, принимая шутку, – услышал бы о Зигмунде замполит, так не жалуемый вами, снова бы нашёл скрытые диссидентские умыслы.

– Чёрт, да мне просто интересно всё то, что касается военного железа – плавающего и летающего, в частности, – Скопин демонстративно взглянул на часы, давая понять, что торопится по делам. Вместе с тем стараясь быть вежливым.

На том и разошлись. Такая вот своеобразная словесная пикировка.

* * *

Принадлежность к контролирующей организации, сам образ сурового чекиста, как и навешанный на погоны неприкасаемый ярлык «КГБ», неизбежно субординировал сотрудника от остального «народа». «Народ» платил тем же, по возможности дистанцируясь[177].

Тем не менее отношения со старшим особистом у Скопина определились в немалой степени с рекомендаций Терентьева: «поладить можно».

Причём оказалось – обоюдным образом.

Скопину «поладить» с офицером Особого отдела обязывало – как в штатном порядке, будучи командиром корабля (со всеми налагаемыми уставом правилами и далеко не формальными обязанностями), так и согласно тем протоколам, что были подписаны им на Лубянке. В противном случае в море его бы не выпустили.

И «чекист»-подполковник неоднократно пытался вывести контакты с подопечным из сугубо служебной плоскости, определённо проявляя всяческое расположение (не исключено, что здесь играло ещё и его собственное любопытство, по типу: «человек другого века-мира… вроде бы свой, но другой» и т. д.).

Случай «достигнуть понимания» представился.

* * *

Дело было во время короткого стояния на рейде йеменского Адена, где пара Ми-14 покинула палубу «Москвы», перелетев на аэродром Эль-Анад. Туда из Союза как раз пришёл «борт» (Ан-12), доставивший в том числе почту.

На крейсер оказией передали свежую советскую периодичку – в обработку пропагандисту-замполиту (с этим делом оказалось строго), кого-то из «срочников» даже догнали письма, пришедшие на «севастопольские в/ч»[178].

Видимо, что-то «из дома» получил и старший особист.

«Попался» он, нервно комкающий конверт, в тамбуре верхней палубы, куда обычно Скопин выходил покурить, дабы не дымить в своей каюте… Лицо у Вовы было такое – пасмурное, пасмурное.

– У вас всё нормально, товарищ подполковник?! Да вы никак, – две недели без алкоголя очень обостряют восприимчивость, – выпимши!

– Да… непрофессионально.

– Пойдёмте, – решительно предложил кавторанг, указав на дверь в командирский салон.

– Я ведь не просто так сменил уютную столицу на сомнительный флотский быт, – поведал «комитетчик», когда они уселись за столом под принуждённый шум кондиционера, а капитан 2-го ранга, достав бутылку коньяку, «накапал по рюмашке»… в стаканы.

– Ну, дык… мы люди подневольные.

– Так-то оно так, но… – откашлялся гость, – мне самому «горело» сменить обстановку. Кардинально. Налейте ещё… да что вы по граммулечке! Мне на вахту не заступать.

Варварски махнув марочный «Арарат», вмиг поплыв от щедрых «стописят», он охмелел, осмелел:

– Наверное, завтра пожалею, что поделился, но накипь снять очень уж надо, – особист нервно расправил конверт и снова сложил вдвое, вчетверо. – Вот – пришло. Жена. Развод оформлен.

И поколебавшись чуть, продолжил со скрипом о своём наболевшем:

– Домой вернулся, а должен ещё быть в командировке, слышу – в ванной плещется. Вхожу… а они сидят!

– Сидят?!

– Ну как сидят – вдвоём в ванной, друг на друге, – не глядя, снова потянулся к стакану – запить горечь (стакан поступил по-свински – опрокинулся… Хорошо там на донышке). – О некоторых вещах ещё допустимо знать. Но увидеть!.. Уж лучше не видеть.

– И?..

– Что «и»? Только и осталось – уйти, оставив после себя пепел семейной Хиросимы.

Геннадьич на «пепел Хиросимы» показал характерно кулаком о ладонь, мол…

– Нет. Нас учат совладать с собой, – Вову передёрнуло, – и ведь всё так нормально было, в отношениях. И тут… картина.

Скопин пожал плечами – не сочувствие, чистая философия:

– Взяв свою девушку за грудь, наслаждаешься иллюзией, что у тебя всё схвачено. Но… даже от Мюнхгаузена Марта ушла[179].

После того случая они, конечно, не перешли на «ты», но разговаривать с особистом стало легче.

Единственное только, погодя и не однажды прокручивая в голове тот эпизод (а правда, она страдает от пристального рассмотрения[180]), Скопин чувствовал, что его не покидает смутное ощущение – «чего-то не так» с тем всплеском неожиданных житейских откровений. Где-то на периферии подозрительности пряталось устойчивое предубеждение, что комитетчик-профессионал Вова всё срежиссировал специально. Ну, или очень тонко вставил свои реальные проблемы в канву служебной необходимости.

* * *

Странным образом остаток этого насыщенного текущими задачами дня прошёл, да и запомнился в каком-то сумбуре. Хотя чего уж тут странного, когда всё в темпе и в тонусе, ни минутки на лишку – хотели управиться до наступления ночи.

Время и мили сошлись – отряд достиг места встречи с ролкером. Сблизились, легли на параллельные курсы, снизив ход, уравнялись.

Газотурбоход «Капитан Смирнов» – здоровенная бандура на полный дедвейт в двадцать тысяч тонн, заметно длиннее противолодочного крейсера, правда и заметно ниже, что следовало учитывать при перегрузочных работах, и пока суть да дело, определялись – как: налаживать канатную дорогу или…

По оценке погодных условий и недолгой дискуссии по радио (на «Смирнове» присутствовали военные специалисты) решили «или»!

Но сначала по плану приняли индийскую делегацию.

От судна отвалил вместительный мотобот, очертив короткий пеноусый переход к борту крейсера. Два крючковых зацепили плавсредство за корму и нос, завели чалки, подтянув вплотную, обеспечивая сход пассажиров.

Всё отвечало подобающему моменту.

Скопин ещё издалека в бинокль разглядел: индийцы (их не спутаешь) разодеты торжественно… – по такому случаю приказал привести в надлежащий вид швартовую команду. Офицеров, разумеется. И сам напялил соответствующие регалии. Вышел встречать, ожидая на палубе, наблюдая, как дюжина белозубо-улыбчивых «фредди меркьюри» (ну почти… ближе эта иллюзия, конечно, развеялась) по одному выбиралась на вынос трапа.

Полагалось и дальше следовать пристойностям: по церемониал-регламенту для всех без исключения иностранных делегаций, на осмотр и обед выделялось до двух часов (и какие-то минимумы)… Дипломатия-с.

Однако по обоюдному согласию решили – «первым делом самолёты», уж затем обеды (по ходу дела осуществляя и запланированные карго-работы).

Никто в экипаже не горел особым желанием оставлять индийцев на ночь (лишние хлопоты). Как-то сразу выяснилось, что они и сами не видят смысла задерживаться на вертолётоносце.

– Управимся? – запрашивал кэп. И получив в ответ бравое неуставное: «Обязательно, тащ камдир, всё погрузим-перегрузим, переправим к сроку!», распорядился уведомить по инстанции.

– Точно управитесь? – вторил на том конце «провода» контр-адмирал Паромов. И тоже отдавал необходимые распоряжения командирам назначенных кораблей эскорта – у них должна была быть полуторачасовая фора – прийти вовремя.

На полётке снова разбегался по штатным местам народ, голосила трансляция, сгрудились в стороне наблюдающие, раскручивал лопасти вертолёт-спасатель.

Техники выученно сняли трёхсекционную верхнюю часть контейнера, откинули «раскладушкой» боковины, явив готовый к полёту «Як».

Пилот «взбежал» в кабину, запустил агрегаты… Поднялась створка подъёмных РД-41, разложились крылышки. Порскнула обслуга, сняв с колодок-фиксаторов, оттащив стремянку.

Самолёт стоял носом к кормовому срезу. Поворотное сопло подъёмно-маршевого повернулось вниз, завихрив из жерла горячими газами… Хвост чуть даже сыграл вверх на амортизаторах стоек.

Поднимался он с незначительным дифферентом на нос, слегка покренивая, исказив струями прозрачность воздуха под собой.

В этот раз пилот не гнал коней, повисел показушно… Всё происходило так плавно, что показалось – корабль сам «выехал» из-под вертикально взлетающего «Яка».

Индийцы – поначалу притихшая и достаточно организованная ватага – загомонили, захлопали в ладоши! Советская делегирующая сторона вторила (дурной пример заразителен), но жиденько – у наших подобное не особо-то принято. Да и не в строку себе хлопать: мы-де такие взлёты на раз и не по разу!

Ушедший на вираж «Як», уже проходя курсом на «Минск», крутнул над палубой щегольскую «бочку».

Красиво!

* * *

Перегрузочные работы тоже прошли мимо. Собственно, Скопин и не предполагал уделять деталям внимания больше, чем следовало. С задачей прекрасно справятся старпом, боцман и старший анграно-палубной группы.

Ему, как командиру, по необходимости пришлось всецело обхаживать иностранных гостей.

Обеденный приём не миновал крепких напитков, которые больше разморили. Наверное, поэтому всё воспринималось привходящей и проходящей через зрительно-слуховое восприятие рутиной – что-то балаболят индийцы, им что-то отвечают: «говорят – переводят – наоборот».

Ходили они, осматривали крейсер, посещая какие-то посты (на корабле 1967 года выпуска особо удивить нечем). Покатались на подъёмниках: в ангар – на по-лётку, вниз – вверх. Почему-то их заинтересовало заграждение из тросов вокруг лифтов: когда платформа находилась в поднятом положении на одном уровне с палубой, они лежали в специальных нишах, едва подъёмник работал «вниз», леера автоматически поднимались.

Один из «черноусых» чуть не свалился вниз. Дружно посмеялись.

Но, по сути, тянули и убивали время. Время, пока не «разберутся с экспедиционным багажом».

Синоптики не подкачали. Аравийское море сохраняло самые благоприятные условия. По месту отряд лишь краем захватил умеренную весеннюю муссонную циркуляцию, оказавшись практически в метеопаузе – не так чтобы уж совсем штилило, но комфортный ветерок гонял жару, а море было покрыто незначительной рябью.

Коротко переговорив, посовещавшись, сочли, что грех не воспользоваться таким удачным стечением обстоятельств – работы решили осуществить «на стопе», передавая грузы на траверз.

На палубе контейнеровоза в районе надстройки для такого процесса был смонтирован кран с усиленной раздвижной стрелой (возможно, штабисты при планировании предусмотрели и такой вариант, скорей всего, подразумевая «пересадку» в тихой бухте, на той же Сокотре… а потом переиграли).

Выполнили схождение согласно схеме маневрирования, став друг к другу лагом. Сближаться вплотную и тем более пришвартовываться не предусматривалось, так как развал борта крейсера в районе полётной палубы создавал специфические неудобства.

В любом случае на ролкере заведомо выставили дополнительные кранцы[181] – не мять борта.

Заканчивали уже, когда солнце ушло «за запад». На палубе «Москвы» включили плафоны освещения – утопленные вдоль леерных стоек вровень с ограждением, чередуясь: зелёные… красные.

Засветился огнями «Смирнов», там уже всё убрали в отсек мидель-твиндека, найтовили.

От крейсера из-под выстрела[182] отвалил корабельный катер – вслед мотоботу, им предстояло сделать ещё пару ходок, чтобы переправить всех, включая прикомандированных из Севастополя «пассажиров».

Впрочем, это дело не больше получаса… погодя которые дали ход, начав манёвр расхождения.

По команде обозначился помаргивающий ратьером БПК «Твёрдый», формируя импровизированный конвой, задавая движение в строю – принявший всё что надо и кого надо транспорт пристроился к нему в кильватер.

Их силуэты растворились впотьмах на северные румбы. Оттуда уже маячили на РЛС корабли замены эскорта, ведя радиообмен с КП младшего флагмана, получая свое «место» в ордере противолодочного крейсера.

И уже когда «товарищ командир», раздав последние на сегодня распоряжения: назначив, распределив, удостоверившись… – по истечении этого долгого на события дня, набегавшееся тело сдало, потребовав отдыха. Добрёл до своей каюты, колобродя, расчехляясь, дабы отстоять под горячими струями в душевой и…

Закинуть «стописят» в пасть и пасть… спать.

По афганскому сценарию

Потом, по прошествии лет, среди задокументированных фактов, спорных и объективных оценок, прозвучит и такое экспертное мнение: «Афганская война это, наверное, первая война в истории советской армии, где сбережение личного состава ставилось на одно из приоритетных мест, а командирам, допустившим большие потери, назначалось строгое разбирательство».

Операция «Бадабер» вполне вписывалась под эти «формулы» и неплохо могла бы послужить пропагандистским целям, если бы не исключительная необходимость в сохранении режима полной секретности. Разумеется, что во всех штабных документах она фигурировала под другим названием – кодовым шифром, сохраняясь под соответствующими грифами Генштаба ещё энное количество лет.

* * *

Общее руководство всеми действиями осуществлял генерал В.И. Варенников[183], но основную ответственность за непосредственное проведение миссии нёс начальник ГРУ ГШ генерал армии П.С. Ивашутин, возглавивший отдельную группу оперативного управления.

О том, чтобы посвятить в планы руководство ДРА не могло быть и речи. Уход СССР из Афганистана напуганное правительство в Кабуле психологически интерпретировало не иначе как «нас бросили». Подобные настроения наблюдались и среди афганских военных, и без того в части своей склонных к дезертирству, готовых переметнуться на сторону оппозиции.

Небо Афганистана всё ещё контролировалось советскими ВВС, правда, главным образом уже базируясь на территории СССР. А вот использование в операции вертолётов, радиус действия которых был недостаточно высок, потребовало опереться на аэродромы Кабула и Джелалабада. Иначе говоря, снова обозначив своё военное присутствие. Что могло вызвать ненужные вопросы и домыслы у всевозможных информаторов и вражеских агентов, которым достаточно было просто посчитать количество прибывших на базы советских геликоптеров.

Подобную концентрацию аэромобильных сил как-то понадобилось обосновать и местному афганскому руководству. Для чего, прикрывая истинное направление операции, была «придумана» диверсионная вылазка отрядов Ахмад Шах Масуда, нацеленная напрямую против Кабула, с необходимостью контрмер.

На самом деле подобные угрозы для законного правительства Афганистана не исключались – с уходом советского военного контингента у многих лидеров и главарей афганских боевиков оказались развязаны руки. Что касалось самого Масуда… С этим полевым командиром советское ГРУ имело давние контакты[184].

Одним из ключевых моментов операции «Бадабер» было то, что она во многом строилась на информационной составляющей, на «знаниях как будет», при точной привязке по «времени», «месту», «точке оптимального приложения сил». Вместе с тем для разработчиков этот пункт являлся всё же достаточно переменным, в тезе «…общих, а также неизбежно накопившихся изменений текущей действительности, которые уже внесли какие-то подвижки в мотивацию и хронологическую последовательность «записанных» событий».

Вёлся очень осторожный сбор информации, по косвенным или прямым признакам сопоставляя и синхронизируя две ветви реальности.

Излишняя активность подготовки к операции и вызванная этим утечка в том числе могли насторожить душманов.

Скрепя сердце командование всё же обратилось к доверенным людям из афганского ХАД[185], у которых были агентурные выходы на пакистанской территории – хотя бы для того, чтобы скоординировать действия с узниками Бадабера, дабы исключить неувязки и не допустить «огня по своим» во время акции.

По замыслу атака десантно-штурмовых подразделений должна была осуществиться в тот зазор времени, когда восстание уже произойдёт, но до того, как в дело вмешаются части регулярной пакистанской армии, выступившие, разумеется, на стороне моджахедов[186].

В реализации плана Ми-24 и Ми-8 наносили удар по окружившим лагерь боевикам, дезорганизовав сопротивление, по возможности чиня максимальный урон противнику. В том числе высадкой десантных групп предполагалось захватить все господствующие высоты, блокировать подходы, отрезав душманов от подкреплений. В то время как группа № 2 организовывает эвакуацию пленников, подготовив лагерь и, в частности, склады боеприпасов к уничтожению.

На выполнение зачистки базы моджахедов отводилось минимальное время. После чего операция сворачивалась, все подразделения спешно покидали территорию Пакистана.

Рассчитывая на точечный и быстрый диверсионный рейд, в штабе не могли не проработать всех потенциальных вариантов по худшим сценариям. Поэтому готовились серьёзно, с привлечением второго эшелона мобильных подразделений, вплоть до авиационной поддержки.

Когда одни из кремлёвских чинов вежливо, но очень настойчиво поинтересовался целями и выразил сомнения в необходимости таких сложностей, генерал Варенников ответил:

– При всей кажущейся авантюрности, особенно в плане того, что касается возможного международного скандала, мы прекрасно понимаем и просчитываем риски. Именно поэтому силы, задействованные в операции, избыточны. Чтобы исключить любой потенциал противника.

В общей сложности «по Бадаберу» планировалось привлечь до пятидесяти вертолётов. Основной ударно-штурмовой силой выступали Ми-24. Однако в штабе считали, что для поддержания оперативного режима в районе эскалации дальность их действия может оказаться недостаточной. Поэтому в качестве «ударных» задействовались и Ми-8 – на них было усилено вооружение и добавлен боезапас. На десантных «Ми-восьмых», наоборот, пулемётное вооружение снималось, беря на борт дополнительных бойцов.

Так или иначе, проблему топлива решили организацией точки подскока: в нескольких километрах от границы была развёрнута промежуточная база – вертолётодром с площадкой для дозаправки, куда заранее на Ми-6 доставили резинотканевые ёмкости, заполняемые керосином. Там же бойцы перед операцией тщательно удаляли с фюзеляжей советские звёзды, бортовые номера, нанося опознавательные знаки ДРА.

На случай сильного сопротивления со стороны моджахедов, как и вмешательства вооружённых сил Пакистана, в оперативном реагировании предполагалось держать сменяющихся в постоянном барраже 12 истребителей-бомбардировщиков Су-17М3, готовых нанести авиационный удар по любой обнаруженной боевой технике или живой силе в случае их выдвижения в сторону Бадабера.

Истребительное прикрытие с территории СССР осуществляла эскадрилья истребителей Миг-23 в новейший модификации МЛД. Всей этой воздушной армаде ассистировал недавно принятый в эксплуатацию самолёт дальнего радиолокационного дозора и управления (с командным пунктом на борту) А-50 на базе Ил-76.

Задачу «на земле» выполняла группа спецназа 154-го отдельного отряда ГРУ при поддержке штурмового подразделения из состава 317-го парашютно-десантного полка.

Аравийское море

Любая штабная стратегия несёт в себе непреложные условности допущений. Эти условности преследуют спланированную военную операцию на всех этапах: и в самом начале – на кабинетной кальке, и в процессе реализации. Для каждой стадии характерны свои особенности, и практически всегда, даже когда «маховик» уже неудержно раскручен, сохраняются вероятности отхода от расчётных параметров.

Правильные штабные аналитики обязательно рассматривают всевозможные альтернативы, обсчитывают действия противника и третьих сторон, указывают – как обойти «узкие» места, либо свести негативные следствия к минимуму, что априори предполагает и гибкость исполнения.

К установленному часу контр-адмирал Паромов вскрыл секретный пакет, наконец получив более полное представление о замыслах Генштаба. Сквозь лаконичные строчки директивы многое угадывалось, если ко всему ещё и иметь цельное представление о политической конъюнктуре в регионе, а также знать общие принципы военного планирования.

Главное действие осуществлялось на суше: если для спецгрупп, десантно-штурмовых подразделений, армейской авиации всё было на стадии готовности «спуска с курка», то увязывание морской части в общую операцию имело косвенный характер. Флот играл лишь потенциальную роль – непрямого воздействия, отвлечения внимания. А в случае нагнетания – давления на противника.

В том, как прошло развёртывание и сосредоточение вверенных ему кораблей, виделась тщательная и напряжённая работа не одного штабного офицера. А вот дискретность получения доступа к информации, а это: точная дата вскрытия на конверте, а также необходимость предварительного запроса КП флота на само «разрешение вскрытия», наводила на мысль, что в Москве готовы были всё отменить.

Отменить там – в зоне афгано-пакистанского приграничья, и тем более на сопредельной территории… едва ли не в самый последний момент.

Причины для этого, очевидно, были. И не одного рода. Утечка информации ещё на этапе развёртывания запросто провоцировала на какие-то резкие контрдействия, во-первых, Пакистан. Здесь же, под боком – в своих интересах Иран, и предупреждённый аятолла Хомейни, полного доверия к которому в Кремле не испытывали. По другой стороне границы непредсказуемый Китай.

Даже преждевременное информирование лояльных индийцев могло породить у тех виды на «свою игру с большим замахом». И тогда отнюдь незаурядная операция выльется в серьёзную военно-политическую провокацию… и уж, что совсем ни к чему – в полномасштабный конфликт. Тогда как за Исламабадом недвусмысленно стоят только и ждущие того Соединённые Штаты… Можно ли сделать лучший подарок всем оппонентам в ООН, что будут только рады завопить на Москву: «Агрессоры!» Особенно когда вот-вот, сегодня-завтра, выход из Афганистана был уже окончательно предопределён.

Не без смущения звучал ещё один аспект: при всей, несомненно, благородной мотивации – «отбить своих – дело правое», в Кремле, прежде всего, оценивали целесообразность акции – политическую, демонстративную, пропагандистскую…

Военные же профессионалы считали другие «материи» – устойчивость выполнения задачи. Не в меньшей степени опасаясь: а если что-то пойдёт не так?! – а оно, тут ли там ли, по законам падающих бутербродов, вполне могло случиться! И тогда умудрённые, и по-своему уставшие от афганской бойни генералы задавались вопросом: «Сколько за это дело положим сверх голов-головушек? Оправданы ли будут новые потери, могущие превысить количество тех пленных, что сидят в зинданах Бадабера?»[187]

Уж насколько контр-адмирал Паромов ориентировался в теме южноазиатской стратегии СССР и что он смог «вычитать между строк» из директивы Генштаба – у командующего эскадрой имелись свои приоритеты. На данном этапе отсчётом являлась контрольная дата, время «Ч» – начала операции силами спецназа ГРУ на территории Пакистана.

И здесь запас у адмирала был – заложенная фора на развёртывании и межфлотском переходе для группы «Минск» и форсированный марш отряда во главе с ПКР «Москва» выкроили лишние сутки-полтора, что позволяло кораблям спокойно пополниться всем необходимым, дабы поддерживать оперативный потенциал на исходном уровне – эскадра должна быть готова к длительным, возможно даже боевым действиям.

Материальное обеспечение являлось важнейшим элементом в ходе любой морской операции, особенно для советского флота, не имеющего нормальных мест базирования. Газотурбинные энергетические установки кораблей эскорта пожирали значительное количество топлива. К этому следовало присовокупить потребление котельной, питьевой, мытьевой воды, плюс питание личного состава.

Паромов взглянул на полученную ранее рапортичку от командира крейсера «Москва»: по топливу 80 процентов, с водой недобор, что объяснимо – на Сокотре, куда всё приходилось доставлять извне, пресная вода представляла едва ли не большую проблему, чем мазут.

Требовали дозаправки БПК «Николаев» и СКР «Ревностный», догнавшие эскадру несколько часов назад.

Корабельная поисково-ударная группа (КПУГ),

флагман ПКР «Москва»

Танкер комплексного снабжения «Борис Бутома» подошёл к 11:30 по местному поясному времени, по пути успев на ходу «залить» СКР «Ревностный». Посты РЛС, да и сигнальщики, в оптику наблюдали, как миль за восемь тот «отпочковался» от судна снабжения, побежав в обратку.

Паромов уведомил о не особо поджимающих сроках дозаправки – «любезно подарив» на то практически весь световой день. Что позволило корабельной группе производить восполнение материальных и продовольственных запасов поочерёдно, не пренебрегая элементарными по условиям мирного времени правилами безопасности.

БПК «Петропавловск» выступил в качестве свободного корабля охранения, положив на себя основную функцию надводного, воздушного и акустического наблюдения в зоне. Тогда как «Николаев» и «Москва» пристроились к обеспечителю.

Приём осуществляли траверзным способом на малом ходу. Процедура «накатанная» со всеми надлежащими действиями: выравнивание по скорости, позиционная фиксация… линии передачи, натяжение троса, шланги – перекачка топлива, воды, подача-приём сухих грузов.

При этом «Москве» там, по объёму принимаемого, работы всего на час с небольшим – добрать воды и немного топлива.

Наблюдая за процессом, командир крейсера увидел, как по «канатке» на борт поехали ещё и какие-то ящики, явно с иностранной маркировкой. Перехватил баталера, поинтересовавшись:

– Что там?

Тот, подёргиваясь от нетерпения, теребя чековые требования, быстро отчитался:

– Добрали продуктовую заявку по мясу, что в Севасе[188] недополучили. Правда, подсунули аргентинскую кенгурятину.

– И что с ней не так?.. Тот же кролик.

– Да крыса, а не кролик! Брали мы уж как-то, – мичман будто отмахнулся, – народ – кто со Средней Азии, и кавказцы – уминают, не жалуются. Им привычно, оно как баранина, наверное. А по мне так какой-то травой несёт.

– Что ещё?

– Забил провизионку молоком. Тоже импортное. Хорошее. Наше в «треугольниках» вечно течёт и быстро портится. А это в картонных коробках, шесть месяцев хранения указано.

– Тетра-пак, – буркнул кавторанг, передразнив мысленно: «Тоже мне – хорошее. Видел бы ты заваленные всякой подобной фигнёй российские прилавки – плата за продуктовое изобилие». И точно сплюнул:

– Порошковое.

– Что?

– Порошковое, говорю. Даже скиснуть нормальным кисляком не может – становится просто отвратно горьким.

– Ха. У нас скиснуть не успеет.

– Ах, ну ещё бы!

«Ещё бы!» – вспомнив вслед убегающему мичману: у Сокотры, перед самым отходом, к борту подвалил МРТ[189] «Миус» – по тропическому пайку получили свежие овощи и фрукты. Так апельсины и другую советскому человеку цитрусовую экзотику предварительно замачивали в специальных ёмкостях, установленных на шкафуте… В растворе хлорки!

Он тогда, как увидел – ошалел! Почему-то с такими изысками консервации по своей молодой флотской бытности не пересекался.

«Или жрали по молодости, даже не замечали? Как и сейчас – уминают и не жужжат. Мандарины наверняка вместе со шкуркой… как в детстве».

Когда «Москва» и «Николаев» закончили (раньше – позже, за нормативами не гнались), пришла очередь «Петропавловска». Танкер притулился по корме БПК, став на бакштов[190], запустив шланги – «качнуть» недостающих жидкостей.

И уж по итогам, насвинячив льялами[191], оставляя нефтяные разводы, отгудев «до свиданья», опустошённый «Бутома» ушёл в сторону Йемена.

Провожая его взглядом, «куря в кильватерную струю» – это когда и пепел стряхиваешь и бычок туда, капитан 2-го ранга Скопин запоздало, как, впрочем, и малозначаще, подметил: «А ведь китаёзы, о которых упоминал Терентьев, так и не приехали. Ни на пришедших БПК, ни на судне снабжения».

Не найдя обоснованного повода делать запрос флагману – почему? – пожал плечами, пробормотав:

– Что ж, китаец с возу – целее утки.

– Какие утки?

Обернулся – чертик из табакерки, особист Вова.

– «По-пекински». Нам теперь кроликами давиться… Это я о кенгурятине.

* * *

День был в разгаре, топя океан солнечной печкой. Воздух подёрнулся дымкой – испарина моря. Видимость по горизонту упала до сорока кабельтовых. Местами марево уплотнялось – БПК «Николаев», следующий в ордере флагмана на кормовых углах, то и дело мутнел абрисом.

Корабельная трансляция хрюкнула на включение, огласив:

– «Ходовая» – ПВО, «ходовая» – ПВО!

Затем секундной паузой вновь объявила:

– Командиру, явиться на ходовой мостик.

В «ходовую» его позвали – по докладу с поста РЭБ, принятого старшим на вахте.

– Что там у них? – с ходу, едва переступив комингс, бросил кэп.

То, что американцы и их союзники на какое-то время оставили эскадру Паромова без внимания, долго продолжаться не могло. «Гостей» ожидали в ближайшие часы, и первой, разумеется, должна была отметиться патрульная авиация.

Основываясь на поступающей информации, знании театра и ряде других данных, офицеры группы анализа обстановки предполагали, что кратчайшим маршрутом в район дислокации кораблей прилетит какой-нибудь «Орион» с аэродрома в Омане, где обосновались военные США, то есть со стороны запада.

Работу РЛС – определённо военной классификации и определённо самолётную – зафиксировали с южного направления. Определив курс «чужака» – ориентировочно на корабли.

– Сигнальщиков предупредили?

– Так точно!

– Фотогруппу вызвали? Доложить на флагман, немедленно.

– Есть!

По кораблю взвизгнула «Тревога»!

Не став задерживаться на мостике, командир перешёл в пост РЭБ.

– И?.. Что скажут наши мастера грязного эфира?

Докладывал старшина-оператор, «сидящий» на станции радиотехнической разведки:

– Мы её взяли на максимуме. Но есть нюанс – работает ещё одна, вторая РЛС. Параметры точно такие же, но несущая отличается. Иначе говоря – это радар другого носителя.

– Во как! Идут на нас?

– Так точно. «Звонили» ребята с «Восхода»[192]: «по Доплеру» – к нам. Возможно, «Орионы», но говорят, на экране эдакая жирная блямба…

– Я, кажется, догадываюсь, кто это и что это, – перебил командир. Мотнул головой особисту, несолидно увязавшемуся от самой полётки, – поспешим.

«А? Не знаю, товарищ капитан 2-го ранга, доводилось ли вам, но из московских кабинетов такое не увидишь. Сто́ит взглянуть».

Вышли по кратчайшему – на площадку поста с приёмными антеннами. Успели к самому-самому. Что-то приближалось, и это явно было что-то другое – не «Орион».

Сверху, «из-за угла», доносились возгласы перевозбудившихся сигнальщиков – им в мощную оптику уже предстало:

– Ой-ё-ёх! А там что-то немалое прёт!

Из атмосферной дымки проступало вытянутое, раскинувшее широким размахом плоскости, ещё издалека утробно свистя, гудя… явно для снижения скорости растопырив механизацию крыльев, загнав движки в какой-то режим, что они чувствительно задымили – чёрный выхлоп тянулся в четыре жирные полосы.

Аравийское море

В Главном управлении ВМФ США получили очередную региональную сводку от командующего вооружёнными силами в зоне Персидского залива, где ответственный офицер лаконично сообщал, что «…согласно исходным расчётам разведки, ожидаемого появления в водах Оманского залива советского вертолётоносца „Moskva”-class не наблюдается. Предпринятые поиски самолётами патрульной авиации успехом не увенчались, поскольку выделенных средств оказалось недостаточно, ввиду связности наличных машин на других, приоритетных направлениях».

В Главном управлении, после коротких консультаций с офицерами-специалистами, обоснованно предположили выдвижение советского отряда к Индии, однако не исключая декларированные намерения «красных» совершить деловой заход на Сейшелы.

Короткого взгляда на карту оказалось достаточно, чтобы перекинуть проблему поиска «пропавших советских кораблей» на командование базы Диего-Гарсия. А уж там к делу подошли многопланово (отправив в ближнюю зону – в направлении к Сейшелам «Орионы» Р-3) и радикально – в сторону индийского подбрюшья ушла пара стратегических бомбардировщиков В-52 «Stratofortress».

Возвращаясь к «нашим»

– Это что за ху..? – вырвалось у особиста. – Твою ж мать, вот это мастодонт!

По головам буквально что проехало, вынося ушные перепонки! Всего лишь в пятнадцати-двадцати кабельтовых по траверзу, низэ́нько-низэ́нько, закладывало пологий вираж «49 метров в длину и 59 в размахе» – «Стратофортресс»… В каком-то тёмно-сером, почти чёрном окрасе.

Выпрямившись, минуя крейсер, махина-машина пошла на удаление.

«Доворачивает в сторону „Минска”! – догадался Скопин, переведя взгляд. – Рэбовцы не врали, следом идёт второй. Ну да… они, как правило, и ходят парами».

Далее всё повторилось – облет, хотя и не с таким эффектом, бомбардировщик прошёл заметно в стороне.

Получас спустя, сходив «посмотреть» на авианесущий «Минск», «Боинги» потянулись в обратную дорогу, уже сопровождаемые беспокойным эскортом – юркие «Яки» постоянно сновали-маневрировали вокруг тяжеловесов, пилоты «палубников» оттягивались. Однако гарцевали недолго, ещё в видимых с крейсера дистанций «отвязавшись» от американцев.

Возвращаясь, они демонстративно просвистели над «Москвой» тесной группой.

– Видали?! – особист всё ещё был под впечатлением. – Во дур прислали!

Реактивные звуки утихли, и можно было разговаривать, не надрываясь в оре.

– Уважают! Мы… – Геннадьич нарочито выпятил губу, – мы всё же в статусе океанского флота, а не так – погулять вышли. – И пошамкав пересохшим ртом, решил ещё покомментировать: – Наши Ту-95, когда присматривают за АУГ «Нэви Юс», тоже ещё те монстры. Однако бомбёр В-52 в качестве патрульного самолёта: прилетел-облетел-убрался – это, конечно, нонсенс. А вообще забавляет. Такое впечатление, будто прибежали два приблудных здоровенных чёрных кобеля, пометили территорию, подняв у наших ответный гвалт: антенны вращаются, облучают, стволы пушек двигаются. Вдогон с цепи сорвалась свора – провожать, облаивая охальников до околицы. Короче, – хохотнул, – сплошная зоология по Крылову-баснописцу. Но, думаю, что «пометить» им особо не дали – наверняка отжали от «Минска», это обычная практика, когда удаётся.

Настрой у капитана 2-го ранга в целом был удовлетворительным: «пассажиров» к месту доставили, куда надо отправили, запасы пополнили, всё идет штатно. Виды в небе вон какие… Подумаешь, «боинги».

* * *

За тысячи километров к западу, в одном из кабинетов пятиугольника Пентагона могла пройти короткая беседа в тех же тональностях:

– Сообщением экипажей В-52, совершивших разведывательный рейд с базы Диего-Гарсия, установлено настоящее место потерянного вертолётоносца «Moskva»-clаss. Корабль примкнул к проводимым совместно с индийским флотом учениям.

– Почему-то для меня это не новость. Полагаете, у русских с индийцами намечается что-то серьёзное?

– Полагаю, что нет, сэр.

Подмосковье: сравнительно недавно образованный закрытый НИИ

– Судно «Академик Лаврентьев» вышло в расчётно предсказанную точку.

– И?..

– Скорей, в зону, – поправил руководитель отдела, нисколько не смущаясь в присутствии главы государства. Добавив утвердительным кивком: – Да, уже на месте.

– И что?

– Приборы пока молчат. Либо расчёт неверный по месту, либо по времени. Но флуктуации полей завышены, что говорит…

– Меня интересует результат! – нетерпеливо перебил строгий мужик в штатском, из сопровождавших главу. – Вы главное мне скажите – будет?

Сотрудник НИИ знал и его – генерал КГБ, однако не оробел и перед ним:

– Я уверен на девяносто процентов. Вопрос времени – пять, семь, максимум десять суток.

Высокопоставленные гости переглянулись. Генерал колюче окинул взглядом присутствующих:

– В целом я не вижу сложностей в том, чтобы «Москва» продолжала оставаться в распоряжении контрадмирала Паромова. Так даже лучше – и сама пауза оказалась к месту и на сейчас – дольше будет момент отвлечения для неуместных любопытных глаз. К той поре закончатся дела в Аравийском море, и никому до корабля не будет дела – «отстрелялись» и ушли в поход вокруг Африки. А там уж…

Никто не возражал, тем более товарищи от науки, питавшие просто таки пылкий профессиональный интерес до этого многообещающего «А там уж…».

Аравийское море:

советская эскадра и другие

Морская зона под военные манёвры регламентировалась международными правилами и требовала заблаговременного оповещения по дипломатическим каналам.

Это была забота Дели, как принимающей стороны – прежде всего, уладить вопросы с соседями – Исламской Республикой Пакистан: столько-то миль от территориальных и прилежащих вод, не препятствие морскому и воздушному трафику, прочее…

Формально всё выглядело пристойно: индийские корабли развернулись к западу от побережья полуострова Индостан, эскадра Паромова дислоцировалась мористее, что открывало операционные векторы по нескольким направлениям, с возможностью решать непосредственные и потенциальные задачи.

В Дели рассматривали учения, приоритетно ориентируясь на свои региональные интересы и противоречия с Исламабадом. Индийские адмиралы заверяли, что в случае незапланированных агрессивных проявлений со стороны флота Исламской Республики, легко справятся с таковыми, что было недалеко от истины – они просто не видели за своими невольными историческими оппонентами вразумительной силы: то сравнительно немногое в наличном боевом составе ВМФ Пакистана – это несколько дизельных субмарин, устаревшие эсминцы, фрегаты, тральщики, катера и другая вспомогательная мелочь.

Из этого немногого пакистанцы не преминули прислать наблюдателей – в пределах видимости советско-индийской корабельной группировки «повисли» два фрегата британской постройки типа «Линдер». Отметился и убрался двухмоторный винтовой «Фоккер» F-27 патрульной авиации.

Впрочем, стоит отдать должное – бравада индийских морских офицеров была не абсолютной.

Ранее разведка зафиксировала выход двух (не проверено – трёх) пакистанских подводных лодок из главной военно-морской базы Карачи. Субмарины погрузились под воду ещё в своих территориальных водах, то есть исчезли, выбрав только им ведомые маршруты. И то, что оказалось скрыто и недоступно для уверенной локализации, немного нервировало штаб в Мумбае[193]. Находящийся там же советский военный представитель был всесторонне информирован, отправив соответствующую сводку на эскадру контр-адмиралу Паромову.

Как раз случайно ли, но сошлось – там, в море, в позиционном районе маневрирования индийских кораблей, с эсминца «Раджпут» чрезвычайно просигналили: «обнаружен неопознанный перископ». Однако немедленно развернутый по наводке противолодочный поиск (задействовав вертолёты и с «Минска») наличие посторонней ПЛ не подтвердил.

В общем, по всей видимости, нафантазировали.

Паромов, однако, отнёсся к информации, предоставленной индийскими коллегами (в том числе в свете ложных посылов с «Раджпута»), как «не совсем надёжной, приблизительной, но не исключающей».

Адмирал небезосновательно считал противолодочную составляющую в боевой номенклатуре советских кораблей наиболее сильной (отсюда и собственная классификация – БПК), вместе с тем всецело и со всей серьёзностью принимая достоинства малошумности дизельных ПЛ, состоящих на вооружении пакистанских ВМФ. Французской постройки, кстати.

Ко всему никто не отменял условно вероятного скрытого присутствия американских субмарин. Что аналитиками из разведки пока никак не подтверждалось… В этом далеко не простом вопросе были задействованы все средства, и штабистам контр-адмиралу очень хотелось верить. Некоторое время у него оставалось подозрение, что за группой «Минск» могла увязаться обязательно входящая в состав ТG-60 (авианосец «Саратога») атомная субмарина. Однако якобы именно её как раз и видели, как и положено в надводном положении, на выходе из Малаккского пролива в Южно-Китайское море, даже опознав по бортовому номеру: SSN-695 «Бирмингем», тип «Лос-Анджелес».

В целом он считал, что меры по «обрубанию хвостов» на переходе им принимались самые тщательные.

Тем не менее появление штатовских АПЛ ожидали в ближайшие сутки. Это уж точно! Согласно поступившим данным от группировки советских кораблей в зоне Персидского залива: «резко возросла активность в радиоэфире внутри сети корабельного состава сил НАТО, фиксируются передислокации и очевидно выдвижение каких-то боевых единиц из Оманского залива в Аравийское море».

– То есть, – говорил Паромов, собрав старших офицеров на флагманском КП, – перекрыть водные районы мы можем лишь тактически, особенно с такими переменными, как неочевидные данные по дислокации чужих ПЛ. Полный наш контроль над акваторией вскоре будет тем более оспорим, учитывая, что вмешательство третьей стороны произойдёт обязательно. Вряд ли это окажутся англичане, хотя их корабли также были замечены разведкой. В первую очередь ждём силы флота США. И В-52 непросто так прилетали.

Просчитывая разнообразные сценарии инцидента на афгано-пакистанской границе, адмирал сам, и без подсказок московских стратегов и политиков, вполне допускал ввязывание в конфликт вооружённых сил Индии. Не только на суше, но и на море они с радостью разберутся с двумя устаревшими пакистанскими фрегатами, что видны на горизонте. Не оставят без внимания и вражеские субмарины.

Какова же будет реакция всех других заинтересованных сторон, в том числе нейтральных, он представлял образно. Но в первую очередь должен был думать о главных антагонистах – США.

«Вмешаются или нет, когда мы тут? Напрямую против нас – нет, но ведь случайность боевого столкновения всегда сохраняется. Особенно если учесть, что в составе ВМС Индии наличествуют подводные лодки советского производства, с теми же характеристиками шумов. Поди, отличи под толщей воды – чья?!»

Исходя из данной оценки обстановки, построение своих сил командующий 8-й ОпЭск конфигурировал в две оперативные группы, действующие на невизуальных дистанциях, как бы независимо друг от друга, однако маневрирующие в радиусе взаимной поддержки. Все корабли эскадры, а также палубная авиация объединялись в единую сеть, позволяющую обмениваться тактической информацией.

Флагманский ТАВКР «Минск», обрамляясь эскортом, осуществляющим непосредственную задачу ПЛО и ПВО, оставался в заданном квадрате, проводя комплексные учения с индусскими партнёрами. Которые помимо кораблей задействовали авиацию – палубные самолёты с авианосца «Vikrant»[194]. Это уже было интересно, так как в состав авиакрыла входили закупленные в Англии «Си Харриеры».

Между прочим, стоит отметить, что взлётно-посадочные мероприятия советских «палубников» на «Викранте» в принципе не рассматривались. Зато представители индийских ВВС неожиданно пожелали испытать новый «Як» в условиях высокогорья, предложив посетить авиабазу Удхампур.

Советская сторона, признаться, немного замешкалась от такого предложения, но обещала вскорости рассмотреть вопрос, сославшись отсрочкой на необходимость консультаций с вышестоящим руководством.

На самом деле тянули время, ожидая результатов – как пройдёт операция «Бадабер», не возникнет ли кризис в отношениях с Пакистаном?.. Авиабаза Удхампур находилась слишком близко от границы.

Однако в Минобороны неожиданно сработали какие-то винтики – вмешалось 10-е Управление Генштаба, отвечающее за международное сотрудничество в военно-технической сфере (экспортные дела).

Разрешение на перелёт одной машины было дано, правда, на авиабазу «Ханза» на юге Индии, с условием неприсутствия на территории английских инструкторов… (там в том числе дислоцировалась 551-я учебнобоевая эскадрилья, осваивающая британские «Харриеры»).

Причины такой просьбы были обоснованы.

Индийцы отнеслись с пониманием.

Противолодочный крейсер «Москва» и два приданных ему корабля эскорта были сориентированы на западные и юго-западные румбы. Такая позиция задавалась не столько исходя из общей оперативной задачи эскадры, сколько определяясь представлением, с каких направлений появятся натовские корабли.

Делегировав «Москве» статус младшего флагмана, Паромов, таким образом, отводил отряду тактическую роль – принимая указания или корректирующие вводные распоряжения командующего; капитан 2-го ранга Скопин сохранял за собой приоритеты принимать локальные решения и действовать по обстановке.

– Нет, это понятно, – собрал он импровизированный походный штаб в оперативной рубке крейсера, – понятно, что дюжина поисковых вертолётов это наше всё! Всегда можно действовать авиагруппой адресно, «вскрывая» подводную обстановку по любой угрозе или подозрению. Но постоянно в воздухе «вертушки» находиться не могут. А корабельный эскорт слишком мал для такого обширного района. Позиционно блокировать подходы, как и сохранять контроль во вверенной зоне наличными силами, считаю, будет затруднительно. Нам хотя бы ещё один сторожевик или противолодочник. Тогда развернуть корабли ордера сможем более предметно, – кавторанг образно наметил схему, – два БПК на выносе вперёд и по флангам. ПКР в центре отступом, так, чтобы за счёт свободного манёвра крейсера мы всегда могли реагировать в нужном направлении. Но для устойчивости нужна третья боевая единица. Соответствующий запрос контр-адмиралу я уже подготовил. Товарищ лейтенант?..

За работу телеграфа ЗАС и связи с флагманом отвечал командир БЧ-4, он и кивнул, мол, уже всё отправил.

– Далее, – вернулся к обсуждению кэп, подтягивая сложенные на столе расшифровки разведданных, – что тут у наших недругов и их друзей? Сиречь у альянса НАТО, – забубнил, зачитывая: – Так: «Радиоразведка отметила оживление в сетях радиообмена НАТО в зоне Персидского залива. В данный момент из Оманского залива в Аравийское море выдвинулся эсминец США „Робисон“ DDG-12, а также фрегат…», хм, почему-то без названия и тактического номера, просто типа «Нокс». Но, похоже, оба к нам. Оповещение о закрытии района для учений со стороны индийцев было сделано заранее, но разве это янки остановит – придут посмотреть. В том числе сообщают, что «потерян контакт с американской многоцелевой атомной субмариной», из чего также делаем соответствующий вывод. И судя по всему, подданные короны тоже в деле – фрегат «Эвенджер»…

– Нет, нет, – поправил старпом, – это устаревшие данные.

Командир быстро перебрал бланки дешифровок.

– Ага, спасибо, вот вижу, корабль замечен аж на траверзе Сокотры. Далеко убежал. Домой? Отмотали положенный срок «боевой» и решили убраться восвояси к чёртовой бабушке?.. Это я не про королеву, – Скопин ожидал улыбок на «чёртову бабушку – не королеву»… ан нет. Народ серьёзен. Замполит на заднем плане, тот так вообще набычился.

– Ладно, товарищи, – подумал: «проехали с бабушкой», но благодушное настроение подпортилось. – Итак, у нас приказ. Поднимем вертолёты, но в ночь работаем в щадящем режиме, не полной эскадрильей… Посменно, поотрядно, по четыре машины. Кризис, если назреет, то только к завтрему. Пакистанцы сюда, в наш сектор, пока могут дотянуться лишь теоретически, той пропавшей и так и не найденной подлодкой… Уж насколько достоверна шумиха о замеченном перископе. По договорённости не должны заплывать и индийцы. Равно как и залетать их авиация.

Субмарину-«американку», путём несложных вычислений скорости и расстояния, ожидаем на следующие сутки. При этом по моим соображениям, если АПЛ хочет подобраться в нашу зону скрытно, на конечном участке ей придётся сбросить скорость, чтобы не шуметь. Иначе мы её враз вычислим. То есть времени ей на передислокацию даже больше, чем надводным кораблям… Тем-то подкрадываться смысла нет. Но кто его знает, все ли вражеские ПЛ взяты разведкой «на пересчёт»? М-да, кто его знает…

– Я хотел бы прояснить насчёт наших ПЛ, – подключился штурман, обращая внимание всех к карте, – одна многоцелевая РТМ[195] оперирует вот в этом секторе. Ещё одна как минимум – дизельная, проекта 641 ожидается вот здесь.

– Как это «как минимум»?

– Полагаю, «дизелюхи» ещё не развернулись на позициях, – пожал плечами капитан-лейтенант, – запаздывают. Никаких дополнительных регламентов относительно совместных действий с нашими подлодками от начальника штаба флагмана не поступило. Но тут, как обычно, у подплава свой район маневрирования, заплывать в наш сектор им запрещено, нам – в их.

– В таком случае уточните у начштаба ещё раз все детали, пожалуйста, – распорядился командир, скрывая вспыхнувшее раздражение и понимая, из-за чего эта его желчь. Не из-за подлодок. Замполит!

С назначенным на крейсер офицером политотдела у капитана 2-го ранга Скопина «традиционно» не сложилось.

«И не то чтобы я какой-то неуживчивый злодей и мне обязательно необходима собака, на которую спускать своих собак. К замполитам отношение с комиссарских испокон было неоднозначным. В апогей развитого застойного социализма карьеристов-выходцев политического училища воспринимали как заурядное и неизбежное зло.

И пусть местные (советские аборигены) против руководящей номенклатуры пикнуть „не могИ“, я-то выходец из мира других лозунгов. Не сказать, что наши там лозунги лучше. Отнюдь. Но нынешними меня уже не проймёшь – ни верой, ни страхом. Проехали!»

Сейчас же ситуация складывалась с каким-то перекосом. То, что закономерно ожидал от особиста – контроля и надзора, в полной мере полезло из «товарища комиссара». Даже мыслишка стрельнула: «А нет ли меж ними изначально тактического сговора по принципу „злой – добрый”? А замуля вполне себе имеет положенные допуски и какие-то особые полномочия, иначе чего бы ему так под целого командира крейсера копать?!

Ведь привязался репейником – ты его в дверь, он в форточку, ты его в бровь, он в глаз. Достал! Куда я, туда и он… Я в штурманскую – политработник, будто между прочим, тут же трётся! Командир карту смотрит, на курсовую прокладку или ещё чего – тот буквально за спиной стоит.

Что он меня в диссиденты записал, это я уже просёк, тем более и сам… ну не могу не попровоцировать. То морячков под натовскими флагами „коллегами по цеху“ назову, а то и вовсе чёрт меня угораздил давеча ляпнуть, как любит наша „там“ россиянская правительственная камарилья – толерантно: „партнёры”…

Кавычки-то я не обозначил, а воинствующий материалист, как услыхал – свои черно-масляные глазёнки по-иудейски навыкате вперил: „Странная у вас терминология, товарищ капитан 2-го ранга, по отношению к империалистам и врагам“. Теперь вот ещё и, поди чего, в тайные поклонники английской монархии приподо́зрил. С него, козла, станется».

Мысленный спич прервался чьим-то обращением. Бросив что-то ответно-причитающееся, командир взглянул на циферблат – снаружи, за стенами корпусной надстройки уже давно стемнело, набежав к 21:40. Представил…

Представил, как где-то там, за тысячу с лишним километров отсюда, близ Пешавара, сейчас сыпется с Ми-8 при поддержке «крокодилов» Ми-24 десантура, долбят крупняки-пулемёты, лают короткими очередями «калаши», прошивая впотьмах трассерами, впиваясь в глинобитные стенки домишек и укреплений, и подвернувшиеся тела… Хорошо если кричащие «аллах акбар», не наших ребят.

А может, всё не так гротескно и всё удалось провернуть скоротечно и «чисто».

Но как бы там ни было, здесь надо быть готовыми ко всему.

По афганскому сценарию, «Бадабер»…

Начавшееся со спецоперации, взятием дворца Амина, противостояние… – эта затянувшаяся, так и не нашедшая позитивных целей война, наконец подходила к исходу. И если всё пойдёт согласно задуманному, спецоперацией, по существу, она должна будет и закончиться.

Какая-то утечка на сторону моджахедов и покровительствующих им спецслужб, вероятно, всё-таки произошла: слишком ожесточённо встретили оцепившие лагерь боевики появление Ми-24 – «советской шайтан-арбы»[196], слишком уж быстро отреагировали пакистанские военные.

На душманов «вертушки» обрушили шквал огня, стараясь максимально скоро подавить любые огневые точки. В довесок под обстрел попала «Пума» ВВС Пакистана – всё указывало на то, что геликоптер оказался вблизи лагеря неслучайно.

Выдвинувшуюся к лагерю колонну боевой техники из состава подразделения 11-й армии вооруженных сил Исламской Республики уже обрабатывала подоспевшая по вызову реактивная авиация.

Примерно за месяц до… ВВС

По новому месту прохождения службы его вдруг внепланово вызвали «на ковёр». Восседавший в кабинете генерал-майор выступил в роли «злого-доброго» в одном лице. И что уж совсем неожиданно, помимо всего прочего, припомнив старые и, казалось, забытые «грешки».

– Ну что, майор Беленин, – начальство, хмурясь, читало личное дело, – да ты у нас, как погляжу, результативный герой. И кто тебя с таким грифом да с таким послужным списком – как носителя о-о-очень интересных и секретных прецедентов, отпустил на это дело? «Лапа волосатая» в Генштабе?

– Никак нет, тов…

– «Никак нет», – ворчливо перебил генерал, – вы ж там по краю будете летать и… на сопредельную по необходимости будете. Наверняка. А ну как что, если? А?!! – И углубился дальше в «личное дело»: – Ага: жена, двое детей… да, это надёжный якорь. А вот особисты тут на тебя соль сыпят. Что вы там себе позволяли, товарищ лётчик? Кем себя удумал – асом охрененным?! Что это за вольности такие – «Фланкер»?!

Беленин напрягся, замялся. Это и был тот «огрех». Позывные в ВВС, у них в полку, принято давать в цифровом обозначении. Их периодически меняли, раз в квартал. Личные же позывные – это уже действительно вольности – пользовались, но очень редко, исключительно между своими, на специально взаимно оговорённых каналах связи.

Сидящий за столом «суровый дядя», видимо, и не ждал ответа:

– Скажем, в Аргентине такие выкрутасы оправданы. Чтобы ввести в заблуждение английские службы радиоперехвата – вполне. Правда, там уместней было что-нибудь испаноязычное, по типу «уна, трес, кватро». А? – козырнув знаниями, генерал неожиданно потеплел. – Но над эскадрой в Южно-Китайском море – это морячки просто не знали всех тонкостей ВВС. И руководитель полётов в Камрани попросту не стал акцентировать и чинить разнос. Однако ж рапорт, как видишь, компетентные товарищи составили. Но да ладно. Дам добро на тебя. На «Миг»? А может, на «Су»? Ты ж вроде бы ИБАшник[197] – больше с бомбардировочным уклоном… Ладно, ладно, – усмехнулся генерал, – вижу. Иди.

Беленин вытянулся, стараясь сохранить невозмутимость, развернулся круго́м.

Уже в дверях его окликнули:

– Майор. Там на границе с Пакистаном вы, вероятно, будете под опознавательными знаками Демократической Республики Афганистан. Так что… продолжай дезинформировать вероятного, а может вполне, что и реального противника. Иди.

Приложение силы…

Слишком быстро отреагировали пакистанские военные.

Становилось очевидным, что операция пошла не по самому «чистому» варианту. При всех допущениях обстановка позиционировала ту ситуацию, когда приходилось бить на упреждение – не дать возможности вооружённым силам Пакистана полноценно вмешаться.

Теперь всё зависело от того, насколько быстро и удачно спецназ справится с задачей. Лишние полчаса, час, даже минуты нахождения на сопредельной территории неизбежно усугубляли ситуацию, особенно если оставить за собой какие-то нежелательные следы.

Время 21:40, и спустившаяся ночь здесь скорей играла за «наших», однако какие-то позитивы были и за противником. Хотя бы в знании местности.

Командиру десантной группы ушёл запрос «Как скоро?».

Ответ вернулся с минимальным интервалом, прерывистым эфирным хрипом: «…минут пять, десять… и буду давать команду на отход».

Но этот отход уже надо было комплексно прикрывать с воздуха.

Вынесенные в передовой дозор группы разведки доложил о ещё нескольких транспортных «Пумах», высадивших «бойцов в чёрном»: пакистанский спецназ?.. пресловутые «Чёрные аисты»?[198] Точками высадки занялись Ми-24, штурмуя ракетно-пушечным…

Колонну бронетехники противника, двигающуюся со стороны Пешавара, разведгруппы подсветили маяками, наводя реактивную авиацию.

Получив приказ, пилоты Су-17, прежде всего, избавились от подвесных баков… ещё наполовину полных, однако «везти» на территорию Пакистана лишние технические надписи на русском языке было нежелательно.

Чтобы избежать перехвата пакистанскими РЛС, истребители-бомбардировщики миновали зону приграничья на предельно малой высоте, уж затем, выходя на атакующий курс, делали «подскок» для оптимального прицеливания и сброса бомб.

Работали апробированными методами, в режиме навигационного бомбометания: передовая машина, ведомая опытным лётчиком из штурманского отдела, сначала сбрасывает несколько ориентирно-сигнальных бомб (НОСАБ); следом идёт носитель САБ[199], обеспечивающий локализацию цели; затем основная группа наносит удар на поражение.

Боезапас Су-17 вываливали сразу весь, не делая коррекции и второго захода. В этом случае точность, возможно, оставляла желать лучшего, но на «второй» в планах попросту не отводилось времени. Собьют в чужом небе – катапультироваться? Лучше застрелиться… тяни назад до границы.

Тем более что…

Барражирующий в небе Афганистана А-50 придвинулся ближе, чтобы «заглянуть за горизонты»: целью – воздушное пространство Исламской Республики, активность военных аэродромов, чужие РЛС, и… взлёт боевых самолётов. О них-то воздушный командный пункт А-50 немедленно и сообщил: на радарах появились новые засветки, несомненно, являющиеся пакистанскими истребителями-перехватчиками.

Их отвлекли… увлекли за собой проскочившие на сверхзвуке от границы «Миги». И там, между передовой парой F-16А и четвёркой нарушителей произошёл обмен ракетными залпами: от «Спэрроу» Миг-23 ушли вертикально вверх, сорвав захват головок наведения; впрочем, и встречно выпущенные Р-23 потерялись в «молоке».

Но «сушкам» здесь уже было не место.

«Тревога» в частях ПВО Пакистана наконец прозвучала.

В наушниках пилотов «Су-семнадцатых» запищала СПО «Берёза» – предупреждение об облучении. Входящий в ударную группу постановщик помех врубил системы электронного подавления, зафиксировав работу станций ПВО базы «Пешавар»… той самой, кстати, откуда, в своё время взлетел U-2 злополучного Фрэнсиса Гарри Пауэрса.

На источник излучения с ходу ушли две противо-радиолокационные ракеты Х-28. Это был уже, так сказать, «презент напоследок»! Разгрузившиеся истребители-бомбардировщики выполнили боевой разворот, набирая скорость и высоту.

Зазор на отход – две с половиной минуты.

А «КаПэ» между тем тревожно оповестил о новой, приоритетной угрозе, исходящей с другого пеленга.

Два «Миража», взлетевшие по тревоге с авиабазы Кохат (всего в 45 километрах к югу), успели выпустить вслед уходящим бомбардировщикам ракеты «воздух-воздух».

«Су» отчаянно форсировались, применяя противоракетные манёвры.

Успеют?

* * *

Беленин выводил ревущую машину на вертикаль, давясь перегрузкой и молчаливым матом.

Громко сказанной «расчистки неба» в задаче истребительного обеспечения не стояло. Им сразу дали понять, что от них не требуется непременно сбивать – достаточно не дать пакистанским ВВС сорвать операцию, не допустить атак на десантно-штурмовую группу, прикрыть «вертушки» и Су-17. Разумеется, и самим не подставиться.

На предполётном инструктаже стоящий подле комэска столичный штабной чин нудно вещал, что де «…во избежание международных осложнений, в небе над чужой территорией желательно в бой не вступать, а действовать непрямыми методами».

«Посмотрел бы я на этого говоруна, посади его сюда в кабину, – мысленно плевался Паша, – они тут у себя дома – пакистанцы… ошалели, взбеленились от нашей наглой вылазки. И лучшие непрямые методы, это всадить УР-м[200] самое что ни на есть по-боевому. Вот тогда они, кстати, и прянули, завертевшись в „противоракетном” – возымело!»

«Миг» подскочил до 6500, майор положил его на крыло, выводя «полубочкой» в горизонталь. В наушниках пощёлкивало – это «ведомый» сигнализировал, что не отстаёт.

В ночных условиях понятие «ведущий-ведомый» несколько усложнялось, и если на большом эшелоне зарево ещё подсвечивало атмосферу, и визуальный контакт был возможен, то с уходом на малые высоты, а теперь и просто в силу того, что солнце окончательно ушло за край, слаженность и взаимодействие пары истребителей обеспечивались чёткой работой операторов А-50, отслеживающих все движения на своих РЛС-экранах. Дистанция боевого порядка увеличивалась.

В наушниках прорезалось приоритетным – с командного пункта поступил приказ: «Задаче – отбой. Покинуть зону!» Сиречь воздушное пространство Пакистана.

Тут же, без паузы, торопливо предупредив о новой угрозе: со стороны пешаварской авиабазы, приближались четыре метки – пакистанские истребители.

БРЭО уже реагировало. Автоматика СПО-15 и без того издавала низкий прерывистый звук, означающий облучение чьим-то радаром в режиме обзора. Сейчас горящее световое табло мигало красным, непрерывный звуковой сигнал оповещал о захвате самолёта РЛС наведения оружия.

Беленин брякнул коротко-условное «ведомому», и они, завернув слаженной парой крутой вираж, пошли на малые высоты, раскочегариваясь до сверхзвуков.

Кто бы там ни приближался со стороны – хрен догонят.

И та пара истребителей, с которой они изначально сцепились-расцепились, похоже, окончательно вышла из боя.

«Той парой» были два «Миража», погнавшиеся за Су-17.

Собственно, тип вражеских перехватчиков был неизвестен. Но кто там, в противниках, Паша примерно представлял, зная, чем располагают пакистанские ВВС: тут либо F-16, либо «Миражи».

Вступать в ближний маневренный бой на «двадцать третьем» «Миге» против этих машин не самое позитивное дело. Но так уж сложилось накоротке воздушной схлёстки.

Как всегда, когда времени на оценку ситуации и принятие решений мало, мысли в голове прокручиваются с бешеной скоростью – с учётом ещё на земле обсчитанных вариантов, как за себя, так и за вероятного противника.

Выйти в зону пуска ракет «Миги» могли только на больших скоростях с повышенными радиусами маневров, за счет тяговооруженности и разгона – здесь они, пожалуй, превосходил и «Миражи» и F-16.

«Не выгорит, не загоним их в положение обороняющихся, – домысливал конфигурацию Беленин, – всегда сможем оторваться. И снова атаковать с произвольного ракурса. В любом случае с хвоста „сушек“ мы их уже стряхнули».

Паша подозревал, что пакистанцы вполне могли остаться без ракет – выпустили все по убегающим бомбёрам. Впрочем, полностью полагаться на это было бы неправильно.

Крылья перевели на 45 градусов, начав ускоряться. От ПТБ они тоже избавились заранее. В общем, были налегке и «в полной боевой». Целеуказанием их обеспечивал А-50, дабы не выдавали себя излучениями РЛС.

Полого взбираясь выше, развернулись почти на 180 градусов, атакуя на встречнопересекающемся курсе.

Дистанция прогрессивно сокращалась, секунды бежали до…

На приборной панели замигали лампочки – инфракрасные «головки» захватили цель. Услышав резкий сигнал в наушниках своего шлема – «разрешение пуска», Беленин нажал боевую кнопку. Самолёт слегка тряхнуло. Яркой вспышкой по глазам стартовала Р-60МК. Её уносящийся в ночь огонёк плясал, мерцал, истончаясь… Вспыхнет подрывом попадания?

Справа из-за головы прочертили две ракеты «ведомого». Тот с чего-то сорвался в эфире на русском: «Чего тянешь? Вторую пускай».

СПО предупреждало – их подсвечивают. Кто бы там ни был впереди – они встречно атаковали.

– Уходим вверх на максимале, – приказал майор, потянув ручку на себя.

Атаку признали безуспешной. Операторы самолёта радиолокационного управления, наблюдающие за разбросанными по экрану метками воздушных целей, лишь отметили, что пакистанцы вдруг хором развернулись, покидая место боя.

На самом деле ночь укрыла, что у одного из уходящих «Миражей» из сопла двигателя валил густой чёрный дым. Истребитель почти дотянул до посадочной полосы и уже выполнял глиссаду, как вдруг перевернулся и рухнул на какие-то ангары. Возникший пожар охватил и стоящий поблизости транспортный С-130.

Аэродромным службам авиабазы Кохат выпала «занятная» ночь.

То, что с лёгкой руки описанного, казалось, вполне поддаётся представлению, наглядно, в условиях ночи, в условиях ночного боя являло собой фрагментарную и порой сумбурную картину. Её, наверное, лучше всего интерпретировали операторы РЛС, что с одной, что с другой стороны, даже в условиях постановки радиолокационных помех разбирая и разделяя, где «свой», где «чужой».

Визуально же небо то тут, то там «вспыхивало» форсажными факелами истребителей, феерическим отстрелом тепловых и инфракрасных ловушек, что сыпали уходящие бомбардировщики. Фонтанировали стартом срывающиеся с пилонов ракеты «воздух-воздух», проносясь искорками и порой лопаясь разрывом своих боевых частей.

По низам «гуляло» ещё разнообразней, частя гирляндами вертолётных «нурсов»[201], контрастно испещряясь вспышками выстрелов, трассерами, всполохами взрывов.

Кульминацией этого фееричного концерта стала детонация склада боеприпасов – ровно тогда, когда боевики ворвались в покинутый русскими лагерь, рассеиваясь в поисках уцелевших – сработала закладка-таймер, унеся более трёх сотен душ к Аллах-акбару.

В то время как «вертушки», кромсая лопастями ещё больше сгустившееся ночной тьмой небо, уже благополучно миновали, пересекли границу, проходя над извивами ущелий, точно призраки. Возвращаясь, унося дыры в борта́х, увозя живых и раненых (на удивление ни одного «двухсотого»), вытащив тех, ради кого… И кто-то из уставших вусмерть бойцов спецназа, в полумраке десантного отсека, возможно, удовлетворённо улыбался, проигрывая моменты – иногда услышать отчаянно-радостное «Братцы! Наши!» дорогого стоит!

Догорала где-то на подступах к Бадаберу техника из состава частей 11-й армии вооруженных сил Исламской Республики. Догорал где-то там же недалеко повреждённый «Миль», оставленный и подожжённый экипажем.

Изрешечённый осколками Су-17 дотянул до Джелалабада – живучесть самолёта, можно сказать, в который раз показала себя на высоте.

Полыхало ещё что-то на авиабазе Кохат. Умалчивать о своих потерях в правилах военных, наверное, всех армий мира, так что разбившийся «Мираж» III не будет никому зачтён в победу.

Вооружённые силы Исламской Республики приводились в боевую готовность, однако в намерениях пакистанских военных просматривалась некоторая сумбурность.

На самом деле самые здравомыслящие головы всё прекрасно понимали – кто стоит за беспрецедентно наглой военной диверсией. Никого не обманули фальшивые опознавательные знаки ДРА на плоскостях, да и кто бы их там ночью разглядывал. Тем более что… при всём желании, избежать «русского языка» в эфире полностью не удалось, и уж тем более мата.

Каких-либо позитивных целей в ответных демаршах против Советов, с которыми у Пакистана даже не было общих границ, исламские генералы не видели.

Только и оставалось – слать в адрес русских кяфиров[202] праведные проклятия.

Этой ночью мало кто из политических кругов и клерикалов Исламабада не был поднят с постели. Созванный экстренный совет занялся составлением ноты протеста, готовя к утру обращение в ООН, а также воззвания к братьям по вере в рамках ОИК (организации «Исламская конференция»). Ещё не зная, что следующий день принесёт Пакистану другие, гораздо большие головные боли, когда на рассвете, сначала с недоразумений и стычек, разбередив старые раны и противоречия, начнётся очередной военный конфликт на Индостане.

Аравийское море

Тропики…

Индийский океан в своём иллюстрированном образе, его тёплые муссоны и само дыхание южных морей ассоциировались именно с этим словом.

С закатом темнота здесь наступает быстро, и очистившаяся конденсатом атмосфера усеивается россыпью знакомо-незнакомых созвездий, горящих ярко и пристально.

И сейчас, покинув внутренние помещения корабля и выбравшись на верхнюю палубу, задрав голову… На севере у горизонта помаргивала Полярная, а с другой стороны… Ах, если бы спуститься чуть-чуть ниже по сетке координат, пересекая невидимую черту «северного тропика», или как его ещё называют – тропик Рака, то тогда можно увидеть знаменитый Южный крест.

Внизу своя иллюминация – подсвеченные плафонами полётной палубы (зелёные, красные огни), вращающиеся лопасти вертолётов оставляли причудливые, светящиеся по кромкам рассекающие воздух круги.

А сразу за срезом и заваленными леерами – чёрный провал океана, лишь за малым исключением фосфоресцирующего свечения кильватера да редко отсвечивающего плёса на гребнях волн.

Небо тоже… Несмотря на застывшую россыпь звёзд, для экипажей взлетающих «вертушек» оно тоже виделось чёрным провалом.

Ночные полёты никто не любил… Ночные полёты над морем, где ориентиры и без того условны, – тем более.

«Улетишь куда-нибудь к ети мать эфиопам, а горючки на остатке – ведро», – балагурили меж собой штурманы и пилоты, не забывая следовать всем пунктам предполётной подготовки, щёлкая тумблерами, сверяя показания приборов.

Ну, дык, в кабинах сидели не юнцы, а счётно-решающий прибор при соблюдении нужных условий позволял штурману привести вертолёт на плавучий аэродром в автоматическом режиме и без участия лётчика. Да и секторальное патрулирование предполагалось выдерживать на курсовых углах крейсера, удобно оставаясь в зоне радиолокационного контроля корабельных РЛС.

Наконец все процедуры были соблюдены, и, получив разрешение, четвёрка Ка-25ПЛ снялась с палубы, уходя «длинной рукой» на дальний поисково-патрульный рубеж.

Уже за тридцать-сорок километров их эхо-сигналы могли пропадать в помехах от поверхности воды, когда они, зависая в точках поиска, опускали на тросе гидроакустические антенны – «послушать» море, сами опускаясь совсем низко.

В ближней зоне, «под собой», гидролокацию и шумопеленгование вели корабельными станциями – бортовыми и буксируемыми.

В ходовой рубке крейсера на контрольном приборе ГАС «Орион» тухла зелёная лампочка «Обтекатель поднят», и если прислушаться к «низам» – гудели двигатели гидравлики, выводя антенну из подкилевой ниши.

Загоралась «красная»: «Обтекатель опущен», поступали данные, операторы принимались колдовать с электроникой, «рисующей» на выносных индикаторах кривые и всплески шумов. Замирали в постах акустики, чутко чуть касаясь ладонью лопуха наушника, внимая к понятным и непонятным звукам, будь то винты своего корабля, контакт с неизвестной ПЛ или далёкий крик касатки-охотницы.

На ходовом мостике вахта в привычном ритме штатной работы: мерцающие шкалы приборов, баюкающий гуд аппаратуры, подпевающий писк сельсинчиков. Пощёлкает динамик трансляции – запрос или радиоотклик… безответно шуршащая приёмная частота.

На развёртке РЛС бегущий по кругу луч поискового вектора «вспыхивает» ближними метками кораблей ордера – БПК «Николаев» и «Петропавловск» следуют «невидимые» на флангах.

В «штурманской» по ленте курсографа елозит самописец: крейсер меняет галс, скорость снижена до семи узлов – лебёдка в транце разматывает кабель-трос с «телом» ГАС «Вега» – на сто метров вниз, в толщу – «пощупать» воды под слоем температурного скачка[203].

Из ГКП крейсера, осуществляющего общее управление, поступал запрос дежурного офицера:

– ГГ[204], доложите обстановку!

Гидроакустики:

– Горизонт осмотрен. Эха нет!

Сверху, с ГКП:

– Мух не ловите, ищите лучше!

– Горизонт осмотрен. Эха нет.

И может, вдруг объявят:

– Обнаружен контакт. Пеленг… дистанция…

Чтобы, отсчитав минуты ожидания, отбить:

– Контакт потерян.

Сверху настаивают:

– Проверьте сектор.

Уйдёт по тревоге в небо пара дежурных «Камовых», выставивших в предполагаемом районе несколько буёв, чтобы погодя сообщить:

– Восстановить контакт не удалось. Контакт ложный.

* * *

– А ведь на эти самые звёзды смотрел и Магеллан, и Кук…

– А? Это да. Для галактики триста-пятьсот лет, как для нас секунда, ничего не меняется, – Вову-особиста Скопин узнал по голосу, коротко обозначив кивок, – а вы что ж это – не «низами» – коридором, а прямо через полётку сюда топали? Вообще-то… – Капитан 2-го ранга осуждающе покачал головой – на палубе как раз готовили следующую в очерёдности четвёрку «Камовых»: ныли приводы подъёмников, «рожая» собранного по-походному ангарного винтокрыла, катали вручную, ёрзал тягач, раскладывались лопасти, запускали на разогрев движки. – Вообще-то техника безопасности не одобряет праздношатающихся во время боевой работы. И не спится же вам…

Сам он в данный момент здесь оказался непреднамеренно. Случилось то, что нередко бывает, когда дела делаются в спешке «давай-давай», порождая неизменно сопутствующий бардак. А подробней: сбагрив прикомандированных «пассажиров» и всё их материальное обеспечение, спустя сутки вдруг выяснили, что не «всё».

Инженер ТЭЧ, в ведении коего числился груз, божился, что по спискам «учёта приёмки-убытия» всё сходится, показывал подотчётные бумажки… Тем не менее в одном из «сусеков» обнаружились не отданные чужие ящики.

Командир сходил лично удостовериться.

– Оно как получилось, – оправдывался за подчинённых подполковник, старший БЧ-6, – они пометили то, что наверх поднимать, и пошли дальше. А другие раздолбаи, видимо, попутали и не всё помеченное наверх подняли. Вот и пожалуйста. Вскрывать мы не стали, мало ли, но судя по маркировке, ничего там секретного – оружейка. Хуже если перепутали и что-то «своё» вместо ушло – наверху-то всё «по единицам» сошлось. Теперь однозначный головняк – ворошить со сверкой придётся. Чёрт!

«Уж точно – чёрт! – попенял Скопин, поднимаясь на лифте из ангара вместе с одним из вертолётов. – Теперь перед адмиралом распинаться. Хорошо хоть не лично – скинуть рапортичку и получить ответный втык».

Здесь особист и застал его.

Пока он стоял у кормового среза, в сторонке от крайней взлётно-посадочной площадки, краем уха слыша, от привычки подмечать любой непорядок, как комэск распекает кого-то из технарей за «неисправное ВАКС (выпрямительное устройство) на ВПП № 3»… и как всё порешали, запустив движки «вертухи» от бортовых аккумуляторов, чиркая подмокшими спичками – досадуя на них и непритязательно дивясь.

– Ловко же у вас, тащ подполковник, получается всякий раз меня отыскать, где бы я ни был.

– Так я вас тут не раз подмечал, – подсунул огонёк «комитетчик», – любите это место – покурить, да глядя за корму? Вона как переливается.

– Да. Бывает, – можно было и не отвечать, но дым хорошо влился в лёгкие, привнеся то, что от него требовалось: – Кильватер… он порой точно живёт своей жизнью: в пенных водоворотах, взбитых винтами, высматривают добычу чайки, его любят использовать дельфины, равно как и плыть «оседлав» волну, что гонит судно. Многим нравится смотреть вперёд по курсу, с носа, с баковых надстроек: брызги из-под форштевня, крутой вход на волну, всё такое. А мне вот здесь. Что-то в этом есть – когда вокруг океан, и корабль словно завис в безбрежье, только вот эта исходящая полоса показывает, ориентируя, что мы двигаемся. Есть в этом и нечто почти роковое: исчезающий вдаль пройденный путь… Как прожитая жизнь. Обернуться можно, но чтоб вернуться…

– «Вернуться», – ухватился за последнее слово офицер КГБ, – домой захотели?

Кавторанг молчал. Отвлечённый символичными образами мозг не сразу уловил подоплёку.

«Домой? А вопросик часом не с подковыркой? Не производная ли это того разговора с Терентьевым – о якобы моём разочаровании в обретённом „совке“? Интонации только товарищ с Лубянки выбрал какие-то странные. Му́тит что-то? И чего вдруг сейчас?»

«Москва» снова меняла галс.

В этот раз причина исходила от руководителя полётов – крейсер становился для удобства пилотов на ветер, который к этому моменту немного разгулялся, и волочащийся за кораблём кильватер выгибался дугой.

– Во всяком случае, – улыбнулся на это особист, – бывает, что и кривые дорожки приводят в интересные места.

Как-то натянуто улыбнулся.

Пакистан – Индия

Пакистанские вооружённые силы, что называется, лихорадило: с одной стороны, как положено приграничные части, армия, воздушные силы были подняты по тревоге; с другой – обладающие информацией о причинах всей этой суматохи офицеры не понимали: «зачем?» Защищаться уже было не от кого – виновники-шурави сделали своё дело и убрались восвояси. Скорей всего, в большинстве уже покинув и территорию Афганистана.

Вторгаться в соседнюю страну также не предполагалось. Какие-либо боевые действия с русскими (по крайней мере, открытые) вести не планировалось – себе дороже.

И можно было ещё раз повторить: никаких позитивных перспектив в прямом военном противостоянии с Советами руководство Пакистана не видело.

Зато в Дели все эти военные приготовления приняли на свой счёт. А вполне возможно, что только и ждали повода. Как-то уж быстро там у них всё от провокаций, одиночной пальбы и перестрелок между пограничными нарядами перешло к столкновению регулярных войск.

Причина всё та же – «неразрешённая территориальная проблема принадлежности Кашмира». Конфликт переходил к ожесточённым столкновениям, обе стороны вводили в действие тяжёлую артиллерию и бронетехнику. В небе в жёстких схватках сходилась истребительная авиация.

Обе стороны несли потери.

В околоигровом пространстве

На йеменские аэродромы советская морская авиация стала базироваться с начала восьмидесятых. Противолодочные самолёты совершали патрульные рейды в северные районы Индийского океана и чаще использовались не по назначению – как воздушные разведчики.

И в этот раз – неблагодарная работа: поиск американской АПЛ, следующей неочевидным маршрутом, что предполагало барраж над обширной акваторией практически на пределе боевого радиуса, кидая из ночного неба в тёмные воды Аравийского моря гидроакустические буи, работая на бреющих высотах магнитометром.

Принимая во внимание заданные и сложившиеся обстоятельства поисковой операции, как и вообще шансы обнаружить «американку», учитывая и то, что засветло она, скорей всего, уже будет в зоне действия вертолётов с ПКР «Москва», Ил-38 с авиабазы Эль-Анад взлетел за четыре с половиной часа до восхода солнца.

Вторая машина задержалась по техническим причинам.

Удача пришла со стороны: с утра 27 апреля советская служба радиоразведки, прослушивающая все радиостанции в регионе, включая гражданские – береговые, судовые, перехватила сообщение японского танкера, увидевшего «в точке координат» (условно на выходе из Оманского залива) всплывшую неизвестную субмарину.

В штабе флота знали – своих подводных лодок там быть не могло, а значит… Значит, эфирные сплетни-протечки радиостанций нейтралов и не только, работали и на советскую сторону.

Получив курсовую наводку, Ил-38 немедленно лёг на крыло, разворачиваясь к указанному месту.

– Вот она, родимая! – воскликнул радостный штурман-навигатор, тыча пальцем. – Не наврали.

Разумеется, цель перво-наперво засекли радаром. Теперь сменив эшелон, совершая облёт на снижении, наблюдали визуальную картину, проходя на «бреющем»: серый силуэт надводного корабля в дрейфе… Поблизости у его борта чёрная сигара с торчком рубки.

– Отбивай в полк РДО[205]: подтверждение! – приказал радисту командир экипажа. – На ПЛ возможна неисправность, лишение хода или ещё чего. Иначе чего бы ей здесь торчать, да ещё с сопроводителем. Кто это рядом с ней, кстати – эсминец или фрегат?

– Бортовой номер 1065.

– На буксир не взяли…

– Значит, надеются устранить повреждения. Как там радиационный фон?

На эскадру контр-адмирала Паромова сообщение о субмарине поступило с минимальной задержкой, пройдя короткий путь инстанций.

В 10:00 по Москве (в восемь по местному) в командном пункте флагмана на планшете тактической обстановки появится соответствующая пометка. К ряду прочих.

В первую очередь (ещё ночью) покинули свои места, исчезнув с радаров, два пакистанских корабля-наблюдателя.

С их стороны это было очень предусмотрительно и очень своевременно – уйти ещё до первых выстрелов и обмена ударами на стыках спорного Кашмира. Здесь в море против индийской морской группировки пара устаревших фрегатов однозначно не жильцы.

Утром ВМС Индии прервали совместные учения, уведя наличные силы. Не иначе как переориентируясь на отражение возможных пакистанских атак, а также с задачей самим нанести удар по береговым базам противника.

Прежде чем уйти, индийцы снова «напугали» историями о пакистанской субмарине, в этот раз хотя бы предоставив некую детализацию, в минимале основанную на совокупных данных разведки. Речь шла о подводной лодке типа «Агоста» французской постройки, с указанием названия и тактического номера (их, этого типа, в пакистанском флоте всего-то и было две).

В походном штабе контр-адмирала Паромова на основании столь ненадёжной информации, существенно менять свои планы резона не видели. Все эти «индийские подробности», наряду с расплывчатыми формулировками, типа «установлены кратковременные гидроакустические контакты», давали повод думать, что индусы, на самом деле, так и не локализовав противника, всего лишь стараются показать свою компетентность в вопросе.

Ещё Паромов явочным порядком (ну как явочным – надлежащие согласования с Москвой, безусловно, последовали) «прикарманил» себе приписанный к КЧФ противолодочный корабль «Проворный», который ранее пребывал с миссией в Индии, в рамках совместных и экспортных флотских программ[206].

Посчитав оперативное прикрытие «Минска» вполне достаточным (ракетный крейсер «Варяг», СКРы «Порывистый» и «Ревностный», БПК «Способный» плюс подошедший «Твёрдый»), контр-адмирал решил удовлетворить запрос капитана 2-го ранга Скопина на усиление его КПУГ.

Вышедший из базы в Мумбаи «Проворный» был уже более чем на полпути.

В целом же корабли советской эскадры оставались в месте прежней дислокации в выжидательной позиции.

По реализации операции «Бадабер» конфликт на границе, между вооружёнными силами ДРА (понимать: группами советского спецназа) и пакистанскими регулярными частями, развития не получил. Хотя в Москве со стороны Исламабада ожидали любой реакции.

Каких-то других дополнительных директив от Генштаба контр-адмиралу Паромову не поступило. Пока.

КПУГ, флагман ПКР «Москва»

Воздушные цели попали в поле зрения РЛС «Ангара» и «Восход» практически одновременно. Совпали и доклады:

– Цель воздушная… Малозаметная, дистанция устанавливается.

Последнее дополнение прозвучало с характерной неуверенной заминкой, на которую поначалу командир и не обратил внимания, больше занятый тем, чтобы принять чашку дразнящего утреннего кофе у вестового, аккуратно мостясь (дабы не пролить её полнющую) в массивном командирском кресле ходовой рубки.

Между тем доклады группы ОНВО[207] продолжали поступать:

– Цель парная! Пеленг сто шестьдесят пять градусов! Параметр близкий к «нулевому» – идут практически прямиком на нас.

– Ну-у, – прихлёбывал горячее кэп, – это уже даже не интересно.

Пеленг, с которого приближались неизвестные самолёты, говорил сам за себя – вчера оттуда же заявились «Стратофортрессы».

– Прилетали раз – прилетят и повторно.

Однако чуть погодя с поста РЛС «Восход» дали понять, что параметры всё же не те. И пост РЛС «Ангара» подтвердил: «…это другие».

И «эртээсники» согласились! – перехватив в эфире переговоры на «английском», вместе с тем так и не зафиксировали типовую работу самолётных радаров. А спустя несколько минут уже было окончательно ясно, что это не В-52 – громилы бомбёры оставляли бы на экранах метки существенно жирнее.

Наконец, дали точную дистанцию до «неизвестных», уточнив:

– Цели низкоскоростные.

– Предупредите сигнальщиков на азимут для установления визуального контакта, – распорядился командир, – «низкоскоростная», говорите? Я кофе-то успею допить, прежде чем они явятся? Надо будет посмотреть – что за такие «незваные» к нам.

Успел. Допил. Успев выслушать краткий доклад вахтенного офицера, касающийся текущих моментов в задаче ПЛО. Обязательно ознакомившись и с общим положением дел.

Утро 27 апреля крейсер «Москва» вместе с БПК эскорта встречал, по-прежнему и всецело ориентируясь на обнаружение американской АПЛ, в выделенном секторе направлением на юго-запад.

ЦУ «сверху» и данные разведки всё ещё сохраняли силу (сообщение от Ил-38 будет принято только к 8:10 по местному поясному времени).

Корабли елозили море, неизменно отрабатывая все режимы: в пассиве – шумопеленгацией, и работая в активе – по эху – отражённому сигналу импульсов ГАС. Впрочем (это было известно), в условиях изотермии моря акустические системы подводных лодок всегда слышат «грохот» винтов кораблей-охотников гораздо раньше… на порядки.

Знали: «американки», как правило, ходят на глубинах сто – сто пятьдесят метров, а обнаружив за собой слежение, уже на дальности сорок-пятьдесят миль начинают манёвр уклонения, погружаясь на двести – двести пятьдесят, отрываясь… Поэтому весь расчёт строился на работе авиагруппы, включая две единицы, базирующиеся на БПК сопровождения.

Уже по светлому времени суток нормативы вылетов экипажей доводились до средних и выше средних показателей (боевая готовность была все же не по «номеру один»). В полётных планшетах: нарезанная на квадраты или полосы акватория, наиболее вероятные пути подхода и район обитания ПЛ, а по сути… слепой поиск.

Разделяясь на тактические «четвёрки», Ка-25ПЛ уходили на максимальные дальности 100–120 километров, зависая так и эдак: фронтом, клином, крестом – «макали» на тросе «Прибор-10» – гидроакустическую станцию пассивной прослушки. Подозрением на «контакт» сбрасывались гидроакустические буи.

По итогам на стол лёг отчёт за текущий период:

– Время поиска и слежения два часа тридцать минут, из них вертолётами общий налёт семь часов. Использовано РГБ-Н столько-то…

Чтобы утром, отложив журнал учёта, командир, возможно, хмыкнул:

– Пробросались в море телевизорами…[208]

Так и было. Утром, допив кофе до коричневого осадка-гущи и услышав: «Товарищ командир, цели на подлёте!» – капитан 2-го ранга Скопин отложил вахтенный журнал, брякнув под нос:

– Пошли, что ли… Поглядим, – ни к кому не обращаясь, так, для себя.

Снаружи перекликающиеся на крыше рубки сигнальцы́ сразу показали направление на самолеты… уже различимые, но ещё трудно опознаваемые.

На глазах вырастая в сетке оптики, затем и просто на глазах, забирая в сторону, видимо, чтобы не нарушать международные правила: нельзя выходить на боевой курс, – одна машина правила параллельно траверзу крейсера, другая пошла на вираж, дав крен, чем позволив себя лучше рассмотреть, блеснула винтами.

– Но это не индийский «Ализе́»![209] – уверенно определил Скопин, приглядевшись: – Двухмоторный, двухбалочный – два киля, прямое крыло, угловатые формы, невелик. Что-то знакомое, но…

Порылся в памяти: подобная аэродинамическая схема не самая распространённая, но опознать, что же это может быть, не имея сравнительных фото?!.

Обе «Рамы»[210] неторопливо прогудели мимо корабля, посверкав обильным остеклением фонарей, показав, наконец, опознавательные знаки.

– «Юс марине»! – тут же, на крыле мостика, стояли старпом и мичман (старший команды сигнальщиков), ловя самолёты в бинокли. У мичмана был наготове справочник «Авиация капиталистических государств» в синей воениздатовской обложке, который он уже торопливо перелистывал, выискивая:

– Вроде нашёл. Этот похож. Точно он – ОV-10 «Бронко»! Многоцелевой… для борьбы с партизанами? Ёпрст! Тут-то он что делает?!

Командир отобрал справочник, глянул: скудно, всего две странички.

«Ага. Тут тебе не там… не тырнет с цветными картинками».

И поинтересовался:

– А что, на корабле нет авиационного «Джейна»?

– А должен быть? – вопросом на вопрос отозвался помощник, снова уставившись в бинокль. – Прижужжали к нам, как мухи на… сладкое.

– Мухи, они предпочитают вообще-то иные повидла, – оборвал Скопин. Ему не понравился хамоватый ответ старпома, захотелось отбрить, но не нашёл ничего лучше.

Против ожидания парочка американских разведчиков (на большее эти самолётики не тянули) не стали задерживаться, завершив разворот, полезли на потолок, отчего, вкупе с подвывающими движками и перемалывающими воздух пропеллерами, казались совсем медлительными. Поплыли обратно, туда, откуда пришли.

– И улетели, – озадаченно подал голос мичман, – но в воздухе висят, что наши «кукурузники».

– Это самолёты палубного базирования, иначе откуда бы им взяться, – вернул справочник командир, – стало быть, где-то и носитель. Надпись на борту «Marines» указывает на принадлежность к Корпусу морской пехоты США. А эту пехоту-кавалерию возят на универсальных десантных кораблях, на которых базируются и вполне себе реактивные самолёты.

Свяжитесь с флагманом: где-то в пределах тысячи километров[211] на южные румбы, вероятно, имеем американский УДК[212] типа «Тарава». Или «Иводзима», на худой конец.

– Насчёт «маринес» и УДК – тут всё ясно, – заговорил старпом, подчёркнуто давая понять, что по части знания боевых средств условного противника у него всё в порядке. И выразил недоверие: – Но почему в пределах тысячи километров, в чём логика?

– В том, что максимальная дальность по ТТХ у этих малышек, в перегоне, чуть более двух тысяч. Заметили, кроме ПТБ3 на подвесках ничего больше не висело. Прилетели, глянули, удостоверились и по-быстрому ушли. Даже до «Минска» не сбегали. Я думаю, от лимита по топливу.

USS «Saipan», US Marine Corps[213]

Классификация десантных кораблей в термине «УДК» – это скорей «изобретение» советского флота. У американцев данный подкласс в оригинале называют «штурмовыми десантными вертолётоносцами» – Landing Helicopter Assault (LHA).

Этим всё и определялось: боевая специфика – работа по берегу. Действия против корабельной группировки для LHA не предусматривались.

Обретение в составе авиагруппы самолётов вертикального взлёта-посадки AV-8 «Harrier», несомненно, расширяло боевые возможности десантного вертолетоносца. Однако все в тех же задачах – лёгкий дозвуковой штурмовик выступал в роли непосредственной поддержки морпехов.

В свою очередь Фолклендская война показала, что английский СВВП вполне может использоваться более универсально.

Командовал на мостке USS «Tarawa» (LHA-1) кэптен Ньюмен Роджер Ли.

Получив задание «поприсутствовать наблюдателем в виду советско-индийских учений» – вполне заурядное, но не совсем типичное для десантного корабля, Ньюмен сразу и предполагал использовать только имеемую на борту авиацию.

Для начала, входящие в состав авиакрыла два лёгких турбовинтовых штурмовика OV-10 «Бронко», обладающие минимальной скоростью устойчивого полета всего 90 километров в час, удачно вписывались в задачу разведки-барража и длительного мониторинга за соединением «красных». А как основное: кэптен Ньюмен, в общем-то, не исключая какие-то осложнения, могущие возникнуть в ходе «взаимодействия на острие» с русскими, немного «раздел» задержавшийся в базе систершип «Сайпан», по возможности насытив свою авиагруппу «Харриерами».

Эскортируемый одиночкой-эсминцем типа «Кунц» (все, чем на текущий момент оперативно располагала база Диего-Гарсия… как ни странно), «Тарава» чертил «пунктир» длиною в 1700 морских миль, поднимаясь к «норду».

На протяжении всего маршрута из регионального центра управления флота периодически поступали телеграммы с текущими сводками и детализирующими данными. А именно: уточнялось место советской эскадры, обозначенное В-52 (подтверждённое спутником); прояснялись моменты относительно дислокации индийских кораблей. Обязательно доводилась перспективная диспозиция своих сил – какие боевые единицы окажутся в непосредственном взаимодействии.

Утром 27 апреля штаб прислал сообщение: «Атомная субмарина „Greenling“, вышедшая из Персидского залива, в связи с техническими неполадками задерживается», погодя обнадёжив – «ненадолго».

Утром (первые «звоночки» в разведывательное управление Минобороны США начали поступать из офиса ЦРУ) уже не оставалось сомнений, что стычки на границе в районе Кашмира между вооружёнными силами Пакистана и Индии переросли в настоящие боевых действия с использованием авиации и тяжёлой полевой техники.

Комитет начальников в Пентагоне пока не созвали, ввиду разницы в поясном времени (Вашингтон ещё спал – ночь), но оперативный штаб ВМС уже работал! Аналитики просчитывали вероятности, прогнозируя дальнейшую эскалацию конфликта, оценивали причастность Советов, в той или иной мере: вмешаются, использовав развёрнутую в Аравийском море эскадру, или?..

На приёмный пост «Таравы» в связи с меняющейся обстановкой и повысившейся степенью угрозы посыпались новые вводные, под грифом «срочно», усложняя приоритеты и уровень задачи. Теперь, распоряжением командования, обязывалось не просто мониторить, но выйти на контакт с оперативным соединением флота «красных» и, ни много ни мало, своим слежением связать свободу действия русских. Этот оперативный режим требовалось поддерживать до подхода «главных сил».

– «В случае вмешательства Советов в военные действия на стороне Дели перейти от пассивных контрмер к активным», – зачитал вслух последние строчки кэптен Ньюмен, уже мысленно выругавшись: «Проклятье».

Капитан обоснованно видел свою задачу ограниченной и, при всей своей трезвой оценке возможностей корабельной группировки русских, прекрасно понимал: не его это дело, не для «Таравы».

«Перейти к активным контрмерам! Чем? Что-то там спешит на усиление из Персидского залива – фрегат, эсминец… и то с какими-то проблемами. А с подплавом взаимодействие и связь, как дали понять вышестоящие инстанции, будет осуществляться „длинным плечом” – через штаб. Иначе: у подводников свои обособленные задачи и своя операционная зона. И уж, конечно, ничего не решит подход сутками-тремя позже „Сайпана“. Тут русских могут напугать только „Большие парни” – ударные авианосцы типа „Нимиц“ или „Китти-Хок“, например».

Капитан Ньюмен, командуя «кораблём с полётной палубой» водоизмещением в 40 тысяч тонн, называл ударные авианосцы «Большими парнями» не потому, что они больше «весили», – дело в возможностях их полноценного авиакрыла.

«В любом случае, – продолжал мысль кэптен, – вклиниваться сейчас с такими наличными силами в боевые порядки русских априори поставить себя в уязвимое положение. Тактически правильно будет по прибытию в контактную зону, выверенно выбрать ту дистанцию, на которой советские палубные „Форджеры“ с их малым боевым радиусом не смогут до нас дотянуться. В то время как собственные AV-8A будут свободно перекрывать эти расстояния. Разумеется, не забывать следить за подводной обстановкой, в том числе контролируя РЛС-горизонт, дабы не подпустить близко какую-нибудь неприятность, оснащённую дальнобойными противокорабельными ракетами. У большевиков с этим всегда было на уровне».

Случись противоборство в воздухе, прямое ли, косвенное – тут Ньюмен видел за собой только позитивные моменты, не сомневаясь, что его ребята смогут потрепать нервы «красным коллегам», летающим на заведомо худших машинах.

Справочники с ТТХ советских кораблей и самолётов лежали перед ним на столе, уже неоднократно пересмотренные: «Любопытное совпадение: авиагруппа корабля класса „Киев“ не превышает шестнадцати дозвуковых штурмовиков. Равное количество – 16 самолётов сейчас и на борту „Таравы”.

Англичане любезно поделились некоторыми удачно апробированными в ходе Фолклендской войны тактическими приёмами… что-то там приводящее к срыву атаки управляемых ракет[214]. Русский… как там они его называют – Yak-38, так не может.

Наличие на „Harrier“ радара… впрочем, – Ньюмен запнулся в мыслях, сам не заметив, как англичане из любезных, в его восприятии, мигом стали никчёмными, – наличие на борту AV-8A британского изделия, похожего на радар, особой роли не играет. Не обеспечивает эта их паршивенькая „Blue Fox“ нормального целеуказания. Однако на „Яках“ и такого не стоит».

Все эти рассуждения ответственного офицера строились из предположений худшего сценария – если дело дойдёт до радикальных приказов. «Худшего» при данном соотношении сил – затевать драку, не создав тройной перевес, на взгляд Ньюмена, было просто непрофессионально… не то чтобы он не хотел, так или иначе при случае, проучить коммуняк.

Ответственный офицер на другой стороне – капитан 2-го ранга Скопин – немного ошибся с расстоянием. «Тарава», сиротливо сопровождаемый эсминцем, был уже в пределах четырёхсот миль, продолжая двадцатиузловым ходом сокращать подлётные километры. За то время пока «Бронко» на крейсерской скорости вернутся на палубу, дистанция аккурат «ляжет» в технические параметры боевого радиуса «Харриеров».

Капитан Ньюмен обдумывал лишь нюансы: готовить «птичек» уже сейчас или выждать ещё миль пятьдесят, чтобы они могли уверенно дотянуться до отстоящего дальше от передовой советской корабельной группы авианосца «Kiev»-class.

Политика, военная политика…

Само по себе появление корабля ВМС США в зоне оперирования советской эскадры, как и пролёты разведчиков, не являлось чем-то из ряда вон: дежурная практика взаимоконтроля. Да и воды международные… и небо, когда без дураков, общее – ходи, кто хочет, летай, если можешь.

Открытой, громко сказать, войны между СССР и США не было – страны (блоки) находились в своём обычном подвешенном состоянии перманентного «холодного» противостояния. На политических аренах всё выглядело вполне корректно.

Даже вывод войск из Афганистана был обставлен соответствующе – регламентирован Женевскими договорными соглашениями, где США предстали в качестве одного из гарантов, а господин Рейган толкнёт торжественную речь в суммированной тезе: «Мы (подразумевая себя, как лидера свободного мира) добились справедливости!», что-то там добавив про «натерпевшиеся афганские племена».

В Кремле прекрасно знали, что «соглашения» не более чем формальность и договорённости противной стороной соблюдаться не будут. «ISI»[215] до последнего продолжит оказывать всестороннюю помощь «братьям по вере» в их борьбе с шурави.

Всё так же будут назначаться награды за головы советских офицеров, выплаты за сбитые самолёты-вертолёты, уничтоженную бронетехнику. ЦРУ не прекратит финансирования моджахедов и других исламских наёмников.

Кое-кто на Лубянке, немало осведомлённый и в полном допуске, скажет по этому поводу, имея в виду именно американские спецслужбы: «Горбатых могила исправит. Ничего не хотят понимать, чем аукнется эта их деятельность и заигрывания с террористами… даже наглядно увидев свои „одиннадцатые сентября“. Лишь бы нам напакостить. Ястребы? Дятлы».

А Москва, собственно, и пойдёт-то на эти «женевские встречи» в самый последний момент, дабы соблюсти международные приличия, по большому счёту уже решив свои ранжированные цели в афганской кампании. А напоследок ещё и щёлкнув по носу Исламабад, который, честно сказать, попил крови у Советского Союза, «оказывающего интернациональную помощь афганскому народу»… хоть в кавычках, хоть без.

Операция «Бадабер», за исключением мелких неувязок, прошла планово.

Последовавшее вмешательство индийских вооружённых сил, спровоцировавших стычки в Кашмире, принималось в Кремле как положительный мотив – по сути, отвлекая на себя растерявшийся от такого напора Пакистан. Но в целом в Кремле уже подумывали, как бы спустить этот пакистано-индийский конфликт на тормозах. По ряду причин:

…чрезмерная эскалация, несомненно, вызовет протест со стороны мировой общественности (под эгидой ООН) и может повлечь ненужные разбирательства;

…неясна была конечная позиция Китая, с которым начали налаживаться относительно позитивные отношения;

…разумеется, в особом поле зрения пребывали США и, как ни странно (хотя чего уж) – отголоски недавнего имперского доминирования во всём этом регионе – господа британцы.

На вторые сутки Исламабад очухался, наконец разобравшись с ситуацией, а скорей всего, дождавшись инструкций и всецелого ручательства Вашингтона, выдвинув официальный протест Москве по поводу военной акции вооружённых сил СССР на территории Пакистана.

На что Кремль ответно озвучил заранее заготовленную версию (мы видим это так): «В связи с тем, что нарушены основные пункты Женевского соглашения, а именно: при попустительстве властей Пакистана поставки оружия и другого снаряжения моджахедам не прекратились; Пакистан и другие союзники оппозиции продолжают вмешательство во внутренние дела Демократической Республики Афганистан, стремясь свергнуть законную власть; в том числе не выполнено обещание Исламабада о добровольном возвращении афганских беженцев и всех военнопленных, удерживаемых на пакистанской территории, правительство ДРА предприняло акцию по освобождению своих военнослужащих из лагеря моджахедов в Бадабере».

– И как вам удалось убедить… кто там сейчас сидит в Кабуле – Кармаль?[216] Так как вам удалось уговорить его взять на себя эту провокацию? – пренебрежение, с каким иранский посол в Москве упомянул афганского лидера, давало понять, что тот не считает марионетку, подконтрольную Кремлю, сколько-то значимым субъектом.

– Мы ему подробно и красочно описали, что произойдёт, когда мы окончательно выведем свои войска – его свергнут или попросту убьют. Чем агрессивней он будет действовать против врагов (параллельно с политикой примирения), тем лучше себя покажет и дольше продержится. На Востоке всегда ценили силу. Ко всему прочему мы ему обещали пути отхода… убежище в Советском Союзе.

Исламабад объяснения не принял.

Президент Пакистана заявил, что встреча в Женеве «не что иное, как фиговый листок»[217], а опознавательные знаки ДРА на штурмовых Ми-24, на «Су» и «Мигах», что вторглись в воздушное пространство Пакистана, лишь прикрывали красные звёзды ВВС СССР. Исламские газеты с готовностью запестрели заголовками с обвинениями и угрозами «неверным».

«В общем, – решили в Москве, – политический диалог в данных обстоятельствах ещё не конструктивен».

Надо было надавить.

Генштаб отправил контр-адмиралу Паромову новые распоряжения.

Эскадра меняла дислокацию, сдвигаясь к северным румбам, поближе к материку, к водным границам Исламской Республики… побряцать оружием.

В Пентагоне об этом узнают практически онлайн.

По секретному пункту договора, в случае нападения Индии Исламабад мог рассчитывать на какую-то помощь со стороны США. Но пока что господа из Вашингтона не спешили. На повестку им не нравились сводки о потерях в авиации Пакистана – столько-то сбитых F-16. Страдал престиж американского оружия.

О да! Разумеется, виноваты были плохо обученные пилоты и, согласно предварительному анализу, скверно организованная работа радиолокационного обеспечения.

После непритязательных прений было решено направить в Пакистан «Боинг» Е-3 «Сентри» АВАКС. Обещали ж помощь…

Не остались без внимания и последние данные, касающиеся эскадры Паромова, сброшенные космической разведкой. Прокомментированные в завидно предельной лаконичности:

– Выдвижение советских кораблей, похоже, носит угрожающий характер.

8-я оперативная эскадра,

Аравийское море

Очевидное присутствие в тактической близости корабля ВМС США – носителя палубной авиации – на советской эскадре не могло остаться без внимания.

Паромов почувствовал острую необходимость в средствах ДРЛО.

В состав авиагруппы «Минска» входили Ка-25 в модификации «Ц», способные бортовой РЛС кругового обзора засечь надводный корабль на дальности в двести пятьдесят километров. Передача данных вскрытой обстановки осуществлялась в автоматическом режиме, и таких машин было три штуки, что позволяло оперативно отслеживать довольно широкий сектор. Вот только оптимальная дальность патрулирования вертолётов от корабля базирования не превышала двухсот километров.

Собравшиеся на командном пункте флагманские специалисты простыми измерительными маркерами на карте, вкупе со всеми имеемыми техническими характеристиками американских самолётов (в общем-то, уже окончательно утвердившись с выводом, что это будут всё-таки AV-8A «Harrier»), показали, что авианесущий корабль вполне может использовать своё палубное «крыло», сам продолжая оставаться вне поля зрения.

Командующий, выслушивая мнения офицеров, устало подумал: «Ну и пёс с ним. Впервой, что ли? Они практически всегда ходили за линией радиолокационного горизонта, всегда безответно доставая нас своей авиацией. Что с того, что в этот раз это будут дозвуковые самолёты вертикального взлёта… Хм, можно сказать, такие же, как у нас».

Что-то говорил командир БЧ-6, «орлы» которого на Як-38М и Як-39, вот, ещё вчера вдоволь потягались с индийцами на «Sea Harrier» и теперь горели желанием повиражить с американскими асами.

«Хм, такие, да не такие. Ну, конечно…»

Один из представителей комиссии Главного управления уже предлагал отправить в разведку «141-е» «Яки», которые…

– …легко покроют под тысячу кэмэ туда-обратно, расширив зону охвата, – аргументировал столичный офицер, – бортовая РЛС истребителя такую крупную цель, как УДК – корабль с высоким бортом, то есть с немалым ЭПР[218], «возьмёт» более чем за сто пятьдесят.

– Нет, – сухо и коротко отказал контр-адмирал. Все эти экспромты, как и амбиции лётчиков, его мало интересовали.

Новые «Яки» хорошо погоняли и при индийцах, и потом, отработав всяческие режимы взлёта-посадки с непосредственной палубы, в тесном взаимодействии со штатной авиагруппой крейсера. Но недавним пролётом В-52 их по-быстрому упрятали в ангар – таков был приказ из Москвы: «не светиться лишне перед супостатом».

«И сейчас, – решил Паромов, – прилетят ли янки на „Харриерах“… так и в дальний дозор я пока их не выпущу. Чёрт его знает, как оно всё повернётся. Пара сверхзвуковых неожиданностей не помешает».

Пока же в КП обоих флагманов на южном крае тактических карт дежурные офицеры нарисовали новые символы – условный круг, эллипс – примерное местоположение американского УДК.

Корабли 8-й ОпЭск перестраивались. Прежде всего, это определялось поступившим приказом о передислокации всей эскадры ближе к территориальным водам Пакистана. ПВО же невольно поляризовалась на «зюйды», откуда, собственно, и ожидался прилёт американских «палубников».

Здесь, ближе к «южной передовой», маневрировали вынесенные на юго-западный фланг противолодочный крейсер и БПК его эскорта.

ПКР «Москва»

Солнечный день и пронзительно чистое небо открывали для сигнальной вахты виды до самого горизонта. Сверху над их головами «сверлили» небо главные средства освещения воздушной обстановки – в навершии пирамидальной надстройки РЛС «Ангара» и на фок-мачте «Восход». Станции развязали по зонам наблюдения.

Как и ранее до этого, первыми сработали радиометристы, обнаружив в кормовом секторе кратковременную работу маломощного радарного излучателя, тем не менее выдавшего своё самолётное происхождение. Вскоре на предельной шкале навигационной РЛС кругового обзора зеленоватый зрачок-развёртка прорисовала несколько меток, слившихся почти в единое целое.

Доложили:

– Ходовая – «центральный-два»! Цель воздушная, групповая, более трёх единиц, пеленг сто шестьдесят пять, уточняем параметры.

– Есть, ходовая. Продолжайте наблюдение, – капитан 2-го ранга Скопин лично принимал доклады. Отложив гарнитуру переговорного устройства, дискомфортно поёрзал в кресле, подумав походя-нехотя: «Чаю… не чаю? Кофе? Не… к чёрту», – попросил принести стакан воды.

От группы ОНВО между тем спокойно доложили, что цели сопровождают с рубежа обнаружения. Предоставили скорость и ориентировочный курс.

Данные ушли на флагманский корабль эскадры. Там-то, на полётной палубе ТАВКР «Минск», наверняка томящимся в кабинах пилотам дежурного звена уже давали отмашку на взлёт – встречать.

Пощёлкал вызов от начальника разведки корабля. Осушив свой стакан, Скопин, наконец, потянувшись, нажал моргающую ожиданием соединения кнопку:

– На связи.

Командир группы ОСНАЗ вывел напрямую рабочую частоту, на которой переговаривались американские лётчики. Те – открытым текстом, не таясь, заполнили эфир англоязычным:

– А эм боат «зирой, зирой, найт», воч раша шипс… дирекшн: фри, фо, зироу… Хеллкоптер кариер… пауэр дэт чу… зироу, зироу, фочи файф… вэн зирой врайт э лайк дэт.

Из всего этого хрюкающего, рваного и неразборчивого в помехах, в вольном переводе на своё знание «английского», Скопин вывел самое очевидное: «Сообщили о нас на свой корабль-матку: мол, обнаружили «раша»-вертолётоносец… и наши координаты, пеленг-курс, короче – основное».

Сверху, с поста сигнальной вахты уже оповестили, что видят!

Шестёрка (посчитали) «Харриеров» проходила на средней высоте и много в стороне от крейсера – американские пилоты сразу «резали» курсом по направлению к «Минску». Вертолётоносец ПЛО, по-видимому, их особо не заинтересовал. Тем более что в небе появилось «торжественно» встречающее звено «Яков».

В несение вахтенной службы в «ходовой» возвращалась монотонность. Собственно, какого-то заметного возбуждения из-за прячущегося где-то за горизонтом американского корабля и не предусматривалось. В конце концов, не та это посудина – УДК, чтобы ждать от неё чего-то «выдающегося». И от его авиагруппы тоже.

Приёмный пост, настроившись на авиационные диапазоны, перехватывал радиопереговоры лётчиков: что наших, что чужих – американцы наглели, наши наглели в ответ.

По эскадренной сети шла трансляция очередных (дополнительных) распоряжений КПС (командного пункта связи) флагмана.

При перестроении КПУГ (сдвигаясь к северным румбам) сложился немного неадекватный ордер, сконцентрированный по-прежнему против южной, югозападной полусферы.

Капитан 2-го ранга Скопин оценивал сложившийся строй прикидочно, как временный. Собственно, на подходе был БПК «Проворный», который несколько часов назад появился на радаре, на связи и… вот – уже в оптике. И кавторанг пока ещё не определился – какое место ему выделить.

На это время снова «проснулась» группа освещения воздушной обстановки, известив о новом обнаружении воздушной цели – по тому же пеленгу с южных румбов. Парной.

Успев дать вычетом доплеровской составляющей уточнения о дистанции и предположительной скорости, с поста ПВО бесстрастно известили, что цели пропали.

– Куда пропали? – решил переспросить командир.

– Думаю, – после некоторой заминки ответил офицер «на проводе», – за радиогоризонт. Идут низом.

Почему-то эта неуверенность подчинённого породила у Скопина неадекватную тревогу: «А вдруг?», взбреднув в голове картиной: пуск с корабля, а скорей всего, из-под воды – субмариной: две ракеты подскочили на стартовой горке – «засветившись» на радаре… и нырнули на маршевый низкополётный участок, пропав до поры.

«Хотя… – кавторанг уточнил у операторов дистанцию РЛС-контакта и, получив ответ, отмёл бредни. – Нет! Для „Гарпуна“ слишком далеко, а „Томагавки“ по движущейся морской цели играют не очень».

То, что «Томагавки» с ядерной боевой частью как раз таки и «играют» против корабельных соединений и групп, не хотелось даже и думать – не верилось.

«С чего американцам начинать драку с пары ракет. Если уж достигать результата, то лупить залпом».

Не прошло и пяти минут…

И это снова оказались «Харриеры» – уже видимые в радарной сетке, они вскоре и сами себя обозначили: совершая заход по-военному, с кратковременным включением бортовых радаров – для обнаружения цели, и повторно – для уточнения. Эти, в отличие от первой группы, приближались с нулевым курсовым параметром – следуя прямо на крейсер.

На КПУГ реагировали соответственно…

Соответственно организации боевого дежурства ПВО. Было там, в перечисленных пунктах: «…с появлением цели в зоне действия включаются средства радиотехнической разведки; разворачиваются группы объективного контроля. При прокладке параметров движения ВЦ и выхода её на угрожаемые рубежи дежурным офицером повышается готовность ЗОС[219]. Цели берутся стрельбовыми РЛС на сопровождение».

И далее, и в следующих строках: «При пересечении других соответствующих рубежей все средства ЗОС и РЭБ приводятся в „Боевую готовность № 1”».

Но до этого доводить было рано и не по делу.

А капитан 2-го ранга Скопин и не собирался, получив с флагманского командного пункта (ФКП) строгие указания «избегать и не провоцировать инцидентов».

«Угроза воздушного нападения» по эскадре, что бы там ни происходило над ТАВКР «Минск» с прилётом американских «палубников», не объявлялась. Разворачивать «стволы» – нельзя. Создавать преднамеренные помехи чужим радиоэлектронным средствам тоже вроде бы как нельзя. Можно отслеживать (сопровождать) самолет своими средствами, в готовности к применению оружия, но без включения приводов артустановок и ЗРК. Словом, в режиме «Практические учения», но по вполне реальным целям.

У тех двоих, что вертели головами за остеклением фонарей пары «Харриеров», имелись свои инструкции.

Осмотревшись минутной паузой, простимулированные кэптеном Ньюменом, лётчики Морской пехоты США для своих «игр» выбрали, безусловно, более привлекательный во всех отношениях вертолётоносец, проигнорировав раскинутые по флангам корабли ордера.

Просвистев «пристрелочным» пролётом над местом, истребители-бомбардировщики виражнули на разворот и… произвели атаку с кабрирования.

Разумеется, это была лишь имитация… пусть и очень близкая к натуральной. Да и само по себе «кабрирование» не предусматривает сближения с кораблём-целью. Ко всему парни в кокпитах старались не нарываться, и избегали в «боевом заходе» параметров, трактуемых как «угрожаемые» и не иначе.

И только увидев (после серии пике и топмачтовых пролётов), что русские внизу сохраняют «олимпийское спокойствие», лихие морпехи стали помаленьку «резать углы», проходя впритирку и вровень с антеннами.

– Суки! – в ходовую рубку с «улицы», будучи вместе группой визуальной разведки на сигнальном мостике, ввалился злой, а оттого казавшийся каким-то взмыленным и растрёпанным старпом: фотографировали, записывали номера, эмблему эскадрильи, с последующим занесением в журнал боевого дежурства. Потом это всё пойдёт куда надо и как полагается – по инстанциям, вплоть до нудных дипломатических «нот протеста».

– Эти два гада здесь, чтобы потрепать нервы именно нам! – помощник, вскипая, добавил ещё пару выражений, позабористей и нецензурно.

(Мат на флоте стоял всегда: обиходно-сопутствующий, эмоциональный и, скажем так, «особый боцманский».)

Скопин лишь покосился… Считая, что материться в присутствии командира, да к тому же на «капитанском мостике», может только сам командир, он не стал ничего говорить, в принципе согласный с главной претензией – к «двум гадам».

И пусть голые, кроме двух ПТБ, подкрыльевые подвески «Харриеров» выглядели несерьёзно (не упрекнёшь, налёты – чистая имитация), а командующий контр-адмирал Паромов дал недвусмысленные инструкции «не бить по рукам», подобные пилотажные выкрутасы несли прямую угрозу взлетающим и заходящим на посадку вертолётам. Не говоря о том, что всё это «удовольствие» сопровождалось полным звуковым набором – свистом и реактивным завыванием.

А уж когда один из американских пилотов не рассчитал… или наоборот, очень профессионально, варьируя вектором тяги, прошёл вдоль борта так, что с полётной палубы «сдуло пыль», командир не вытерпел:

– Нет, это становится уже невыносимым! – вскочил из кресла. И без колебаний приказал перевести средства РЭБ в режим военного времени (снимали печати с блоков и приборов).

– Американцам дать сигнал: «Произвожу полёты, вы мешаете моим действиям!» Приготовьте ракетницы. Если эти мудозвоны ещё раз пролетят близ корабля, стреляйте в воздух – отпугнуть. Фотогруппе – фиксировать. Командиру БЧ-2 по очередной провокации разрешаю взять самолёты на фактическое сопровождение.

Возымело.

Не факт, что американских лётчиков остановило переданное в эфире «не мешайте вертолётам». Вряд ли. А вот если сигнальная ракета, да в воздухозаборник, весьма вероятно, что однодвигательному самолёту каюк. Их и стрельнули (пару ракетниц) в упреждение!

Реакция на взметнувшиеся шлейфы была та, что надо! Заходящий по корме штурмовик – чёрная точка в небе, тянется тёмный выхлоп – газует на разгон, ближе-ближе и уже угадываются скошенные вниз плоскости… Увидев опасность, пилот вздыбил машину на отворот, выплеснув в эфире сорвавшееся с языка: «Shit!»

Старпом вернулся довольный!

Просили – получите!

Антенны локаторов крутятся, ракеты на пусковых установках грозно появляются и вновь исчезают в погребах, сучат туда-сюда орудийные башни.

Теперь «Харриеры» кружили дистанцируясь… Впрочем, нет-нет да и срывая инверсионные потоки на провокационном вираже, не оставляя периодических попыток подразнить.

Тем временем корабли КПУГ чертили размашистые в пару миль дуги, выстраивая ордер по-новому, перераспределяя сектор противолодочного поиска.

Поднявшийся с порывами ветер, болтанка и возникающие завихрения в районе надстройки потребовали сориентировать ПКР для беспрепятственного взлёта авиагруппы – повинуясь команде и рулю, корабль потянул носом на волну. На время активного маневрирования, следуя переменными галсами и ходами, смотали ГАС «Вега». Дежурная четвёрка винтокрылов, «вцепившись» шасси в противоскользящую сетку, гоняла по готовности лопасти и винты. Дождавшись оптимальных условий, с СКП оповестили:

– Экипажам – взлёт.

«Камовы» дружно, один за другим, снялись с палубы.

Крейсер смог вернуться на исполнительный курс… ощутимо набирая скорость, сравнительно живо выходя на 24 узла.

БПК ордера немного сомкнули строй, опережая «Москву» по траверсам: справа «Николаев», слева «Петропавловск». Заметные буруны у обоих указывали на как бы не максимальные обороты на валах.

Впереди по носу уже обозначился тёмно-серым абрисом «Проворный». У того тоже – если в бинокль, из-под форштевня летели тучи брызг. Получив место в ордере по корме флагмана, командир «Проворного» наметился проследовать по кратчайшей линии. И Скопин наметанным глазом определил: «Режет. Эдак аккурат разойдёмся бортами в паре кабельтовых. Просвистит, „пропоёт“ мимо»[220]. Сколько у нас по расчётному?»

Взглянув на штурманскую «прокладку», кавторанг приказал вахтенному офицеру:

– На «двадцати четырёх» идём ещё минут тридцать. Затем переходим на поисковые девятнадцать узлов. Шумим сильно.

Опять было полез в кресло, да вдруг почувствовал, как заныло в животе: «Блин. Ну, точно, козлятина эта австралийская на обеде?» – сразу найдя «кенгуру отпущения» – первое, что пришло на ум и позыв из желудка.

– Товарищ командир…

– А?

– Получили сводку с ФКП. Начальник разведки эскадры. Касательно обнаруженной ранее американской подлодки.

Двадцать минут назад члены экипажа патрульно-противолодочного Ил-38, кружащего в районе дрейфа американской субмарины, увидели, как прямо под ними «Стёржен» ожила. Дав ход, «чёрная сигара» выписала дугу, ложась на курс, даже не пытаясь скрыть своих намерений. Набирая скорость, она мягко ушла под воду.

Фрегат-охранник увязался следом. На «ost».

Выслушав, командир вернул трубку аппарата ЗАС дежурному связисту:

– Так, до нашего места ей от точки координат четыреста миль. Стало быть, ждать нам её к часу, ну примерно… – взглянул на наручные часы и… оставил, не затрудняясь подсчётом, махнув, дескать – штурмана дело, переключив внимание на бланки в руках офицера: – А это что?

– Это вы просили, – лейтенант почему-то перешёл на полголоса, – послушать радио и… вот, переводы с иностранных информагентств.

– Давай.

Циркуляры от флагмана поступали последовательно, содержа лимитированную краткость и односложность в пунктах (до особых распоряжений). Ничем не отличался Генштаб – по выделенной линии спецсвязи, и Москва, кормящая военнослужащих информацией строго через фильтры политуправления.

А знать полную и честную международную обстановку в регионе (минимум), Скопин считал, надо непременно. Бегло просматривая довольно обрывочные (на скорую руку) данные – выходило так, что там, «на соседней улице», пограничный инцидент вылился в неслабую войнушку.

Эфир вокруг и по поводу конфликта был насыщен: индийская пропаганда, пакистанская пропаганда, «западные голоса» и позиция Советского Союза.

Если верить официальным сообщениям Дели, ВМС Индии загнали морские силы пакистанцев либо в порты, либо на дно (опять же, если верить громким заявлениям индусов о результативности удара по порту и военной базе Карачи). И та и другая сторона сообщали об успехах на суше и в воздухе – столько-то уничтоженной бронетехники и живой силы, столько-то сбитых самолётов.

Закончив чтение, кавторанг передал бланки старшему помощнику, мол, «хотите взглянуть?». Сам же:

– Я пока ненадолго отойду, – типа передал командование.

Старпом ответил в том же духе: «Принял», и уткнулся в бумажки.

* * *

Стопы направил к себе – в относительную комфортабельность командирской каюты. Подходя, уже у самой двери услышал непорядок – негромкие звуки музыки. Открыл, так и есть!

«Командирский люкс» (помимо ковра и трёх диванов) включал наличие индивидуального миникамбуза. При нём была баталерка для вестового. Он же (вестовой) и прибирался тут, и прочее хозяйство вёл.

Заходя на звуки хард-рока, уже начиная заводиться «ну-ка, ну-ка», Геннадьич увидел то, о чём сразу и заподозрил: этот балбес «под ёжик» про веник-швабру-«машку»[221] забыл. Стоит, глаза подкатил – балдеет… из «Панаса» наяривает «Дип пёпл».

– Ну и?..

Завидев старшего, матрос остолбенел, разинув рот… сглотнул.

«Ага, прикрыл наконец. Ну, молодец», – даже не став распекать «кто разрешал?» и всё такое. Смысл? Шикнул:

– Брысь!

Увидев, что командир звездюлей с ходу не отсыпает, «стриженая голова» уже у дверей дерзнул:

– А это, товарищ командир, Гилан? Пёпл? Я этот концерт не слышал. А какой год?

«Нет, ну это совсем неслыханная наглость!»

– Иди уж, лишенец. Накажу, знаешь ли…

Дверь за матросиком закрылась, а на него вдруг накатило: неожиданно этот пацан понудил вспомнить себя, в свои бесхитростные восемнадцать, приходящиеся примерно на эти самые годы. Вспомнить, трансплантируя образ на образ, сравнивая и находя общее, испытывая какую-то смутную тоску по прошедшей молодости (а что, в свои-то «сорок с копейками под полтос»).

В голове вдруг перемешался калейдоскоп мысле-образов, точь-в-точь, как в той самой оптической пере-отражающей игрушке:

…поворачиваешь – воспоминания о себе едва совершеннолетнем;

…проворачиваешь – взгляд отсюда на то, как оно всё-таки жилось в стране, сменившей когда-то дерзкий красный флаг на невнятный «триколор»;

…ещё поворот – вот она действительность, представшая в настоящем и… то, что сохранила в подкорке психика, зачастую отсеивающая плохое, оставляя светлые образы. Или наоборот? Как там у…

Плохое забывается, сперва

Так у всех, а у меня утрата,

И из воспоминаний большинства,

Я каюсь о содеянном когда-то.

Так ли?..

Реанимация будущего, будто в насмешку подкидывала спорадические образы-картинки из той жизни: пёстрые витрины, автомобильные пробки, бабская реклама (будь она неладна) и почему-то голливудские бестселлеры… этих, минимум половину, тоже – в топку!

Оказывается, мозг всё прилежно запоминал, сопоставлял, складывал на «заднюю полочку», чтоб вот сейчас вывалить на контрасте с советской фактической реальностью – всего того, что успел выхватить за три года в этом времени.

Но отыгрывая обратным взглядом… Воспоминания о стране СССР из далёких «двухтысячных» оказались не совсем соответствующими действительности. Не во всём, скажем.

И вот уже сожалеется обо многом оставленном там… И может, правы товарищи с Лубянки: пошёл обратный процесс – ностальгия по той, как ни крути, постперестроечной «свободе»! Даже в такой тривиальной отдушине – послушать музыку, которая нравится. Учитывая, что иные произведения в СССР безоговорочно цензурированы в число запрещённых, как тут не процитировать приснопамятное: «Сегодня ты танцуешь джаз, а завтра родину продашь…»

Недешёвый магнитофон-портач «мэйд ин жапан», как и то, что он протащил с собой свою музыкальную файлотеку, перемагниченную на кассеты, – это, так сказать, избранная привилегия попаданца, под хмурое неодобрение товарищей из «конторы», которые, кстати, не доглядели – с годом концерта «Пёплов», тут однозначно па́лево – ещё не спели.

«Всё это, – невзыскательно итожил Геннадьич, – всё это, в общем-то, лишь привычные мелочи быта, но… Выходит, что жизнь куда лучше познаётся и осмысливается в сравнении, в её же цикличности (тут можно привести банальное: потерявши, больше ценим, вновь обретя – перестаём). И что это, демоны меня возьми, тогда было, как не попытка взглянуть на всё под заголовком „Ах, что мы потеряли?!“

Вот только оказалось – парадигма играет в оба конца. Потому что человеком всегда движет чувство недовольства. Абсолюта нет. Без этой беспокойной занозы – „недовольства“ – менять свою жизнь к лучшему (всё к лучшему и к лучшему) человек не станет. Мотивация».

Виртуальный калейдоскоп рассыпался осколками цветных стекляшек, погнав, вернув остановившееся на мгновение время, вырвав капитана 2-го ранга Скопина из раздумий.

Разносящийся по кораблю ревун «Боевой тревоги», перекликаясь с ещё сидевшими в голове тревожными ритмами «харда», показался особенно пронзительным.

Кризис!..

На мостике крейсера командирскую вахту правил старпом.

Вахтенный офицер как обычно в таких случаях исправно исполнял роль «голосового придатка», репетуя распоряжения старшего. Он лишь упомянул об указании командира корабля – вскоре перейти на девятнадцатиузловый ход, и занялся заполнением журнала по факту поступивших очередных докладов с боевых постов.

Здесь на первый вид просилась воздушная обстановка, так как «Харриеры» никуда не делись – ПВО корабля «вела» эту беспокойную парочку соразмерно их поведению, беря ли, отпуская с контроля стрельбовыми станциями.

Не меньшее внимание уделялось основной задаче – ПЛО: гидроакустическая группа сообщала об изменении гидрологии моря и ухудшении в связи с разгулявшейся волной. Совокупные меры предполагали произвести дополнительный отстрел датчиков температурного градиента глубин для нового замера залегания слоя скачка.

Вахтенный офицер ещё раз терпеливо напомнил об оптимальных условиях для работы корабельными средствами гидроакустики:

– «Кусты»[222] глохнут на такой большой скорости. Надо…

Старпом дёрнул щекой, проигнорировав, запросив у штурмана «точное расчётное время выхода к назначенному месту при девятнадцати узлах»… Собственно, заранее зная ориентировочную выкладку, потому даже и не прислушиваясь к ответу.

На самом деле «место» нового развёртывания КПУГ не являлось прецизионной точкой координат, и плюс-минус четыре-три мили и десяток-два минут большой роли не играли. А то, что в распоряжении командующего стояли точные цифры, иначе и быть могло – такова форма доведения боевой задачи.

Попросту, по мнению старпома, полностью рассчитывать на ГАС «Орион» всё равно не приходилось – станция не «пробивала» температурный скачок. Для нормальной работы «Веги» и вовсе желательно было снизить ход ниже десяти узлов.

Самым приемлемым в таких условиях представлялось использование противолодочных вертолетов, способных достаточно мобильно перекрыть поисковый сектор на курсовых углах корабельной группы. А возникший «пробел» – «Камовы» ушли за 60 километров вперёд, ответственный офицер решил несложным действием:

– Одну машину с дальнего рубежа можно перенацелить в среднюю зону. Нет, – отвечая на немой вопрос вахтенного офицера, – поднимать на усиление дополнительную пару, нарушая полётный график, не будем. Особых поводов для беспокойства я не вижу. Эта акватория частично перекрывалась индийцами. ПЛО их, насколько было слышно по эфиру, работало, ничего вразумительного не выявив.

Технически противолодочные вертолёты работали ступенчато: предварительно сбрасывая пассивные буи ненаправленного действия. Устройство преобразовало шумы окружающей среды в радиосигналы, передаваемые на борт Ка-25ПЛ, и если оператор классифицировал их как «контакт», в дело шёл более сложный буй направленного действия, который уже позволял определить магнитный пеленг подозрительного источника и передать его значение по радиоканалу.

Всё следовало в скором порядке: получив приказ, машина № 44 отделилась от отряда, «прыгнув» на 20 километров ближе к идущему навстречу кораблю-носителю, начав выставлять последовательную, в данном случае, стандартную «сеть» из буёв с выверенной дистанцией и интервалами между ними.

Один из «посланцев» почти сразу и сработал. Однако отображаемый «контакт» определялся неясно. Пилот прилежно вернул машину в нужную исходную точку, с борта вниз полетел РГБ с более сложной начинкой, для уточнения.

С этого момента события начинали развиваться стремительно.

Данные с буя потекли в шлемофон оператора-акустика, причём принимаемые какие бы ни было эхо-сигналы полностью затмил активный источник шума – что-то быстро двигалось… молотя винтами на высоких оборотах!

Полученный пеленг на «цель» был немедленно переправлен на командный пункт крейсера. Дистанцию примененный буй не отрабатывал.

Дистанцию определили сами.

Старший на мостике, наскоро оценив сложившийся «рисунок» между вертолётом, среагировавшим буем, неизвестной целью и вверенным кораблём, озабоченно приказал: «Ход малый»… и сразу же – «Самый малый», нетерпеливо ожидая, что выявит гидропост.

«Москва» катила практически по инерции, собственные винты не забивали «уши» акустиков.

ГАС «Орион» заявленно «берёт» среднестатистическую ПЛ с тридцати километров, уверенно – с двадцати семи, в зависимости от общей гидрологии моря и скорости объекта (скрытность – основное достоинство субмарины, крадущейся на малом ходу).

И на сей раз детекция произошла не многим раньше, невзирая на скоростной характер цели.

– Ходовая! – взвинтил напряжение вызов с поста БЧ-7. – Контакт! Пеленг на шум – двадцать градусов левого борта… усиливается. Пеленг не меняется, курс объекта ориентировочно на корабль! Дистанция – двенадцать. Скорость около сорока узлов! Более сорока!

На секунду голос в динамике запнулся – скорость 40 узлов это бесповоротный диагноз… или приговор. Там внизу в недрах корабля оператор гидроакустической станции впился взглядом в экран, где мерцал устойчивый «всплеск», наконец определившись – на самом краю шкалы индикатора обозначились две…

– Торпеды! Две!

Теперь рёвом «Боевой тревоги!» счёт шёл на минуты и на секунды.

Всякая «учебная», всякая «условно боевая» работа сразу переквалифицировалась во взаправдашнее, реальное сражение!

На КПС флагмана, репетуя кораблям сопровождения, немедленно ушло чрезвычайное оповещение: «Подвергся нападению. Вступил в бой!»

Непосредственно на крейсере группа автоматизированного боевого управления приступила к расчёту элементов движения целей, выдавая кораблю решение на уклонение либо расхождение.

Одновременно шла выработка целеуказания на прибор управления стрельбой РБУ «Смерч» для нанесения заградительно-упреждающего удара, путём постановки минного поля! Автоматика определяла углы горизонтального и вертикального наведения реактивных бомбометов, задавая значения глубины детонации бомб.

Режим ведения огня – «залповый»!

…Когда торпеды войдут в зону действия РБУ (6000 метров), а лающий обратный отсчёт акустик перейдёт на кабельтовы, командир БЧ-2 получит свой приказ…

Корабль маневрировал, как ещё одна мера – в надеждах на фору в десяток-полтора минут – успеть выйти с директрисы движения торпед и, как следствие, из-под узкого поискового луча их ГСН[223].

Громкоговорящая трансляция предупреждала экипаж о смене курса… резком повороте… крене. Пройдя череду которых, акустики огорчили, сообщив, что «значения на индикаторе только заметней увеличились, появилось чёткое эхо».

Торпеды по-прежнему избирательно и неумолимо шли на корабль!

Крейсер повалило в обратный галс.

Голосило по трансляции… перекликались напрямую:

– Ходовая!..

– БИП!..[224]

– Рубка гидроакустиков!..

Из последней вели отсчёт:

– Дистанция пятьдесят кабельтовых! Сорок…

Когда «громкая» из динамика затребовала командира на командный пункт, капитан 2-го ранга Скопин сразу, по одному только «затребовала», понял – дело серьёзное. Мешкать не стал.

Где-то по трапам уже затопали, забегали тяжёлые матросские яловые ботинки (по корабельному «гады»), хлопали с хрустом запираемых задраек двери, доносились голоса, окрики.

Получить доступ к управлению, взяв на себя командование, по-быстрому можно было, заскочив в боевой информационный пост. Однако ноги понесли в ходовую рубку – оттуда была прямая «картинка» наружу, так как первая мысль: «учудили что-то американские асы-засранцы»… Точно в подтверждение сверху через слои металла переборок докатился звук близко пролетевшего самолёта.

Однако по «громкой» вдогонку, наконец, уточнили: «Торпедная атака!», предупреждая…

И тут же почувствовал, как повело в сторону – корабль поехал на резкий галс.

Предупреждение о повторном повороте за чередой оповещений странным образом дошло до сознания запоздало, уже у самой двери в ходовую рубку палуба ускользнула из-под ног, и кавторанг кубарем покатился, чувствительно приложившись о какой-то выступ. Вставая, потирая ушибленную ногу, услышал, как снаружи всепроникающе ревут бомбомёты… Когда они в залповом отстреле – не спутаешь.

Кружили в небе «Харриеры»…

Лётчики Корпуса морской пехоты США даже и не подозревали, что русские внизу не просто «развлекаются» учениями, а отражают реальную торпедную атаку.

Вертолётоносец выписывал коордонатные[225] эволюции, оставляя за собой извилистый кильватер. Затем он вдруг выметнул серию реактивных комет, уходящих по ниспадающей дуге.

Пилот истребителя-бомбардировщика на всякий случай прервал задиристый заход, отвернув. Подняв машину на две тысячи выше, он обозрел общую картину:

…достигая конца траектории, реактивные снаряды падали в воду, вспучивая море компактным полем вспененного накрытия;

…вертолётоносец снова чертил эволюции;

…разнесённые по флангам корабли эскорта стремились сомкнуть ордер;

…ближе всех находящийся к флагману на контркурсово́м схождении фрегат круто довернул, острее выходя на пересечку.

– Что он делает?!

БПК «Проворный» резал недавние носовые углы «Москвы», сам, в свою очередь, готовясь к стрельбе РБУ. «Поющий фрегат» (мнилось, ветер даже с такой четырёхмильной дальности доносил свист турбин) клонился на циркуляции, встречая левой скулой волну, полностью кроющую брызгами бак… Только острый нос торчит!

– Берёт на себя, – Скопин уже всецело был в ходовой рубке, с ходу определившись, по крайней мере, визуально… Скособоченный хромотой и от той боли, возможно, кривя левым оскалом, рядил отрывисто, гавкающе, зло, без лишки:

– Всё он рассчитал правильно и быстро. Уничтожит торпеды наша минная завеса – нет? Контузит ли «головки» наведения?.. Но коли ГСН рыскнут в автопоиске… Подставляется командир «Проворного»!

И прежде чем последние бомбы упали в воду…

– Кто ценнее – старый двадцатилетний фрегат? – довёл мысль кэп, щурясь без оптики в правое крыло остекления рубки. – Или… кхм, старый двадцатилетний крейсер? Минимум – разница 15 тысяч против четырёх[226].

Разница с падением первых и последних реактивных бомб измерялась минутами.

В секундах исчислялась скорость их погружения на установленную глубину, с последующим заданным подрывом – инициация одной бомбы вызывала срабатывание взрывателей остальных в радиусе пятидесяти метров… в цепи секунд, неуловимых.

Разом «уши» акустиков оказались забиты в хаосе звуков! Сквозь какофонию миллионов пузырьков от детонаций прорывались резонансы звенящих эхо-посылок собственных ГАС и… импульсы чужой головки самонаведения! – на экране забитого помехами гидролокатора сначала невыразительно, а затем неукоснительно обозначился «всплеск» активного «контрагента» – одна из атакующих всё же проскочила минное поле!

Потеряв цель, уцелевшая торпеда отыграла короткий поисковый вальс циркуляций и вновь уцепилась за отражённый от борта корабля эхо-импульс.

– Скорость порядка… свыше пятидесяти узлов! – трепетно прозвучало от акустиков. – «Цель» вышла на скоростной режим!

В этих «свыше пятидесяти» крылась основная, роковая неувязка расчёта, строящегося на меньших исходных показателях атакующей торпеды.

– Залпировали сразу с обеих установок? – ещё успеет задать вопрос командир, услышав старпомовское:

– Торпеды шли с минимальными интервалами. Я счёл оптимальным накрыть сразу большой площадью… и прихлопнуть.

Не получилось…

«Смерчи» перезаряжались. Процесс: после отстрела всех снарядов установка автоматически переходит в положение перезарядки – пакет стволов опускался на угол 90°, последовательно поворачиваясь вокруг своей оси для поочерёдной загрузки боеприпаса из люка подачи…

Три нормативные минуты.

За три минуты 55-узловая торпеда успеет проскочить остаток расстояния, оказываясь вне зоны поражения бомбомётов крейсера.

С поста акустиков поступали экстраполированные данные, производя новый расчёт для РБУ: углы по горизонтали, вертикали, упреждения, глубину погружения…

Потраченное… растраченное время!

Времени уже не оставалось!

– С «Проворного», – в самую точку напомнил офицер связи, – они слышат и «ведут» торпеду своей ГАС.

Понимая, что сами могут не успеть, командир выхватил трубку прямой линии связи с «Проворным», стараясь не повышать тон, не кричать, боясь – зашкалит, захрипит, неправильно поймут:

– У нас РБУ вне зоны покрытия!

Там, молодцы, сразу всё приняли как надо, ответив тоже выдержанно и спокойно: «Есть!» И Скопин готов был поклясться, что там ситуацию сразу видели именно в таком ключе. В том числе.

Мотнул головой своим:

– Передавать, дублировать их акустикам данные по цели. При подходе торпеды в пределы близости – «ударьте» по её ГСН полной мощностью ГАС!

Рубка вновь пиково наполнилась голосами: поступающих и исходящих команд, репетований, докладов с боевых постов. Динамик выведенного на «громкую» соединения с гидропостом торопил, нервировал, отсчитывая убийственные кабельтовы.

От самонаводящейся торпеды уже не уйти ни скоростью, ни манёвром, и…

В голове командира рисовались крайне тягостные сценарии с вымученным выбором – что подставить под удар: бок-траверз – борт, сохраняя предельные углы наведения своих РБУ[227]… или развернуться кормой, увеличив зазор вероятностей на отбеге, с равной степенью неприятных, если не удручающих последствий. Хуже только подрыв под днищем, переламывающий килевой набор, разламывающий корабль пополам!

«Тьфу-тьфу, – выдворяя дурные мысли вон из головы, – пополам – с перепою! Выдержит».

А выдержит?..

Среди всего прочего Скопин услышал от кого-то за спиной: «…ща нам с БПК под борт кэ-э-эк влепят!»

«Громко сказано… „под борт”, – кавторанг опустил взгляд, умозрительно дорисовав пунктиры-кривые, набросанные на карте-прокладке, – линия прицеливания РБУ „Проворного“ пройдёт под тупым углом относительно вектора движения торпеды, и нет – не должна пересечься к ПКР».

При всём при этом капитан 2-го ранга понимал, какая ответственность лежит на командире БПК и его боевом расчёте – соблюсти филигранную точность наведения и стрельбы: в разлёте площади поражения, при скорости хода своего корабля, стабилизации установки в смешанной качке, в других погрешностях. И все расчёты надо произвести быстро, быстро, потому что с каждой секундой торпеда покрывает, сокращает расстояние всё ближе, ближе к крейсеру. Когда ближе бить уже будет нельзя!

«Проворный» достиг по кратчайшей выверенной дистанции, чуть довернув – две его РБУ-6000, установленные на нижнем мостике носовой надстройки, сориентированные на стрельбу по оси движения, открыли огонь!

Растянутое на десятки секунд ожидание.

С мостика «Москвы» видеть, как баковая часть мателота окрасилась вспышками, выплёвывая жёлто-оранжевые языки, можно было не моргнув глазом… ровно до поры, пока снаряды не выработали топливо, – факелы реактивных двигателей пропали, и на конечном участке баллистического полёта отследить атаку становилось затруднительно.

Угадывались тёмные точки с неясным местом падения.

Капитан 2-го ранга Скопин, не отпуская бинокль, ловил их иллюзией, летящей: «Прямиком в лоб!» – умозрительно допуская, что какая-то шальная бомба отклоняется от траектории, действительно ныряя вблизи борта, рванув ниже ватерлинии, нанося повреждения (какие?).

«Или вмажется в палубу… поставленная на подрыв на определённой глубине, от удара она, возможно, и не сработает. А коли всё же… – тонкостенный корпус мины даст слабую фугасную составляющую. И тем не менее…»

Первые шлепки в воду легли, на глазок, в двух с половиной кабельтовых.

Не критично.

По мере падения (один за другим) и срабатывания подводных фугасов, поверхность моря начала «плясать» – вспучиваясь, выбрасывая рваные клочья пены – все 24 снаряда покрыли расчётный участок на заданной дистанции.

Этот клокочущий, опадающий, рассеивающийся на волнах ориентир успевший набрать приличный ход крейсер оставлял позади.

Ждали, что доложит гидропост. Там, в полумраке терпеливого молчания, под негромкий гул аппаратуры, пытались вычленить сквозь доминирующие шумы кипящей от детонаций воды любые активные проявления… Удалось ли прикончить торпеду, или дезориентированная электроника головки наведения сейчас снова увидит свою цель, и не пройдёт и скоротечной минуты, как корабль сотрясёт удар.

Акустик «пугал-боялся», что что-то слышит, и тут же «отбивал», не подтверждая.

С каждым полукругом секундной стрелки крейсер оставлял за кормой не менее полукилометра и…

– Это всё. Её уже не будет, – услышал голос вахтенного Скопин. И поймал себя на том, что пристально всматривается в издерганное глубинными бомбами море, будто ожидая увидеть торпеду, оглушённую точно рыбу, всплывшую кверху белым брюхом.

Режим боевой готовности сохранялся по номеру «раз».

Корабль правил курс на ветер в угоду авиакрылу: вертолёты, экстренно подготовленные к вылету, снимались с палубы, заряженные не только буями, но и средствами поражения, уходили на максимальных скоростях, ориентируясь на предполагаемое место неизвестной субмарины – не дать ей скрыться, уйти из зоны охвата.

Там уже шла работа.

– База, – борт «четыре-четыре», – вышли по каналу связи пилоты.

– Есть, «четыре-четыре», – отвечали с КП.

– Контакт, – сдержанно докладывали с «вертушки», – в пассиве. Достоверность слабая, возможно ложный. Уточняю.

– Вас понял, «четыре-четыре», на связи.

Свои сектора в усугубившейся задаче получали корабли ордера.

Ушёл доклад флагману об успешном отражении торпедной атаки, и кавторанг непроизвольно кривил гримасу – погодя составлять непременный и полный отчёт сердитому адмиралу, ещё не зная, как бы сгладить неприятные углы: «Ведь протабанили подлодку и едва не сели в калошу. Последуют однозначные оргвыводы и однозначное взыскание».

Но главным сейчас оставался вопрос: кто их атаковал? Очевидно, пакистанцы…

Вот тут накатывало самое непонятное – что-то было неправильно, что-то не стыковалось. А конкретно – выявленные акустиками скорости и дистанции в характеристиках торпед. Согласно имеемым справочникам, не стояло на вооружении у пакистанцев ничего такого.

«Подлодки у них французские, и торпедная начинка должна быть оттуда же – „из городу Парижу”, – вспоминал Скопин, – вроде бы ничего выдающегося. Или успели получить что-то современное?»

И второе ощущение – «понарошку»: почему было выпущено всего две торпеды?

«Прямо дуэльная ситуация „один на один“. Ну, почти. По логике, вслед двум первым – минимум второй залп. И тогда неизвестно, как дело бы кончилось… для нас. Что ж, теперь будет „для них“… кто бы там под водой ни скрывался».

Сомнений, что лодку локализуют – никаких!

Как раз поступили новые доклады от вертолётчиков, завязывая положенный обмен данными и ЦУ между командным пунктом и боевыми группами.

Прислушался – голоса в рубке выражали общую для всех мысль: «обнаружить, поймать»… и наверняка каждый, додумавши, дополнял – «поймать суку и уничтожить».

Улетевшие экипажи были более чем замотивированы недавней авральной встряской, когда верещали «колокола громкого боя», когда корабль мотало на галсах. Сидя в кабинах на предстарте, они однозначно видели, как всего в паре кабельтовых по раковине, отбивая атаку, шлёпались мины.

«Короче, – щерился Геннадьич, стресс уходил, его место занимала неожиданная колючая ирония (с приставкой «сбмо»), – народ воспылал праведным гневом и азартом охотников».

Вертолёты принято сравнивать со стрекозами, из-за ячеистого остекления и вынесенной хвостовой балки. Соосные «Камовы» с этим образом ассоциировались мало. Сейчас же, рассеиваясь в поисковом барраже, скорей напоминали роящихся над водой суетных и злых шмелей.

Впрочем, такое насыщение противоточного патруля оказалось избыточным. Не было нужды и в выставлении особых дополнительных перехватывающих барьеров из гидроакустических буёв. Всё тот же борт под номером «44», экипаж которого «взял» шумы торпед, даром время не терял, относительно легко вычислив направление на субмарину. Хотя и столкнувшись с обычными в таких случаях трудностями. Гидрология в районе поиска оказалась далеко небезукоризненной, естественные помехи, посторонние и наводящие шумы от поверхности моря создавали эффект ложных обнаружений. Сброшенные РГБ, работающие в пассивно-активном режиме, поначалу дали лишь ориентировочный пеленг и неясный «контакт». Эхосигнал, принимаемый оператором Ка-25ПЛ, то нарастал почти до удовлетворительных значений, то внезапно пропадал.

Субмарина маневрировала.

Там, под водой, всячески пытались избежать обнаружения, варьируя ходом, зависая на рулях на балласте без движения. А заслышав активные посылки импульсов, предприняли самый избитый в подобных случаях ход – нырнули на бо́льшую глубину под слой скачка. Что не стало откровением, боевой расчёт ПЛО увязался следом. Не в прямом, разумеется, смысле – в воду ушло «тело» опускаемой акустической станции.

Гидрология моря подкинула «сюрприз», слой термоклина «просел» – ось подводного звукового канала залегала в полосе ста – ста пятидесяти метров. Пилоту пришлось снизиться на предельно малую высоту (не хватало длины кабель-троса).

Подняв тучи мелкодисперсной водяной пыли, вертолёт завис, не дотягивая шасси до пенных гребней всего ничего.

Однако мера возымела.

– Взяли, – коротко донёс в эфире оператор, выдавая пеленг, дистанцию и элементы движения субмарины. Прислушиваясь к издаваемым шумам винтов, оптимизируя режимы ГАС для замера параметров, он напряжённо пытался опознать и классифицировать обнаруженную подводную цель.

На самом деле всё происходило в должной динамике в минимально сжатые временные интервалы: маневрировали, смещались корабли, вертолёты обложили вскрытое местоположение субмарины. Всё это время шёл плотный радиообмен по спецсвязи с флагманом, донося обстановку дела в режиме реального времени. Информация непременно уходила в штаб флота.

В ответ, правда, поступали какие-то невнятные распоряжения.

Торпедная атака из-под воды говорила сама за себя – акт агрессии. Скопин не знал, что обо всём этом думает контр-адмирал Паромов, но подозревал, что сомнения исходят от высших инстанций, суть которых: не заблудшая ли это индийская (допустившая непреднамеренные действия) или вдруг своя – советская – лодка?!

Станция звукоподводной связи крейсера в связи с этим на всякий случай отсылала кодовые запросы. Безответные.

Пока то да сё, с вертолёта как минимум уже дали первую отправную точку в идентификации:

– База, борт «четыре-четыре». Не слышим работу реактора. Классифицируем обнаруженную подводную лодку как дизельную.

Акустик-оператор заверял, что шумовой «портрет» выявленной субмарины однозначно не соответствует советским «дизелюхам», как и другим, известным ему, стоящим на вооружении индийских ВМС.

– Пакистанцы это, – его голос обрёл вызывающую уверенность, – бомбим?

Вокруг уже роились вертолёты с ударным подвесом.

Всю «кровожадность» зарубили из Москвы – там категорически запретили бить на поражение, обосновывая тем, что Советский Союз с Пакистаном не находится в состоянии войны, и ни в коем случае нельзя доводить дело до конфронтации. Единственное, что разрешили – «поднять» с глубины чужака, то бишь принудить к всплытию. До выяснения.

Учитывая, что «ещё вчера» советские спецподразделения, включая ВВС, подвергли удару регулярные части пакистанской армии, а нынешнее выдвижение 8-й ОпЭск обставлялось как «угрожающее», это распоряжение Москвы выглядело странной попыткой соблюсти некие международные приличия. Создавалось впечатление, что факт немотивированной, а по сути пиратской торпедной атаки будто бы решено было придержать «до востребования».

– Из кабинетов за сотню миль всё выглядит прозаичней, нежели с мостика корабля, – самое мягкое, что по этому поводу сказал контр-адмирал Паромов.

Тем не менее, доводя приказ, он недвусмысленно дал понять, что вытащить чужую подлодку на поверхность надо в любом случае и любыми средствами.

Ограничиться одними сбрасываемыми в воду сигнальными гранатами и не получилось (три маломощных взрыва по международному коду – требование всплыть).

Только после серии ПЛАБ-МК[228], имеющих больший вес аргумента, там, на глубине 210 метров признали безвыходность положения: их обложили плотно и просто так не отпустят.

– Похоже, лодка продувает балласт, – оповестит в эфир акустик.

Спустя несколько минут с вертолётов будут наблюдать, как из бурлящей пеной воды появится чёрная рубка.

– Пакистанцы, – в этот раз уверенность оператора будет иметь оттенок удовлетворения.

Ближняя ретроспектива

В 1965 и 1971 годах, когда взаимное неприятие Индии и Пакистана переходило к жёсткой форме конкуренции – к войне, обе страны получили в том числе и разнообразный (и положительный, и негативный) опыт военных действий на море, с которым теперь не могли не считаться.

Высшее военное руководство Исламской республики к факту совместных индийско-советских морских учений отнеслось с должным предубеждением, должным образом в своём разумении отреагировав.

В Карачи, где был организован оперативный штаб ВМС, рассмотрев любые тактические варианты, предприняли по большому счёту единственное, что можно было сделать в непропорциональности наличных сил, равно как, стараясь не демонстрировать излишней активности флота и морской авиации. А именно, заранее выдвинули в операционную зону две свои лучшие субмарины (дизель-электрические, торпедные, типа «Агоста»), соблюдя все необходимые меры дезинформации намерений.

Остальной подплав оставался в базах, на открытых стоянках, создавая массовку прежней постоянной дислокации… для дезориентировки разведки противной стороны, включая орбитальные ресурсы СССР.

Субмарины покинули базу в соответствии с исходным графиком, при этом в планах допускалось, что одна, «Hashmat» могла «засветиться», отвлекая на себя внимание, тогда как другая, «Hurmat», обязана была сохранить полную тактическую скрытность.

Полностью, так, как задумывалось, не получилось. Точнее получилось, но совсем не так. Однако результат был. В ходе развёртывания роли поменялись, и выйти в район маневрирования индийских ВМС, будучи так и необнаруженной, смогла S-135 «Hashmat».

Кто бы и что бы там себе ни думал, в Дели узнали о выходе пакистанских подлодок практически сразу, от агентуры, предприняв силами авиации и ВМФ разведывательное линейное патрулирование вдоль сопредельных тервод и своего побережья.

На следующие дни экипажи противолодочных «Си Кингов»[229] и «Ализе́» с «Викранта» неоднократно сообщали о контактах, о якобы виденных перископах, работали гидроакустическими буями. Одна машина, оказавшись слишком близко к границе территориальных вод Пакистана, едва не была сбита самолётом-перехватчиком.

Небо пока ещё было мирным.

Радиограмма, принятая из радиоцентра в Карачи по ситуации вокруг Бадабера и последующем нагнетании обстановки в Кашмире, сразу же изменила приоритеты. Командиры кораблей вскрывали свои секретные пакеты, субмарины переходили на боевое расписание. При этом не заинтересованный в эскалации Исламабад ещё надеялся свести конфликт к локальному приграничному инциденту, поэтому, касательно непосредственно подводных лодок – им разрешалось вести только «ограниченные» действия, ставя в задачу разведку и наблюдение за кораблями противника, в том числе и за русскими. Предусматривался выход на удобные для атаки позиции, с оговоркой на начало активных действий только по получению соответствующего сигнала.

Те пакистанские надводные корабли, что следили за манёврами индийцев и русских, были предусмотрительно отведены под прикрытие «берега».

Вынужденно, из-за неполадок в механизмах, вернулась в базу «Hurmat», в то время как другие ПЛ спешно готовились к выходу.

В Дели намеревались вложиться в конфликт более радикально – не воспринимая пакистанский флот как что-то значимое и равное своему. Там боевые действия на море предполагали как обязательный шаг. Чего действительно опасались, так это диверсионных сил подплава противника… к недоброй памяти удачливой «Hangor» – пакистанской подлодки, утопившей в 1971 году индийский фрегат «Khukri». Поэтому, не дожидаясь «когда начнётся», индийский штаб организовал интенсивную противолодочную операцию.

«Хашмат» неоднократно попадала под «лучи» гидролокаторов, акустики слышали какие-то невыразительные шумы, с эсминца «Раджпут» даже «честно» увидели перископ (возможно, что и по факту, когда командир лодки рискнул поднять антенны для приёма информации от командования).

Тем не менее все «контакты» и «псевдоконтакты» оказались утеряны и при всех стараниях не возобновлялись. В итоге индийцы «ловили» субмарину не там.

Причина?..

Была допущена «классическая» ошибка, присущая многим флотам мира, когда противолодочный поиск как кораблями, так и особенно воздушными средствами осуществлялся упредительно на максимальных дальностях. Как правило, небезрезультатно. Однако, если «объекту» удавалось «проскочить» в ближнюю зону, в сотне метров, буквально «под килем», его уже не «слышали».

Тем более что гидрологические условия акватории Аравийского моря были далеки от идеальных, а подводное судно в определённых обстоятельствах имеет неоспоримые преимущества перед надводными оппонентами в характеристиках акустических средств.

Полностью разыграв эти свои преимущества, экипаж «Хамшат» между тем столкнулся с другими трудностями – сказывался длительный переход и активное маневрирование в подводном положении с невозможностью всплыть. На центральный пост докладывали о падении плотности в аккумуляторных батареях. Требовалась подзарядка. В том числе пришлось пропустить последние сеансы связи с командованием.

Чтобы встать под РДП[230] – «подышать», или поднять штырь антенны и речи быть не могло – лодка находилась практически в центре ордера индийской эскадры.

Неожиданно все слышимые «на контакте» акустиками субмарины индийские корабли снялись, резво уходя на «норд».

Командир S-135 должен был учитывать самые неприятные следствия такой передислокации, допуская, что оперативная обстановка в Кашмире обострилась, конфликт набирал обороты, индийский флот разворачивался для нанесения удара по военным базам Пакистана (что так и было на самом деле).

Угнаться за кораблями противника не представлялось возможным по объективным причинам. В то же время необходимость в получении внешней информации вставала особенно остро.

Их «по всем ощущениям» уже не искали – прекратилась работа активных гидрофонов, винты вражеских кораблей высокими оборотами удалялись, угасая амплитудами на экранах сканирующей аппаратуры. Тем не менее опасность, исходящая от противолодочной авиации, сохранялась, и надо было выждать какое-то время…

Столь же неожиданно акустический пост доложил о шумах винтов по пеленгу южных румбов, через минуты выдавая уточняющие данные:

– Группа надводных кораблей! Не менее трёх единиц. Идентифицируя:

– Это, похоже, русские.

Советские корабли следовали очевидным курсом, на хороших ходах, приближаясь.

Подвывая по отсекам сигналом боевой тревоги, «Хашмат» на малых оборотах ворочала нос, меняя глубину. Находясь в стеснённом положении, пакистанская подводная лодка невольно выходила на идеальную тактическую позицию – русские будто сами шли в руки.

– И будь они у нас развязаны… – командир многозначительно взглянул на подчинённых. На центральном посту: старший помощник, склонившийся над своим столом штурман, другие офицеры и матросы понимающе улыбались – будь сейчас война, у них бы имелись все шансы записать на свой счёт эсминец или фрегат, или…

– Один из кораблей, по всей вероятности, вертолётоносец, – доводил подробности акустик. Немного отрезвляя – вертолётоносец ПЛО, располагающий полным набором и средствами для борьбы с подводными лодками, это уже серьёзно.

Однако они так умело отыграли против индийцев. И снова улыбались, широко и белозубо – смуглые, черноволосые – полный набор многонационального южноазиатского этноса. Желание потягаться с русскими было единодушным. Решение огневой задачи напрашивалось само́!

Разумеется, «условной огневой задачи».

Их можно было критиковать. За необязательные риски. Но такова была профессиональная специфика подводников (без оглядки на национальную принадлежность), когда у тебя ресурсы скрытности, пойманные возможности… и азарт, граничащий в некоторой степени с безрассудством – одно дело старые враги и противники индийцы, другое дело…

Впрочем, командир S-135 отдавал себе отчёт, что вряд ли СССР пойдёт на сомнительный с точки зрения большой политики шаг открытой войны с Исламской республикой. И не ждал каких-то неожиданностей от русских. Он вообще не ждал…

В режиме тишины взрывное сообщение акустика о торпедах, сначала принятых на свой счёт, повергло в оторопь, секундную…

В «центральном» никто ещё и среагировать не успел, а с гидропоста дрогнувшим в неверии голосом уточнят, детализируя: торпеды ушли, нацеленные на советские корабли…

Стрелял кто-то третий! Скрытый у них на кормовых углах…

– Из-за спины, – добавят не по уставу.

Все в стеснении рубки, поддавшись какому-то рефлексу, оглянутся – туда, где за чередой переборок и сужающимся к корме корпусом крылось это самое «из-за спины».

Акустик продолжит сыпать: о торпедах, о чужой ПЛ, быстро отходящей на манёвре…

Тогда как извне уже будут пробиваться высокотональные импульсы звуковых посылок – Ка-25 скинул пассивно-активный буй, охота началась.

Для экипажа S-135 «Hashmat» наступала «тёмная полоса».

В акустической тени…

(ретроспектива ретроспективы)

Многоцелевую атомную типа «Лос-Анджелес»… подводную лодку SSN-695 «Бирмингем», входящую в состав тактического ордера авианосца «Саратога», гавайский штаб «завернул» буквально сразу по выходе в Южно-Китайское море.

Обратный трафик Малаккским проливом приурочили на тёмное время суток, обеспечив сопроводительным судном. Может, потому её, практически полностью погруженную в воду, за исключением «паруса» рубки, мало кто заметил.

Во всяком случае, этот факт остался вне внимания советской разведки.

Американские штабисты в центре управления тихоокеанскими силами изначально планировали использовать SSN-695 лишь в качестве страховки – присмотреть за соединением контр-адмирала Паромова… И не найдя ничего лучше «под рукой», оставили в задаче.

Решение же сразу направить «Бирмингем» в Аравийское море, пока Паромов «водил» свои корабли по Бенгальскому заливу, оказалось обстоятельно верным. Завизированные Дели учения, наконец, детализировались по месту, и ходить по пятам за советской эскадрой не пришлось – вскоре авианосец «Минск» с эскортом объявился по западную сторону от Индостана. Со всей текущей последовательностью событий.

Подвсплыв на рабочую площадку для очередного сеанса связи с оперативным штабом флота, вместе с перископом и мачтами антенн на «Бирмингеме» были подняты пассивные приёмные средства широкого диапазона – просканировать работу окрестных радиоэлектронных средств и получить подробности об условном противнике.

– Пеленг триста тридцать градусов. Прослушивается радиообмен, внутриэскадренный. Индийцы, – докладывал лейтенант-коммандер, отвечающий за радиотехническую разведку. И дополнял: – По пеленгу на «зюйд-ост» фиксируется работа РЛС. По параметрам – источник надводный. Дистанция на пределе. Это определённо корабли советской восьмой эскадры.

Вскрытая текущая обстановка плотным пакетом по узконаправленному лазерному лучу, исключающему перехват и локацию субмарины, была передана на спутник-ретранслятор.

Следовало дождаться ответа и, возможно, новых оперативных указаний штаба.

Ответ пришёл минут через тридцать…

– «Центральный»! Получено радиодонесение из оперативного штаба флота.

– Чиф[231], Мэтью, – шкипер (командир лодки) предпочитал дружеский тон, – прими пост. Я отлучусь к связистам.

Там уж:

– Что тут?

– Вот, сэр. Донесение аутентично, сэр. Довольно объёмное, сэр. Я ещё не расшифровал…

И шкип, немного отойдя от принятого порядка, самостоятельно вручную займётся дешифровкой, отправившись к себе в каюту.

Им никак не удавалось полноценно и соразмерно включиться в задачу слежения.

Наверху корабли, энергично маневрируя, периодически меняли дислокацию. Наряду с активной работой противолодочной авиации всё это ставило SSN-695 в тактически неудобные, невыгодные позиции.

Наличие в районе подводных лодок оппонентов добавляло своих тонкостей, с этим фактором приходилось считаться особо – субмарина небезосновательно более чуткий на акустические средства противник.

Очень осторожно в пассиве, дистанцируясь, сближаясь и варьируя шкалой погружения в зонах конвергенции, дивергенции[232] (большие глубины дают улучшенную зону акустической освещённости), на одного такого «небезосновательного» они и «наткнулись».

Компьютер «Лос-Анджелеса», совмещённый с поисковыми системами, вбирал в себя шумовые портреты (индивидуальные звуковые акустические сигнатуры) не только главных геополитических противников… было там вбито всяко. На анализ и классификацию ему недолго…

– Это французская дизель-электрическая лодка, тип «Агоста», – торопился доложить старший вахты, – стоят на вооружении…

– Я понял, я знаю, – шкипер выглядел недовольным.

Опытный и искушённый, по крайней мере, считая себя таковым, кэптен Роберт Фрик в 1982 году участвовал в охоте за «Красным пиратом» (тот который battlecruiser «Kirov»-class). Сумел тогда неплохо себя проявить, получив по итогам досрочное повышение – четвёртую кэптеновскую лычку на погоны, а вслед в собственное командование и лодку[233]. И в настоящий момент, невзирая на то, что они чуть не прозевали этого крадущегося «пакистанца», он бы предпочёл поиграть в «кошки-мышки» с каким-нибудь «фокстротом» или «виктором»[234], сиречь с советской ПЛ.

Однако, прикинув так и эдак, командир американской субмарины решил воспользоваться этим неожиданным «попутчиком». И даже нашёл интересным: поэксплуатировать исламскую лодку в качестве «накидки» – спрятаться в её акустической тени, пристроившись на кормовых углах в кавитационной полосе кильватера.

Приняв это, возможно, не самое однозначное решение, он, тем не менее, понимал, что проблем от «местных ребят» можно ждать непосредственно – если они всё же засекут «хвост» и поднимут свою «тихую подводную пакистанскую панику», выдав с потрохами. Как бы не хуже – в обстоятельствах близости вероятного конфликта допускалась и вовсе прямая угроза.

На самом деле – это был далеко непростой ход, требующий напряженного внимания и филигранности в исполнении: удерживаться как можно ближе к корме чужой субмарины, избегая столкновений, ловя любые изменения, когда та стопорилась или совершала поворот.

«Бирмингем» выигрывала более совершенной и чувствительной акустической аппаратурой. Её экипаж считал, что превосходит пакистанцев и навыками и выучкой, при всех неравных возможностях. Небезосновательно считал, что уж…

Однако активное маневрирование на коротких дистанциях, на радиусах разворота, на других эволюциях, обязывало учитывать несопоставимые размерности – «американка» длиннее на 40 метров, водоизмещение в 7000 тонн (против 1788) неизбежно влияло на момент инерции – большие обороты винта на разгон и ускорение, а значит и создаваемые шумы.

Снижая мощность реактора или вовсе выключая силовую установку, атомарина нередко выходила в двух-узловый дрейф, которого едва хватало для управления и удержания лодки на заданной глубине. Бывало, нос «Бирмингема» отделяла от гребных винтов «Агосты» едва ли сотня ярдов[235]. А то и меньше…

– Цель поворачивает влево, – опускаясь до придыхания, докладывал акустик, – отдаляется, дистанция до кормы сто пятьдесят, двести ярдов… триста…

Минутой спустя:

– Пошла на обратный галс. Пеленг по-прежнему по левую скулу. Продолжает медленный разворот. Сэр, сейчас мы окажемся в действии её носовых гидролокаторов…

– Они не станут работать активной ГАС, – встревал старпом, принуждённо переглядываясь с командиром.

«Бирмингем» практически замирала на месте в менее полумиле от «контакта», скользя чёрной плотью чуть вниз, при отрицательно наклоненных триммерах.

– Что скажешь, Мэт? – шкипера явно интриговали такие моменты. – Их кильватерная струя буквально щекочет наш «парус».

– Радует, что воды вокруг не самые хорошие… в плане гидроакустики. Эти копчёные, в смысле смуглые кожей ребята ориентированы, прежде всего, на надводную угрозу, стараясь избежать обнаружения. Нас не видят и даже не предполагают.

– Скажешь тоже – «копчёные». Ты ещё… – кэп, бросив короткий взгляд на старшину у рулей – метиса афро, – ещё скажи «нигеры».

– У нас в Куинси…

– У вас в Куинси все сплошь расисты, – деланно снедовольничал командир. Откинувшись на спинку кресла, он нахохлился в раздумьях.

Поначалу показавшееся таким удачным решение – пристроиться за «пакистанцем» – сейчас уже, по прошествии нескольких часов, таковым не виделось. Как бы ловко они ни ходили в этом «незримом тандеме». «Эти „копчёные ребята“ целенаправленно следят за такими же копчёными ребятами – индийцами». Роберт Фрик криво ухмыльнулся…

Индийские ВМС командира SSN-695 интересовали опосредованно. Первоочерёдная задача стояла – следить за эскадрой Паромова. А корабли «красных» добивались до ушей акустиков откуда-то со стороны, издалека, неявно и предположительно.

Ситуация изменилась, когда наверху верно наметилась очередная передислокация: индусы умчали… с гидропоста доложили, что «русские винты» стали отчётливее. И немного погодя уточнили:

– Сэр, по-моему, они приближаются.

Это уже заслуживало внимания. Командир решил лично послушать, что же там в этот раз «вынюхал» акустик.

Дело быстрое – гидропост соседствовал с «центральным» через переборку.

– Пожалуйста, сэр, – сидящий за пультом сонара вахтенный уорент-офицер передал начальству запасную пару наушников, – три цели. Прут на хороших скоростях. Число оборотов соответствует минимум двадцати четырём узлам. Кстати… или некстати, по пеленгу на норд-ост ещё один корабль на хорошем ходу, его сигнал усиливается. Этот ближе всех, могу точно классифицировать – код «Kashin», «Поющий фрегат». И-и-и, сэр… наша «соседка» определённо заволновалась…

Старший акустик иногда позволял себе вот такие вольности в обозначении «целей» и «контактов», с молчаливого попустительства шкипера.

В данном случае пакистанская субмарина вроде бы как и не являлась однозначным и прямым противником, а даже наоборот – следили за общими оппонентами, в тех же задачах. Потому, видимо, и фигурировала то «соседкой», то «Агостой», то «француженкой» – по made in…

– Интересно маневрирует, – уорент, прижав один лопух наушника ладонью, другой рукой указывал на высвечиваемые индикатором изменения, – сэр, а ведь пакистанцы будто нацелились на русских…

«Агоста» действительно выводила свой курс на пеленг советских кораблей.

«Привязанная» к её кильватеру субмарина «Бирмингем», повинуясь командам, повторяла эволюции вслед-вслед.

У кэптена Фрика на этот счет, очевидно, были какие-то свои особые соображения. Просидев в «sonar room»[236] ровно столько, сколько потребовалось на окончательное уяснение нового расклада, шкип поспешил обратно в соседний блок управления.

Менее чем через минуту по отсекам лодки зудело сигналом боевой тревоги!

USS «Бирмингем» и так находилась в состоянии повышенной готовности, а экипаж по местам боевого расписания…

Явившийся на мостик командир придал всему более выраженные очертания:

– Приготовить торпедные аппараты: «один», «три», «два», «четыре». Зарядить Mk-48. Доложить о готовности.

– Цели? – решил уточнить старпом.

– Корабли комми на зюйде.

– Данные ещё не достаточны для огневого решения…

Роберт Фрик понимал причину нерешительности в голосе помощника: экипаж лодки может сколько угодно развлекаться выработкой данных по целям, огневым расчётом, тренироваться в заряжании аппаратов, но разрешение на стрельбу, если это не прямая угроза кораблю, давали вышестоящие инстанции.

Всё время, пока они ходили в унисон с пакистанской субмариной, возможность всплыть на сеанс связи исключалась. Даже выпустить волочащуюся за лодкой кабель-антенну СНЧ[237] – принять хоть какие-то «рекомендации» (простейшие коды из штаба), в ужатых условиях маневрирования вряд ли бы вышло.

Кэпа это ограничение вполне устраивало. У него имелся некий карт-бланш – последнее полученное донесение из командного центра, декодированное лично.

«В конце концов, – рассуждал он, уверяясь в собственных прерогативах, – кто тут согласно английской идиоме первый после Бога? Решения за мной и не иначе».

– Мостик, это гидропост. Чёткие контакты, пеленг два-два-ноль!

– Расстояние?

– Более тридцати морских миль, сэр. Сокращается. Судя по акустическому почерку, два корабля в классе эсминцев. Один «контакт» достоверно классифицирую как советский вертолётоносец типа «Moskva», пеленг двести десять градусов на зюйд. Дистанция в тех же пределах… уточняю.

– Дальность, можно сказать, уже в параметрах. Ещё немного и наши «рыбки» сыграют оптимально, – проворковал шкипер, пощёлкав на клавиатуре терминала инерциальной навигационной системы. Затем подошёл к прокладочному столику, где все позиции представали более прозаической наглядностью – в виде пунктиров, линий и меток кораблей.

– Что скажешь, чиф?

Этим вопросом командир как бы приглашал и отзывал помощника на разговор в сторонку, уж насколько это коррелировалось со сравнительно компактными объёмами центрального отсека.

– Обрати внимание, Мэтью, наши пакистанские коллеги тоже примеряются на русских: выход на огневой рубеж, выработка стрельбовых данных и всё такое. А?

– Решили поупражняться, – пожал плечами старпом, – учебно, как и мы…

– А с чего ты решил, что мы «учебно»?

Офицер недоумённо уставился:

– Серьёзно? – вдруг отойдя от неформальности. – Сэр…

Кэптен протянул листок бумаги:

– Вот, ознакомься. Дешифровка последнего распоряжения из штаба.

Тот бегло, ещё слабо вникая, пробежался по строчкам:

– Почему только сейчас? – имея в виду то, что кэп только сейчас доводит до сведения.

– Гриф стоял «конфиденциально», – пояснил командир, – на моё усмотрение. В задаче провокация, с целью выставить русских агрессорами. Действовать в зависимости от обстоятельств и оптимальных условий. А условия очень…

– Но чёрт меня подери…

– Пара торпед – чем не идеальный способ?! У нас сейчас замечательная позиция – мы находимся в глухой зоне для пакистанцев. Пустим наши «рыбки» буквально из-за их спины. Ими же и прикроемся от русских, коль скоро те предпримут ответные контрмеры. Представь физиономии пакистанских акустиков, когда они услышали торпеды, ушедшие будто прямиком из-под их задницы! Представь физиономии чёртовых иванов. Как ты думаешь, они отреагируют на такую атаку пакистанцев?! – Шкипер обаятельно улыбнулся, возможно, немного переслащивая: – И всё должно остаться тайной, ушедшей в глубины. Наших отпечатков пальцев там не будет.

Динамик, включённый на трансляцию с гидропоста, выдал обновлённую серию уточняющих данных, заставив командира всецело обернуться к управлению:

– Боцман, погружение на пятьсот футов! – не перестав изъясняться с помощником, переходя на полтона:

– Для атаки, разумеется, выберем вертолётоносец, русские его именуют противолодочным крейсером. Угол на цель близкий к нулю, но «Агоста» сейчас на директрисе огня – между нами и… Вот и опустимся ниже «француженки». Не хватало, чтобы наши «рыбки» вхолостую вмазались ей в задницу… ха! Давай, Мэт, – кэптен отобрал у помощника бумаженцию с дешифровкой, засовывая себе в карман, – работаем.

Старпом будто встряхнулся, кивнув – в конце концов, с чего бы сомневаться в решениях командира.

«Бирмингем», поставив рули на 15 градусов вниз, скользила на глубину, тем самым укрываясь под термоклином – весьма условная мера скрытности при пуске торпед в непосредственной близости от соседствующей «Агосты» и её акустиков.

Кэптен отмёл всякие сомнения… и сценарии – как поведёт себя пакистанский экипаж, услышав торпеды:

«В любом случае, что бы они ни предприняли, мы сделаем всё что надо, вполне успевая „отскочить“ на безопасное расстояние».

– В залпе две! Аппараты – «один», «три»! Ввести целеуказание в головки! Торпеды выпускаем по данным гидроакустики с глубины пятьсот футов. Приготовить решение огневой задачи!

– Слушаюсь, – старший помощник контролировал ввод данных в компьютер.

– Готовность!

В корпусе лодки по обоим бортам открылись крышки торпедных аппаратов, заполняя внутренности шахт морской водой. Это первое, что могли услышать пакистанские акустики, затем…

«В любом случае Мк-48 по проводам идти недолго, – шкипер снова склонился к карте с проложенными курсами и предполагаемо нарисованным направлением торпед… прямиком к цели, – затем пакистанцы всполошатся и… телеуправление придётся обрезать, пустив „рыбки“ в самостоятельное плавание».

– Чиф, проверить огневое решение!

– Аппараты готовы к стрельбе!

– Внимание. Огонь…

– Первая – пуск, третья – пуск! – на кнопки жал старпом.

Выходом торпед тело субмарины практически не дрогнуло… Не дрогнул ни один мускул на лице кэптена, ни голос (не каждый день фактические стрельбы по фактическому противнику):

– Приготовить аппараты – «два», «четыре». Гидро-пост – обстановку?!

Ожидая – вот-вот задёргаются пакистанцы – сколько им на реакцию? Но акустик вдруг выдал другое:

– Слышу работу активного гидролокатора не более чем в пятистах ярдах! Параметры… сэр, предположу, что поблизости висит вертолёт. Боюсь, мы попадём под обнаружение, если не уже…

– Вот дерьмо, – выругался шкип, тотчас реагируя, – аппараты – «два», «четыре» – отбой! Приготовиться к погружению и манёвру отхода на максимальных параметрах.

Тянул время, хоть немного, бросая взгляд на настенный морской хронометр, отсчитывающий заметные секунды и тягучие минуты:

– Сколько им… торпедам?

– Время выхода торпед на цель – семь минут.

«Скверно, – кэптен производил в уме быстрый расчёт, – Mk-48 до цели ещё не меньше тринадцати тысяч ярдов, за которые советский крейсер может ускользнуть из довольно-таки узкого акустического луча ГСН. Торпеды уйдут в поисковую змейку. Каковы шансы на повторный захват и атаку? Учитывая, что иваны будут активно отбиваться и маневрировать».

– Сэр, пакистанцы! Начали поворот вправо!

Всё, далее выжидать было чревато.

– Торпеды – обрыв проводов! Лево руля, ход до «полного». Уклониться отворотом от курса с погружением на тысячу сто пятьдесят футов!

Надеясь, что сейчас пакистанцам будет не гидроакустических изысков, но коль у русских в небе вертолёты… тут весь опыт учит – уходить поглубже, убегая как можно подальше. И как можно быстрее!

Полого «спикировав» на заданные 350 метров глубины, набирая полные обороты, описав полукруг, «Бирмингем» ложилась на курс отбега.

Слышались репетования рулевого, штурмана – о новом курсе, о показаниях глубиномера. Больше интересуясь информацией с гидропоста, командир затеребил интерком:

– Что там наши «Мk»?

– Пока что их слышим на постоянном пеленге два-два-ноль. Заработали в активном режиме. Повторяю, «рыбы» ведут гидролокацию в активном режиме и…

– Твою мать! – вырвалось с динамика. – Слышу последовательные подводные детонации в ближнем секторе!

– Бомбомёты?! – воскликнул раскрасневшийся лицом старший помощник. – Они применили глубинные бомбы?

– Приманка сработала. Большевики долбят «Агосту», – нашёл самое простое объяснение шкип, – однако быстро же они…

Американская «ship submarine»[238] номер 695 уходила, совершая последовательность курсовых уклонений и смен глубин. Её никто не преследовал. Даже сторонние лучи гидролокаторов долетали будто вскользь и не направленно.

– Есть сигналы отражения? Торпеды достигли цели?

Акустики давали невразумительные ответы – что-то там взрывалось, часто, дробно сливаясь в общую отдалённую какофонию.

«Как бы там ни было, отобьются русские от торпед или нет, дело мы своё сделали – создали прецедент провокации, – размышлял кэптен, – сейчас комми полностью отыграются на незадачливых пакистанцах».

– Как мы, а? – вместе с этим успехом он как бы приглашал старпома разделить ответственность… и они улыбались, точно два школяра морского колледжа, устроившие хорошую пакость недругам.

Немного погодя чутко вслушивающиеся акустики доложат, что, по всей видимости, русские вытащили пакистанцев наружу.

– Да, сэр. Их, несомненно, вынудили всплыть…

– Какой позор, – вырвалось у всё ещё возбуждённого чифа, начавшего нести нечто о «незыблемых морских традициях, обязывающих идти до конца», и мол, да мы бы, да никогда!..

– Брось, Мэтью, – лицо кэптена Фрика исказило, а глаза вдруг затуманило – тоской и желчью, – до дна нам всем одинаково.

Видом сверху

Всплытие пакистанской лодки нельзя было назвать штатным. В какой-то момент, будто потеряв контроль над процессом, она буквально вывалилась наружу, шатнувшись в заметном крене на правый борт.

– Пузыря дали, – проявит осведомлённость пилот «вертушки», свойственную скорей подплаву.

В мерной раскачке, восстанавливаясь на относительно ровном киле, «Хашмат» сидела в воде с небольшим креном. Из люков рубки, а затем и на корпусе появились фигурки. Несколько человек побежало на нос, суетясь. Один из членов команды, обвязанный бросательным концом, спустился к плоскости горизонтального руля. Размахивая кувалдой, матрос колотил, исправляя какие-то повреждения.

– Не иначе баллер руля заклинило, – предположил штурман, – досталось им от наших «глубинок». Видал – шебуршатся, пытаются на скорую руку ладу дать, точно нас и нет.

– А ты что думал – кулаками грозить станут?

Вертолёт завис в нескольких метрах, почти над лодкой. Штурман, вооружившись фотоаппаратом, щёлкал череду кадров.

– Держим на мушке?

– В смысле? Ты чё, время потерял? Горючки уже на мизере – на дорогу обратно. Сдаём вахту.

Контроль над акваторией, где в центре внимания дрейфовала субмарина, брала сменная четвёрка «Камовых». В семи милях с оста показался сокращающий дистанцию БПК «Николаев». В небе у выработавших топливо американцев произошла пересменка – «Харриеры» на «Харриеры».

Крейсер «Москва»

Сохранялся противоречивый и местами невыносимый контраст: с одной стороны, эйфория – торпедную атаку отбили, провокатора вынудили всплыть; а с другой – тягостное чувство неловкости – всё это торжество вытекало из собственного промаха.

– Как так вышло? – задавался вопросом «по горячему» капитан 2-го ранга Скопин, получая старпомовские оправдания – дескать, субмарина оказалась в «мёртвой зоне» противолодочного поиска вследствие специфических обстоятельств.

В ходовой рубке крейсера ещё дозвучивали голоса, снова и снова «проигрывающие» детали стычки. Контрастов добавляли текущие рабочие переговоры несущих вахту. Кто-то вообще не по делу и как ни в чём не бывало разминал язык.

Всё ещё корпел над журналом вахтенный офицер, усердно заносящий полагающееся в отчёт. Из «его документа» и всплывало[239], что…

«Что помоха[240] тупо пренебрёг ПЛО ближнего сектора, так его раз так, – буркал, пеняя Скопин. Не устраивая открытый разнос только потому, что факт быстрого и обеспеченного взятия лодки, висящей в пассивной позиции, даже в соблюдении всех мер, всё равно оставался в процентных вероятностях, – а если под слоем скачка, при той гидрологии, так и тем более…»

Эти рассуждения не отменяли того, что по «разбору полётов» за все огрехи в любом случае спросят с него – с командира.

И контр-адмирал Паромов сии «ожидания» вполне оправдывал, уже успев между делом задать вытекающий из конъюнктуры вопрос – всё тот же «Как так вышло?».

Прежняя задача для КПУГ отменялась, внимание, естественно на себя оттянула всплывшая иностранная субмарина.

С мостика нормально разглядеть «пакистанку» можно было только через линзы оптики – чёрная горбатая рубкой полоска на морской поверхности.

В пяти кабельтовых от крейсера на левой раковине мателотом резал волны «Проворный». Справа – вынесенный вперёд по краю ордера БПК «Николаев». Его тёмно-серый силуэт выводил дугу на сближение с подлодкой, блокируя какие-либо её действия самым примитивным и прямым образом – удерживая на прицеле 76-миллиметровой артиллерийской установки.

«Петропавловск» различался (в бинокль) по левому борту, слегка оттягиваясь к кормовым углам.

Колоритом звукового оформления в уши вливался хлюп лопастей своих вертолётов, проходящих траверзом, удаляющихся по курсу корабля… и отдалённый свист чужих «палубников».

– Разрешите перейти на пониженный уровень боевой готовности и произвести смену вахт.

– Нашли время, – ворчал командир, качая головой, – повременим, пока не прояснили… а, впрочем, разрешаю. Можете опустить готовность до «двойки».

Конечно, это послабление было скорей условным – мало кто после всего произошедшего особо расслаблялся.

Звучала по трансляции команда о смене вахт по боевой готовности № 2, и всё как положено при этом и происходило: сдача-приём, кто-то (подвахтенные) топочет на выход, кто-то мостится к пультам.

«Мэйдэй, мэйдэй, мэйдэй», – вдруг раздалось из динамика радиостанции, настроенной на международный канал.

– Во гады, на публику работают!

Воспрепятствовать установлению связи «Хашмат» с берегом можно было постараться, но…

А после её «мэйдэй», если и были сомнения, что пилоты «Харриеров» не опознали во всплывшей подлодке «пакистанский флаг», то теперь информация, безусловно, ушла в американские сети. А уж там, в Вашингтоне, её обязательно включат в свои ресурсы международного давления.

Инцидент оставался и в пристальном внимании Москвы… на прямой линии, насколько это было возможно по ЗАС-связи (закрытой, телеграфной, буквопечатающей). Из Генерального штаба продолжали поступать озабоченные запросы, уточнения, следовали корректирующие предписания.

Должно быть, в директивы высших штабных структур влезла дипломатия МИДа, куда, по всей видимости, пришли очередные протестные ноты от правительства Исламской республики (возможно, выложенные и в ООН), теперь «о факте возмутительной и беспричинной бомбардировки пакистанской субмарины». Быстро среагировали.

– Поди докажи те торпеды: и чьи они, и были ли – канули в небытие глубин. А пакистанцы «синяки» предъявить смогут, – именно так экспонировался предмет беспокойства, озвученный более простым языком.

– Что вообще на текущий момент и в непосредственной обстановке делать с ней, с этой клятой лодкой? – задавался непраздным вопросом Скопин.

– Выпроводить за стокилометровую зону под сопровождением БПК, – предлагал штурман, и сам же сразу же находил контрдоводы: – И ничто ей не помешает опять вернуться, подкравшись на дистанцию пуска торпед.

– Они семафорили, что это не они, – напомнил вахтенный, – в смысле не они пустили торпеды.

– Ага, – криво скалился кто-то, – брешут!

Кто-то на мостике по этому поводу ещё и добавил, не очень цензурно.

Капитан 2-го ранга Скопин слушал вполуха.

Возвращаясь к началу: отмеряя время и продолжительность атаки, подводный пробег торпед от первого места локации до места локализации, он явственно видел, что остались какие-то неразрешённые, непроставленные точки над «i». Что-то снова всплывало на память о скоростях и дистанциях, на которых строился торпедный удар.

И это не давало кавторангу покоя: «Допросить бы этих пакостных пакистанцев, да, поди, попробуй».

SSN-695 «Бирмингем»

Применённая экипажем череда курсовых уклонений, возможно, оказалась излишней перестраховкой. Взрывы глубинных бомб русских создавали достаточно сильные звуковые колебания, после каждой детонации экраны гидролокаторов забивало почти на минуту. В подобных условиях засечь «Бирмингем» можно было только акустической станцией, опускаемой с вертолёта, причем опускаемой в непосредственной близости.

Шумовые всплески извне наконец погасли, шипя. Шипя отголосками и переотражениями, на больших дистанциях звуки взрывов теряли высокий тон, увеличиваясь в длительности волны.

Советские вертолеты, по всей видимости, ещё сбрасывали разнорежимные буи или работали другими активно-пассивными средствами, так как датчики субмарины продолжали принимать импульсы эхо-посылок, уже достаточно ослабленных, чтобы беспокоиться по их поводу. На каком-то этапе гидропост вроде бы как зафиксировал второй всплеск активности противолодочного поиска, но «Бирмингем» успела благополучно отбежать на десяток лишних миль от эпицентра опасности.

– Шкип, мы в сильном подводном течении. Полагаю снос дрейфом на «вест» в три узла, если приплюсовать к нашему ходу…

– Течение нам на руку, будет искажать прохождение сигналов эхолокаторов противника.

Маневрирование лодки на экспансивно-скрытном отходе тянулось чуть более получаса, за время которого кэптен Роберт Фрик не по разу наведывался в гидропост. Усаживаясь в кресле – в наушниках или прося вывести принимаемые шумы на громкие динамики, он, что бы там ни говорил старшему помощнику о «всего лишь провокации», все же рассчитывал на боевую результативность атаки. Душа военного требовала.

Акустик сравнительно чётко слышал все советские вымпелы:

– На пеленге сто сорок гребные винты крейсера-вертолётоносца. На умеренных оборотах. Что соответствует ходу примерно восемь-двенадцать узлов, – и поручился, по-своему расценив гримасу на лице старшего: – Я знаком с почерком этих кораблей флота «красных», сэр.

Кэптена трогало другое:

– Отбились, значит. От двух торпед и ребёнок отбился бы, – он точно оправдывался.

Уорент-офицер деликатно дождался паузы и возобновил доклад:

– Сравнительно близко крейсер сопровождает фрегат типа «Kashin». Всё так же в месте дислокации остаются два корабля, один из… один сейчас точно могу классифицировать как крейсер «Kara»-class.

– Что, в общем-то, согласуется с данными разведки. А лодку слышите?

– Честно говоря, нет, сэр. Она скорее в дрейфе. Хотя в логике ситуации у них должны работать дизель-генераторы для подзарядки батарей… Я бы уловил.

SSN-695 продолжала выдерживать курс на отход, всё ещё отдаляясь, но теперь уже не диаметрально от противника, а чуть забирая по дуге на вест, доворачивая к югу.

Для прослушивания враждебных вод сейчас годились низкочастотные шумопеленгаторы бокового обзора. Относительно прямолинейное маневрирование позволило размотать буксируемую проволочную антенну, в свою очередь, приняв наконец сигнал из штаба на канале сверхнизкой частоты.

Как обычно проходимость СНЧ имела слабую информационную составляющую. Шифровка включала в себя, по сути, всего два пункта.

– Сэр, нам приказано всплыть для…

Командир поднял ладонь, призывая дежурного связиста помолчать. Прочитав декодированную «выжимку», он едва дёрнул губами в улыбке, доверительно по-советовав-приказав мастер-чифу:

– Сынок, забудь пока об этом.

Но со старшим помощником переговорил уже более предметно.

– Нам так и так надлежит сообщить о проведённой акции, – апеллировал старпом.

– Всплыв сейчас, вдруг, будучи обнаруженными, мы можем свести на «нет» все усилия. Если не того хуже. Как скоро русские поймут, что что-то не так?

– Если вообще поймут, – усомнился помощник, – но это именно тот случай, когда отчёт «вышестоящим» послать следует в обязательном порядке.

– Я склонен придерживаться пункта «оставаться в задаче». И подержать паузу, – свою кажущуюся мягкость кэптен Фрик припечатал сердитым: – Сидим под водой.

«Телодвижения» подводного атомохода SSN-695 всё так же сводились к минимуму: на три-пять морских узлов вращающийся винт, теснение-вытеснение своим стальным корпусом-тушкой среды-воды, едва слышимая фильтрация вдоль обводов и выступов.

Команда даже заскучала, после недавних боевых решений. У некоторых снова просыпался азарт «охотника в засаде». В эту копилку удобно укладывалось отсутствие негативных последствий, отсюда – безнаказанность и чувство превосходства… Одно вытекало из другого. Во всяком случае, пауза в импровизациях кэптена длилась недолго:

– Гидропост, какова дистанция до советского вертолётоносца?

– Тридцать миль. Пеленг практически не изменился.

– Устраивает, – проговорил Фрик, сравнительно тихо, чтобы его кто-то услышал. Последовавшее распоряжение прозвучало ничуть не громче, но достаточно: – Кораблю занять позицию! Курсовой пеленг сто сорок. Всплытие на глубину двести футов.

USS «Бирмингем», раздвигая сопротивление среды, послушно доводила плавный трёхкоординатный глубоководный манёвр, становясь носом в сторону советских кораблей.

Получив подтверждение о выполнении, шкипер в той же выдержанной манере, точно взвешивая и всё ещё раздумывая (а на самом деле всё уже для себя решив), сухо приказал:

– Зарядить пусковые шахты UGM-84 «Гарпун».

– В аппаратах «два», «четыре» всё ещё установлены Mk-48, – напомнил старпом.

– Заменить на ракеты.

Многоцелевые «Лос-Анджелесы» в классификации ВМФ США значились как «Hunter Killer» (охотник-убийца) с тактической номенклатурой вооружения. Типичный вариант боевой загрузки включал 16 универсальных Mk-48 и 6 единиц противокорабельных ракет «Sub-Harpoon», выстреливаемых из тех же самых торпедных аппаратов.

Процесс перезарядки не самый быстрый, однако командир и не требовал от расчётов уложиться в нормативы. Пока торпеды возвращали на стеллажи, а в шахты аппаратов подавались заключённые в специальную стартовую капсулу «Суб-Гарпун», кэптен Фрик, приветствуя практику сопоставительной оценки, с невзыскательным интересом успел выслушать критическое мнение помощника.

– Вы это серьёзно, шкип?!

– Серьёзней некуда! Чёрт возьми, Мэтью, справедливо ли, что русские опять празднуют победу.

Помощник даже не обратил внимания на брошенное кэптеном «опять»:

– Торпеды это одно… – как говорится, дело тёмное, подводное, малодоказуемое. Но запуск ракет дискредитирует весь замысел, коли мы говорим о провокации. «Гарпун» – это уже радикально! Противокорабельные UGM-84 штуки серьёзные. Потопив вертолётоносец в 15 тысяч тонн… Чёрт, иваны без ответа это не оставят. Нас могут просчитать и вычислить! Это игра на тонких гранях с неоднозначными последствиями. Хотите развязать войну?

– Во-первых, не будем делить шкуру неубитого… русского медведя, – Фрик улыбнулся на свой неприхотливый каламбур, – я о том, что результат атаки неочевиден, так как допускаю, что наши «красные» оппоненты «проглотят» не все ракеты. А из-за подбитого корабля никто не станет затевать полномасштабный обмен баллистическими ударами. Они даже после наших торпед не осмелились пакистанцев утопить. Вынудили всплыть.

– Поставленная нам задача…

– Данный тип задачи называется «критическим», – оборвал кэп, немного выходя из равновесия, – подобный я помню по Кубинскому кризису… это дальний взгляд. А совсем недавний, когда мы гонялись по Тихому океану за тяжёлым ракетным крейсером – «Великим Петром», как они его называют. Рассказать? Я принимал участие.

На третьей палубе отсека вооружений всё уже было практически готово. Коммутацией интерфейсных разъёмов – от гнезда на крышке торпедного аппарата к ракете подавалось питание на системы управления «Harpoon», интегрируя её бортовой процессор с аппаратурой ПЛ… на пультах в «центральном» включалась соответствующая сигнализация.

– Сэр, – уведомил сидящий за консолью оператор, – пошёл тест загрузки.

– Ага, вижу, – Фрик прервал дискурс, становясь собранным, включаясь в работу: – Ввести данные целеуказания. Пуск производим согласно расчётам гидроакустического поста по дальности и пеленгу. Последовательно с минимальными интервалами. Цель – вертолётоносец.

Взяв микрофон корабельной трансляции, кэптен оповестил:

– Внимание по кораблю, боевая тревога! Приготовиться к пуску ракет.

Снова обращаясь напрямую:

– Боцман. По выполнению – руль на десять градусов вправо – уход с места стрельбы на максимально возможных оборотах. Погружение на тысячу двести футов. Экипажу быть готовыми к экстренным действиям.

Коротким обратным отчётом «…three, two, one, zero…» выход каждой ощущался по лёгким толчкам в корпус.

Отстрелом носового обтекателя и хвостового конуса капсулы, запуском стартового двигателя, в клубах выхлопа и пара одна за другой ракеты выскакивали на поверхность, выходя на траекторию полёта.

Наверху… Кризис «два»!..

Управление корабельной группой, разумеется, осуществлялось с командного пункта флагманской «Москвы». Все данные, поступающие извне, централизованно вбирал в себя пост БИУС[241], отображая воздушную, надводную, подводную обстановку.

Последние час-полтора особо повышенное внимание уделялось ПЛО. Причины понятны. В свою очередь, пара «Харриеров», барражирующая непосредственно в зоне ответственности КПУГ, при любом раскладе не давала расслабляться ПВО. Поэтому появление новых целей было зафиксировано своевременно. Однако на очень короткий промежуток времени – появились и исчезли (выскакивая из воды, UGM-84 «Harpoon» делает стометровый подскок, уходя затем на маршевую низкополётную траекторию – 15 метров над уровнем моря).

– Цель воздушная, групповая – более двух, малозаметная, пеленг триста двадцать, – отзвучали в «ходовой» поступающие с постов данные.

Объекты практически сразу пропали с экранов радаров. Их курс установить не успели, дистанция – приблизительная, классификация – не определена.

Нечто похожее сообщили с «Проворного», держащегося от «Москвы» в трёх кабельтовых на раковине.

Доложил и «Петропавловск» – тоже что-то засекли.

В ходовой рубке крейсера оговаривались быстрые и малосодержательные предположения радиометристов: «…Цели, видимо, ушли за радиогоризонт, дальность радиогоризонта – 36 километров, восстановления контакта ожидаем через…»

Скопину это что-то напоминало.

Это опять могли «чудить» американские палубные самолёты. Или ещё чьи-то. Даже свои.

Кавторанг всегда считал, что корабельные радиолокационные средства по низколетящим объектам откровенно слеповаты.

«Висел бы в небе… ну, хотя бы Ка-25Ц с РЛС кругового обзора…»

Он что-то там ещё мимоходом подумал о «Петропавловске», который «взял цели» под другим углом пеленга, следуя от «Москвы» в восьми милях по левому траверзу: «Здесь можно было бы поговорить о триангуляционном способе локации, но кто бы этим занимался, когда время измерялось скорей всего парой минут, максимум тремя».

То, что с «Петропавловска» смотрели на цели под другим углом, задало неожиданную фору. Уже через 60 секунд после первого кратковременного контакта…

– Воздушные, скоростные, маловысотные, курсом… ориентировочно на флагманский корабль! – отрапортовали там с поста РЛС «Восход».

Радары корабля «увидели» их в профиль, отражающий большей площадью рассеивания – по этому непреложному параметру – ЭПР (очень уж малая), операторы сразу и поняли, с чем имеют дело. Немедленно предупредили об угрозе ходовой мостик.

Не дожидаясь «отмашки» от флагмана (время, время!), командир БПК самостоятельно принял решение и произвёл пуск двух ракет ЗРК «Оса-М»… (низковысотность целей определила выбор средства поражения).

К расчётно-намеченной точке пересечения убегающе протянулись два шлейфа и…

…Две «Осы» прошли мимо!..

«Послеанализ» установит вероятную причину срыва перехвата: пуск был совершён в траверз атакующим ракетам, на пределе дальности действия, конечный участок полёта приходился под углом вдогон… и что-то не сложилось. Промах…

Направляющие балки ПУ правобортной «Осы» «Петропавловска» принимали новый боезапас – время перезарядки около двадцати секунд, в то время как аналогичная установка другого борта выдавала сбой наведения с невозможностью произвести стрельбу. Проблема крылась в параметре дистанции – цели вышли за пределы поражения!

С мостика «Москвы» смотрели на ситуацию не менее критически, уже осознавая назревание очередного кризиса.

«Петропавловск» в эфире «бил в набат»: «Тревога, тревога!..»

Короткая пауза «боеготовности по номеру два» на крейсере прервалась вмиг, вновь электризуя личный состав.

Боевые расчёты быстро доводились до «усиленных» – набежало! Все по местам, боезапас дослан в каналы стволов, ЗУРы «наколоты», всё наготове – к открытию огня!

«Боевая тревога! Угроза ракетного удара!» – гремело оповещение по крейсеру, по КПУГ. Ушёл доклад на КП эскадры.

Если давешним торпедам на преодоление расстояния требовалось чуть меньше получаса – почти целых полчаса!.. – и то это породило аврал и горячку, то ракетам покрыть 55 километров – всего три минуты, одна из которых уже миновала. Время мчалось галопом!

С боевых постов оповестили, что видят на экранах «метки», наконец!.. Идущие «анфасом» ракеты имели минимальную отражающую площадь рассеяния.

Радиометристы в отрицательных числах «доплера» неумолимо отсчитывали сокращающуюся дистанцию, подтверждая маловысотные параметры атаки!

Времени для решения считанные секунды. И сразу стало понятно, что противолодочному крейсеру отбиваться от низколетящих ракет, по сути, нечем. Высота поражения имеемого зенитно-ракетного комплекса «Шторм» ограничивалась по низам в 100 метров. Высвеченные же на экранах радаров метки практически сливались с водной поверхностью! Автоматика ЗРК сигнализировала сбоем – введённые параметры перехвата находились вне области допустимых значений.

– «Проворному» – отразить атаку! – приказал Скопин.

А что ещё оставалось.

«Присвоенный по случаю» из других задач контрадмиралом Паромовым БПК «Проворный» нёс на борту передовой на то время в советском флоте комплекс ПВО – ЗРК М-22 «Ураган». Минусом было то, что в единичном экземпляре.

Трёхкоординатная РЛС обнаружения и целеуказания «Фрегат-М», установленная на корабле в рамках той же «экспериментальной» программы, уже «вела» цели.

Военнослужащие за пультами видели развернувшуюся над водой компактную «ракетную стайку», только кнопку «Пуск» нажать. Впрочем, привычной кнопки на пульте прибора управления «М-22» нет. Весь расчёт и командное решение выполняла ЭВМ, оператор лишь сообщает вычислительной машине о необходимости пуска и сколько надо выпустить. Тем самым время реакции (от обнаружения до схода ракеты) сводилось до минимально нормативных значений.

Но даже в этом случае «картинка» безусловной реализации огневого решения не строилась. При всех допусках и предельных величинах зоны поражения, скоростях и времени реакций однобалочная установка М-22, темп схода ракет у которой 12 секунд, успевала выстрелить не более…

…по выработке возможно-допустимой дальности поражения – 12 километров, ЭВМ произвела пуск первой ракеты!

Через десять секунд над водой, венцом умчавшего напересечку шлейфа, вспыхнул бутон подрыва – первое попадание!

Нет, там, за десятком километров, если кто что-то и высмотрел – это сигнальщики.

На экранах операторы РЛС увидели быстро рассеивающуюся россыпь – обломки. Слыша, сквозь стены переборок штатный старт очередной ЗУР: серебристая пятиметровая[242] сигара 9М38, озаряясь факелом, стремительно срывается вдаль.

Потеряв одного, «стайка» UGM-82 «Harpoon» уже миновала маршевый участок, снижаясь до пяти, до двух метров над гребнями волн.

…Им навстречу…

Как это выглядело?

9М38 и UGM-82 – будто безликие буквенно-цифровые символы… впрямую они, «лоб в лоб», нет – не встретились.

Зенитная управляемая 9М38 расходилась с UGM-82 с разницей по высотам в восемь метров. Сработав бесконтактным датчиком, подрывом боевой части, сотни её поражающих элементов – в разбросе, в суммарной встречной скорости расхождения, большей частью разлетелись мимо. Но хватило и малого, прошивая насквозь корпус атакующей ракеты в районе маршевого двигателя, породив огненный клубок и хаотическую фрагментацию обломков.

Минус – два!

Набирающими оборотами машин «Москва» успела довести свой ход до 23 узлов – предпринятая командиром корабля попытка выйти из сектора поисково-радиолокационного сканирования головок наведения ракет… скорей для очистки совести, слишком уж маленькое было «окно манёвра», чтобы таким примитивным образом соскочить с крючка.

Веером-фейерверком отстреливались пассивные помехи, выводились на предельные ватты передатчики станций РЭБ, подавляя рабочие частоты излучателей самонаводящихся головок. Сучила жалами спаренных стволов левобортная артиллерийская установка (АК-725), дожидаясь достоверного целеуказания и разрешения на стрельбу.

– Едва ли этого будет достаточно, – предполагая худшее, что на противной стороне что-то «натовское», современное, помехозащищённое, иллюзий капитан 2-го ранга Скопин не строил, в том числе прекрасно зная о слабой эффективности наличной «АК» против крылатых ракет, тем более ракет, летящих на малых высотах. Но тут уж, чтобы избежать удара, все средства были хороши.

Последний рубеж.

Боевой расчёт левобортной АК-725 возглавил непосредственный командир батареи. Лейтенант сам сел в кресло управления артиллерийской установкой, со всей пристальностью следя за радиолокационным прицелом, терпеливо ожидая разрешения на исполнение команды.

Рубеж огня для них был «нарезан».

На пульте высвечивалась дистанция до целей – они, казалось, не спеша смещались от края к центру экрана. Но это только казалось – главное смещение происходило в другой плоскости – табло неумолимо «втягивало» в себя дистанцию.

Операторы старательно удерживали мерцающие «метки» в стабильном положении «прицельного перекрестья»… не в самых идеальных условиях работы: зернистые засветки разрывов зенитных ракет, помехи от поверхности моря, работа собственных РЭБ добавляла свои неочевидные, но сложности.

– Я их потерял, я их не вижу! – в бессилии бормотал лейтенант-«огневик», концентрируясь, сутулясь за пультом управления.

Ближе к обозначенному рубежу атакующие ракеты вышли на прямую траекторию, представляя в сечении (с передней полусферы) не больше четверти метра, когда «эффективная площадь рассеивания» совсем не эффективная.

Понимая, что цель где-то здесь, что вот – сейчас, как раз и прибор управления зуммером выдал наконец решение, с одновременным поступлением приказа с КП корабля, и лейтенант нажал на педаль, замыкая цепь, слыша, как от палубы в ступни запульсировало отдачей – спаренные орудия били на максимальной скорострельности.

На экране радара появились новые слабозаметные «искорки» – это вереница своих снарядов, уходящих… мимо, мимо…

Лейтенант давил, не снимая ноги с педали до последнего, и дождался! На развёртке РЛС бегущий кругом луч поискового вектора «подхватывает» пятно-засветку от подрыва снаряда, поглотившую «светлячок» цели, и… всё рассыпается на непонятые зелёные экранные всполохи.

Что-то неслось из динамика, вроде бы голосом командира.

«Ага, – догадался офицер, отпуская гашетку, – дробь! Дробь стрельбе».

Сигнальцы́ – «очевидцы в первом ряду» – потом с воодушевлением и важностью прямых свидетелей будут не по разу рассказывать-пересказывать, как оно было!

Садящие хлёстким дуплетом орудия! Трассирующие снаряды видимо глазом стелились над волнами, убегали, ниспадая, теряясь… безрезультатно.

Ракета обозначилась как бледная тень, жмущаяся к волнам. На конечном участке обречённая выдерживать прямое направление, она летела сквозь встречные росчерки трассеров.

Подрыв снаряда произошёл неконтактным инициатором и, видимо, ударной волной расширяющихся газов «достал» оперенье ракеты, заставив её вильнуть, потерять центровку. Разломившись от перегрузки, она завертелась в бешеной пляске. Головную боевую часть и хвостовую кинуло по неописуемым траекториям. Полыхнувшее недогоревшее топливо будто попыталось дотянуться длинным языком до корабля. Уж так показалось – не дотянулось.

Долетел какой-то фрагмент, реально упавший на палубу.

«Сувенир» оказался вырванным «с мясом» стабилизатором.

– Охренеть! – ахнет боцман.

– Сбили-таки, – бросит Скопин, – повезло нам!.. – подумав прежде о «Муссоне»[243], но…

То, что происходит одновременно в разных местах, одновременно не описать…

Успев в общей сложности выпустить три и поразить две, «Проворный» вольно или невольно, но и в этот раз подставлялся под удар, прикрывая флагман.

Не обладающая селективными свойствами, головка наведения «Harpoon» нацеливается на первую захваченную цель – одна из… «выбрала» БПК, покрывая последние километры до «мёртвой зоны» противостоящего ей зенитного комплекса.

Ещё лаяли дуплетами артустановки… Маневрировали, развив максимальные ходы корабли… В тот самый момент, когда решался жребий, выпавший «Москве», последняя из UGM-82 достигла борта БПК.

SSN-695 «Бирмингем»

Скорость снизили до «среднего», и всё равно это было достаточно ходко, чтобы сонарный пост мог доходчиво разобрать, что же там творится наверху. В шуме набегающей воды акустические антенны и датчики глохли.

Ответную реакцию русских командир атомной субмарины Роберт Фрик рассчитал исходя из рациональных нормативов: столько-то на установление примерного района пуска ракет (вряд ли точного места), столько-то на организацию поиска – с переброской геликоптеров, как самого оперативного средства под рукой… с последующим подходом кораблей.

Фора по времени для них, сидящих в стальном теле подводной лодки, была разумно сопоставимая.

Выждав по умозрению дополнительные минуты, шкипер приказал вывести двигательную установку на малые обороты, пустив лодку в управляемый дрейф.

– Вот теперь дело за акустиками – сиди, слушай. – На лице Фрика блуждала задумчивая улыбка. Очень хотелось высунуть наружу антенны – настроить радиоприём на переговоры русских, очень хотелось посмотреть в оптику перископа… И может, насладиться увиденным.

Разумеется, все, что улетело, уже или сбито-нивелировано, или достигло цели.

– Меня интересует результат, наконец, – надавил на это «наконец» кэптен, точно с претензией к акустикам, – есть попадание?

– Трудно сказать, сэр. Удар ракеты приходится выше ватерлинии. Корабль может гореть, но мы ничего не услышим. Так-так, минутку… Погодите-ка.

Пауза затянулась на целых три минуты. После чего с гидропоста неуверенно доложили:

– Сэр. По-моему, фрегат – тот, что следовал в близости от вертолётоносца, замедлился. И, похоже, склоняется к «стопу».

– Фрегат? – В голосе кэпа скользнуло удовлетворение. Однако с изъяном. – А метили в более крупную дичь, в крейсер-вертолётоносец.

Наши

Потом скажут, что «Проворный» намеренно выходил под удар, прикрывая флагманский корабль.

Это не так. БПК маневрировал достаточно близко от крейсера, тем самым оказываясь в поисковой директрисе головки наведения UGM-82, даже если та работала в малом секторе сканирования.

Очевидно, на нерасчётную цель «Harpoon» нацелилась случайным характером. Но, в общем-то, при всех допущениях, эскортную роль «Поющий фрегат» исполнил – вторую ракету ПКР «Москва» точно бы не отбил.

– Мне прямой канал связи с «Проворным», – потребовал Скопин, едва услышал о попадании ракеты в БПК.

Сам размашистым шагом двинул к двери на крыло мостика – хотя бы просто выглянуть и быстро оценить масштаб проблемы; понимая, что запрашивай не запрашивай оценки повреждений, сейчас по первым минутам аврала с «подстреленного» корабля вряд ли сообщат что-то вразумительное.

Однако и «взгляд со стороны» мало что дал – чёрный дым уже клубился, густея, застилая очаг и рану где-то сразу за миделем или дальше к корме… не разобрать.

«Проворный» начал отставать – это снижение скорости хода выглядело разумно вытекающей мерой… Всё дальнейшее от степени понесённого ущерба.

– «Малый», – приказал Скопин, расчётом – дать мателоту догнать «себя», поравнявшись с ним траверзами, приводя в готовность все полагающиеся для данной ситуации средства оказания помощи: системы пожаротушения, обеспечивая водомётную подачу, подачу дополнительных шлангов и, если понадобится электроэнергии; мобилизуя спасательную группу, и непременно лазарет.

Всё это, вбитое ещё с курсантских лет морскими уставами, формировалось «на автомате». Соответствующие распоряжения и без него есть кому отдать. Старпом уже вон что-то рявкает в трубку по внутрикорабельной связи!

Сам же…

Задача по КПУГ была поставлена, доведена ещё пару минут назад. Ракетная атака, тем паче достигшая результативности, кричала: недавние «торпедные шутки» кончились.

Снова запрашивал:

– Обстановка?! Воздушная угроза? ПЛО? – не сказать, что особо веря в повторный налёт. Что-то подсказывало, что враг затаится. И что враг – подводная лодка: совокупность поступивших и продолжающих поступать данных, вся вытекающая логика и даже чуйка указывали на то.

Тут следовало посмотреть более пристрастно. В голове кавторанга быстро рисовались векторы, плюсуясь, множась «два на два»:

«Прежде всего на подозрении пакистанцы, другая ПЛ… что бы там всплывшие ни уверяли о своей непричастности. Верить ли – не верить, но оставим это пока в скобочках, поскольку остаётся неувязка с высокими техническими характеристиками торпед. Вернёмся к ракетам. Выявленные в ходе перехвата параметры: дозвуковая скорость, высота и режим полёта, включая ЭПР на радаре…»

Почему-то на ум кроме «Экзосет» и «Гарпун» ничего не лезло.

Всё из-за пакистанских подлодок. Сейчас он даже вспомнить не мог (этих данных ныне ещё попросту нет), но точно знал, что флот Пакистана получит и оснастит какие-то свои дизельные субмарины противокорабельными ракетами. То ли французскими, то ли американскими. Когда только…[244]

«Черт! – в голове точно щёлкнуло. – А не американцы ли это?!»

Тут диапазон носителей ПКР[245] однозначно расширялся ещё и авиацией.

Капитан 2-го ранга мельком взглянул на распечатки, полученные по каналу ЗАС (очень кстати и вовремя пришедшая информация от службы оперативно-стратегической разведки). За характерной детализацией и охватом акватории угадывалось «орбитальное око» отработавшей по заявке ВМФ станции «Мир»: указано в координатах точное «место» того самого засветившегося своим авиакрылом УДК типа «Тарава». Других вражьих кораблей, и конкретно авианосцев, в доступной близости не обнаружено.

«И?.. – спрашивал себя дальше, – допустим, что-то прилетело с „Таравы“. „Бронко“? Вряд ли. „Харриеры”? Те „Харриеры” – модификации под носители „Гарпун“, полетят годиков эдак через пару. Ага… те, что сейчас летают над нами, ведут себя как ни в чём не бывало, точно и не подозревая или не имея отношения к ракетной атаке. Что, впрочем, ещё ни о чём не говорит. Ещё мог нахулиганить залётный противолодочный Р-3 „Орион“. Но эту птицу мы наверняка бы засекли РЛС даже в бреющем полёте. Не тот это самолёт, чтобы суметь подкрасться незамеченным. В общем, – Геннадьич потёр занывшие виски, уверяясь, – подлодка это! ПээЛ это, мать его, мать его…» – злой как собака.

Как раз к месту пришлось запоздалое сообщение от экипажа Ка-25 «Петропавловска», ведущего «свободный» поиск на крае западного сектора. Пилоты докладывали, что зафиксировали какие-то шумы на пределе действия ГАС, поначалу не придав им значения. Теперь же, на злобу событий, эти неустановленные «помехи» вполне объяснялись ракетным пуском из воды.

Этот условный ориентир, как и другие полученные разнонаправленные пеленги – всё было «положено» на тактический планшет, над которым продолжали корпеть флаг-офицеры во главе со штурманом: просчитывая пути отхода вражеской субмарины, меняя поле противолодочного поиска, нарезая новые секторы, организовывая боевую работу полным составом – всем авиакрылом.

В этот раз в ангарах и на палубе «Москвы» не оставалось ни одного вертолёта. Пусты были вертолётные площадки кораблей ордера. Кому-то ещё требовалось «присесть», залиться керосином, возможно, подвесить ударные средства и снова уходить, принимая в эфире с КП: «Задача в воздухе!», разворачиваясь в поисковый порядок.

По траверзу, в боковом остеклении рубки показался «Проворный». Его пострадавший левый борт не был виден, не было видно и огня, лишь по-прежнему над ютом клубился дым.

«С дымом всё ещё густовато», – навскидку оценил Скопин. Отсутствие открытого огня обнадёживало, перебирая в памяти все известные случаи применения противокорабельных ракет, всё же полагал, что одна ПКР, какая бы она ни была от «западных» производителей, не могла сказаться для корабля водоизмещением на 4000 тонн какими-то особо фатальными последствиями. Во всяком случае, мгновенными.

С БПК уже отсемафорили, отбили «радио», обрисовав ситуацию в предварительных и скороспелых оценках: куда прилетело, насколько «приложило». Доклады далеко не бравые – тревожные, что закономерно. Но паника отсутствовала.

Всё изменилось, когда раздался новый взрыв, выбросивший клок огня, дыма, какие-то металлические фрагменты. А затем секундой позже ещё один. И ещё.

Всё говорило о том, что детонировало что-то из своего наличного боезапаса. Или части его.

Корабль окончательно стопорился.

Осколочно-фугасная боевая часть «Гарпун» не причинила столько вреда, сколько пошедшие вразнос собственные ракеты в погребе кормового ЗРК (если, конечно, опустить саму причину огневого воздействия).

Удар по «Проворному» пришёлся в район 220-го шпангоута. Боеголовка UGM-82, характеризующаяся как «проникающая», пробила бортовую обшивку, часть водонепроницаемых переборок, взорвавшись в помещениях кубрика и выгородки вертолётного командного поста, непосредственно прилегавших к погребам боезапаса, куда и проникло пламя.

Автоматика пожаротушения сигнализировала штатным срабатыванием, однако орошения погребов ЗРК «Ураган», где в вертикальных барабанах покоилось два десятка ЗУРов в боевом состоянии, не произошло. Пожарные магистрали оказались перебиты.

Огонь внутри вяло распространялся, вылизывая бока ракет, подогревая маршевое топливо и начинку разрывных зарядов. До критических температур было недолго.

Даже не воюя, только на нештатных аварийных ситуациях, советский флот умел получать «боевой» опыт[246]. Командиру «Проворного» хватило одного доклада о месте попадания ракеты, чтоб без колебаний приказать вывести всех лишних людей из помещений и отсеков, граничащих с опасным очагом.

Этот приказ спас многие жизни.

Угроза детонации боезапаса была более чем вероятной, о чём тоже сразу было сделано предупреждение, правильно мобилизуя аварийные партии. Это тоже спасло…

Два ракетных погреба, № 8 и № 9, располагались смежно, отсеки разделялись только водонепроницаемой переборкой. Последовавшие в канонадной череде взрывы были такой силы, что слетела крышка погреба вместе с пусковой установкой ЗРК, завалившись на дымовую трубу.

Дыма только прибавилось. Огонь уверенно двинулся к корме, где хранились авиационные запасы – керосин и бомбы; распространяясь и в сторону носовой части, втягиваясь в длинные коридоры – здесь на его пути оказывались погреба минно-торпедного боезапаса. На миделе верхней надстройки находился заправленный по-боевому пятитрубный торпедный аппарат.

Ко всему где-то образовалась пробоина, забортная вода начала поступать вплоть до кормового машинного отделения, появился заметный нарастающий крен.

Всё произошло на глазах у американских лётчиков, ещё непонимающих, что произошло!

Пилоты не видели атакующие ракеты. Но видели пуски корабельных ЗРК, полагая, что русские проводят учебные стрельбы.

Все эти развлечения закончились разом!

Взрывы, пламя, столб дыма!

Сообщили на «носитель»: дескать «…у иванов проблемы неясного характера. Возможно, несчастный случай, либо…»

С «Таравы» кэптен Ньюмен после небольшой паузы (на самом деле ведя обстоятельные переговоры с оперативным штабом) отозвал дежурную пару «Харриеров», выслав на замену «Бронко».

Винтовая машина в качестве разведчика-наблюдателя деликатно держалась в стороне от советских кораблей, ведя беспрестанную радиопередачу, освещая обстановку.

Параллельно со всем этим произошёл «личный» инцидент между БПК «Николаев» и 8-135 «Хашмат».

Никаких формальных обоснований для задержки субмарины у советских ВМС не имелось, тем более под угрозой оружия. Ничего позитивного в конечном итоге не обещая.

Причастность к неустановленным торпедам пакистанцам не пришьёшь, ракеты – и подавно, воды нейтральные, войны (открытой) между странами нет (стычки на границе с Афганистаном не в счёт).

Только вот противовесом, на другой стороне дилеммы – подвергшееся внезапной атаке соединение, горящий корабль… С вопросом «а кто стрелял?». В условиях сохраняющейся угрозы.

Сейчас как никогда требовались все наличные силы – для поиска, локализации и, должно быть, уничтожения неизвестного агрессора.

Нуждался в несомненной поддержке аварийный «Проворный».

Оставлять целую боевую единицу (БПК «Николаев») для присмотра за пакистанской субмариной с неочевидными последствиями было расточительно.

Ситуация разрешилась неожиданным образом.

К тому времени заклинившие горизонтальные рули экипаж «Хашмат» успел выправить. Достаточно подзарядили аккумуляторы.

Командир лодки, ведущий постоянные радиоконсультации со своим штабом, на дипломатически-сомни-тельные немотивированные действия советского флота смотрел исходя из похожих соображений: «Нет у них, шайтан на их голову, оснований и прав препятствовать свободному плаванию».

На центральном посту субмарины пристально прислушивались к эфиру – факт каких-то непредвиденных проблем у русских не остался незамечен. Все геликоптеры, роящиеся в небе над лодкой, вдруг куда-то умчали. Лишь только маневрирующий в нескольких милях эсминец (примерно по классификации) и представлял определённую потенциальную угрозу.

Командир приказал готовиться к погружению.

Дав ход, субмарина начала маневрировать, поворачиваясь кормой к советскому кораблю. Возможно, тем самым пакистанский офицер хотел показать, что его эволюции не имеют агрессивных намерений.

Сигнальщики «Николаева» тотчас засекли движения «подопечной», известив ходовой мостик, причём сразу правильно охарактеризовав выбранное направление – лодка уходила.

Командир БПК, скорей всего, неверно расслышал либо неправильно понял доклад вахтенных (он только что переговаривался с флагманским КП, получив «с того конца провода» свою порцию нервозности – общее положение по КПУГ не располагало к спокойствию). Вскинув бинокль взглядом накоротке, кэп принял пену кильватера за бурун в носу, вдруг решив, что лодка выходит на атакующий курс и, возможно, готова произвести торпедный или ракетный залп из носовых аппаратов со сравнительно короткой дистанции. Пусть и самоубийственный, будучи в надводном положении, для неё залп.

Тут ещё огорошили акустики… уж что там им причудилось, но с гидропоста доложили:

– Слышим шум заполняемых ёмкостей. Не похоже, что балластных…

Вдруг озарившись догадкой:

– …Шахты торпедных аппаратов! – испуганно от неуверенности, добавив: —…Вроде бы.

Последовавшие за этим запросы, переговоры и распоряжения уложились чуть ли не в 30 секунд: на международных частотах пакистанцам: «Обозначьте свои намерения. Расцениваем ваши действия как угрожающие».

Одновременно известили «Москву», тут же, не теряя времени, запросив разрешение на открытие заградительного огня.

Там как раз на «Проворном» громыхнуло! «Москва» всего в двух кабельтовых – взрыв шибанул по ушам… и конечно, то ещё зрелище! – уже доведённый до каления Скопин дал добро «действовать по обстоятельствам».

Рокот взрыва докатился до «Николаева», сигнальцы прокричали о столбе дыма, что не добавляло бесстрастности.

Предупреждение об открытии огня пакистанцы проигнорировали.

Гарнитура у командира была в руках, артиллерийский пост в ожидании, АК-726 наведена. Ему оставалось только гаркнуть: «Огонь!»

76-миллиметровая спарка выхлестнула короткую в десяток выстрелов дробную очередь.

«Упредительный» оказался точен. Более чем. Вздыбленная снарядами дорожка пробежалась под корму, накрывая цель. Субмарину повело на циркуляцию, стопоря, разворачивая профилем.

С мостика «Николаева» наблюдали, как она медленно стала проседать «на хвост», что говорило о полученных пробоинах. Если не более.

В таком подтопленном положении «Хашмат» будет оставаться несколько часов, почти до заката, пока за ней не придут…

А на ходовом мостике «Москвы»…

По эскадренной сети бесновался Паромов, верно уже успевший получить новую порцию столичного недовольства: в отрицательном активе по эскадре, помимо повреждённого ракетой корабля, вторичный обстрел пакистанской подлодки, которая, несомненно, успела телеграфировать в свой штаб, известив об очередном «бесчинстве русских».

– Кто стрелял? – выплёскивал кипяток командующий. – Кто там такой прыткий? Кто разрешал?! Я – разрешал? Кто старший, мать его так, «на рейде»?!

«Пытаться что-то объяснять?..» – капитан 2-го ранга Скопин даже не стал начинать. Бессмысленно и себе дороже. Выждав положенное, сдержанно довёл вытекающие плюсы:

– Товарищ контр-адмирал, зато теперь БПК не нужно сторожить пакистанскую подлодку. Корабль всецело можно занять оказанием помощи «Проворному», и его скорей всего придётся брать на трос – тянуть в дружественный порт. Кроме того…

Паромов прервал. «Попыхтел» ещё брюзгливо минуту, в итоге пообещав для буксировки прислать какое-то судно из обеспечителей.

Что-то подсказывало, что командующий 8-й ОпЭск опасается похожих провокаций непосредственно и на группу «Минск» и что там предпринимаются все полагающиеся мобилизационные меры. Иначе отклик на аварийную ситуацию нашёлся бы более существенный.

Видеть раненый «Проворный» было крайне тягостно. Извергающий столб дыма, присевший на корму с креном на левый борт, корабль окончательно остановился. От него отвалил вёсельный ял, вывозя первых раненых.

Командир БПК в прямом эфире докладывал (ходил на ют – лично собственным взглядом оценить обстановку и состояние дел): погреба № 6 и № 7 затоплены с помощью пожарных гидрантов, однако контролировать положение в кормовых отсеках представлялось затруднительным, если вообще возможным; пожар распространился и на кормовое машинное отделение. Начали процедуру спрямления крена посредством перекачки топлива с левого борта на правый. Пока мало помогало.

Командир корабля настаивал на своевременной эвакуации личного состава, не участвующего в борьбе за живучесть. Сейчас большинство людей было выведено на верхнюю палубу. Скопин видел их, толпящихся на баке, выстроенных вдоль лееров носовой части, уже решив: снять команду, если таковая необходимость всё же будет настоятельна, сможет подошедший «Николаев» – дело пятнадцати-двадцати минут.

«Москва», задержавшись на месте бедствия для крайней страховки, начала выдвигаться – «вертолётную палубу» желательно было придвинуть поближе к району поиска – «Камовым» короче плечо на «перезарядку».

Вообще, для поддержания оперативного режима правильно бы было придвинуть в среднюю зону все имеющиеся вымпелы, перекрыв секторы корабельными акустическими средствами, дабы тем самым исключить повторения «прокола», когда поиск вёлся на дальних рубежах, а неизвестная субмарина таилась несколько ближе.

Но «Николаев» пока выпадал из обоймы. Пока не появится обещанное Паромовым судно.

С дополнительными баками время барражирования Ка-25 дотягивало до двух с половиной часов. Авиагруппа действовала уже отработанным порядком, делясь на тактические четвёрки, образуя линейные либо угловые перехватывающие барьеры.

Имея на борту по 36 штук гидроакустических буёв, сбрасывая их через два-три километра (по радиусу действия), все наличные вертолёты, включая машины с кораблей эскорта, теоретически перекрывали довольно обширную акваторию.

Практически, подозревал Скопин, вычислить район обитания ПЛ и обнаружить её, наверняка прячущуюся под слоем скачка, будет не так-то уж просто. Капитан 2-го ранга вернулся к планшету обстановки, где офицеры группы ПЛО обсчитывали поисковую задачу, нарезав акваторию на квадраты, рисуя линии и гадательные пунктиры.

Работа авиагруппы определялась условно локализованной точкой места пуска ракет. Секторы поиска выбирались из расчёта на максимальные дальности. Обосновывалось это анализом обстоятельств атак, больше похожих на диверсию в стиле «кусай и беги».

– А если она предприняла не отрыв, а наоборот – поднырнёт к нам в ближнюю зону под слоем скачка, – ещё выдвинул версию командир группы ПЛО.

Сам Скопин, конечно, не исключал подобный ход за командира субмарины, однако счёл более важным поделиться своими сомнениями о нестыковках в ТТХ торпед. Добавив и о ракетах:

– У «Экзосет», применимых с ПЛ, дальность что-то чуть за сорок кэмэ. А в экспортном варианте может оказаться и того меньше. Я думаю, – надавил он, – что по нам работали «Гарпуном».

И добил ещё одним предположением, что искомая субмарина, возможно, не «дизель-электричка», а вполне себе атомная «американка», со скоростью подводного хода к тридцати узлам.

– Зону поиска надо расширить. С учётом…

Эти соображения «с места событий» обязательно были доведены до командования в Москве. В Генштабе озаботились, подключив ресурсы разведки – неясности подобного рода могли иметь серьёзные последствия.

В тесном сотрудничестве с индийскими спецслужбами, очередным пролётом станции «Мир», в этот раз «осмотревшей» пакистанские порты и морские базы, в целом удалось локализировать местонахождение главной «подозреваемой» – S-136 «Hurmat», возможно, модернизированной под использование противокорабельных ракет. Лодка скрывалась на одной из резервных стоянок флота.

Вместе с тем, согласно агентурным данным ГРУ, не было никаких оснований полагать, что Исламабад вообще успел договориться с французами или с американцами по вооружению своего подплава ракетным оружием.

В штабе всё больше склонялись к мнению о причастности к инциденту третьей стороны, предвзято конкретизируя на наиболее вероятном контрагенте – США.

К таким своим же выводам всё больше и больше стал склоняться и капитан 2-го ранга Скопин.

Противолодочная задача в этот раз оказалась сложной. Вертолёты полосовали небо, роясь над волнами, усеивали море буями, висели, окунув на глубину под слой скачка опускаемые ГАС. Одна группа уже приходила за сменными комплектами РГБ.

Результата всё не было.

Переговоры вертолётчиков периодически выводились в ГКП на «громкую», и Скопин слышал, как какой-то пилот «засорял» эфир комментариями, мол, «если бы после торпедной атаки не удовлетворились „пакистанкой“, а сразу интенсивно искали эту неизвестную субмарину – точно бы уже взяли».

«Если бы не „пакистанка“, не было бы и атак», – догадывался кавторанг. Зная, как легко подстроить факты под удобную версию, сейчас он находил ещё одно косвенное подтверждение возникшим подозрениям:

«Пакистанцев использовали. И получается – подставили. Вопрос – „кто?“, думаю, особо не стоит».

Самое любопытное, что в тех же алгоритмах догадок работали умы на другой далекой, звёздно-полосатой, стороне.

Предварительный сбор поступающих данных формировался по месту в региональном центре разведки флота США, уходя, как положено, по инстанции, стекаясь к самому вашингтонскому верху.

На берегах Потомака

Секретарь департамента ВМФ Джон Леман без долгих прелюдий сразу перешёл к основному:

– С чего всё начиналось, нам известно: пакистано-индийский кризис, спровоцированный провокацией в районе близ Пешавара. Замешанные в деле Советы. На данный момент предмет внимания заострился на морской компоненте: советская эскадра в Аравийском море в прямом соприкосновении со сторонами конфликта.

Министр[247] дал знак неприметному (на фоне высоких рангов) флотскому офицеру.

Тот встал, представившись лейтенантом Мэйсоном из Управления морской разведки, открыл папку, стал коротко и сухо (по-писаному) излагать факты:

– Ориентировочно в 12:30 АМ по местному поясному времени индийский флот прервал учения, проводимые с 8-й эскадрой контр-адмирала Паромова, начав развёртывание против пакистанских материковых баз. Советские корабли остались в месте дислокации, манёвры не прекратили. Спустя примерно час у них произошёл боевой контакт с пакистанской субмариной, в результате которого подлодка всплыла, экипаж вышел в эфир, известив своё командование о нападении и полученных повреждениях. К тому времени в ориентирный район уже прибыл наш ВИЛ-1 «Тарава». Авиагруппа корабля – лётчики Корпуса морской пехоты – вела визуальное наблюдение за действиями «красных», и, можно сказать, инцидент проходил у них «под крылом». МИД Пакистана предъявил ноту Москве. Кремль выдвинул встречные обвинения, заявив, что их корабли были атакованы торпедами субмарины и моряки якобы лишь защищались.

– Это мы уже знаем, – негромко изрёк со своего места Рейган.

– Самое интересное началось, когда… – докладчик не сразу расслышал президента и слегка сбился, – русские продолжали проводить какие-то боевые упражнения, пилоты с «Таравы» доносили, что корабли «красных» активно маневрировали, производили пуски ракет… так вот, посреди всего этого вдруг загорается один из советских фрегатов. Далее события противоречивы в хронологической последовательности. Но по факту имеем… – лейтенант заторопился, будто опасаясь, что его снова перебьют, – русскими снова была обстреляна пакистанская субмарина. Исламабад поднимает шум – обвиняет, протестует, грозит. Москва контраргументирует – в этот раз «придумав» ракетную атаку. Однако фрегат горит и поныне, насколько известно из последних поступлений разведданных. Всё указывает на то, что нападение – не вымысел. Эскадра Паромова активизировалась, подняты вертолёты – ищут атаковавшую, очевидно, другую субмарину.

– Теперь у них учения не похожие на учения, – Рейган легкомысленно повёл бровью, – и что же тут такого чрезвычайного, о чём вы мне так зловеще намекали?

Вопрос был уже обращён к начальнику штаба ВМС США адмиралу Джеймсу Уоткинсу.

– Видите ли, господин президент, – зашёлся тот в объяснениях, – о кризисе мы можем судить только по собственным заявлениям русских. Представьте: доклады поступают от ответственного командира непосредственно с мостика корабля на адрес командующего эскадрой, и так далее по цепочке через штабное звено до самого верха. А там уж, в Москве, глядя на политическую составляющую, могут трактовать ситуацию как им угодно. Большевики горазды умалчивать о своих аварийных ситуациях на море, однако другого им не остаётся. Исламабад продолжает подавать жалобы и ноты, обратившись в международные правовые институты. В Кремле оправдываются. Вариантов за ними я вижу немало… Честно, чёрт поймёшь эту славяно-большевицкую душу. Но есть одно точное «но»: по своим каналам мы знаем, что французы крылатых противокорабельных ракет «Экзосет», базирующихся на подводные лодки, Пакистану не передавали. Только авиационные. Касательно «Гарпунов», тут более чем прозрачно – переговоры на зачаточной, предварительной стадии. Исламабад очень заинтересован в нашем содействии – предоставляет исчерпывающую информацию, в числе которой есть упоминание о том, что экипаж всплывшей пакистанской субмарины подтверждает наличие некой другой подводной лодки, произведшей пуски торпед по советским кораблям. В таком случае есть все основания думать, что и «ракеты» русские всё же не выдумали.

Адмирал выждал паузу и подчёркнуто выговорил:

– Сэр. У нас там, в районе, оперирует атомная типа «Лос-Анджелес».

– Что вы хотите сказать, – вскинулся президент, – что она как-то причастна?

– По-видимому. Есть подозрение, что это наш парень.

Повисла тишина. Хозяин Белого дома попеременно взглянул на своих ближайших соседей за столом – госсекретаря Шульца и директора ЦРУ, как бы испрашивая комментариев. Но первый, как обычно, предпочёл воздержаться, второй, тоже как обычно, не спешил высказываться, посверкивая линзами очков, точно уже выстраивая свои цэрэушные комбинации.

Рейган покачал головой:

– Я всегда считал, что штаб олицетворяет собой логику упорядоченного планирования, в то время как исполнители – командиры на местах, сталкиваясь с непредвиденными обстоятельствами, вынуждены импровизировать, порой допуская… хм, произвол.

– Полагаю, здесь иной случай, сэр, – вставил глава департамента ВМФ, пряча улыбку: Рональд Рейган демонстрировал возмущение, но возмущение тем, что командир подлодки действовал без прямого приказа, а не тем, что влепил по иванам.

– Да, – задался кто-то из сидящих за столом вопросом, – а что мешает связаться с субмариной и прояснить ситуацию?

– По всей очевидности, лодка сейчас таится от русских и не может выйти на связь. У нас есть предыдущие текстограммы, принятые в основном в режиме СНЧ. Но длинноволновый сигнал имеет низкую пропускную способность. Сейчас их анализируют.

– А не могут, например, это быть британцы? – спросил госсекретарь, видимо, «на всякий случай».

– Пф-ф! – фыркнул адмирал Уоткинс. – У своих берегов британцы побряцать ещё могут. Но прошли те времена – в этих во́дах они без нашего дозволения и гальюнные льяла слить не смеют.

За столом такое поминание англичан вперемешку с морскими словечками вызвало глумливые улыбки.

– И всё же, – настаивал Рейган, – если это наш парень, что подвигло его на такое вопиющее нарушение?

– У нас уже есть версии. Вот досье, составленное со взгляда на нынешнюю ситуацию, – и адмирал Уоткинс вольно зачитал с открытой папки «личного дела»: – Командир USS «Бирмингем» кэптен Роберт Фрик. Аннаполис. Служба. Зарекомендовал себя как решительный и опытный офицер. С некоторых пор замечен в особой антипатии к коммунистам, как и вообще к Советам. Возможно, это объясняется его участием в спасении людей с авианосца «Карл Винсон» в ходе операции «Vagrant»… Если кто позабыл, ещё известной как «Охота за Красным пиратом». Много там наших парней оказалось в «безвозвратных». Что особенно важно к контексту – в рамках той же операции погиб член семьи кэптена Фрика.

– Господи, Джон! – выразил упрёком председатель. – Как вы можете так формально и обтекаемо – «член семьи»! Разве нельзя напрямую?!

– Я лишь читаю то, что записано в секретном рапорте. По операции «Vagrant» по-прежнему сохраняется протокол полной конфиденциальности. Потери не обнародованы. Имена и звания проходят по закрытой категории.

Президенту передали досье. Просмотрел он его, впрочем, не особо внимательно:

– Не совсем однозначно, но всё же – как с таким психологическим портретом его выпустили в море?!

– Никто бы не подумал, сэр. Выбор среди шкипов был невелик. Проходя корректуру… сэр? Что-то не так?!

Со стариком Рональдом что-то творилось – его скукожило в явном недомогании[248].

– Джентльмены, – болезненно кривясь, глава Белого дома нажал кнопку вызова секретаря, – боюсь, мне придётся покинуть ваше собрание.

С уходом президента совещание возобновили в другом месте и в ином, более специализированном, коллегиальном составе.

– Прежде всего, мне нужно было вселить уверенность президенту, что у нас всё под контролем, – начал в продолжение темы Джон Леман, – между собой можно говорить без всяких экивоков. И у меня первый вопрос: догадываются ли русские, что охотятся за нашей субмариной?

– И что вы предлагаете? – со скепсисом спросил адмирал Уоткинс. – Поговорить с ними и попытаться объяснить, что случилась ошибка? Две последовательные атаки – торпедная и ракетная – отметают подобные «извинения» напрочь. Или объявить, что кризис спровоцировал немного сбрендивший на ненависти капитан? Всё равно сочтут опосредованным, а то и прямым актом агрессии.

– Пока что у них нет никаких доказательств. Подводное плавание не регламентируется международным морским правом, – министр достал какие-то справочники. – Мы можем…

– И как эта кипа документов поможет нам решить проблему? – начальник штаба и смотреть не стал. – Едва ли Советы примут наши правила игры.

– Мы играем «белыми»…

– Вот именно – Фрик уже двинул пешки, сделав первый ход. А «красные», согласно вашей интерпретации, стало быть, играют «чёрными»… Х-ха! «Красные» играют «чёрными»! Получается, что сейчас-таки – ход за ними! Наверняка на подбитом фрегате есть погибшие. Кровь пролита, и большевики будут жаждать ответной крови. Я не горю желанием признаваться перед Советами, что это наша лодка атаковала их корабли. Вместе с тем мы должны отдавать себе отчёт в том, что, отказываясь от наших парней, мы тем самым оставляем их на произвол ответных действий русских. В любом случае нельзя допустить, чтобы иваны беспрепятственно гоняли нашу субмарину и, не дай бог, утопили. Мы не можем сидеть безучастно.

Штаб уже провёл предварительную оценку возможностей. Для начала… Для начала следует отправить приказ на «Тараву» – задействовать авиагруппу. «Харриеры», непрямым давлением, созданием напряжённой обстановки в воздухе должны воспрепятствовать советским противолодочным вертолётам проводить поисковые мероприятия, тем самым обеспечив «отрыв» и уход нашей субмарины из опасной зоны. Анализ ответных действий за русских подразумевает, что Паромов скорей всего противопоставит эскадрилью со своего авианосца «Minsk». Пусть.

Советские «палубники» «Forger» (или по-русски – Як-38) против «Harrier» заведомо неконкурентоспособны. Что позволит записать бой, надеюсь и подчеркну «условный бой», в наш актив. Как минимум в воздухе машин будет почти на равных. Обстоятельства…

– Чёртовы обстоятельства! – рявкнул министр. – США не должны, не обязаны действовать «на равных»!

– Соглашусь. Для оказания давления нужно иметь двойное, а ещё лучше тройное превосходство. При прочих равных. А у Паромова в активе корабли ПВО. Получается, что мы ставим себе задачу блокировать район, будучи не в состоянии позиционно положительно её решить, покуда к месту не подоспеет полноценная АУГ. Но если не доводить дело до крайностей, то есть не открывать огонь, иваны использовать свои корабельные средства ПВО не посмеют. Развязывать большой конфликт с нами им совершенно не интересно. Как, впрочем, и нам с ними.

На данный момент самой неустойчивой фигурой в этой партии остаётся наш ганфайтер «капитан Немо» – Роберт Фрик, который, кстати, в том, как он организовал диверсию, пока что был безупречен. Как он поступит, если русские его прижмут, не знаю, – адмирал пожал плечами, – попытки связаться с подлодкой идут беспрестанно.

– И?..

– Не отвечает.

– Точно, мать его, «фрик»![249] – выругался Леман.

USS «Birmingham»

– Не пора ли?..

– Выпустить буксируемую антенну СНЧ? – старший помощник понял вопрос как приказ и уже вознамерился исполнить…

– Погоди пока, Мэт, – кэптен неторопливо соскользнул с командирского кресла, разминая ноги, – не спорю, сейчас любая информация важна – что нам расскажет «мама Америка», то есть оперативный штаб. Но сначала хочу заручиться уверенностью акустиков. Схожу…

– Чем порадуете?

В полумраке акустической рубки старший вахты «гонял» синусоидальную волну на экране осциллоскопа.

– О, да сэр! Есть кое-что любопытное, – мигом отвлёкся от занятия уорент-офицер. Он достал лист бумаги и быстро наметал набросок, – вот посмотрите: ближайшие к нам три источника активного излучения – это работают гидроакустические станции некорабельных параметров. Вертолёты. Проведём от них линии к позиционному ориентиру, откуда мы пускали ракеты, и получим почти равные дистанции. Понимаете? Русские довольно-таки точно определили наше прежнее место и от этой отправной точки организовали поисковые мероприятия. И если предположить, что эти активно работающие станции встроены во фронтальные линии барьеров пассивных РГБ, то, как видите, мы находимся вне перехватывающего периметра. Вот наше нынешнее положение.

– Выскочили, хочешь сказать.

– Совершенно верно. Они немного не рассчитали, точнее, прилично не рассчитали. А не обнаружив нас пассивными буями, потеряли терпение и врубили активный поиск. В трёх векторах.

– Если мы сейчас размотаем буксируемую антенну?

– Не помешало бы.

United States Marine Corps,

LHA-1 «Tarawa»

К стрёкоту самописцев, что выезжали языками бумажной ленты с рутинными навигационными данными и метеосводкой, добавился звук каретки принтера.

– Сэр, как вы и просили – распечатка директива штаба.

Приняв лист дешифровки, кэптен Ньюмен долго вчитывался в содержимое, удивлённо морщил лоб и даже присвистнул на каком-то моменте.

Распорядился, обращаясь к дежурному офицеру:

– Всем пилотам – на брифинг у командира! Мне надо сделать для них сообщение.

Однако узнав, что практически весь лётный персонал и без того собран в местной «ready room»[250], недолго думая, переиграл… Сам пустился.

Пилоты сидели в выставленных в ряд откидных креслах. Командир эскадрильи стоял у чёрной доски и что-то чертил мелом в таблице полётного графика.

– Джентльмены… – что основное Ньюмен вынес из последнего указания вышестоящих инстанций, так это то, что в штабе, возможно, не вполне владели информацией или неправильно её интерпретировали. И, по сути, от него и от его пилотов требовали импровизаций. «Что ж…»

– Итак, джентльмены. Всё до этого было цветочками. Командование ставит новую задачу.

Кэптен последовательно довёл до подчинённых ориентиры в сложившейся ситуации с «нахулиганившей» субмариной. Затем обстоятельно расписал, что от них требуют в Вашингтоне. Ни много ни мало.

– Простите, сэр, – прозвучал по окончании в паузе вопрос, – санкция на применение будет?

– Нет.

– Сэр, – пилот оставался настойчивым, – а у тех ребят на «Бирмингем» санкция была?

– Как я понял из контекста – нет, – и командир корабля очень так выразительно взглянул на внимательно выжидающих парней, подумав: «Кто поймёт, тот поймёт».

– И всё же они пальнули, – пилот проговорил это тихо, но его, конечно, услышали.

Ньюмен заговорил снова и постарался вложить в свой голос как можно больше внушительной убедительности:

– Тот парень, что правит лодкой и который затеял всю эту историю, полагаю, и сам должен предвидеть и подготовить себе пути отхода. Посему вам рьяно ввязываться в драку и тем более подставляться строжайше, хм… не рекомендую, джентльмены. Вы должны чётко понимать ту условную градацию, когда будете ходить под прицелом у русских: имитации атак, инцидент, конфликт… война.

Вернувшись на мостик, кэптен приказал:

– Поднять уровень боевой готовности – режим номер три, «fast pace»[251].

Уже через десяток минут наблюдал сверху через панораму остекления ходовой рубки, как, разбегаясь по жёлтой полосе разгона, с палубы укороченным взлётом сошла первая пара дежурных AV-8A «Harrier». Под крыльями на пилонах помимо ПТБ висели ракеты «воздух-воздух» и контейнеры с авиационными пушками.

В зоне оперирования

Наконец он выкроил время более детально подвести оценку торпедной атаки. На принесённой от группы ПЛО кальке вырисовывалась картинка – с дистанциями, проставленными минутами-секундами прохождения торпед от момента обнаружения до уничтожения.

Все эти «цифры навскидку» капитан 2-го ранга Скопин уже скидывал на ФКП Паромова, и флагманские специалисты, или, беря выше, офицеры штаба ВМФ должны были сделать свои предварительные выводы.

Ему же отсюда, с места, всё виделось куда наглядней, а потому до начальства следовало обязательно довести главное: суть расчётов сводилась к тому, что если бы это были французские торпеды, стоящие на пакистанской ПЛ, то дальность действия у них (из максимальных характеристик) всего 18 километров – они бы просто не дошли до цели с того расстояния, с которого были пущены. Но ключевым показателем являлась зафиксированная скорость торпед – под 50 узлов. А вот это, скорей всего, указывало на американскую серию «Мk».

– Вот и сложились все фрагменты мозаики. Всё-таки американцы. – Удивления не было. Даже не оглядываясь на дымы' за кормой – на осевший дифферентом, склонившийся креном «Проворный», Андрей Геннадьевич остро ощущал и понимал необходимость в реабилитации.

Сто́я, выстаивая своё на мостике (ГКП) флагманского крейсера, слыша все поступающие доклады, переговоры по «громкоговорящей», прочие звуки, переклички вахтенных и операторов боевых постов, он явно и ясно представлял себе эту субмарину: чёрный вылизанный обводами силуэт с рубочными рулями глубины: «Что-то из многоцелевых ударных „Стёржен“ или „Лосов”[252], не иначе…»

И неожиданно для себя пасовал перед её какой-то изворотливой неуязвимостью: дважды нанесла удар и растворилась в водах океана… Возможно, что уже безвозвратно, а значит, безнаказанно. Допускал, однако не верил, что враг сделает ещё один «подарок» и снова атакует, тем самым «засветившись».

«Ещё неизвестно, как мы отреагируем на этот „подарок“. Сумеем отразить, будучи теперь более чем в полной готовности?»

Не верил Скопин, что засевший в своём «центральном» неизвестный кэптен или коммодор (в представлении – «хитрый и опытный чёрт») пойдёт на риск, «поднырнув» на сближение с кораблями.

«Москва» и «Петропавловск» двигались фронтально, «подчищая» глубины моря корабельными ГАС, причём БПК сместился южнее, разнося зону охвата. И для полновесной обоймы не хватало правофлангового корабля ордера…

Впрочем, сейчас обнаружение ПЛ большей частью зависело от работы авиакрыла.

Флагманская группа АБУ (автоматизированного боевого управления) просчитывала вероятные векторы движения субмарины, выдавала целеуказания. На тактическом планшете специалисты наносили ориентиры, в том числе и по корректирующим докладам экипажей вертолётов.

В данный момент Ка-25 расширяли поисковое поле, обшаривая направление на северо-запад в полусфере 220–330 градусов.

«Поисково-уничтожительная противолодочная задача» – так это называлось.

Обычно подводные лодки потенциального противника, а конкретней – скоростные атомные, обнаружив за собой слежение, отрывались, развив максимальный ход.

Скопин помнил по бытности службы на учениях в Средиземке: когда таким АПЛ плотно садились на хвост, супостаты пользовались дешёвым приёмчиком – попросту уходили в территориальные воды Италии или Испании.

«Сейчас у них, кто бы там под водой ни был, такой табуированной роскоши не будет».

Задействовав сразу все вертолёты, надеясь на перехват по «горячим следам» первых десятков минут, кавторанг всё же рассчитывал на успех… при всех своих осторожных оценках и недостойных сомнениях. И ждал, что вот сейчас в эфире раздастся профессионально-спокойный или же радостно-возбуждённый голос командира какой-нибудь машины «Есть контакт!»… Вместо этого на приёмный пост флагмана посыпались чрезвычайные доклады от экипажей «Камовых»!

Палубная авиация «US-marines», в целом на последний час остававшаяся пассивным наблюдателем, вдруг снова выкинула неприятный фортель!

Расчёт американских штабистов, спровоцировавших вылазку авиагруппы LHA-1 «Tarawa» на советские вертолёты, строился на простых концепциях. Из кабинетных далей «тактическая арифметика» выглядела более чем прозрачной: оторванные от ПВО своих кораблей, ведущие противолодочные поиск геликоптеры (соответственно и вооружённые) против самолётов всяко и однозначно уязвимы.

Звено истребителей (три пары) вышло к месту по предварительной наводке барражирующего разведчика «Бронко», давшего приблизительный мониторинг: полтора десятка соосно-двухвинтовых «Гормонов»[253], роящихся в поисковом порядке над акваторией протяжённостью более ста километров.

Бортовая РЛС «Harrier», «подслеповатая» в нижней полусфере, обнаружить цели с практически отсутствующей составляющей «Доплера» (висящие вертолёты), тем более на фоне подстилающей поверхности, оказалась малоспособна. Пилотам приходилось искать противника исключительно визуально, вынужденно снижаясь до уровня «бреющих» волны советских геликоптеров.

Звено сломало тесное построение, рассыпаясь в одиночной «охоте».

Свою задачу – «помешать русским» – с лёгкой руки винг коммандера[254] лётчики Корпуса морской пехоты видели в том, чтобы «сдувать» винтокрылые машины возмущённым потоком (спутной струёй), и на этом поприще открыли для себя много чего «увлекательного». В том числе для разнообразия пользуясь всеми достоинствами самолёта вертикального взлёта-посадки: отклоняя векторы тяги, совершая восходящую горку «по головам», виража́ (или виражируя) впритирку к борту.

Особые виртуозы норовили продлить «удовольствие», подзавивая…

На какое-то время поисковые мероприятия противника потеряли устойчивость, а для части тактических групп и отдельных вертолётов оказались полностью расстроенными.

К неожиданности американцев, «Гормоны» даже «огрызнулись». В тех же правилах игры.

Гидрология по-прежнему сохранялась IV типа – «очень плохая». Чтобы «пробить» температурный скачок погружаемой гидроакустической станцией, пилоты «Камовых» держались ниже положенных инструкцией «двадцати метров», игнорируя предупреждающую звуковую сигнализацию «опасная высота». Воздушная подушка под вертолётом, при висении над водой наиболее слабая, и «привязанные» к морю кабель-тросами спускаемых ГАС вертолётчики чувствовали себя куда как более неуютно.

Проносящийся ревом истребитель… и 7-тонный Ка-25 начинает раскачивать, трясти, машина норовит просесть вниз, с угрозой падения.

«Харриер» уходил на вираж…

Вертолёт клюнул носом, заскользив на уклон, теряя высоту. Пилот лихорадочной дачей педалей и отклонением ручки циклического шага винтов восстанавливал положение, парируя крен. В эти недолго-долгие секунды аврала показалось, что края лопастей, вздыбив вихри водяной пыли, всё же успели «скосить» пенные барашки верхушек волн, настолько всё вертелось на грани и мизерах!

Машину ещё немного протянуло вперёд и, наконец, выровняло.

Непристёгнутого штурман-гидроакустика, работавшего с выпущенной станцией ВГС-2 в грузовой кабине, покидало там, поколотив об углы аппаратуры…

– Командир, сматываем?! – взвыл он матерно, сунув голову к креслам пилотов. – Видишь – вон он на крыло лёг. Сейчас на второй заход пойдёт!

Старший даже не обернулся, у него в наушниках раздался голос подполковника комэска:

– «Сотый»! Гена! Постарайся остаться в режиме поиска. Я попробую проучить сволоту!

Вертолёт командира эскадрильи молотил навстречу, на выручку: решение, точно продиктованное инстинктом – если не сбиться в стаю (тактическую четвёрку), то поддержать друг друга парой.

Комэск уже сбросил тревожное сообщение на СКП корабля, запросив Ка-25ПС, поскольку, если американцы продолжат в том же духе, то «наломанных дров» не избежать.

«Проучить» – громко сказано, хотя бы создать беспокоящую помеху. Да и порыв его скорей был импровизацией… На накале психов «ах, вы, суки!». И кому другому – из лётчиков эскадрильи – повторить подобный трюк подполковник не разрешил бы ни при каких обстоятельствах. Сам – да! Соосный «Камов» для таких штучек машина аварийно опасная.

Набирая высоту где-то до четырёх сотен метров, поминутно озираясь, он высматривал истребитель, стараясь точно оценить его курсовую линию выхода из атаки и занять выгодную для задуманного позицию.

Завершив восходящий разворот, «Харриер» возвращался.

Кружащую выше, рассеянную в солнечном ореоле «вертушку» американский пилот видел, но не придал ей особого значения, не посчитав сколько-нибудь опасной.

Всё его внимание отвлекалось на управление самолётом и прицеливание – проход впритирку над винтами советского геликоптера требовал точного расчёта и глазомера.

Полого снижаясь, он наработанными машинальными движениями выводил «Харриер» в режим «посадка с пробегом»: перекладывая сопла УВТ[255] в промежуточное положение, одновременно прибирая обороты двигателя, намереваясь снизить скорость к пределам ста тридцати узлов. В сокращении дистанции «Гормон» рос на глазах, и лётчик обратил внимание на полностью сдвинутую дверцу кабины, открывшую фигуру члена экипажа в оранжевом комбинезоне. И догадался не без усмешки: «А ведь иваны перетрухнули и готовятся к худшему: если что – выпрыгнуть за борт».

Этот упрямый фатализм противника немного поумерил его азарт, породив некие благосклонные эмоции: «В конце концов, никто не собирается доводить дело до катастрофы».

Пилот чуть отклонил ручку управления, беря немного в сторону: «прижать иванов, несомненно, следует, но, может, не так радикально…»

Он бы и не успел – куда вертолёту тягаться с истребителем… Подполковник сменой шага винта и отдачей ручки от себя отправил «Камова» в разгон с отрицательным углом тангажа… К счастью, пилот истребителя заметно сбросил скорость, тем самым попадая в полосу воздействия.

Воздушный поток от несущих винтов вертолёта давит вниз… вниз и завихрениями в стороны, возбуждая свои собственные спутные возмущения. «Падая» на американца сверху, расчёт на том и строился – не столько попыткой «прижать» самолёт, сколько поймать его турбулентностью.

Впрочем, при всём представлении «спикировал сверху коршуном», лихим это снижение назвать было нельзя – соосно-винтовая схема не допускала большой отрицательной перегрузки в опасности «перехлёста» лопастей.

«Харриер» зацепило краем, уже на выходе из «атаки». Ас в кокпите… его вдруг дёрнуло нештатной болтанкой, возможно, ещё и «контрольками» пискнувших сигнализаций! Вцепившись в органы управления, парируя, преодолевая «трение» переходного режима с «вертикальной составляющей и малой скоростью» – при эволютивных[256] минимумах аэродинамики и потерях тяги на струйные рули – во что бы то ни стало вытащить машину из объятий океана!

Вытащил.

Тень винтокрылого «виновника» промелькнула выше, в стороне, оставшись позади.

И что бы там ни замыслили в отместку лётчики «Marine Corps», в небе уже появились «Яки».

Оперативность, с которой Паромов выделил воздушную поддержку, указывала на то, что походный штаб флагмана ожидал чего-то подобного от американцев и был заранее готов к ответной реакции. Что в целом неудивительно – нахождение в тактической близости от советской эскадры авианосного корабля главного потенциального противника обязывало «держать нос по ветру».

Более того, вскоре после согласований с Генштабом и получения новых директив это направление будет выбрано как приоритетное. О пакистанцах прикажут «забыть», учитывая, что на том фронте всё разрешится и без необходимости советского давления с моря.

С налётами именно штатовской авиации оперативная обстановка сразу переходила в другой разряд. По эскадре объявлялось «внимание на небо». Вне зависимости от организации боевой работы авиакрыла по факту угрозы усиливалось ПВО непосредственно над ТАВКР «Минск».

ПКР «Москва» вменялось… Контр-адмирал в прямом обращении к командиру корабля приказал: «…быть готовыми принять на свою палубу случайные „Яки“, обеспечить минимальное обслуживание летательных аппаратов». Он так и выразился «случайные», очевидно, подразумевая не только аварийные ситуации или возможность экспромтной дозаправки выработавших керосин самолётов…

Само по себе активное вмешательство американцев только подтверждало все зародившиеся подозрения в их прямой или косвенной причастности к диверсии из-под воды. В Генштабе не исключали ещё больших обострений (пусть и делая осторожную оговорку: «в данном локальном противостоянии в Аравийском море»). Поэтому контр-адмирал подразумевал и другие случайности – если те, кто сидел в кокпитах и кабинах за ручками управления, всё же отщёлкнут предохранители управления стрельбой и дело дойдёт до несанкционированного применения оружия, со всеми вытекающими…

…Вот тогда повреждённому в боестолкновении самолёту палуба «под боком» будет спасением.

На СКП противолодочного крейсера предпринимались дополнительные меры по развёртыванию запасного командного пункта для управления истребительной авиацией с ТАВКРа. Системы обеспечения привода Ка-25 интегрировались для приёма самолётов.

На индикаторах, транслирующих данные от РЛС воздушного наблюдения, хорошо наблюдались отметки прилетевших «Яков». Их наводили на отслеживаемые и сопровождаемые метки противника, с учётом того, что два звена штурмовиков Як-38М усиливались парой многоцелевых Як-39, способных бортовым радаром самостоятельно обнаружить цели.

На флагманском командном пункте восемь самолётов посчитали достаточной мерой, чтобы обеспечить «воздушный зонтик» над вертолётами и противолодочной операцией. Ещё восемь стояли в стартовых позициях в готовности на смену. Четыре «тридцать девятых» использовались в воздушном патруле непосредственно над «полётной палубой» носителя. Пару Як-141 (полностью заправленных, заряженных управляемыми ракетами, пилоты в кабинах) Паромов придержал в резерве на всякий случай, как «тузы в рукаве». Ещё сам не зная, на какой этот самый «случай», но полностью согласный с трезвым в оценках командиром полка авиагруппы «Минска»:

– Насколько я вижу ситуацию, задача стоит: у них – мешать вертолётам осуществлять противолодочный поиск, у нас – помешать мешать. Без применения оружия – игра только на виражах. По-другому никак. Смысла выпускать новые машины сейчас не вижу. Если только напугать сверхзвуком… да видом. Напугать тех, кого, кстати, особо не напугаешь – лётчики морской авиации США «воробьи стреляные».

Собственно, и сам полковник, и его подчинённые, обогащенные опытом «воздушных встреч» с индийскими «Си Харриерами» с авианосца «Викрант», считали, что и семейством «тридцать восьмых» вполне смогут постоять на равных с AV-8A Корпуса морской пехоты. И те преимущества за американскими «вертикалками» в маневрировании – незначительные по горизонтали и несколько большие на вертикалях – лётчиков 279-го ОКШАП (отдельного корабельного штурмового авиаполка) особо не волновали.

Дойдёт ли дело до того самого применения оружия – вот основной предмет беспокойства. На командном пункте и в ангарах вполне серьёзно и живо обсуждались оптимальные варианты подвески: ракеты, пушки, ПТБ. Главный недостаток советских «палубников» – малый боевой радиус компенсировался простой арифметикой: американцам до места дальше, самолётам с «Минска» ближе.

Разумеется, ни о каком соблюдении соглашений о «предотвращении инцидентов в открытом море и в воздушном пространстве над ним» здесь говорить уже не приходилось. Если о них и вспоминали, то опосредованно.

В свою очередь и лётчики Корпуса морской пехоты США, при всех снисходительных оценках советского штурмовика «Forger», иллюзий не питали – в случае драки потерь не избежать. Обязанные согласно целевой установке открыто демонстрировать свои намерения, опасно маневрировать, давить на психику имитационными атаками, бравые парни с беспокойством обнаружили, что их тактические «домашние» наработки разбивались о совершенно нетипичную воздушную обстановку: цели разбросаны по обширной акватории; безнаказанно, безопасно и главное результативно «ходить» вокруг стригущих барашки волн вертолётов не получалось, приходилось держать экспансивные режимы полёта, чтобы не терять аэродинамическую составляющую, как и скоростные качества – быть готовым к быстрой реакции на неотвязно преследующие их самолёты русских!

В визуальном контакте, «постреливая» бортовыми РЛС: «Харриеры» – «Blue Fox», Як-39 – многорежимной «Рубин», когда начинала пищать система предупреждения об облучении, а в эфире и без того стоял сплошной «гав»!

Ситуация представлялась всё более тревожной. На всякий случай американцы вызвали спасательный «Кинг».

Знать бы ещё асам-«палубникам» на AV-8А, где именно таится та субмарина и какие именно Ка-25 надо «сбивать» с поискового курса.

С ходового мостика…

Время в корабельном распорядке всегда прилежно фиксируется – единое «московское», местное поясное, проставляясь в графе вахтенного журнала в последовательности текущих событий.

В 17 часов 10 минут дежурный офицер сделал запись…

…Нет, сначала там, за 80 километров на северо-запад в поисковой зоне сработал один из РГБ перехватывающего поля. Ответственный в секторе Ка-25 метнётся на «звонок», опустив гидроакустическую станцию.

«Контакт» будет нечётким…

Сигнал будет «плавать»…

Однако подводный объект будет выделен и взят на пассивный режим.

Вот тогда в дежурных документах крейсера появилось соответствующее отображение. В ГКП старший группы ПЛО станет последовательно заносить пошедшие с вертолёта данные: пеленг, место в координатах, элементы движения цели – скорость, глубину погружения, предположительную классификацию противника по шумам и другим параметрам… Насколько всё это удавалось достоверно определять с помощью опускаемой ГАС. На тактическом планшете обстановки появится нужная отметка – точка обнаружения. На этот ориентир в усиление будут нацелены ближайшие свободные вертолёты, так как в балансе боевой загрузки обнаружившего цель «борта» поисковые средства превалировали над ударными.

Капитан 2-го ранга Скопин молчал, дав понять подчинённым: «приказы озвучены, делайте своё дело». Ничего нового в изменении прежних директив из штаба ВМФ из Москвы не поступило. Промолчал и Паромов, ФКП которого по факту обнаружения подлодки «обрадовали» в первую очередь.

К тому времени взявшая цель «вертушка» успеет потерять «контакт». Успеет вытащить ГАС и, клоня нос вниз, побежит над самыми волнами в поиске, словно зацепившаяся в азарте на нюх гончая. Снова макнёт под слой скачка приёмо-передающее «тело» станции, уточнив ориентир и… Получив подтверждение к действию, сыпанёт по выставленному маркеру наличные глубинные бомбы.

К месту как раз подоспеет поддержка – пара «Камовых», экипажи которых, получив направления, в свою очередь сбросят в воду противолодочные торпеды – АТ-1М рыскнут в акустическом поиске.

Одна из них погодя несколько минут сработает, подняв на поверхности моря ещё один кипящий бугор газового пузыря, вскрывшийся, словно нарыв, выбросив пенные клочья вырвавшейся наружу детонации.

«Отстрелявшийся» Ка-25 закружит над местом, обшаривая поверхность – по результату: удалось поразить – нет?..

Море всегда выкинет свидетельства – нетонущую пластмассу, характерные масляные пятна.

Нет.

– Визуального подтверждения не наблюдаем, – перекликалось в эфире меж бортами и КП корабля.

Три винтокрыла, рассредоточившись по векторам, приседая к самым барашкам, вновь размотав кабель-тросы, приступят к прослушиванию глубин. Между тем как вся поисковая операция радикально перестраивалась, фокусируясь на и от новой отправной точки.

Молчал и кэптен Ньюмен на мостике «Таравы», теребя в раздумьях сигарету: «К сожалению, авиация в том количестве и качестве, без применения оружия помешать „красным“ хозяйничать над морем не в состоянии. Правильно было бы послать туда эсминец, на худой конец фрегат… Да любое корыто под флагом „Stars and Stripes”[257]. А лучше два. Наверняка акустики субмарины по портрету шумов быстро бы разобрались, кто враг, кто друг – сели бы под киль, прикрывшись. Посмотрел бы я тогда на русских – чёрта с два они в таком случае что-то смогли бы сделать».

– Сэр, – прервал его раздумья офицер связи с авиагруппой, – один из пилотов стал свидетелем, как вертолёты комми провели атаку бомбометанием. Вероятно, напали на след субмарины. Запрашивает «что делать»?

«Ну вот. И что я прикажу парням, кроме того, что уже сказал? Может, запросить изменения правил применения силы?» – кэптен бросил взгляд на коммутатор связи с Вашингтоном (начальство «висело» на прямой линии – по первому запросу, требуя немедленного освещения по любому изменению обстановки) и задался тем же вопросом уже вслух:

– Запросить изменения правил применения силы?

– Сэр! – вскинулся офицер. – Радиоперехват частоты русских…

– Что там?

– По-моему, наши парни сами себе изменили правила.

Кризис «три»!..

Немногим ранее на мостике флагманского ТАВКР «Минск» командир авиагруппы сделал неожиданное предложение:

– А если нам самим совершить налёт на УДК янки?

Поводом полковнику послужили очередные данные космической фоторазведки, определившей новое место «Таравы» на текущий момент – координаты, курс, всё указывало на то, что американский отряд в составе двух кораблей заметно приблизился. Дистанция оставалась по-прежнему недоступной для Як-38, однако вполне укладывалась в боевой радиус «сто сорок первых».

– Имитировав атаку, создав косвенную угрозу, мы вынудим нашего американского капитана удерживать подле себя, над полётной палубой, усиленный воздушный патруль. Тем самым ослабив нажим на наши вертолёты. Либо…

– Да понял я, – не дал закончить Паромов, – попугать малость «стреляных воробьёв», дабы не думали себе там. А на подвески что? Какова загрузка?

– «Воздух-воздух» для самообороны и… ПТБ. Дистанция в пределе, но резерв не помешает. На непредвиденные обстоятельства.

– Мы угрозу демонстрировать топливными баками будем?

– В принципе, – явившийся вместе с полковником инструктор лётного отряда КБ «Яковлева» схватился за карандаш, делая на скорую расчёты, – если сделать один заход, затем на вираж и назад, то… дополнительных двух тысяч литров в конформном баке под фюзеляжем будет достаточно. Тогда под крыльями: две «воздух-воздух» Р-73 и две противокорабельные Х-25. Укладываемся.

– С Москвой ваш старший связывался?

– Так точно! Сказали «на ваше усмотрение».

– В таком случае взлёт по готовности, – дал добро командующий.

По мере свёртывания морской компоненты «пакистанской операции» группа кораблей под непосредственным управлением контр-адмирала Паромова высвобождалась на «американское направление». ТАВКР «Минск» спешил сократить рабочую дистанцию для СВВП, двигаясь полным ходом, продолжая принимать и выпускать летательные аппараты.

«Сто сорок первые» отрывались от палубы коротким разбегом, практически сразу же перекладывая сопло, переходя в самолётный режим, энергично набирая скорость. Маршрут полёта выстраивали так, чтобы выйти на американские корабли с «правильного пеленга» – маскируясь для американских радаров под «своих», под «Харриеры».

Не прошло и трёх минут (на тот момент они ещё только обходили, огибая район противолодочной операции), как командный пункт вышел по закрытому каналу связи, внося коррективы в задание:

– «Беркут» – КП. Имитация атаки – возможно, не учебная задача! Ожидайте дополнительных указаний!

Командир пары ответил в эфире подтверждением приёма, затем бросил ведомому:

– Ты понял? Атака фактическая. С чего вдруг?

– А ты на частоту авиагруппы переключись, – ответил напарник.

– Твою ж мать… – секундой позже выдал ведущий.

– Они сбили «Як»!

Не сказать, чтобы это прозвучало «как гром с ясного неба»… Сколько сегодня уже произошло. А авиация в «холодной войне» самая инцидентная, учитывая, что там сейчас в зоне противолодочной операции происходит и на каких «ножах».

Но всё же: не авария, не столкновение летательных аппаратов по неосторожности… – «сбили»! Что сразу обостряло положение, независимо от того – случайность ли, намеренно ли – планка в противостоянии в воздухе поднималась от «провокации» к «инциденту». А там и до прямого конфликта недалеко… Если чего не хуже.

О чём-то похожем выше говорил кэптен Ньюмен, кстати. Слышать его на советской эскадре, конечно, не могли. Его не слышали и «свои» в далёком вашингтонском Пентагоне, как и, разумеется, высокопоставленные при погонах оппоненты в Москве. Но рассуждения у всех, в силу здравого смысла, наверняка опирались на одинаковые резоны.

Бытует мнение, что военные (рьяные милитаристы) нередко испытывают раздвоение сознания, когда мощь вверенной боевой техники, сила подчинённых армий пьянит… В то же время только профессиональный военный как никто другой трезво оценивает шансы на победу, цену этой победы и вероятность поражения.

И вовсе не странно, что в профессиональном перекосе «человека в погонах» и естественной реакции на агрессию – «ударить в ответ!» – именно кадровые офицеры лучше всего понимают, какие сложности и тяготы несёт за собой военный конфликт и, не дай боже, серьёзная масштабная война, зная и всю её пагубность в применении полного стратегического арсенала.

Впрочем, концепция «око за око, зуб за зуб» всегда играет сильной стороной.

Внимание на ПВО по эскадре и без того держали на должном высоком уровне. Сейчас же приведение комплексов ЗРК в боевой режим выглядело более чем оправданным, с готовностью к фактическому применению оружия, подсвечивая американские самолёты стрельбовыми РЛС – после всего это уже не намёки, а более чем угроза – будем бить!

Так или иначе, работать по целям мог только БПК «Петропавловск», будучи в достаточной близости для использования ЗРК «Шторм». Крейсер «Москва», следуя отступом в десять миль, выполнял функцию корабля управления, в том числе в непосредственных интересах авиации с ТАВКРа: осуществляя передачу данных по линии взаимного обмена информации, с целеуказанием и автоматизированным наведением самолётов-перехватчиков. Однако всё же больше ориентируясь на противолодочную работу.

Локализация вражеской субмарины в первую очередь волновала и командира корабельной группы, что бы там ни происходило поверх. Капитан 2-го ранга Скопин снова и снова запрашивал:

– Что с потерянным «контактом»? Удалось взять?

Оператор связи с «вертушками» бубнил в микрофон, прижимая наушники, слушая ответные доклады.

– Товарищ командир, – лицо мичмана вдруг исказило гримасой, – они сообщают, что ещё один самолёт…

– Сбили?

– Да, упал в воду, в небе купол.

– Да что ж за… твою мать! – мат сорвался в сердцах. – Что ж там у них происходит?!

Там…

Два «Харриера» зашли на ронявшие глубинные бомбы вертолёты с разных направлений, расходясь практически встречно.

Советские штурмовики отчаянно оспаривали позицию, вися на хвосте и теряя, срывая преследование – американцы использовали тот самый английский приёмчик – «притормаживая» машину поворотом сопел на 98 градусов.

В очередной раз попавшись на уловку, проскакивая мимо, пилот Як-38М дёрнул ручку на себя, уходя в горку, дав реактивными струями «по голове».

К рёву и свисту пронёсшегося сверху самолёта добавился несвойственный пугающий аэродинамический хлопок. «Харриер» повалило на крыло, он так просел, что едва не зарылся в волну… Весь в брызгах вырвавшись из объятий океана, заголосив сигнализацией «опасного режима полёта» – пилота замотало в кресле на ремнях, бросило в пот, в крови бесновался адреналин! Было ли то действие продуманным решением – скорей импульсивным, когда руки сами делают, когда солнечный блик от консоли крыла завершающего петлю «Яка» или ещё от чего-то там лётчик принял за стрельбу. Сжимая ручку управления, пальцы гуляли по кнопкам управления оружия. Сигнал захвата цели ракетой «Sidewinder» прозвучал как призыв к действию. И он нажал…

Самолёты обеих авиагрупп были разбросаны над акваторией охватом в сто километров в длину и десяток-два в ширину, по сути, разбившись на противостоящие пары-одиночки. Атака прошла мимо внимания американцев, а пилот, произведший пуск ракеты, не соизволил впопыхах предупредить «своих».

Сбитый штурмовик видели с Ка-25, тотчас прокричав, оповестив в эфире. Сразу среагировал один из Як-39. Предпусковой взвод ракеты дело не сиюминутное, а подвернувшийся «Харриер» (не тот, не виновник, но какая к бешеным псам разница!) оказался в очень удобном ракурсе. Нажатие на гашетку пушки вспороло фюзеляж от пупа и до хвоста.

От вертолётчиков вновь поступит сообщение – «упавший в воду самолёт и купол парашюта», ещё не разобравшись – кто, чей?..

Вот теперь информация дошла до всех… разбежалась – вплоть до кораблей-носителей, до руководителей полётов, до командиров и командующих, в том числе уходя в «штабные верхи» рапортами, тревожность которых обусловливала оперативность радиообмена.

В воздухе, на скоростях под тысячу километров в час, всё происходит быстро, в секундных интервалах, едва ли в минутных. Лётчики «Marine Corps» немедленно, кто мог (у кого оказался в прицеле «Як»), пустили AIM-9 «Sidewinder» и дружно, хором, развернувшись, рванули «домой», оставляя поле боя.

Четыре ракеты прочертили небо дымными шлейфами…

Русские уклонились. Впрочем, не совсем. Близкий подрыв тряхнул штурмовик. Пилот «пощупал» машину на управляемость и, не найдя фатальных последствий, всё же не решился тянуть до ТАВКРа – предпочёл сесть на ПКР (вот и пригодилась палуба подскока).

Ещё одна AIM-9 завелась на висящую «вертушку». Из «Камова» увидели белёсую кривую, что выписывала приближающаяся ракета. Командир бросил машину в сторону, успев попутно приказать обрезать кабель-трос спускаемой ГАС (и оператор станции, вот-вот что-то нащупавший, сорвал «контакт»).

«Сайдвайндер» прошёл всего в нескольких метрах, провожаемый взглядами изрядно передёрганного экипажа.

Может, так совпало или неправильные действия лётчика привели к тому, что, не удержавшись в воздухе, Ка-25 приводнился, зарываясь в воду креном, черпнув лопастями по гребням волн. Через минуту вертолёт лежал на боку, погружаясь, экипаж покидал борт.

И на этом бы всё… Едва сцепившись, стороны разлетелись по своим «углам».

У американцев три машины исчерпали возможность выполнять задачу – после интенсивного «фирменного» (с притормаживанием) маневрирования лётчики сообщили о нештатном перерасходе топлива.

С «Таравы» приказали немедленно уходить всей группе. Кэптен Ньюмен по докладам пилотов уже получил какое-то представление, с чего и чьей ошибкой завязался конфликт. Оставаться на месте в меньшинстве он считал неразумным, обоснованно подозревая, что «Форджеры» в усиление наверняка уже в воздухе и им ближе…

У «Яков» «дежурного звена» тоже заканчивалось горючее. Гнаться за «Харриерами», при практически сопоставимых скоростях, было бесперспективно, тем более увлекаться погоней, удаляясь от своей палубы. С «Минска» руководитель полётов категорически приказал: «Назад!»

В расходе боезапаса по возвращению комэск отчитается о двух потраченных ракетах Р-60М ближнего действия… – успев выстрелить практически с предельной дистанции, получив приказ «прекратить преследование», лётчики отвернули, не отследив и не дождавшись результата (скорей всего, убегающие американцы этих ракет даже не заметили – Р-60 не дотянулись до целей и упали в воду).

Новейшие Р-27 средней дальности на пилонах Як-39 имели больше шансов достать противника. Вдогон ушла лишь одна, и полуактивную головку наведения ещё надо было довести до метки захвата, до встречи с целью.

Облучение подсветкой цели всполошило соответствующие системы предупреждения. Голова-шлем в кокпите вертелась влево, вправо, взывая к «своим» – где, откуда? Истребитель ужом елозил…

В последний момент противоракетным манёвром «Харриеру» удалось уклониться и почти сорвать атаку. И всё же Р-27, пройдя в рабочем диапазоне радиолокационного неконтактного датчика, сработала, разметав поражающие элементы близким подрывом.

«Бум» по фюзеляжу, услышанный пилотом, не привёл к последствиям – на приборной панели не загорелось, не вспыхнуло ни одной лампочкой аварийности или сбоя. И только уже при посадке на палубу поражение дало о себе знать – в самый шаткий момент тягу движка резко «оборвало», машина буквально рухнула с пятиметровой высоты. Удар оказался такой силы, что стойки шасси вошли в фюзеляж, хвостовая часть надломилась. Разумеется, «летающая керосинка» моментально вспыхнула. А катапульта не сработала…

Прекрасно отлаженная организация пожаротушения на кораблях ВМС США справилась с огнём в кратчайший срок (первым делом вытащили из кабины лётчика).

Самолёт после непридирчивой дефектации решено было сбросить за борт. В другой раз столь кардинально не обошлись бы, однако начинавший нервничать кэптен Ньюмен счёл важным как можно быстрей очистить палубу.

На какое-то время (15–20 минут) полётные процедуры на корабле всё же пришлось приостановить… садились «Харриеры», как правило, в вертикальном режиме, но взлёт с боевой нагрузкой предпочтительно осуществлялся коротким разбегом. Тут уж от задачи…

Именно в эти 15–20 минут Ньюмену доложили, что на радаре появилась цель:

– Сэр, низковысотная, малоскоростная, пеленг тот же самый – триста двадцать.

– Что значит «тот же самый»?! Что вы хотите этим сказать? – быстро переспросил кэптен.

– Сэр, может, парни поспешили сообщить о «сбитом», и это наш возвращается? Идентификатор «свой-чужой» пока не даёт положительных маркеров, но, сэр, мало ли…

* * *

Полёт Як-141 проходил низким профилем, дабы оставаться для РЛС «Таравы» как можно дольше за радиогоризонтом.

Командир пары поглядывал на приборы и на время, отсчитывал ориентировочные километры – согласно инерциальной навигационной системе цель впереди по курсу. Две ударные машины опустились ещё ниже, прижимаясь к самой воде – «бреющим». Ровное синелазуритовое поле бесконечно набегало на нос, от близости поверхности самолёт подрагивал, слегка «гуляя» на плоскостях, требуя повышенного внимания на управление… Тем более что строй выдерживали тесный: ещё одна уловка – выглядеть на радарах как одиночная цель.

«Ну и где там их дополнительные указания?» – спрашивал себя командир, уже намереваясь сам сделать запрос на КП. Хотя, когда американское соединение уж совсем где-то близко, лишний раз выходить в эфир полагал нежелательным.

В этот самый момент контр-адмирал Паромов, отправивший в штаб отчёт о сложившейся ситуации и предпринятых действиях, получил ответ: «Стычку в воздухе считать случайным инцидентом и недоразумением. В прямой конфликт с силами США не вступать».

Похожим приказом «от своих» был предупреждён и кэптен Ньюмен.

Там, в политических кулуарах, дипломаты высоких сторон уже успели обменяться нотами. В Москве считали, что главное – «пакистанская операция», прошла с удовлетворительным результатом, цели достигнуты, и не хотели осложнений.

В Вашингтоне были заинтересованы потянуть время. Ньюмену вообще предлагалось выйти в эфир и поговорить с командующим советской эскадры напрямую – утрясти «недоразумение в воздухе».

Паромов, получив вышеозвученный приказ из Москвы, распорядился отменить налёт на «Тараву».

Лётчики приняли «радио», отбили подтверждение, однако командир понял распоряжение как отмену именно боевой атаки, а первоначальная учебная задача остаётся в силе. Отправил на всякий случай запрос: «Уточните!» «Минск» не ответил…

Бортовые СПО[258] уже предупредили об облучении чужой РЛС – всё, их скорей всего видят. Через несколько секунд пилоты уже и сами углядели что-то впереди – верхушки мачт, силуэт корабля… и чуть довернули. До выхода на цель, при сохранении прежней скорости – минута! А при всём желании «налететь точно вихрь», разогнав машины на конечном участке «атаки» до сверхзвука, и того меньше.

Так и не включив бортовую РЛС (лишний риск нарваться), командир пары мимоходом отметил, что дистанция годна для пуска ракет. По всем признакам все уловки сработали, их или принимали за своих, что бы там им ни показывал ответчик «свой-чужой», или поздно спохватились – не облучали стрельбовыми станциями, в воздухе не видно самолётов воздушного патруля.

«Идеально вышли. Ох, бы… если бы – пуск!»

В голове ещё вертелись напоминалки из «соглашения от инцидентов»: «…летательным аппаратам не приближаться к судам на расстояние менее трёх километров. К авианосцам, занятым выпуском летательных аппаратов, – пять километров. С кормовых и носовых углов – десять километров».

Одними губами он пробормотал:

– Можно подумать, прилетавшие к «Минску» «Харриеры» особо церемонились.

«Тарава» рос на глазах.

Позади правее в полумиле от «коробочки» УДК маячит ещё один корабль сопровождения.

Звуковой барьер «Яки» порвали прямо над топами…

На мостике кэптен Ньюмен аж дрогнул в коленях от грохота и звукового удара. И уже вслед будто бы даже успел разглядеть красные звёзды на плоскостях:

– Что это было, чёрт возьми? Сверхзвуковые?

– Да, сэр. Сверхзвуковые. Двухкилевые. Похожи на советские перехватчики «Foxbat»[259]. Ведь они же могут дотянуться сюда с береговых аэродромов Индии?

На палубе ещё лежал «поджаренный» «Харриер». Две дежурные машины наготове – пилоты вбежали по лесенкам в кокпиты, стартуя. Тут уж не до экономии топлива, взлетели вертикально.

Советские самолёты виражнули на разворот, в этот раз их вели, подсвечивая оружейными РЛС. Поэтому пара обходила американские корабли размашистой дугой, сторонясь. Это позволило «Харриерам» срезать угол на перехвате. Впрочем, особой роскоши «перехвата» сверхзвуковые Як-141 им не предоставили, быстро уходя на форсаже.

Ещё в воздухе пилоты дежурных AV-8A стали докладывать, что успели рассмотреть.

– Это не «Фоксы». Одно сопло. Кили и стабилизаторы вынесены в хвостовых балках. Необычные. Под крыльями по два пилона, на подвеске ракеты…

– Вот так, Фрэнк, – назидательно проговорил Ньюмен помощнику, – считай, что мы сейчас тушим пожары от попадания минимум четырёх ПКР. Взяли нас… со спущенными штанами.

– Если это не «Миги», то… какие-то палубники?..

– Доложите в штаб, опишите. Возможно, что-то новенькое, – кэптен всё ещё сжимал трубку – на той стороне «провода» контр-адмирал Паромов, разговор был короток, но удовлетворителен… на текущий момент. Даже с неожиданным прилётом сверхзвуковых гостей.

Где-то кружил «Бронко», который с началом стычки в небе быстро покинул сектор.

Русские могли его легко перехватить… Однако не стали.

Там же в небе «Си Кинг», отправленный на поиск и спасение катапультировавшегося лётчика со сбитого «Харриера». Паромов передал, что пилота уже подобрали, переправив на крейсер «Москва».

Ньюмен знал из регулярных тематических брифингов, устраиваемых в штабе: по данным разведки, Советы разрабатывают улучшенный самолёт вертикального взлёта и посадки. Что-то ему подсказывало, что прилетали именно они.

«Иначе говоря, им есть чем нас тактически достать».

Погримасничав лицом в неуютных думах, кэптен распорядился:

– Дивизиону ПВО! Всё, что летит в ближней зоне соединения со скоростью больше четыреста пятьдесят узлов, по умолчанию считать противником. Всё, что летит вне коридоров подхода, по умолчанию – чужие.

В представительствах…

Контактирование напрямую заинтересованных военных кругов СССР и США через «мягких посредников» – дипломатов, меж тем не прекращалось и даже приветствовалось. Здесь играло своего рода опосредованное прощупывание намерений и решимости оппонентов.

При этом тема «неизвестной субмарины» обходилась стороной, будто её и не было или она всё ещё числилась «чьей-то»… Хотя все всё уже понимали.

То, что «Бирмингему» удалось избежать поражения, по докладу о проведённом бомбометании советскими вертолётами, в американском штабе, как ни странно, смогли понять, проанализировав сообщения и переговоры русских – тех, что шли открытым текстом, но и… даже закодированный радиотрафик нёс в себе интонационные коннотации с угадываемым потенциалом.

И пока с американской стороны дипломатического стола вещали о том, чтобы сделать паузу и разобраться, и бла-бла-бла… начальник штаба ВМС США адмирал Джеймс Уоткинс на экстренном совещании в Белом доме докладывал о неспособности авиагруппы «Таравы» эффективно вытеснить советские «палубники»:

– …По крайней мере, уж простите за тавтологию, не перейдя к крайним мерам – к боевому столкновению, которое и произошло с неочевидным результатом и с некоторым разменом летательных аппаратов.

Адмирал не стал вдаваться в подробности соотношения потерь.

Тем не менее «ястребы» в Пентагоне настаивали на возобновлении давления, используя ресурс наличных на LHA-1 «Харриеров». А при должном рвении даже изыскали способ оперативно усилить американское присутствие в небе.

Предложение опиралось на использовании авиации с аэродромов в Омане, где у США базировалось (цитируя начштаба): «…совершенно неудовлетворительное по числу и составу крыло». Поэтому, в развитии инициативы, представлялся нестандартный ход, который при явных сложностях исполнения высокие чины сочли неожиданно интересным. Здесь речь уже шла о переброске палубных F-18 «Hornet» и F-14 «Tomcat» с авианосцев в Средиземном море, посредством организации дозаправки в воздухе, включая и другие координации, такие, как договорённость с Саудовской Аравией о кратчайшем маршруте перелёта через их территорию.

Надо заметить, что на другой стороне тоже хватало «ястребов», но у тех хотя бы были справедливые основания ответить на провокационную агрессию. Например, главком флота Горшков очень рьяно реагировал на ситуацию.

На́ море над морем…

Когда бы всё решалось «благими» хитросплетениями политиков и честной непреклонностью военных штабистов, то и в другой бы раз в перегибах мирного времени «холодной войны», после подобного инцидента в воздухе, обе стороны, «спустив пар», наверняка сохраняли осторожные дистанции и предупредительность.

В конце концов, никто из лётчиков не пострадал. Американцы заикнулись, мол, что «надо бы вернуть их парня». Служба РТР на крейсере «Москва» словила сигнал радиомаяка, идентифицировав патрульный или спасательный «Си Кинг». В небе даже вновь обозначились «Харриеры», которые подчёркнуто держались от Ка-25 на расстоянии, несомненно, оставаясь в качестве наблюдателей. Американцы были уверены, что ценой своих прямых в агрессии действий, создав «над полем боя» невыносимые условия, смогли помешать «охоте», и субмарина оторвалась от преследования.

Отчасти так и было.

Штурман-гидроакустик с упавшего в воду вертолёта только по спасении и прибытии на корабль сообщил об установленном в самый последний момент «контакте».

Ориентир передали на другие борта. Однако зазоры времени и расстояний возросли, поисковые векторы требовалось вновь переориентировать.

На полётной палубе «Москвы» в условиях и без того непрекращающейся противолодочной операции снова забегали: садились принять очередную порцию РГБ «вертушки»… обслуживались… взлетали. «Случайный» Як-39Ш, с неисправностями и повреждениями (пара дыр в фюзеляже), оттащили «в угол», чтобы не мешал, с ним уже вяло ковырялись досмотром. Возле Ка-25ПС стоял «под белы рученьки» немного унылый американский пилот, что не мешало ему с интересом пялиться на русских и их палубную суету. Сюда уже спешила целая команда особистов и контрразведчиков: допросить – не допросить, но «поговорить с пленным» следовало обязательно, пока его не забрал «Си Кинг». Американцу уже перепало «парой ласковых» от подвернувшегося лётчика подбитого «Яка», в довольно красноречивой жестикуляции – тыча в небо, на самолёт, переходя на «личности»:

– Ну что мудило, искупался?

Супостат, углядев и распознав коллегу, видимо уловил контекст, что-то залопотал в ответ.

– Кто-нибудь понял, что он говорит?

– Это не он стрелял, это Джон, – нашёлся кто-то из технарей, мало-мальски разобравшийся в чужом наречии.

На мостике Скопин, которого особист попросил попридержать возвращение американца, спросил вахтенного офицера:

– Далеко «Кинг»?

– Минут семь лёту, при их скорости.

– Связь…

– Они на международной частоте, – лейтенант добавил неприязненно: – Шпарят по-русски почти без акцента.

– Пусть обождут. Палуба закрыта! Передайте им – палуба закрыта, покуда идут взлётно-посадочные мероприятия.

Резкая категоричность командира, адресованная тем неведомым пилотам в американском вертолёте, исходила из досадного непонимания мотивов своего руководства. Знать рядовым исполнителям, что там происходит в политических верхах на дипломатическом уровне или на уровне контактов генералитета, не обязательно и не должно. Однако некая обратная связь имела место быть, а у Скопина хватало соображалки, чтобы по тем приказам, что поступали из штаба, выстраивать примерные сценарии и делать свои выводы: «Какого чёрта в Москве миндальничают с пиндосами и тянут кота за… да хоть за хвост, хоть за яйца?! Ну, допустим, с самолётами… опустим. Действительно, „свистки“ они есть „свистки”[260] – типа, не поделили небо. Но…»

Поступили тревожные сообщения с «Проворного». К терпящему бедствие кораблю уже подошло судно обеспечения. Меры по оказанию помощи предпринимались насколько возможно полные. Пожары потушены и главной проблемой стояла откачка забортной воды из затопленных отсеков. С обеспечителя подали шланги, работали помпы. Помогало мало. Корма БПК окончательно просела, и вода продолжала поступать через пробоины, заливаясь поверх палубы. Дело усугублялось разгулявшейся волной. Корабль агонизировал. О чём было доложено Паромову. Доклад однозначно попал на стол главкому.

Уже и слух прошёл – говорили (просочилось от секретчиков-кодировщиков ЗАС), дескать, Горшков лично дал добро «Субмарину – топить!» Невзирая…

Скопин не то чтобы особо поверил. Главком ВМФ при всех своих регалиях, как ни крути, человек, обременённый политическими кандалами.

«Утопить-то утопим, – покусывал губы кавторанг, – отыскать бы эту иголку в стоге сена, до того как в Кремле не пришли к политическим компромиссам».

От этих злых и рваных думок его оторвал старший группы ПЛО, выпалив неуставно:

– Есть подвижки!

Подводный объект обнаружился спонтанно и, как ни странно, не совсем там, где ожидали. И так бывает.

Вертолёты с кораблей сопровождения, в целом включённые в общую задачу, тем не менее, дабы не создавать неразбериху в управлении, имели свои сектора поиска, вынесенные на край рубежа. В данном случае командир экипажа Ка-25ПЛ с «Петропавловска», руководствуясь собственными соображениями, скинул пару буёв вне порядка заградительного барьера, рекомендованного флагманскими специалистами.

Один из РГБ сработал.

Тут же по следу опущенная гидроакустическая станция зафиксировала что-то похожее на кавитационные шумы – «контакт» слабый, неустойчивый, но «контакт»!

На вертолёте боялись спугнуть удачу и лодку, не стали менять позицию, продолжая терпеливо прислушиваться в «пассиве»… на командный пункт потекли приблизительные данные.

С КП потребовали уточнений. К месту немедленно перенацелили две ближайшие машины. В обязательном порядке информировали штаб Паромова.

У контр-адмирала «на проводе» висела Москва – туда дали ориентировочную сводку. Но ещё не поспели ответные директивы, как с вертолёта стали поступать экспансивные сведенья: «неизвестная» подлодка совершила резкий манёвр уклонения со сменой глубины (очевидно, каким-то образом, там внизу под водой почувствовали за собой слежку). И уже не оставалось сомнения – «это та самая цель»! Оператор ГАС включил активный тракт, замеряя параметры ПЛ: скорость 17 узлов… 20… 25…

Вспугнутая субмарина пошла в отрыв.

Всё в той же причине – не потерять «контакт», командир «Камова» не стал сниматься с точки и пытаться производить бомбометание наличными ПЛАБ-50, лишь запросив разрешения на случай «если»… и не более. Сейчас от него требовалось только одно – цепкое целеуказание.

Злоба момента заключалась в том, что двум выделенным на атаку Ка-25, чтобы подойти в намеченный сектор, необходимо было время – по меркам вертолётных «км/ч» против «морских узлов» – небольшое! Тем не менее у субмарины появлялись возможности…

Офицер группы ПЛО быстро с этим определился, едва успев накидать диспозицию на тактическом планшете. Не замедлил доложить «наверх» командиру.

Капитан 2-го ранга Скопин и сам уже сориентировался, попросту держа в голове всю геометрию поискового ордера.

Требовалось быстрое решение и реагирование.

Необходимость в быстрых решениях осознавали и другие участники.

С Ка-25 все данные по определению скидывали и на свой корабль, чем подвигли командира «Петропавловска» по первому же «контакту» использовать ситуацию для «подскока» к ПЛ на максимальной скорости.

– С «Петропавловска»! – известил вахтенный на мостике флагмана. – Сообщают: они сейчас на практической дистанции применения ПЛРК[261] «Метель»!

Скопин не колебался ни минуты, быстро в уме расписав расклад: «Даже если „Метель“ не дотянется или подлодке удастся уклониться от атаки, как раз подоспевшие „вертушки“ лягут на чашу весов решающим доводом!»

Сюда же, в эти соображения вписывалась крайность того, что развившая максимальные узлы субмарина быстро выходила из поля действия погружной вертолётной ГАС. «Контакт» скоро попросту может быть потерян. Надо бить не мешкая!

…И дал карт-бланш.

На «Петропавловске» уже, загодя, не дожидаясь разрешений, осуществляли предстартовую подготовку. На всякий случай.

Тридцать два узла гнали корабль на сближение. Расчётные параметры цели вбивались в систему наведения противолодочного комплекса – согласно поступающей информации с вертолёта.

Развёртка электронно-лучевой трубки бортовой гидроакустической станции Ка-25 вдруг показала раздвоение принимаемого сигнала. Опытный оператор предположил самое напрашивающееся: выпуск подлодкой имитатора, тогда как сама ПЛ резко перешла в «тихий режим» движения.

Это сразу же вносило новые переменные в целеуказание.

Впрочем, боевой расчёт на «Петропавловске» было готов к таким поворотам. Решение огневой задачи усложнялось лишь тем, что теперь производилось сразу два двухракетных залпа, накрывая две назначенные точки поражения, имитатор ли то, или… что бы там ни было.

«Корабль» запрашивал, «вертушка» отвечала:

– По цели номер один данные подтверждаю. Курс, скорость цели – подтверждаю. По пеленгу номер два – «контакт» неустойчивый, сигнал растягивается по дистанции. Затухает. Повторяю…

Уже давно прозвучало: «Дистанция вписывается в радиус поражения!»

– Корабль на боевом курсе!..

Две побортные четырёхтрубные пусковые установки комплекса «Метель» на БПК проекта 1134-Б – не-наводящиеся, неповоротные, стационарные, то бишь направление на цель всем корпусом корабля. Радиокомандная корректура траектории ракет допускалась уже на участке маршевого полёта.

– Так держать!

– Товсь!

Щёлканьем тумблеров, нажатием кнопок команда пошла по электрическим цепям.

– Товсь выполнено! К стрельбе готов!

Командир на мостике перевёл взгляд – ему с его места видно левобортный контейнер ПУ: убрались в сторону откидные крышки пусковых шахт, обнажая головки тандема ракето-торпед.

– Передали по сети, – негромко проговорит за спиной старпом, – применение оружия санкционировано самим главкомом ВМФ Горшковым.

– Стрельба боевыми… В настоящее место цели!.. – немного с оттяжкой огласит командир. В поступающих докладах с боевых постов, в череде и последовательности предпусковых процедур, в сухих строках команд и репетований, всё покажется каким-то тягучим и томительным, словно на каких-то плановых учениях, а не в боевом накале.

– Огонь!

Рёвом стартовиков, на мгновения перекрыв весь вид с мостика оранжевым пламенем, два факела вырвались на касательную траекторию. Следом, в необходимом (в минутах) интервале, двухракетным залпом разрядилась правобортная установка.

Ветер ещё не развеял уходящие дымные шлейфы, а командир отдал приказ к готовности пуска остального, оставшегося в ПУ боекомплекта.

«Надо будет – всем ударим! Потому что второго такого шанса судьба может и не представить, – скажет он потом, выразив потаённое: – Ради того и существуем. За такое… коли потопим атомную супостата, и Героя дать могут».

Четыре ракеты-доставщика менее чем за три минуты достигнут расчётных точек, где отделившаяся на парашютах боевая часть – торпеды АТ-2УМ – выйдет в самостоятельный циркуляционный поиск и наведение на цель.

Ship submarine nuclear

SSN-695 «Бирмингем» – семь тысяч тонн водоизмещения, уравновешенных балластом в законах гидростатики на глубине 900 футов, в минимальных оборотах медленного дрейфа…

– Гидропост – «центральному».

Командир субмарины кэптен Роберт Фрик щёлкнул кнопкой громкой связи, ответив на вызов:

– Слушаю.

– Сэр. У русских движение! Цель номер три, крейсер «Kara»-class по пеленгу сто тридцать на зюйдост – резкое увеличение кавитационных шумов. Смена курса.

– На нас? – с тенью лёгкой тревоги спросил старпом.

Фрик, не оборачиваясь, небрежно бросит:

– Не времена большой войны, когда, чтобы кинуть «глубинку», надо было обязательно пройтись по голове подлодки.

Тем не менее, хмурясь, запросил дистанцию, разделяющую субмарину и советский корабль, прекрасно зная, что «Kara»-class располагает дальнобойными противолодочными ракетами.

Ориентировочные «ярды-мили» ему указали.

– С такого расстояния их гидроакустические средства зафиксировать нас не смогут. Если только… – дежурный акустик дрогнул голосом. – Сэр, если мы хотим послушать, нет ли чего над нами в небе – советского чоппера-наводчика[262], придётся подняться ближе к поверхности.

– О’кей, – шкипер жестом дал понять помощнику – выполнять.

«Бирмингем» медленно и осторожно пополз наверх.

«Неясность» – так бы охарактеризовал обстановку там, наверху, кэптен Фрик.

Ту атаку глубинными бомбами, сброшенными серией с вертолётов, удалось предвосхитить в самый последний момент.

Растянутая на тросе длиною свыше полукилометра выдвижная буксируемая антенна AN/BQR-15, состоящая из 42 гидрофонов, при правильном применении могла услышать даже низколетящие самолёты. Неудивительно, что старший акустик (высококлассный специалист), как и собственным чутьём, так и тонкой настройкой аппаратуры, сумел вычленить на приёмном устройстве резонирующий звук соосно-встречных винтов советского геликоптера (судя по всему, висящего над самой поверхностью моря).

Среагировали своевременно – резким курсовым маневрированием, скоростью, броском вниз на тысячу футов… под грохот глубинных бомб, которые, тем не менее, легли в стороне; в том числе применив средства гидроакустического противодействия – выпустив мобильный лодочный симулятор Мк-70, генерирующий активную и пассивную звуковую сигнатуру, имитирующую ПЛ.

Просочившись под термоклином через выставленный барьер акустических буёв, описав дугу широкой кривизны, подлодка «Бирмингем» оторвалась от преследователей.

Уже потом, в наступившем затишье, они приняли относительно обстоятельную телеграмму из оперативного центра. Разумеется, подвсплытие «на штырь» спутниковой связи полностью исключалось, принимали по СНЧ – долго, нудно, низкоинформативно – кодированными буквенными наборами.

Узнали, что командование их не бросило, поддержав авиакрылом с «Таравы».

«Большое спасибо», – съязвит шкипер. Кэптен Фрик и в этот раз предпочтёт заняться дешифровкой лично и ту часть текста, где штаб выражает недоумение (мелко сказано) по поводу несанкционированного применения SSN-695 оружия против кораблей Советов, уберёт в карман.

– «Центральный»! Срочно! – подозрения старшего акустика оправдались – подъём на сотню с небольшим метров вверх к поверхности выявил в непосредственной близости работу советского вертолёта.

Решение командира будет таким же, что и прошлый раз – быстро покинуть настоящее место в самых высоких параметрах.

– Рекомендованный курс?

– В диапазоне сто шестьдесят – двести градусов.

Пауза выжидания в трубке…

– Да, сэр, понимаю, сэр. Так мы идём на некоторое сближение с советским крейсером «Kara». Но это неочевидное направление… для «охотников» на «Гормоне». Искать они станут нас скорей всего на северо-западных румбах. Тем более, русским потребуется время – смотать погружную ГАС и выбрать новую позицию. Сэр. Считаю, что большая опасность всё же исходит от противолодочных геликоптеров.

Развив 27-узловый ход, лодка на какое-то время оглохнет, выписывая коордонат по горизонтали, снова погружаясь до «тысячи».

Английские «тысяча футов» в непривычку звучат серьёзно, но в метрах это три сотни. При рабочей глубине погружения «Лос-Анджелесов» в 280 метров – не особо большой перебор за штатные нормативы.

Последующий сброс оборотов до минимума с переходом к свободной инерции (…и шум трения обтекающей корпус воды всё ещё будет сохраняться) совпадёт с выходом из торпедного аппарата очередного устройства Mk-70.

Ответственный уорент-офицер в sonar room прилипнет к экрану осциллоскопа, следя за любым всплеском синусоиды, прислушиваясь к любым шумам, ловя любой низкочастотный шелест, дёргаясь на мазнувший корпус лодки луч активного излучателя гидрофона, пытаясь определить, работает это РГБ или вертолётная ГАС.

Пауза выжидания!.. Навострив все сенсоры и уши…

В «центральном» кэптен Фрик, должно быть, в смутных беспокойствах, вовлечёт помощника, точно советуясь и немного провоцируя:

– Не приготовить ли нам Mk-48 к бою? Или «Гарпун»? Против крейсера… если тот прижмёт нас сверху.

И с усмешкой наблюдал, как вытянется в ответе лицо чифа:

– Пустив ракеты, мы тогда уж точно и бесповоротно засветимся!

Именно в эту паузу там, за 55 километров на юго-восток, командиру на мостке «Петропавловска» всё покажется томительным и неторопливым. И будет им произнесено военно-сакраментальное: «Огонь!»

Менее чем через три минуты «тихий режим» на «Бирмингеме» огласится зуммером тревоги и судовой трансляцией: «Внимание, экипаж. Субмарина под атакой!» И гидропост, сам того не подозревая, начнёт последний отсчёт:

– «Центральный»! Слышу поисковую циркуляцию торпеды! Пеленг… на осте.

– …Приблизительная дистанция две с половиной мили.

– …Сэр, это ориентирное место «mobile simulator» Mk-70.

– …Приманка сработала! Слышу подрыв!

И может быть, заулыбаются, и быть может, вздохнут облегчённо, но никто не скажет «легко отделались», в уверенности «а как иначе». Тогда как «как иначе» может быть! И голос в динамике громкой связи взвинтится вновь чрезвычайно:

– Слышу активное сканирование сонаром справа по носу, дистанция менее трех тысяч ярдов! Это торпеда!

– Уклонение! Лево на борт!

Резкая циркуляция. Дрогнет оборванной нитью, пойдёт безвольными изгибами экстренно расцепленный трос буксируемой антенны. «Бирмингем» выплюнет ещё один мобильный симулятор…

Акустик «добьёт»:

– Ещё торпеда с левого борта! Господи! Пятьсот пятьдесят ярдов! Так близко!

– Право на борт!

Против советского комплекса «Метель» американские штабные тактики сочли возможным два способа ухода непосредственно субмариной: применить один из… – резкое всплытие деферентом на рулях и дачей полного хода с аварийным продуванием цистерн балласта кэптен Фрик счёл невозможным, так как в небе над ними кружил вертолёт. И может, не один.

Оставался только уход на глубину, близкую к предельной, где давление разрушит торпеду… Возможно, разрушит.

– Боцман! Глубина! Рули вниз! Ход полный!

Где-то в голове ещё брезжило малореальным – столкнуть заходящие с разных курсов торпеды лбами, когда бы сами на себя самонавелись.

550 ярдов… нет – уже 400! Слишком близко…

Торпеда АТ-2УМ в атаке вышла на 40 узлов, и ей покрыть 400 ярдов[263] – 17 секунд!

Лодку тряхнуло!

Эксплуатационную прочность стального цилиндра однокорпусной конструкции «Лос-Анджелесов» американские инженеры оправданно считали достаточной. Боевая реальность – торпеда в борт – внесла свои коррективы.

Удар, почувствовавшийся в «центральном», на удивление не показался особо сильным, по крайней мере, никого не сбило с ног, все оставались на своих боевых постах.

Поступившие послед доклады, по мере детализации, однако, были неутешительны: поражение пришлось на кормовую часть, в районе маневрового помещения. Межпалубные переборки держали давление лишь на определённой глубине… И они не держали – вода хлынула в трюмные отделения, неконтролируемо распространяясь по всему турбинному отсеку.

Субмарина медленно проседала на корму. Довеском возникли затруднения с управлением по горизонтали.

– Боцман, одерживай дифферент! Дать ход. Глубина! Рули на пятнадцать градусов вверх. Выйдем на двести футов, сможем стабилизировать положение!

– Да какой, к дьяволу, стабилизировать! У нас дыра в корпусе размером с Массачусетс!

– Готовность к продувке балласта…

– Поздно! – истекающий по́том боцман не отрывал взгляда от показаний глубины, дифферента. – У нас уже нулевая плавучесть. Продувка – наверху. Выдуем балласт сейчас, наверху останемся ни с чем.

– Экипаж на такое не подписывался, – донеслось голосом чифа, – надо всплывать и «показать флаг»!

– Да неужели?! – Фрик глянул, перекошенный вспышкой ярости. И вдруг понял… Вдруг понял, что другого не остаётся.

«На небольшой глубине, с проблемами в управлении… в конце концов, с дырою в корпусе субмарина однозначно окажется уязвимой против повторной атаки», – при всех своих эмоциональных пристрастиях и собственной предвзятости, ничто не мешало командиру подлодки мыслить рационально. Да и… попросту адреналин точно прибоем вынес на поверхность основной природный инстинкт – выживание.

«И если успеть всплыть до того, как нас снова закидают бомбами или торпедами, – тут ему стало совсем тоскливо, – то, может, русские, увидев United States ship, остановятся?..»

Капитан 1-го ранга Роберт Фрик окинул взглядом спрессованную людским напряжением рубку – на него смотрели выжидающе, пристально и молча… Дисциплина.

Услышали, к всеобщему облегчению:

– Боцман, вытаскивай нас отсюда! Рули на всплытие, ход максимальный! Я надеюсь, мы сможем вовремя выскочить наверх.

Субмарина «Бирмингем» рвалась наружу.

Все внутри «стального гроба» почувствуют нарастающую скорость и нарастающий угол дифферента, задирающий носовую часть. И теперь ещё одной заботой станет – удержаться на ногах и даже в сидячем положении. Всё незакреплённое потащит, понесёт в сторону кормы…

На фоне распалённых команд и исполнительных подтверждений: «Субмарина – на экстренное всплытие!» – гидропост из динамика будет продолжать бубнить элементы движения, продолжая отслеживать… Ещё одна торпеда рыскала в акустическом поиске совсем рядом. Совсем рядом…

Наверху

Невзирая на то, что оператор гидроакустической станции на Ка-25 явственно услышал зашумевшую на активном манёвре подлодку, её всплытие оказалось неожиданным.

Пробив водную среду, чёрный сферический нос выскочил на поверхность, приданной скоростью вынося сплошь покрытую пеной, точно взъерошенным инеем, всю переднюю часть корпуса.

Запас инерции быстро иссяк, и атомарина ухнула вниз, зарываясь носом, вновь погрузившись! И казалось, скрылась, но нет – вынырнула, выровнялась, заиграв враскачку многотонным горизонтальным «поплавком» – на всю длину притопленного тела.

Один из уже подоспевших вертолётов находился всего в полукилометре от места события, немедленно оповестив КП флагмана: «Видим экстренный выход на поверхность подводной лодки», ещё без подробностей – без визуальной классификации типа ПЛ и соответственно принадлежности к стране.

Насколько впечатляюще внезапным и скорым оказалось это появление, настолько непредсказуемо произошло всё дальнейшее.

Из-под правого бока «всплывшей» подлодки вдруг вырвался клок воды взрывного характера. Это и было что-то сдетонировавшее!..

Продолжая двигаться вперёд, субмарина стала заметно проседать, кренясь на поверженный борт. Это было особо заметно по наклону рубки, которая, по мере погружения, теперь только и торчала из воды, зарываясь в буруне. Пуская пузыри, бурля водой, неумолимо теряя плавучесть, лодка снова уходила под воду. Всё заняло не более минуты полторы. С вертолётов только и успели возбуждённо сообщить на КП.

Нежелательным свидетелем оказался и пролетавший в сравнительном неподалёку «Си Кинг», экипаж которого по случаю смотрел в «нужную» сторону, наблюдая в бинокль на левый борт – за советскими вертолётами.

– Всплыла и ушла под воду? Так был подрыв, или это какая-то уловка? Определить тип подлодки успели? – на мостке «Москвы» Скопин, хмуря брови, требовательно ждал ответов.

– Товарищ командир, – призвал старшина, дежуривший на оперативном канале с «вертушками», – сообщают…

Подлетев к месту ближе, вертолётчики увидели плавающие на воде предметы – по характерной красно-оранжевой окраске определив их как спасательные средства. А уже зависнув над самой поверхностью, удостоверились, что это люди – члены экипажа.

Подоспел второй Ка-25, быстро спустивший погружную гидроакустическую станцию, готовый выдать целеуказание. Акустик-оператор после короткой заминки сообщит о том, что лодка быстро уходит на глубину, без какой-либо горизонтальной составляющей. То есть был повод предполагать, что она потеряла ход и попросту проваливается вниз.

– На какую глубину?!

– Товарищ командир они… им хана́, – старшина, видимо, слово в слово повторял комментарии акустика-оператора, включая «хана». – Слышу, как трещит корпус… Волна эхо-сигнала удлиняется… Лодка падает на дно… Чёткие звуки сминаемого давлением воды металла.

На мостике переглянулись – сомнений не оставалось.

Капитан 2-го ранга Скопин негромко прокомментирует, выскребая из памяти, что помнил о потенциальном противнике:

– Американцы закладывают в свои субмарины низкий запас плавучести. У «Лосов» где-то процентов пятнадцать. И если она приняла много балласта и ко всему потеряла ход, то под воду ушла, очевидно, уже навсегда. Интересно, что там у них произошло? Из экипажа много спасшихся?

– Пока точно неясно, говорят, на воде человека четыре. По виду, некоторые признаков жизни не подают…

– Или их выбросило пузырём при взрыве через пробоину, – предположил старпом, – или же, прежде чем субмарина достигла запредельных глубин, кто-то успел покинуть борт через шлюзовую камеру. Не исключена декомпрессия.

– Спасение организовали?

– Так точно. «Ка-ПС», оборудованный лебёдкой для подъёма людей, уже там, медперсонал предупреждён о возможных кессонных проблемах.

– В таком случае довести ситуацию до командующего и… – недолго колебался, – в целом «воздуху», то бишь «вертушкам», можно возвращаться. Дежурная четвёрка, разумеется, остаётся в патруле. Обязательно! – подчеркнул кавторанг.

Он обратил внимание, что серьёзные лица присутствующих на мостике начали расслабляться. Старпом… и тот же старшина-«срочник» и вовсе «поплыли» – довольные, как коты у сметаны – дескать, задачу выполнили, супостата утопили.

«Навоевались до усрачки, мля!»

А у самого скребли кошки…

«Какие бы мотивы ни лежали за всей этой провокационной атакой субмарины и что бы там ни мутили в Пентагоне на дальнейшее, они явно не рассчитывали на подобный исход».

Так и было.

Разумеется, в Вашингтоне гибель атомной подводной лодки вызвала потрясение. Некоторые господа, особенно из носящих погоны-лампасы, пребывали в бешенстве.

Вместе с тем стоит отметить, что поначалу (до известного срока) американцы вообще были убеждены, что «Бирмингем» смогла благополучно уйти от русских и избежала преследования.

Пуск противолодочных ракет с БПК остался незамеченным.

Прямые свидетели – экипаж вертолёта «Си Кинг» – ничего определённо беспокоящего не сообщил, увидев в бинокль лишь экстренное всплытие субмарины и быстрое погружение, в то время как советские вертолёты беспредметно кружили в небе и ничего воинственного не предпринимали. Прошла мимо их внимания и та короткая процедура извлечения из воды пострадавших американских моряков.

Потом уже, погодя, когда наступит время предварительных разбирательств, пилотов допросят более подробно.

– Да, сэр. Субмарина пробыла на поверхности не более трёх-четырёх минут и сразу погрузилась.

– Нет, сэр. Русские не стреляли, бомб или торпед, по всей видимости, не роняли. По крайней мере, на воде каких-либо последствий тому – взрывов, пенных выбросов мы не заметили.

– Да, сэр. Близко мы не подходили. Расстояние было более полутысячи ярдов, но в оптику за ними мы наблюдали в течение почти тридцати минут.

– Нет, сэр. Давления на нас не оказывали. Помешать наблюдению не пытались. По времени вскоре должен был произойти заход солнца. Темнеет в этих широтах быстро. Поэтому согласно задаче мы поспешили забрать с палубы советского вертолётоносца пилота «Харриера» и вернуться на свой «носитель».

Кому-то из светлых штабных голов пришла мысль, что кэптен Фрик специально всплыл, дабы «показать флаг» (подобное предложение озвучил в центральном посту «Бирмингем» старший помощник командира, если помним). В Вашингтоне почему-то бытовала уверенность, что русские не посмеют открыто атаковать корабль ВМФ США. Вероятно, им «намылило» глаз обхождение с пакистанской подлодкой, которую иваны лишь просто вынудили всплыть.

В любом случае лётчики авиагруппы «Таравы» отметили, что интенсивность поисковой противолодочной операции «красных» снизилась, сведясь к дежурному патрулированию над акваторией.

Ушедшее за горизонт солнце ограничило всё взаимное наблюдение радиотехническими средствами: переговоры в эфире, лучи РЛС, радиомаяки.

«Яки», не оборудованные бортовыми радарами, прекратили полёты.

Впрочем, пилоты «Харриеров» тоже не были склонны к ночным рейдам над морем в «красной зоне» – нет-нет да и ловя предупреждающей аппаратурой «постреливающие» РЛС советских кораблей.

После захода солнца авиакрыло «Таравы» лишилось ещё одного самолёта. Чисто по техническим причинам. Но, похоже, здесь немало сыграла нервная нагрузка интенсивных полётов в «неспокойном» небе – пилот, в другой раз бы доведший машину до палубы, катапультировался.

Ночью утонул «Проворный».

Ночное затишье в региональном центре управления флота США расценивали как неплохой и непосредственный повод для рекогносцировки. Однако никаких сообщений от «Бирмингем» по-прежнему не поступало. Ответственный (дежурный) офицер не торопился с выводами, отсылая наверх предположительные выводы, а скорей – невразумительные. Но на утро следующего дня американцы забеспокоились и начали подозревать что-то нехорошее.

Для начала, инициативно, и опираясь на вчерашние моменты, кэптен Ньюмен попытался «разговорить» своего прямого оппонента – командующего 8-й ОпЭск.

Особо оживлёнными переговоры назвать было нельзя. Контр-адмирал Паромов сразу же связался с вышестоящим штабом, который в свою очередь вёл прямые консультации с кремлёвским руководством… Советская сторона не торопилась.

Советская сторона не торопилась сообщать, что «некая неизвестная» подводная лодка на свои провокационные действия подверглась ответному удару и была потоплена. Учитывая, что «на руках» имелись свидетели, живые и мёртвые – вытащенные из воды американские подводники, а субмарина очень даже известно чья.

Официальный (и неофициальный) Вашингтон никак не обозначил, что в курсе сего факта. «Значит, не знают», – сделали вывод в Москве. Здесь вырисовывались моменты для переговорно-политического манёвра… хотя и немного сомнительные – международное право обязывало иностранных моряков вернуть.

Хотя всегда можно было сослаться на тяжёлое физическое состояние выживших (нетранспортабельное), которое, кстати, не помешало по месту провести блиц-допрос – среди спасённых оказался старший офицер субмарины, рассказавший о странном поведении командира. Допрос был снят на кинокамеру.

На самом деле эскадру Паромова и все приданные ей корабли в данной зоне и районе уже ничего не держало. Операция «Бадабер» успешно завершена, пакистано-индийский конфликт угас. С минуты на минуту контр-адмирал ожидал приказа начать свёртывание.

Всё упиралось, опять же, в чёртову американскую ПЛ-утопленницу!

В неоднозначности ситуации советское командование пока не хотело распылять силы, оставляя эскадру целостной. Выжидая, сколь скоро в Вашингтоне сделают «правильные» выводы и последует ли какая-то реакция.

Слагаемые эскалации

Утро на берегах Потомака наступает немногим позже. Те немногие ответственные руководители штабного аппарата, кто занимался удалённым мониторингом за событиями в Индийском океане, к утру уже в принципе сложили все неутешительные «два плюс два».

Ещё не известив по раннему часу политическое руководство страны, штаб флота предпримет некоторые превентивные меры.

От союзников по линии НАТО будет затребовано усиление – выделить какие-то корабли. Скоро откликнулись, правда, только французы, выходом эсминца «Cassard».

Свои особые распоряжения получит ПЛ «Стёр-жен». Субмарина уже находилась в оперативной зоне, получая акустические пеленги ордера эскадры Паромова, однако осторожно дистанцируясь от корабельных средств обнаружения.

В том же районе маневрировал фрегат «Stein», также стараясь не высовываться из-за радиогоризонта. Ко всему работал предложенный намедни план по транзитной переброске палубной авиации с авианосцев из Средиземного моря.

Самолёты поднимались с полуосвещённых палуб ещё затемно, уходя восточным направлением, где по горизонту только наливалось медью близкого рассвета, а на потолке в десять тысяч уже слепило вовсю.

Беспосадочно, с дозаправкой в воздушном пространстве Саудовской Аравии, или садясь на аэродромы Омана в качестве промежуточной площадки, так или иначе, приняв топливо от танкеров КС-135 на последующем маршруте, таким образом «Хорнеты» и «Томкэты» могли продемонстрировать присутствие ударной авиации США в проблемной зоне.

Наблюдение с советских кораблей за американскими АУГ в Средиземном море, разумеется, не гарантировало объективность контроля за их полётными операциями, включая тем более переброску авиагруппы неочевидным трафиком. Палубные (катапультные) самолёты США в районе дислокации 8-й ОпЭск стали дезинформационным и дезориентирующим поводом подумать, что американцы каким-то образом подтянули к месту как минимум один авианосец.

Появление утром «Котов» и «Шершней»[264] оказалось неожиданным.

Вылетевшие навстречу пилоты «Яков» считали нанесённые на бортах F-14 и F-18 знаки (американцы подготовились и специально изменили номера и другую символику принадлежности к авианосцу и авиакрылу) – переданная в Москву информация перепроверялась, уточнялась, и Генштаб занервничал, обозначив, что разведка «прозевала» авианосную ударную группу, развернувшуюся где-то в Индийском океане. И поиски были тщетными.

В этот раз Паромов не стал прятать Як-141, дав полетать «сверхзвуковым» со «сверхзвуковыми» на равных. Ну или почти…

* * *

Утром на экстренном совещании в Пентагоне ещё питались надеждой, строя докладные в предположительных формулировках.

Вместе с тем на основе разведанных, анализе перехваченного радиообмена советской эскадры, в логике поведения русских, в самом отсутствии связи с субмариной эксперты всё больше склонялись к мнению, что SSN-695 погибла, называя причиной «вражескую атаку или возможное столкновение с кораблём либо подводной лодкой условного противника».

«Добивающий удар» нанесло ЦРУ, претендовавшее на какие-то поступления по своим каналам от косвенных источников, якобы непосредственно в Москве (уж во всяком случае, не с места событий): некий контрагент обмолвился о результативном боевом применении где-то в южных морях ракето-торпед корабельного комплекса SS-N-14 «Silex»[265].

В принципе, на месте событий всё уже давно понял кэптен Ньюмен.

Акваторию исследовали «Си Кинги».

Ньюмен уже не «прятался» за расстоянием от «красных», выдвинув вперёд эсминец сопровождения, а следом и «Тараву». Тем более что советская эскадра сместилась несколько к юго-западу, оставив прежний район дислокации и вероятное место гибели субмарины «Бирмингем». Лодку ещё пытались вызвать по звукопроводной связи, утюжа море, сигнальщики напрасно обшаривали водную поверхность в оптику.

На очередном сеансе связи со штабом командир «Таравы» осторожно поделился предположением, что «ребят уже, похоже, не спасти».

С этим очевидным вердиктом представители штаба унылой и воинственной гурьбой двинулись «на ковёр» в Белый дом.

– Боже правый, – вымолвит Рональд Рейган, не став пока комментировать ситуацию, которая попросту и далеко не попросту теперь вращалась вокруг casus belli: факт потопления советскими морскими силами субмарины США мог привести к очередному витку конфронтации[266]. Однако президент намеревался прежде выслушать доводы военных, как и обязательные соображения своих политических советников.

Из этого пока мало что получалось конструктивного. Среди участников совещания наметились разно-мнения, обусловленные теперь не только вопросом «что делать?» и «последствиями», но и извечным «кто виноват?».

Джон Тауэр, сенатский председатель Комитета по вооружённым силам США, в том числе осуществляющий парламентский надзор за армией и флотом, недовольно пыхтел:

– Нам что теперь, по-вашему, всякий раз отправлять своих эмиссаров, людей из конгресса, уважаемых сенаторов с инспекцией к вашим командирам, чтобы они не наделали глупостей? Глупостей, подобных тем, что натворил этот ваш кэптен?

Вызванные общей раздражительностью, вымученные комментарии порой переходили даже к перепалкам, что не совсем было характерно для кабинета президента Рейгана. Однако «главный» молчал, тем самым как бы отпуская тормоза.

В какой-то момент «обсуждений на повышенных тонах» в зал вошёл заранее напуганный секретарь:

– Мистер президент, советский посол…

– Да. Я знаю…

Особо уполномоченного Москвы «мариновали» в комнате ожиданий уже минут сорок. То, что тот желал встречи с президентом, говорило само за себя. Рейгану же, прежде чем говорить с русскими, важно было услышать своих «генералов».

– Он сообщил, что их корабль, атакованный SSN-695 «Бирмингем», затонул, – акцентировал секретарь.

– Что ж, по крайней мере, кэптен Фрик снял свой «скальп», – выдал на это Джон Тауэр.

– Если вы намекаете на паритеты, – с вызовом ответил начальник штаба ВМС адмирал Джеймс Уоткинс, – то размен атомной субмарины на далеко не новый фрегат комми считаю весьма сомнительным и не сопоставимым. Я не говорю о потерянных жизнях – подводные лодки обычно гибнут со всем экипажем.

– Вот-вот, – мрачно подначил со своего места Эдвин Миз (ближайший советник президента), – ваш сбрендивший капитан Фрик.

Уоткинс даже не взглянул в его сторону:

– Мир уживается на компромиссах, но есть приоритеты, поступиться которыми невозможно. Нам требуется всего лишь некоторое время, чтобы развернуть силы и решить все оперативные проблемы силами двух АУГ. То есть у нас будет всё необходимое, чтобы устроить эскадре Паромова знатную трёпку.

– Из такого дела выйти без синяков однозначно уже не получится.

– Что б вы понимали в военном деле, – адмирал едва прикрыл свою пренебрежительную гримасу.

Советник в свою очередь ещё больше завёлся:

– При тех богатых ресурсах, что имеют Соединённые Штаты, поверьте – даже адмиралам флота US NAVY не обязательно обладать особыми тактическими дарованиями. Не говоря о стратегии или стратегической геополитике. Администрируй разумно наличествующие силы и достаточно…

– Джентльмены, не ссорьтесь! – лениво взмолился Рейган. – Выдохните.

– Что, простите?..

– Спустите пар. Давайте отвлечёмся на минутку…

«Я бы отвлёкся и на более…» – подумал быстро уставший Рональд, наконец обратив внимание на терпеливо выжидающего секретаря:

– Что-то ещё, Чарльз?

– Да, сэр. Очень важный нюанс: в советской делегации выказали подозрительную осведомлённость касательно нашей субмарины. У меня сложилось впечатление – русским что-то известно… То, что командир «Бирмингем», открывая «огонь», действовал неадекватно: по своему умыслу и без приказа «сверху».

Москва и всё те же заокеанские…

«Кремль веет силой и влечёт…» – фраза, с пафосом озвученная корреспондентом «Красной звезды», прилипла на язык. Главком флота СССР Горшков Сергей Георгиевич, понимая свою неправоту и понимая правоту, крутнул стоящий на столе глобус, безошибочно остановив вращение, накрыв ладонью Индийский океан.

Это с его упрямой позиции в Совете дискуссия затянулась, а когда все согласились (и он в том числе) с тем, что сейчас не к месту затевать какие-то серьёзные трения с США, от контр-адмирала Паромова уже поступил доклад: «Американская подводная лодка уничтожена!»

Сергей Георгиевич уже давно для себя уяснил: западный мир, провозглашающий христианские цивилизационные ценности, в действительности живёт по диким первобытным законам – принимая любые уступки за слабость, считаясь только с силой; неизменно следует своей выгоде и собственным интересам «в бремени белого человека».

«Вот и получили по заслугам! – Адмирал считал не важным, по своей ли инициативе действовал командир подлодки или какие-то приказы всё же были. – Какая разница, утрись мы, в Вашингтоне всё истолковали бы одинаково».

Операция «Бадабер» в расчётах Москвы не должна была вызвать особо сильное волнение в Пентагоне. Даже на военный конфликт (достаточно скоротечный) между Пакистаном и Индией «просвещённое» НАТО попросту не успело бы среагировать.

Запланированный «напослед» поход противолодочного крейсера «Москва» должен был выглядеть со стороны как обычное дело: заурядный, одиночный, учебный, вокруг Африки, дабы не платить за Суэц. В любом случае 8-я оперативная эскадра здесь выступала либо в качестве косвенной поддержки, либо прикрывая напрямую (что, конечно, сразу бы привлекло ненужное внимание со стороны НАТО).

«Выстрелы» из-под воды изрядно, если не полностью, смешали карты.

Сейчас этого «ненужного внимания» могло оказаться более чем достаточно.

Если верить показаниям лётчиков с ТАВКР «Минск» и данным фоторазведки, символика и номера на бортах американских F-14 и F-18 приписывают их к двум авианосцам. Такие силы явно превосходили возможности эскадры контр-адмирала Паромова. Главком недоумевал – как американцам удалось столь быстро и совершенно «мимо разведки» перебросить в Индийский океан два авианосца (вроде бы «Индепенденс» и «Корал Си»).

Теперь же, в «пройденных рубиконах», когда субмарина покоилась на дне, именно и только в интересах «особого задания» ПКР «Москва» в Кремле решили немного «сыграть навстречу»: предъявив козырь – участников и свидетелей преднамеренной атаки на советские корабли, вызволенных из воды членов экипажа SSN-695 «Бирмингем».

* * *

– Настаиваю вернуть наших моряков, – с вызовом потребовал Рейган.

– Это само собой, – советский посол, пряча улыбку, видел в этой нарочитости декларируемую пропагандой США заботу о простых американцах.

Напротив, бесхитростные лица некоторых военных в переговорной свите президента выдавали затаённое: «Уж если так, то лучше бы вообще никаких выживших, тогда и все концы в воду». Проблема для чинов военной администрации США приобретала явно иную и не совсем удобную коннотацию.

– Мы можем их вернуть… пропустив через трибуну ООН, – в этот раз посол улыбнулся открыто.

Получив такой «вежливый ультиматум», американская риторика сейчас же изменила контекст:

– Не каждый день случаются подобные катастрофы… и хорошо, что не каждый. Однако окно возможностей…

– Скорее форточка, – позволит себе перебить дипломат, – из которой ещё и сквозит чем-то не тем. Тем не менее, господа, я здесь, и мы готовы обсудить взвешенные дипломатические варианты выхода из затруднительного положения.

Рейган демонстративно отвернулся, предоставив утрясать дело покладистым советникам вкупе с непреклонными виновниками-военными.

«Для баланса, – подумает старый и сравнительно посредственный актёр, ставший в своей прихоти удачным и последовательным политиком, – так будет правильно. Очередная сделка с чёртовыми комми. Чёртовыми комми, – повторит он, – нельзя идти у них на поводу. Но приходится».

В какой-то момент к нему склонится шёпотом председатель КНШ, и присутствующие услышат раздражённое:

– Я вам не Иисус, чтобы лезть на крест, где мне всадят в ладони гвозди! Кто понесёт ответственность, решайте меж собой.

Рональд уже всё для себя понял, больше донимаемый проблемой: «как подать избирателям очередную потерю флота». Уже зная ответ – замалчивать.

С учётом того, что ситуация на индо-пакистанской границе стабилизировалась, советские корабли намеревались покинуть Аравийское море, он не видели позитивных целей в нагнетании противостояния, кроме как, пожалуй, амбиций военных.

Кто-то из этих самых военных выразит, что этого тоже немало…

Рейган покивает, соглашаясь, но послушает советника Миза.

Во избежание осложнения двусторонних отношений будет принята удобная для узкого круга версия: «Изолированная стычка местного значения, которая вышла из-под контроля».

По итогам «урегулирования эксцесса» обе стороны будут озабочены соблюдением видимых международных приличий, в немалой степени стараясь избежать репутационных потерь, особенно перед союзниками.

И если самолёты спишут на эксплуатационные аварии, а по факту гибели БПК «Проворный» в отчётах чрезвычайной комиссии будет указано «несанкционированное возгорание ракеты ЗРК М-22 „Ураган”», катастрофа SSN-695 «Бирмингем» уйдёт под гриф «секретно». Все имена, звания членов экипажа будут зацензурены, с уцелевших, со всех вольных или невольных свидетелей будут взяты соответствующие подписки о неразглашении.

Обсуждение общих условий сделки в Зале дипломатических приёмов Белого дома скоро закончится и начнётся казуистика, где Рональд Рейган, одолеваемый смутным чувством неудовлетворения, что Кремль их всё же переиграл, не будет скупиться в отместку на эпитеты, маскируя их под шутливость:

– Иной раз я завидую тоталитарным режимам. Газета «Правда» даст нужную Кремлю правду. А у нас высшее достижение – демократия. Независимая пресса – это просто бич.

– СССР будет держаться в стороне.

– Вы никогда не держитесь в стороне. Я имею в виду КГБ.

– Я имею в виду – воздержаться наконец от провокаций на море и в воздухе. Это здесь мы расписались, ударили по рукам: «Партия!» – и разошлись… до поры. А там… – уполномоченный Москвы произвольно махнул рукой, намекая на Индийский океан и Аравийское море (и, кстати, безошибочно выберет направление), – люди взвинчены недавними стычками, лётчики, моряки, командиры… и руки на спусковых крючках.

Инерция

Эскадра контр-адмирала Паромова уходила.

Для звёздно-полосатых развёртывание крупных сил в Аравийском море утратило смысл. Смысл теперь был в организации обследования места гибели «Бирмингем», со всеми вытекающими из этого процедурами – командование US NAVY считало своим долгом и ломало себе голову, как всё организовать, чтобы не афишировать потерю субмарины.

Вот только факт доставки в акваторию глубоководного аппарата говорил сам за себя. Пока же для начала было решено развернуть видимость проведения в данном районе учебных манёвров, и все наличные корабли обеспечивали массовку.

Собственно, об этом можно было бы и не упоминать, но тем самым объяснялась одна из причин, почему американцами не выделялось каких-либо обязательных или избыточных средств для слежения за уходящими советскими кораблями.

Второй причиной являлся тот неожиданный демарш полномочного посла СССР на переговорах в Белом доме (а может, вовсе и не неожиданный): «…воздержаться наконец от провокаций на море и в воздухе». «Закинутая удочка» имела дальний прицел и сработала. И если ядро 8-й ОпЭск во главе с флагманским «Минском», насчитывающее несколько вымпелов, ещё имело какие-то значимые основания для «пригляда», то одиночка-крейсер «Москва» представлял минимум интереса и, по сути, выпадал из поля зрения разведки США и их друзей. Разве что совсем исключить «орбитальные окна»… возможные патрульные вылеты Р-3 «Орионов» из Диего-Гарсия, как и далее на предполагаемом маршруте, огибающем африканский континент, вероятные встречи с натовскими кораблями, базирующимися на островах заморского региона Франции в Индийском океане.

А в целом… все были сыты по горло.

Палубные F-14 и F-18, длинным плечом полёта не рассчитанные на долгий барраж в зоне, больше не появлялись. Что-то летало с «Таравы», не приближаясь, – ловили радаром. Напоследок, когда эскадра Паромова всё ещё сохраняла консолидированное построение, оставаясь в условном визуальном контакте, в небе появились громады В-52.

«Стратофортрессы» описали размашистый «почётный круг», не задержались и сразу же поутюжили обратно.

Приказ по эскадре на расформирование был уже озвучен. Штурмана давно начертили пунктиры маршрутов на базы – корабли задавали движение выбранными курсами: тихоокеанцы – на Тихий океан, черноморцы – через Суэц домой в Севастополь.

Крейсер правил нос «вниз» к экватору. В сопровождение ему никого не назначили (так и задумывалось).

Одиночное плавание.

ПКР «Москва»

Их всё же некоторое время опекали. Акустический пост спустя несколько часов абсолютно неожиданно (во всяком случае, подпустив недопустимо близко) «словил» подводную лодку. И на корабле снова забили тревогу.

Затем успокоились. Свои!.. Подплав развлекался, подкравшись. Незримо (оставаясь под водой) сопроводив крейсер с полста миль, вскоре траверзом всплыла «чёрная наша» – многоцелевая атомная проекта 945 «Барракуда».

Подводники высунулись наружу, помахали руками. Постепенно став отставать на своих двенадцати узлах[267], отбили «радио» с пожеланиями счастливого плавания и, выписав циркуляцию, ушли курсом на север, долго оставаясь в надводном положении.

«Спрашивается, чего шли? Зачем всплывали?»

Капитан 2-го ранга Скопин стоял в своей каюте перед раковиной и зеркалом. Набрав в ладони холодной воды, влепил этой пощёчиной в лицо, изгоняя остатки сна.

Где-то на задворках сознания ещё мельтешили боевые кадры: доклады о приближении целей, репетования огневых решений, лаяли сторожевыми псами стволы РБУ и АК-725, выла свирепой кошкой разорванная на куски противокорабельная ракета.

И хотелось брякнуть: «Чур меня!»

К настоящему его вернула громкоговорящая трансляция: «Очередной смене приготовиться на вахту!»

Взглянул на время, заметив, что добежало аккурат к послеполуденной вахте:

Что-то там по «громкой» ещё прозвучало о приёме пищи, вдруг пробудившее организм, прислушавшись к которому, Геннадьич поразился, что с начала всего боевого экстрима, с самой торпедной атаки и по сей момент, просуществовал практически без перекуса. Только воду хлебал…

Вода понятно – жара. Но аппетит отрезало напрочь. И спал урывками.

«Считай, что не спал. На нервах, очевидно. Да и просто не до того было».

Утёрся, напялил «тропичку», засобирался. Не стал дёргать вестового. Сам спустился на камбуз – там священнодействовали (так уж вдруг оголодавшему показалось), тут же поставив работу кока в приоритеты сиюминутного – накормить командира.

Здесь же с интересом, незаметно со стороны, подслушал кокшат[268]. Один вещал, дескать «американцам спуску не дали, а по успешному выполнению задания сам Горшков в виде поощрения дарит заходы кораблю в иностранные порты на выбор и на усмотрение экипажа».

Скопин знал – такая практика от главкома бытует. Для неизбалованного советского человека «заграница» – это праздник: отпустят на берег, дадут местной валюты, покупай иностранные побрякушки…

Матрос со знанием дела перечислил возможные места посещений, среди которых первыми по пути безошибочно назвал Сейшелы.

Сейчас крейсер чертил пунктир круче к «чёрному континенту», якобы в Могадишо, что на юге Сомали. Однако полученная ранее шифрограмма из штаба предписывала на определённом узле маршрута взять южнее (румба три, не меньше) и следовать в точку у Сейшельских островов – там, на якорной стоянке их будет ждать обеспечитель. Знать об этом положено было только ещё старшему штурману.

Только и оставалось удивляться: «Откуда эти-то черти знают? Матросским телеграфом?»

В целом корабль ни в чём по материальной части особо не нуждался. И если следовать вокруг Африки, то дозаправка уместна была бы уже на другой стороне континента. Например, в Луанде.

Кавторанг ещё раз мысленно пробежался по пунктам последней рабочей повестки: осиротевший Ка-25 с погибшего БПК включили в состав авиагруппы «Москвы», заменив тем самым утерянный свой. Что характерно, прежний экипаж передали на «Николаев», как и всех, кого успели принять с утонувшего «Проворного», включая даже двух тяжело обгоревших, нежелательных к транспортировке. Таково было требование штаба.

Из нештатного на палубе оставался повреждённый штурмовик Як-39Ш. Сначала подумывали переставить его краном на вспомогательное судно. Однако в условиях неспокойного моря делать этого не стали. С «Минска» вертолётом по-быстрому прислали необходимые для ремонта ЗИПы. Авиатехники неспешно возились с восстановлением машины.

На этот случай Скопин полагал, что в спокойных водах близ Сейшельского архипелага операция по «пересадке» самолёта краном на любую подходящую транзитную палубу затруднений представлять не будет. Либо «вертикалка» вообще пересядет сама своим ходом.

«Не тащить же этот крылатый пеппелац через два океана и семь морей».

Он даже на всякий случай отправил запрос на уточнение по инстанциям.

Штаб не ответил.

Нет там, в оперативно-руководящих структурах вооружённых сил, всегда было кому озаботиться текущими и любыми второстепенными вопросами… На данный момент в кабинетах и коридорах Генерального штаба царил настоящий переполох! Случилось происшествие, драматизировать которое были все основания… и более чем! Сейчас генералитет волновал другой «Як».

Непредвиденные последствия

Непростые вещи обладают непростыми свойствами, способными на непростые решения.

Самолёт вертикального взлёта-посадки Як-141 даже в ряду одноклассников простым не назовёшь. Машина, по сути, являлась уникальной, несущей в себе специфические решения и от того вне сомнения достаточно секретной. Проводить какие-то особо продолжительные учебно-показательные полёты с индийских аэродромов советским руководством не планировалось. После демонстрационной программы «Як» сравнительно скоро собирались вернуть обратно на ТАВКР «Минск».

Разгоревшийся на пакистано-индийской границе конфликт несколько скорректировал схемы. Дальнейшая передислокация 8-й ОпЭск от берегов Индии, а затем и вовсе – подчиняясь необходимости – уход из региона, спровоцировал другие решения.

* * *

Взлетели с индийской авиабазы Авантипуре (штат Кашмир) – Як-141 и военно-транспортный Ан-72, куда загрузились специалисты из конструкторского бюро, технический персонал, а также какое-то имеемое запасное оборудование к СВВП.

В сопровождение индийцы выделили два истребителя Миг-21.

Полёт должен был проходить на большой высоте. Маршрут, пролегая до северной границы Индии, огибая воздушное пространство Пакистана, далее по прямой дважды пересекая афганскую территорию, выводил самолёты к аэродрому Гиссар, расположенному неподалёку от Душанбе.

Радиолокационное наблюдение и контроль обеспечивал самолёт ДРЛО А-50, барражирующий над Таджикской ССР. Косвенно и напрямую трафик прикрывали дежурные в патруле Миг-23МЛД.

На тридцать пятой минуте полёта (внизу уже лежали земли Афганистана, и индийские «Миги», покачав плоскостями, отвернули, возвращаясь на базу) пилот «Яка» сообщил о нештатной ситуации – сбоях в системе управления.

Приборная панель замигала огнями аварийной сигнализации; сзади (точно за затылком) вдруг раздался хлопок, самолёт взбрыкнул, закрутившись вдоль оси, дёргая тело пилота разнонаправленными векторами перегрузок с полной потерей ориентации.

Всё это произошло на глазах экипажа Ан-72, следовавшего за «ведомым» в строю пеленга: «Як» рыскнул, качнулся с крыла на крыло, от него – с «холки» гаргрота вдруг что-то отделилось, беспорядочно кувыркаясь, исчезая за хвостом. Машина, закрутив неустойчивую, рваную «бочку», полого посыпалась с эшелона. Пилот, очевидно, пытаясь обуздать управление, заметно уклонился от курса, на несколько градусов забирая влево.

Экипаж «Антонова» последовал за «потерянным» истребителем, равным образом информируя командный пункт о происходящем.

Диспетчер мобильного КП на А-50 после минутных корректив приказал Ан-72 вернуться на курс и следовать прежним коридором. В свою очередь, направив в чрезвычайную зону пару Миг-23, барражирующих неподалёку.

Ситуация продолжала оставаться чрезвычайной.

В эфире урывками прорывался натужный голос пилота «Яка», сообщавшего, что он пытается восстановить контроль, что неизменно теряет высоту, что машина по-прежнему не совсем адекватна.

Минутой позже он передал, что высота совсем мала, что видит площадку в низовье реки и… с ума сойти! – попробует совершить посадку.

Затем связь оборвалась.

На экранах радаров А-50 метка самолёта исчезла. Операторы опередили ориентирные координаты, сбрасывая их группе прикрытия.

Через несколько минут в небе просвистела пара Миг-23.

Вторым кругом лётчики изменили стреловидность крыльев в посадочную конфигурацию, отклонив вниз закрылки и носки плоскостей, – всё для минимизации скорости, для более обстоятельного наблюдения. Прошли над районом посадки… или же катастрофы, ожидая увидеть всё что угодно – пламя пожара, дым от горящих обломков.

Радио молчало.

Третий круг. Снизились… надо сказать, рискуя нарваться на обстрел из ДШК – места неспокойные и совершенно недружественные.

Рассмотреть что-либо среди мешанины серо-зелёного горного рельефа практически не представлялось возможным.

Вдруг проснулось радио. Пилот снизу сообщал, что посадил машину. Попытался описать место – где-то не в излучине реки, а на каком-то немыслимом пятачке среди камней, скал и растительности… и снова выпал их эфира.

Когда двое видят одно и то же – один с земли, другой с воздуха – это не одно и то же…

Тем не менее пилоты «Мигов» честно попытались и даже доложили, что разглядели серебристый отблеск.

Это был блеск от воды какого-то притока реки.

Спасателям самолёт ещё предстояло разыскать. Пилот «Яка» продолжал молчать.

Молчал, но в небо наконец-таки взвился дымный вертикальный шлейф!

– КП, борт 47, – лаконично хрипнуло в эфире, – вижу ориентир – сигнальная ракета. Даю точную привязку.

«Миги» поднялись выше пяти тысяч, продолжая кружить над районом, готовые к непредвиденным ситуациям. Разумеется, в рамках своих возможностей.

А-50, прежде всего, наблюдал за небом, приходилось смотреть в сторону соседа, границы которого пролегали всего в десяти километрах – самолётов ВВС Пакистана на радарах не фиксировали.

Но главная же опасность исходит от тех, кто внизу – от воинственно настроенных к шурави аборигенов.

Пилоту «Яка» приказали пока не демаскировать себя сигнальными ракета, до подхода подмоги на вертолётах.

Оповещение о ЧП уже пошло по инстанциям, возбуждая боеготовность по состоянию «Тревога». На ближайших передовых площадках забегали техники, пилоты, раскручивали роторы Ми-24 и Ми-8, в десантных отсеках занимали места бойцы штурмовых подразделений.

Штаб оперативной группы

Министерства обороны СССР по Афганистану

– Не сбейся он с курса – успел бы пересечь перешеек афганской провинции Бадахшан, приземлившись или упав уже на нашей территории. Сейчас он вот здесь – на небольшой возвышенности близ реки Пяндж, – офицер указал ориентировочную точку на карте, – пятнадцать километров до границы Таджикской ССР, десять до Пакистана. Ближайшие населённые пункты – кишлак Юзук и ниже по течению Пянджа деревня Хандуд. Местное население там настроено враждебно.

– Довыё-ё-ё, – гремел, не сдерживаясь в выражениях, генерал Варенников, – должны были понимать, мать-перемать, что машина ещё сырая, что…

Он вдруг прервался, точно задохнувшись от возмущения, тяжело дыша, вымеривая шагами кабинет. Наконец плюхнулся в кресло, исподлобья взглянув на «товарищей в штатском»:

– А что скажут наши инженеры-конструкторы? Что произошло?

Представитель КБ Яковлева встал со стула, с виноватым лицом теребя свои рукописные листки, не особо в них заглядывая, замямлил:

– Это… м-м-м… тут у нас выкладка на основе скупых радиосообщений от лётчика, предварительные выводы товарищей из отдела…

– Да говорите уже! – подпнул генерал.

– На той модификации самолёта применены новаторские экспериментальные решения цифрового автоматизированного контроля над режимами взлёта и посадки. Система имеет дублирование и досель ни разу не сбоила, и тем более ни одного случая отказа. В нашем же случае автоматика, судя по всему, войдя в конфликт с системами управления, самопроизвольно включила взлётно-посадочный автоматический режим. Помимо всего сорвало створку подъёмных двигателей. Почему-то лётчик только в последний момент сумел адекватно справиться с ручным управлением.

– Вообще-то по инструкциям он должен был катапультироваться, – сказал кто-то из присутствующих военных, – или что – тоже какие-то неполадки?

– Катапультироваться он мог, – в этот раз представитель КБ немного расправил плечи, – лётчики-испытатели… у них это вбито – спасти машину любой ценой.

Генерал перевёл взгляд, адресуясь к офицеру штаба, ведавшему оперативной обстановкой:

– Какие меры принимаются? Чем располагаем?

– Готовим переброску Ми-26, – ответил тот, встретив понимающие взгляды, – транспортный вертолёт, способный вывезти груз в пару десятков тонн на внешней подвеске.

Офицер продолжил доклад, перечисляя имеемые в оперативном доступе наличные войсковые силы и спецгруппы, сместившись к карте, готовый развернуть быстро составленный план операции по эвакуации самолёта.

Генерал жестом остановил, снова обратившись к представителю КБ Яковлева:

– Хочу на всякий случай уточнить: если пилот сумел посадить самолёт, каковы шансы, что он сможет взлететь самостоятельно? Допустим, после осмотра машины специалистами и устранения неисправностей.

– Вы хотите сказать, если на место отправить группу техников?

– Допустим.

– Это может занять время. Ко всему, как мы поняли, площадка, где он сел, имеет угол наклона. Неизвестны вихревые потоки и…

– Всё, – оборвал генерал, разочарованно махнув рукой, мол, «свободны, толку от вас».

В штабе управления МО по Афганистану прекрасно отдавали себе отчёт в серьёзности возникшего положения. И особенно в возможном неблагоприятном развитии событий.

С фактическим уходом советского контингента из Афганистана местные банды всевозможного толка почувствовали себя свободно. Сюда же можно присовокупить активность иностранных спецслужб, включая даже китайцев.

На том локальном участке, где требовалось провести экстренную операцию по эвакуации самолёта, с советской стороны оперативно могли выступить части погранвойск. Ещё одним положительным моментом здесь смотрелись подразделения, участвовавшие в операции «Бадабер», – подготовленные и всё ещё находящиеся в активизированном состоянии. Однако им требовалось время на переброску.

В то время как помимо каких-то наличных бандформирований душманов на прилегающей территории близость границы с Пакистаном определяла быстрый приток новых групп исламистов. Не исключая какие-то вполне вероятные спецотряды ЦРУ. Не говоря о сопутствующем интересе пакистанских спецслужб.

На совещании штаба из уст Варенникова прозвучало самым очевидным и неудобным прогнозом:

– При любых обстоятельствах лётчику следует ждать гостей. В худшем случае машину попытаются захватить.

Генерал почему-то был уверен, что так и случится. К сожалению, он был прав.

На других, враждебных, берегах

В Вашингтоне об аварийной посадке советского самолёта узнали буквально спустя несколько минут с того момента, как всё произошло.

Так уж получилось, что полевой агент ЦРУ, проводивший работу в качестве военного инструктора в окрестностях кишлака Юзук, привлечённый реактивным гулом, стал непосредственным свидетелем, наблюдая в бинокль (как ему показалось) за «управляемым падением летательного аппарата самолётного типа». Не дождавшись парашюта или взрыва, он связался с руководством, сообщив о странном приземлении. Быстро собрав отряд из местных боевиков, отправился в горы на разведку.

И когда на одном из хребтов перевала остроглазый горец указал «Вот там!», накрутив колёсики резкости бинокля, кадровый сотрудник спецслужбы США получил свою удивлённую оценку: «Стоит по виду целёхонек. Самолёт, определённо ассоциирующийся со взлётно-посадочной полосой и, будь я проклят, совершенно неуместный на этой узкой площадке среди можжевелового кустарника. А потому, чёрт возьми, какой-то нереальный… будто оркестровый рояль на Луне!»

Агент Смит (пусть будет Джон Смит) понимал, что столкнулся с чем-то незаурядным, и надо спешить, надо подобраться ближе, рассмотреть и что-то предпринять…

Но сначала на региональный узел связи ЦРУ в соседней стране ушла ещё одна срочная шифровка.

Возможно, в Лэнгли к сообщениям полевого агента отнеслись бы скептически… Слишком уж невероятным смотрелось появление в небе Афганистана какого-то новейшего образца авиатехники русских, тем более в факте невероятного приземления (или падения). Но когда служба радиоперехвата ЦРУ, базирующаяся на территории Пакистана, зафиксировала череду экспрессивных переговоров по советскую сторону границы, это давало повод думать…

Неожиданный поворот дела открывал заманчивую перспективу.

В Пентагоне всё ещё кусали локти. Подводя черту под всей «вчерашней» неудачно сложившейся историей с «Бирмингемом», там видели возможность напоследок отыграться, получив бонус в виде трофея – новейшего советского самолёта вертикального взлёта и посадки, честно охарактеризовав ситуацию «стечением обстоятельств» и… невероятной удачей, если успеть что-то срочно предпринять.

Сама по себе информация о разработке «фирмой Яковлева» СВВП для разведки США не являлась чем-то особо секретно-недоступным. «Вчерашние» консультации с «флотскими» дополнили картину: это наверняка один из тех самолетов, о которых докладывал кэптен Ньюмен, а затем пилоты F-14 и F-18, встретившиеся с советскими «палубниками» в небе над Аравийским морем.

Мнения в кабинетах «пятиугольника»[269] были единодушны: «Проведение экстренной операции! Вывоз объекта вертолётами хотя бы по частям (впрочем, допуская в обстоятельствах использование вьючных животных местного населения), обязательная переброска к месту дополнительных силы боевиков и спецподразделений с целью связать русских боем».

В том, что Советы будут реагировать быстро и агрессивно, никто не сомневался, а потому ответственные за операцию лица категорически, как непременное условие успешного выполнения задачи, потребовали обеспечения воздушной поддержки, вплоть до истребительной авиации.

Быстро такую поддержку предоставить мог только соседствующий Пакистан. В Вашингтоне были уверены, что «обиженные» русскими, там с радостью откликнутся и вступят в дело.

К неожиданности американцев, Исламабад «встал в позу», приводя различные причины отказа использования своих ВВС в сопредельном воздушном пространстве. В действительности же попросту желая продаться подороже. И добился своего.

Вопрос решился поспешным обещанием Белого дома возместить уже потерянные (в ходе пакистано-индийского конфликта) истребители F-16, как и те, которые ещё будут сбиты.

А что таковые будут, в Пентагоне считали весьма вероятным.

Все эти встречи, переговоры, запросы, непропорциональные решения и исполнительные директивы со стороны могли бы показаться долгими. На самом деле вашингтонские господа в погонах знали, когда следует действовать быстро, без каких-либо проволочек. Всё развивалось реактивно.

Тем более что и там, на месте, «агент в поле» Дж. Смит не ждал дополнительных понуканий и координации, продолжая настойчиво продвигаться к цели со своим бородатым отрядом «верных друзей Америки».

Афганистан, провинция Бадахшан, в нескольких километрах от кишлака Юзук по устью реки Пяндж

Как всегда горы обманчивы, и то, что словно бы «вот, совсем близко, рукой подать», на поверку оказывается за тремя-четырьмя перевалами, когда постоянные «вверх-вниз» удлиняют дорогу хорошо если в три раза, а не больше.

Им оставалось немного – ещё один спуск, ещё один полого-крутой подъём на взгорок, где, собственно, на небольшой площадке и примостился летательный аппарат.

Тормозило снаряжение, включая боевое, и боеприпасы. Джон Смит с самого начала оценивал ситуацию трезво, без иллюзий, предполагая бой. И запасся всем возможно необходимым. И всё же рассчитывал поспеть раньше русских. А тут уж, понимая нетривиальность задачи, в своих афганских подопечных он не сомневался – распилят на куски, растащат по ущельям на ишаках, а затем горными тропами переправят в соседнюю страну.

Авангардная группа уже подступилась к скалам.

Сам же лежал с винтовкой, рассматривая в оптический прицел вытянутый силуэт самолёта.

«Не ошибся я – двухкилевой».

Пилот успел накидать на плоскости и фюзеляж каких-то веток, для маскировки, в настоящий момент снуя вокруг машины, копошась во внутренностях.

Смит прицелился, колеблясь – надо ли сейчас устранить лётчика? В факте подхода его отряда пилот мог поджечь или взорвать «ценный приз». С другой стороны, явись русские вертолёты – некая гарантия, что те не станут лупить из пушек и ракетами почём зря, опасаясь убить своего же. Или это их не остановит?

Так или иначе, надо спешить – подойдя ближе, есть шанс по той же причине не попасть под массированный удар советских штурмовиков.

В небе отдалённо прогудело, по-самолётному. Со своего места Джон ничего не увидел, гадая: «Интересно – чьи? „Большой брат“ заверил, что скорая воздушная поддержка будет непременно, обещая вплоть до истребителей. Подкрепления в живой силе, конечно, перебросят геликоптерами».

Справа по плечу бородатый пуштун – командир местного отряда – поднял руку, призывая прислушаться.

Смит теперь и сам различил характерную работу вертолётных лопастей, исходящую, как ему показалось с юга – с пакистанской стороны.

«Вот и поддержка. Отлично!»

Однако у афганца было своё мнение – звук, переотражаясь от гор, исходил с другого направления. Командир моджахедов гортанно закричал, размахивая рукой, отдавая приказы своим.

Хлёсткий свист и рокот двигателей навалился будто вдруг! В небе из-за скальной сопки точно нереальный кошмар всплыла «крокодилья пасть», оскалившаяся вспышками выстрелов, – советский Ми-24.

Передовой отряд моджахедов, уже начавший взбираться на возвышенность к самолёту, накрыло клубами дыма, разметав взрывами и каменным крошевом. Боец рядом палил из «калашникова», лая на своём наречии в бессилии и злобе.

Смит не понаслышке знал, как «афганские непримиримые» ненавидят и боятся эти вертолёты шурави – бронированная штурмовая машина казалась неуязвимой.

Ещё парочка пятнистых винтокрылов пронеслась, поливая окрестности из пушек. Над «местом самолёта» зависли более громоздкие транспортные Ми-8, высаживая десант.

Стараясь не замечать свист и шлепки рикошетных пуль, закинув М-16 за спину, Смит ползком, перебежками стал быстро передвигаться назад за сопку, где отставала группа со снаряжением. Там два крепких ослика несли на спине ящики со «Стингерами».

Штаб оперативной группы МО СССР

– Товарищ генерал. Сводка с места событий. Новости не самые… – офицер, встретившись взглядом с командующим, непроизвольно остановился… Доводить до начальства не самые хорошие новости и в цивилизованные времена не очень удачная планида.

Генерал молчал, и оперативный ответственный не нашёл ничего лучшего, как продолжить:

– В районе посадки самолёта десантно-штурмовая группа столкнулась с сопротивлением, вступив во встречный бой с крупным отрядом душманов. Противник применил переносные зенитные ракеты. Сбит Ми-8. Сообщают о потерях в живой силе – «трёхсотые», есть и «двухсотые»[270]. Ещё один вертолёт – Ми-24, получив повреждения от ПЗРК, перетянул «за речку» и сел «на вынужденную». На данном этапе боевиков оттеснили, подступы к самолёту удерживаются, однако…

Со стороны генерала что-то обозначилось, и офицер снова прервался, выжидая.

Варенников молчал. Он только что получил данные космической разведки и службы радиоперехвата: пакистанские аэромобильные силы приведены в движение, в боеготовности авиация – истребители-бомбардировщики стоят на взлётных полосах и… информация скорей всего уже устарела. В небе американский самолёт радиоэлектронного дозора. Намерения оппонентов были понятны.

Валентин Иванович помрачнел. Ещё «вчера», когда СССР полноценно присутствовал в Афганистане, пакистанцы даже при поддержке США поостереглись бы на подобные открытые демарши. Сейчас Исламабад мог создать на локальном участке значительный перевес в силах, и, как бы ни прошли бои (в наихудшем варианте), ввязываться в большую драку было чревато. Чревато не соответствующими приоритетам в потерях, а в довесок и какими-то международными последствиями.

Офицер, поедая глазами начальство, принял молчание генерала за разрешение высказаться дальше:

– Согласно докладу командира рейда, контроль над прилегающей территорией на данный момент трудновыполним. Для полного подавления противника потребуется время и большее приложение сил. То есть нет гарантий, что Ми-26 не попадёт под обстрел – слишком большая мишень, в него трудно промахнуться из ДШК, не говоря о ПЗРК.

Помощник продолжал что-то говорить, Варенников думал, опережая: «Неужели придётся принять решение уничтожить самолёт? Наверное, да. Теперь это будет самым простым решением. И наименее затратным, по издержкам. Если принять за издержки гибель людей из-за этого, будь он неладен, „Яка“. И какие-то неизбежные потери в технике».

– Командиру группы приказ: операция по варианту «Б», – услышал категоричное подчинённый офицер, – подготовить бомбовый удар.

По варианту «Б», прежде чем эвакуироваться с места, группа спецназа должна была произвести минирование и гарантированный подрыв самолёта.

Удар с воздуха – как дополнительная перестраховка и зачистка.

Бомбардировщики Су-17М3 уже оторвались от полосы, набирая эшелон. Угроза со стороны пакистанских ВВС предполагала истребительное прикрытие миссии. В небе с территории СССР парами и четвёрками курсировали Миг-23МЛД.

В помещении оперативного штаба стоял рабочий «зуд»: переговоры, распоряжения, приём докладов, регистрация радиоперехвата.

Командующий вышел в кабинет, где размещалась аппаратура ЗАС, подсев к прямому телефону с Кремлём. С самого начала операции обладая полнотой власти принимать самостоятельные решения, Варенников теперь и взял на себя ответственность. Сейчас для него наступали неприятные минуты уведомить «верхи». Там могли возникнуть возражения.

«А медлить нельзя», – трубка ещё покоилась на аппарате, генерал медлил со звонком, ловя реплики из соседнего помещения – дверь он специально оставил приоткрытой, ожидая с минуту на минуту сообщения от рейдовой группы о выполнении задания и оставлении места боя. Тогда «сушкам» – команда, и они там камня на камне не оставят.

Донеслось… услышал:

– Всё. Операцию можно сворачивать, – голос начальника группы связи, всегда выдерживающего нейтральный в субординации тон, сейчас в видимом отсутствии старшего прозвучал несколько раскованно и в странной интонации.

Варенников вдруг подумал, что случилось что-то нехорошее, поднялся со стула, двинув к двери, однако в проёме обозначился возбуждённый заместитель:

– Товарищ генерал, пилот самостоятельно поднял самолёт в воздух и… благополучно покинул поле боя. Диспетчеры А-50 ведут «Як», он уже над нашей территорией. Я отдал распоряжение принять его на ближайшей запасной площадке.

На самом деле не так уж всё было благополучно и просто. Уже «дома» оправдываясь, что безопасность взлёта ему обеспечила рейдовая группа и вертолётная огневая поддержка, пилот получил серьёзное взыскание, и никакие тут принципы «победителей не судят» не работали. По возвращении в плоскостях и фюзеляже «Яка» обнаружилось несколько пулевых отверстий. К счастью, не фатальных.

Получил серьёзный втык и командир спецназа, за то, что поддался на уверенный энтузиазм лётчика и согласился на взлёт вопреки уже отданному распоряжению командования. Майор был уверен, что переносных зенитных комплексов у душманов на тот момент уже не оставалось. Однако навсегда запомнил фантасмагорический старт, когда ревущую форсажем машину, ещё на вертикальном режиме, вдруг повлекло в сторону проходом впритирку к навершию сопки, и он был готов поклясться, что видел, как струями из сопла разворошило «гнездо» сидящего в засаде «духа».

«Добыча» ускользнула. Всё утратило смысл.

Попавший под реактивный вихрь, воняющий палёной одеждой, несгоревшим керосином, получив даже какие-то ожоги рук, Джон Смит, тем не менее, готов был стрелять вдогонку самолёту…

Контейнер неиспользованного «Стингера» валялся в ногах – попав под жар выхлопа двигателей инфракрасный детектор комплекса «ослеп».

Русские вертолёты, сняв своих десантников со всех точек высадки, уходили, истончаясь до чёрных точек на фоне неба точно рой мух.

Сейчас уходить надо было самому. Экстренно. Следовало ждать возмездия. Его потрёпанный мусульманский отряд вылезал из укрытий, уцелевший афганский командир собирал свою стаю, гортанно выкрикивая приказы, очевидно, из тех же соображений – ожидая массированной ракетно-бомбовой штурмовки.

К удивлению, русские даже этого делать не стали. Только в небе где-то отдалённо гудело сверхзвуковыми машинами.

* * *

Звено Су-17 отозвал генерал Варенников.

СССР громогласно подписался под уходом из Афганистана, поэтому светить лишний раз «красные звёзды» на крыльях в суверенном воздушном пространстве да и всяко разбрасывать свидетельства на земле необходимости не было. И без того уж «потоптались».

Вместе с тем, учитывая слабую мотивацию руководства ДРА отстаивать своё небо, «Мигам» вменялось продлить время патрулирования, на случай если пакистанские ВВС всё же попытаются вступить в игру. При этом же советским лётчикам приказывалось по возможности воздерживаться от прямых стычек с самолётами Пакистана.

Честно говоря, эти распорядительные «дёрганья в крайности» существенного влияния на развитие событий не несли… событий, несомненно, подверженных неумолимой инерции.

По-видимому, «драма» под названием «Непредвиденные последствия» ещё не выработала всех сценарных вероятностей.

Оставался ещё финальный аккорд.

* * *

В исходной задаче шестёрки истребителей F-16А пакистанских ВВС стояло прикрытие с воздуха операции ЦРУ на территории Афганистана. Пилоты для удержания господства в воздухе получили разрешение атаковать любые чужие самолёты и геликоптеры.

По существу данная задача уже утратила актуальность, «Як» улетел, однако главные «заказчики» – американцы – об этом не знали… Агент Смит не смог связаться с командованием.

Курсирующий в небе Пакистана «Боинг» ДРЛО обеспечивал освещение воздушной обстановки, в настоящий момент сообщая лишь о паре целей (предположительно Миг-23), барражирующих на эшелоне 7500 метров.

Такой расклад более чем устраивал пакистанских пилотов.

Наводимые со стороны, будучи в режиме радиолокационного пассива, «Файтинг Фалконы»[271] вышли «бреющим» полётом по ущелью меж горных возвышенностей, что, по мнению штабных организаторов, обеспечивало скрытность атаки. Впрочем, был в этом и некоторый минус – оставаясь вне обнаружения русских, пришлось воздержаться от использования дальнобойных ракет AIM-7 «Sparrow», наводимых посредством демаскирующей радарной подсветки. Ставку делали на AIM-9M «Sidewinder» с инфракрасной головкой наведения.

Кружащий над Таджикистаном советский А-50 по стечению обстоятельств пакистанские самолёты «потерял»… – либо из-за того, что F-16 так удачно прикрылись за грядой, либо в силу наведённых помех с американского «Боинга».

Угрозу совершенно неожиданно увидел командир пары «Мигов» майор Беленин, начавший выполнять плановый вираж влево, чуть сильней накренивший машину, с чего-то вдруг решивший взглянуть вниз, извернувшись в тесной кабине микояновского истребителя.

Внизу на фоне шагреневого рельефа горного ущелья блеснуло россыпью, очень нехарактерно блеснуло (блики от каплевидных фонарей F-16, летящих в тесном строю).

Бросив коротко «ведомому» о намерениях, майор взял круче, включив РЛС.

На фоне подстилающей поверхности радар оказался не особо эффективен, тем не менее группу самолетов, идущих со стороны границы Пакистана, можно было считать обнаруженной.

Не понравились они Беленину. Совсем не понравились. Пакистанские лётчики любое, что бы ни залетало в их воздушное пространство, атаковали практически всегда, не утруждая себя лишними запросами. Сейчас они вторглись на афганскую территорию.

У Паши не было и толики сомнения в дурных намерениях крадущихся чужаков, а их явный перевес в силах совершенно не располагал строить из себя мирного демонстратора «красных звёзд»… в интерпретации указаний с КП «оставаться в зоне барража» и рекомендаций «воздерживаться от прямых стычек».

«Влепят ракетами, не успеешь и гавкнуть в ответ».

– КП. Вызывает «Фланкер»!

– Есть, КП.

– «Агрессор» – шесть единиц. Ситуация по разряду «5–5».

С «ведомым» у них на такой случай всё уже было заранее обговорено.

Беленин принял единственное возможное и верное решение. Собственно, и выбирать не приходилось, когда в позиционном раскладе «два на шесть», а сильная сторона «двадцать третьего»[272] – это удар и отход на максимальной скорости.

Отворот в сторону солнца с набором высоты увёл от них какие-то «приветы» – прошли дымами в стороне[273].

Скорость упала – зато развернулись буквально «на пяточке». Атаку осуществляли по нисходящей траектории на встречном курсовом угле. Наведение по факту захвата, или не обязательно – просто манёвром самолёта загоняя цели в кружок прицела – пуском ракет в надежде, что инфракрасная ГСН сама индивидуально зацепит цель и настигнет.

Затем с переворотом на крыло уход на вираже, в пикировании. Стреловидность крыльев на угол «72». Скорость!.. Отрываясь вдоль ущелья на минимально-возможной низкой высоте.

«Ведомый» приказ по радио всё же понял по-своему, спустив лишь пару дальнобойных Р-73 с подкрыльевых пилонов. Р-60М, висящие под фюзеляжем, использовать не стал, посчитав бессмысленным – расстояние до противника было заведомо больше их зоны покрытия… Не дотянутся.

Беленин отстрелил всё! Полагая в тонком расчете, что скованные на сверхнизкой высоте самолёты противника будут вынуждены маневрировать на встречном направлении. Глядишь – дистанция набежит, подведя «головки» ракет на захват и поражение. Тем более в наушниках запищало – ГСН ракет зацепились за что-то: за острые передние кромки крыльев или за разогретые форсажем части двигателей – не важно! Главное, что можно стрелять… – навскидку, «от бедра» – всеми, разом!

Как всегда, когда действия определялись реактивным сверхзвуком, стрелки на всевозможных циферблатах – высотометра, скорости… времени, в конце концов, бежали по шкалам чрезвычайным темпом.

* * *

Предупреждение в эфире с американского «Боинга» о резком манёвре «Мигов» совпало с моментом, когда пакистанские пилоты уже и сами визуально обнаружили, что подверглись атаке, увидев потянувшиеся навстречу белые тонкие ниточки – дымные хвосты ракет.

Отработанное тактическое решение бросило «Фал-коны» по восходящей, вырывая из узости ущелья, где, разлетаясь врассыпную (каждый сам за себя!), «F-шестнадцатые» завиражили в противоракетном манёвре! А когда собрались вновь, оказалось, что двое сбиты, нарвавшись на советские ракеты, ещё один (как позже выяснилось) поймала AIM одного из своих же[274].

Манёвр уклонения пакистанцев от ракетной атаки дал фору русским. Пущенные вдогонку, второпях, без сколько-нибудь устойчивого захвата – «куда Аллах пошлёт», «Спэрроу» потеряли цели… А всё потому, что, во-первых, разворот «Мигов» вывел их на нулевой «допплер»… Ко всему, уходили со снижением, стелясь над хребтами… – тут эффективность радиолокационных «головок» в условиях переотражения сигналов от рябящей поверхности горного ландшафта заметно терялась.

«Сайдвайндеры» же просто не успевали их догнать!

Прекрасные разгонные качества Миг-23 вывели машины почти на два Маха[275] – уходили точно пуля! У AIM-9 кончился ресурс топлива, и они упали.

Уже по возвращению на свой аэродром один из Б-16, вероятно получивший в бою какие-то осколочные повреждения, не дотянул до полосы.

Исламабад корректно причислил эту потерю к «небоевым».

Итогом…

На стороне пакистанцев было всё, практически все преимущества: по числу самолётов, по качеству (по крайней мере американцы считали свои истребители F-16 лучше советских, а предоставленные новенькие AIM-9M «Sidewinder» не без оснований); сюда же можно причислить техническое превосходство в РЛС-обеспечении, включая РЭБ; была, в конце концов, пусть и не реализованная внезапность.

Но победителями вышли два «Мига».

Индийский океан, южное полушарие, крейсер 1-го ранга «Москва»

Вдруг вспомнился как-то услышанный афористичный набросок:

– Когда делаешь всего лишь верные (правильные), но отнюдь небезупречные шаги…

– А есть разница?!

– После всего лишь «правильных» снова встаёт вопрос – куда? Безупречные влекут за собой далее сами. Это дорога гениальности, а не просто таланта.

«Уж не знаю, куда тут прилепить „безупречность“ и „гениальность“, или на худой конец „талант“, но на войнушку, однажды выйдя старпомить на „Петре”… – капитан 1-го ранга Скопин усмехнулся, не очень-то, чтоб и весело, – на войнушку мне однозначно фатально везёт».

Вообще после таких дел, какие развернулись в Аравийском море, обычно следует «высокая» комиссия, с разбором, оргвыводами, награждением непричастных и наказанием невиновных. Всё это, несомненно, ещё ждёт впереди, по приходе домой, в базу. Пока же по факту боевых действий, как положено, были составлены и отправлены подробнейшие рапорта-отчёты.

Зато ему вот – присвоили капраза, поздравив телеграммой за подписью самого главкома.

На деле, ещё в Москве Терентьев обмолвился, что приказ по Минобороны на его имя уже оформили. С лояльной (учитывая его секретную и реально «не от мира сего» биографию) формулировкой: «…в установленном порядке по истечении срока службы в прежнем звании». Правда, документы могли «гулять» по инстанциям ещё не один месяц. Но тут кадровикам, видимо, дали наказ ускорить процедуру.

А на крейсере все были уверены, что это поощрение. С тем, что главком довеском телеграфировал благодарность и всему экипажу, за службу (понятно какую).

Командира, как положено, поздравляли. Для офицеров было организовано фуршетное столование в кают-компании. Какие-то «плюшки» стараниями камбузной команды перепали и остальному личному составу.

На этом фоне шныряющий по кораблю замполит, пресекающий всякие разговорчики, и особист, вызывающий к себе в каюту на подпись о неразглашении, смотрелись как-то коряво. Причины этих строгих предписаний «сверху» от бдящих органов, в общем-то, были понятны – гибель «Проворного» не являлась поводом здравить флот. А ознакомившись «по дружбе» с инструкциями особиста, можно было догадаться и об остальном – высокая политика: янки не хотели огласки по своей субмарине.

Видимо, этими договорённостями Кремля с потенциальным противником косвенно объяснялось то, что «Москву» никто из натовцев не «провожал». По крайней мере, командование в своих разнарядках об этом упомянуло.

И впрямь, на сравнительно оживлённом грузовым трафиком морском маршруте, если откинуть что-то отдалённо видимое на РЛС, за четверо суток пути близко мимо прошёл только огромный супертанкер дедвейтом эдак 150–250 тысяч тонн, под «левым» либерийским флагом. Правили им явно неприветливые ребята: ни положенных флажков по международному коду, ни одного человека на открытой палубе, рожи попрятали за остеклением ходового мостика. Гнал перед собой волну тяжёлой тушей… бандура.

Зато полусутки погодя точно на контрасте повстречали «своих».

– Там на гафеле красный флаг, – к неожиданности доложила сигнальная вахта.

Связались по радио. Взяли правее, чтобы поравняться.

Проходили траверзом, близко борт в борт…

Наверное, встретить далеко в океане морякам торгового флота советский военный корабль было в радость. Высыпали на палубу, по-видимому, все… Включая трюмных из «машинного». Радовалась даже «тётя Маша с камбуза» – так её быстро окрестили на ходовом мостике «Москвы». И даже носящаяся по палубе собака, породы самой что ни на есть дворняжьей, погавкивала радостно, виляя хвостом.

– Да я знаю их, – на крыло мостика высунулся штурман, – севастопольцы. Черноморское пароходство. Труженики загранки. Кобель у них тот ещё четвероногий индикатор – чужие суда облаивает, как чёрт бешеный, «своих» же – никогда.

Упомянутый пёс, напротив, всё ещё дружелюбным образом неуверенно тявкнул и вдруг зашёлся лаем.

– Вот-те раз! – удивился штурман, но, мотнув головой в сторону, с пониманием промычал что-то нечленораздельное – на мостик вышел заспанный сумрачного вида замуля.

– Да, животину не обманешь.

* * *

Ещё к северу от экватора вошли в полосу штилей. Океан… На раскинутой во всю ширь глади подрагивало мелкой зыбью, порой замирало и водило кругами – будто ветерок сам не знал, куда бы задуть.

Скользили в прозрачных водах стремительные дельфины, прыгали, резвясь по носу и по корме. Угребались вслед кораблю чайки, отыскав себе с левого борта, там, где сброс отходов камбуза, блатное место под-харчиться.

За экватором начнётся другая астрономия – тот же рассвет на востоке, тот же закат на западе, но ходить по небосводу солнце будет не южной стороной, а северной. Сумерки будут всё короче. Ночи тёмные и звездятся неимоверно.

И конечно, жара. Днём так вообще припекало, прокаливая корабельное железо.

С этим у экипажа свои походные хлопоты. В первую очередь приходилось учитывать все слабые места ЭМУ. Проект 1123 «Кондор» в целом рассчитывался для холодных морей и умеренных широт, максимум для Средиземки. Под тропическим солнцем, при температуре забортной воды выше допустимых значений, жара в котельных отделениях доходила до шестидесяти градусов.

Даже в режиме экономического хода в таких условиях главная энергетическая установка корабля испытывала отрицательные нагрузки.

И пока штурманский расчёт позволял большую часть времени поддерживать среднюю скорость двенадцать узлов, командир БЧ-5 «развлекался» тем, что на данный момент вывел котлы № 1, № 2 на профилактику, следуя на одном кормовом эшелоне.

Впрочем, каких-либо неисправностей или серьёзных капризов техники пока не выявилось. Объяснялось это скорей всего тем, что «Москву» к этому походу готовили с особым усердием, автоматику машинно-котельных установок специалисты СРЗ[276] отладили по высшему разряду, с учётом всего накопленного опыта эксплуатации, расписавшись в высоком качестве ремонта.

– Ну да благими бы пожеланиями, – отметит Скопин, выслушав текущий доклад стармеха.

* * *

Экватор миновали, как положено – с традиционным морским ритуалом. Процедура давно заиграна, но всякий раз доставляла какое-то не надоедающее удовольствие. Не избалованным развлечениями служивым, и тем более «срочникам», так и совсем в радость.

Понимая проблему перенаселённости корабля, довеском к жаре, экипажу в свободное время позволялись обоснованные вольности. Форма одежды для младшего личного состава обычно в жарких широтах и без того устанавливалась щадящая: брюки, голый торс (кроме заступающей вахты)… Старпом разрешил по «форме ноль» – в трусах.

В послеобеденное время на полётной палубе народ гонял мяч, загорал. В качестве импровизированного душа матросы обливались из пожарного шланга прямо на палубе.

Приятным подарком стал спрогнозированный метеослужбой корабля тропический ливень (прежде на загоризонтной РЛС углядели то, что явно претендовало на скопление тяжёлых дождевых облаков).

Пришлось, правда, сделать небольшое уклонение от генерального курса, накинув пару узлов, торопясь «въехать» в непогоду, пока та не прошла мимо, гонимая преобладающим пассатом.

Пополудни «трансляжка» захрипела, дежурный по кораблю объявил: «Всем свободным от вахт построиться на полётной палубе по большому сбору с банными принадлежностями!!

Сбегались. Кто уже бывал в тропиках, знал – в сланцах и с шампунями, кто-то с матросским (для морской воды) мылом и на беду в тропических тапках (скользких).

Крейсер уже вошёл в полосу порывистого ветра. Резко потемнело! Уже срывались отдельные капли… Кто-то из неуспевающих ещё слетал со шкафутов на полётку, когда оно как дало!! Ливневые потоки сплошной стеной!

Командир на это всё взирал со стороны, удивляясь, откуда только на ровной поверхности взлётно-посадочной площадки могли собираться такие обширные лужи – намыленный народ скользил, плюхался, с криками, ржачем, матом…

Не пройдёт и получаса, небо расчистится, снова засверкает солнце. Умытый дождём корабль, его палубы и надстройки быстро просохнут.

Капитан 1-го ранга Скопин будет пребывать в прекрасном расположении духа, всегда считая, что когда ты в море, на ходу, особенно если в «дальнем» (разумеется, когда оно по мирному времени), судовая жизнь входит в своё истинное русло. Каждый занят своим делом, в четырёхчасовом вахтенном ритме. И крейсер, точно живой организм, пусть и железный, успокаивался – шёл себе своим назначенным ходом, шумя котлами и турбинами машинного отделения, молотя винтами море, бодая форштевнем волны.

Для личного состава – суть обычных советских граждан, неискушённых заграницей, при всех тяготах флотских будней, подобное плавание было своего рода бесплатным круизом по тропическим морям.

Сам же он почти кайфовал: нет никакого адмирала за спиной и ты сам себе голова, несение службы отлажено, корабль в порядке, маршрут прописан, шлёпай себе – океаны, моря, иностранные порты…

Эта идиллия закончится нынешней ночью, когда его поднимут по срочной криптограмме с пометкой «Ракета».

* * *

Время было к «нолям»[277], Скопин сидел у себя, уже убрав под замок шифроблокноты и кодовую книжку. В пятизначных числах сообщения штаба флота будет значиться простой приказ: «Вскрыть секретный пакет»… тот, полученный перед самым выходом из Севастополя.

Не то чтобы он забыл о нём. Просто такие конверты могли пролежать в сейфе весь поход, так и не будучи распечатанными – мало ли что там и на какой чрезвычайный случай (так и не случившийся) в шатком равновесии «холодной войны».

Выключив «ночничок» над столиком и откинувшись на спинку кресла, каперанг посматривал через иллюминатор на слегка флюоресцирующий океан. Ожидая.

Было сказано «…пакет вскрыть в обязательном присутствии приставленного офицера Особого отдела».

Он и постучится вскоре, тоже получив по ВЧ-связи свои инициирующие инструкции. И молча, лишь кивнув со значением, расположится напротив. Выражение его лица, делано невозмутимое, будет свидетельствовать о том, что сотрудник госбезопасности прекрасно знает, о чём пойдёт речь, явно осведомлённый обо всём с самого начала. И теперь вот время «до особых предписаний» подошло.

Содержимое приказа Генштаба первоначально ввело Скопина в ступор. Вчитываясь в разъяснительные пункты под «шапкой» секретных грифов, сам не замечал, как кровь прилила к лицу. Сидел офигевший, переваривая.

«Вот это да! Я бы это и операцией не назвал… скорей миссией. А ещё правильней – экспедицией, если не совсем научным экспериментом. А Терентьев, ну ни гад ли – знал же, но ни словечком. Мог бы хотя бы намекнуть».

Вопросов мигом набежала уйма, но вместо того, чтобы начать их задавать, в голове почему-то всплыло то старпомовское «не понимаю», когда дело коснулось штатного расписания и комплектования экипажа корабля.

Сейчас, ознакомившись с новым приказом, приходило понимание, по каким критериям осуществлялся этот отбор: предпочитали людей, менее всего привязанных к берегу, к родным-близким. И если заглянуть в личные дела – сравнить, сопоставить, поразмышлять, наверняка там будут холостяки или бездетные. А среди молодняка срочной службы, скорей всего, не единственные сыновья или что-то в этом роде.

«Значит, – делал выводы Геннадьич, – командование не исключает провала миссии. Или хуже – катастрофы? Да нет же, просто они там, наверху, заранее допускают, что, возможно, отправляют людей в один конец. Но ведь чисто сработать в этом плане всё равно не получится – кто-то и что-то у кого-то здесь, „за порогом“, по-любому останется. Это ж целый корабль, мать его, и семьсот с лишним душ!

Хотя… когда это партийное руководство и тем более суровых ребят из КГБ волновали индивидуальные переживания человеко-винтиков, когда Родина-мать призвала, построила, забрила… Для наших генералов не считаться с людскими потерями – это так, лишь генетические издержки татаро-монгольского наследия.

Но да будет хоронить. Мы «Петром»-крейсером прыгнули, сами того не ожидая, в ту же неизвестность… и ничего – целёхоньки. С чего бы снова не скакануть, коли советские товарищи учёные что-то там вычислили и рассчитали. Вон он, Вова-особист, сидит себе и не изволит сомневаться…»

Стоило подумать, внимательный «чекист» тут же протянул свои бумаги. Всё так же молча. Бумаги, подтверждающие его полномочия как официального делегата от высшего управляющего органа СССР в предстоящей миссии. И очередные погоны он получил в соответствие – полковник – в этом звании офицеры КГБ ни много ни мало попадают в номенклатуру ЦК КПСС.

Распределение полномочий было чётко регламентировано. И пока больше никто в настоящие планы и курс дела посвящён не будет. И так, видимо, правильно. Попробуй, объясни всю ту «фантастику» тому же замполиту или старпому. Подумают, что «напились командир с особистом на пару до белой горячки». Не поверят, пока сами наглядно не увидят.

Так что весь экипаж – «играть втёмную», оставляя в неведении до последнего момента «здесь». И только по успешному переходу – «там»…

Вот только тогда…

* * *

Все назначенные реперы сохранялись: место встречи с судами снабжения, расчёт штурмана по времени, курсу, скорости движения.

К исходу следующих суток, так и не зайдя в столичный порт Республики Сейшельские Острова, «Москва» отгремит в клюзах на якорной стоянке в виду архипелага, начав приём топлива от танкера. Через некоторое время с другого борта пристроится второй транспорт, наладив передачу сухих грузов.

Здесь уже, зная «на что идут!», командир крейсера будет лично контролировать весь «приход», равно как, признав предусмотрительность штабных планировщиков, так и удивляясь, и, чёрт возьми, устав удивляться от каких-то совсем уж непонятных решений по тем или иным направлениям; дополнительно отправит в штаб флота и свои запросы, хотя и не рассчитывая на быстрый и удовлетворительный отклик.

Короче… на общем ответственном фоне, с включением всяких нестыковок, голова шла кругом.

Но, так или иначе, место нашлось всему.

Так или иначе, места для неуютного беспокойства и думок находилось немало.

Сейшелы прошли стороной, исчезая в дымке тропической испарины.

Сам не замечая, что бормочет вслух, командир изучал грузовую ведомость:

– Топлива приняли под завязку. И всего остального тоже…

– Подняли уровень моря почитай на полные пятнадцать тысяч тонн водоизмещения, – проявит неожиданное знание технических характеристик крейсера особист.

– Это вы о чём? – рассеянно спросит Скопин.

– Да я тут вдруг подумал о тех тысячах кораблей и судов, что также погрузились обводами в воды Мирового океана, вдавливая, а значит, и вымещая.

– Ну так от того и слово «водоизмещение». Полное у нас, кстати, чуть больше пятнадцати. Но всё это… капля в море. Как и все те остальные «тысячи» и их миллионы тонно-водоизмещений.

– На румбе – сто тридцать, – громко доложил рулевой.

– Легли на курс встречи с «Академиком Лаврентьевым», – счёл нужным напомнить каперанг, – рассчитывали на полтора суток пути… если на пятнадцати узлах. Но там вышли на связь – поторопили.

* * *

Советский Союз обладал мощнейшим научным флотом, насчитывающим более трёхсот всевозможных профильных и специализированных судов. Подобной научной армады не было ни у кого в мире. Недоступных для исследования мест в Мировом океане для СССР не существовало.

С некоторых пор в спектр изыскательных работ «плавучих лабораторий» была включена ещё одна проходящая под особым грифом задача, позитивные подвижки к реализации которой неожиданно наметились в южно-экваториальном районе Индийского океана. Туда и было направлено особое внимание.

С середины февраля 1985 года океанографическое судно «Академик Лаврентьев» с размещённой на борту спецаппаратурой функционировало близ Сейшельского архипелага под видом изучения прибрежной экосистемы. Дальнейшие изыскания увели исследователей на юго-восток вдоль Маскаренского (подводного) хребта.

Именно здесь научная команда нащупала искомую аномалию.

Стрелки на шкалах регистраторов неукоснительно поползли вверх, и в один момент теоретические выкладки товарищей из НИИ перешли в фазу расчётных, и часто произносимое слово «возможно», в контексте «вероятно», приняло утвердительную тональность: «Да, это возможно!»

* * *

Намотав ещё пятьсот морских миль, «Москва» ляжет в параллельный дрейф с поджидающим визави. На борт крейсера взойдут новые гости.

Собственно, будет он по итогу один – представитель от какого-то НИИ, доктор наук со своими «вещами» – несколько ящиков с аппаратурой. Он останется на корабле. Ему выделят небольшое помещение под походную лабораторию. Он вместе с крейсером и всем экипажем уйдёт «туда».

Наконец Скопин сможет поговорить с компетентным лицом и прояснить техническую сторону эксперимента, задав обязательные вопросы.

К своему стыду, все объяснения яйцеголового товарища оказались за порогом его познаний в физике и других каких-то там направлений науки, которые снисходительно и немного смешливо упоминал ступивший на борт специалист. Он вообще-то оказался вполне адекватным и лёгким на общение тридцатипятилетним парнем, сведя всё к простому (на пальцах) толкованию… почти не увлекаясь:

– Нет. Здесь со мной всего лишь аппаратура для съёма и измерения параметров. На «Лаврентьеве», кстати, тоже похожая, только более чуткая, с расширенными диапазонами. А для «перехода» (применим это понятие) не нужно никакого «Гиперболоида инженера Гарина». Тут просто надо оказаться в нужном месте в нужное время и приложить силу. Силу распада. Бум! Причём минимальной мощности. Это и будет инициатором. Примерно так, как было у вас… э-э-э, когда «Петром Великим» вы случайно оказались в локальном месте аномалии. Там, насколько я знаю, катализатором выступил взрыв на английской субмарине с радиационным выбросом. Мы покопались в вашей корабельной аппаратуре, попавшей под электромагнитное воздействие. Удалось снять остаточные флуктуации-следы. По ним и ориентировались.

– Но почему ПКР? – задавался вопросом капе-ранг. – Нельзя было отправить непосредственно научное судно? Или это Генштаб так решил – обязательно военный корабль? В таком случае – любой БПК или СКР.

– Есть предположение, – улыбнулся доктор наук и тут же поправился, – имеющее под собой расчётные основания – тело переноса должно быть массивное. Ваш крейсер «Пётр» сколько весил? Вот! И этот корабль по весу соответствует.

– И ещё, Док (можно я вас буду так называть), этот разброс: скачок из Баренца в Южную Атлантику, сейчас мы в Индийском океане, и куда нас зашвырнёт, полагаю, дело гадательное. Эта «аномалия» – двусторонняя, или нам потребуется искать новый переход у чёрта на рогах на другом конце света? Вы понимаете, о чём я?

– Хм… – товарищу учёному было немного неловко, он и сам, видимо, всего до конца не знал или был не уверен: – Я думаю, всё, безусловно, обратимо.

* * *

Ещё у Сейшел вместе со всевозможными грузами был доставлен отдельно опекаемый контейнер. Уже здесь приставленный к спецгрузу офицер «головастиков», так называли специалистов 6-го отдела РТБ (ракетно-технической базы) по атомным головным частям ракет или торпед, готовил то, что товарищ учёный называл «инициатором пробоя» – у ракеты 82Р комплекса «Вихрь» ядерная боевая часть заменялась на новую.

Новая боеголовка представляла собой уникальное изделие с зарядом ступенчато изменяемой мощности в доступных значениях от всего 0,2 килотонн до сорока. Была она специально разработана на потребу заказчиков именно под эту миссию, когда научная команда ещё не знала точного эквивалента приложения силы. Необходимое значение силы взрыва заранее устанавливалось регулировкой детонатора внутри корпуса.

Утро. Едва оторвавшись от горизонта, уже жарко по-южному улыбалось солнце. Устойчивый западный ветер определил направление пуска.

«Академик Лаврентьев» удалился на безопасное расстояние, выйдя из зоны действия аномалии. Ещё дальше маячил СКР «Рьяный» – военная страховка на случай каких-то непредвиденных моментов. В том числе наблюдая и отслеживая нежеланных свидетелей: горизонт был чист, не фиксировали на радарах и воздушных судов. С неменьшим вниманием акустики прослушивали подводную среду.

На крейсере всё было подготовлено к переходу: закреплено по штормовому, принайтовлено. Экипаж предупреждён о ядерных испытаниях. По команде отключались РЛС и другие радиоэлектронные средства.

Ракету вывели в боевое положение, повернув пусковую установку на обозначенные градусы, задавая воздушный подрыв на безопасном удалении в один километр, в том самом минимальном значении – 0,2 килотонны.

В боевой рубке наблюдающие надели специальные защитные очки от ядерной вспышки.

Команда на пуск. Факелом в клубах дыма ракета срывается с направляющей, уходя по касательной, тёмной меткой, будто растворяясь в короне встающего светила.

Секунды до подрыва в ожидании…

Солнце ещё раз улыбнулось и прикрылось невесть откуда взявшимся облаком.

Эпилог

У нас ещё остались точки, которые надо поставить над «i», и, возможно, мосты, которые следует сжечь…

Там, за тысячи километров в Москве, подтверждение о результатах получат через тридцать минут.

– Воздушный ядерный взрыв в заданных параметрах, – чётко докладывал ответственный офицер, – вспышка, короткое ЭМИ! Следом зафиксирована сопутствующая нехарактерная «засветка».

Дистанция наблюдения с кораблей сопровождения допускала разнообразный контроль, включая визуальный: констатируют – корабль исчез. Проведены необходимые замеры параметров среды, выявлены остаточные электромагнитные колебания и другие классификаторы.

Вне сомнения, эксперимент можно считать проведённым успешно.

Идея выглядела привлекательно: наладить обоюдно выгодный обмен, предложив той стороне то, что утратила разваленная постперестроечная Россия – мощь СССР, его промышленный и научный потенциал, который, подпитав передовыми и перспективными технологиями, непреложно выйдет на иные порядки и небывало высокий уровень. И не важно, альтернативная то ветка или непреднамеренно ставшая таковой вследствие свершившегося вмешательства. Равно как этот Советский Союз, с «несостоявшимся перестроечным будущим» – теперь не менее альтернативный.

Однако время шло. И ответственное руководство начинало задаваться неудобными вопросами. И товарищи учёные (немалые энтузиасты своего дела) будут искать оправдания:

– Для самостоятельного возвращения, если обстановка и обстоятельства сложатся не самым удачным образом, на борту крейсера есть всё необходимое: запасные ядерные заряды, аппаратура для локализации аномалии и расчёта интенсивности, при ней наш специалист из теоретической группы НИИ.

– Вот именно! Его, как и наши здесь, знания – сугубо теоретические.

И когда пройдёт не один месяц…

Когда пройдут все выверенные и мыслимые сроки на возвращение «засланных» эмиссаров или же какие-то другие «весточки» установленного контакта, здесь ожидающим останется только отринуть эмоции и, по зрелом размышлении опираясь на анализ, искать «лазейки»-отсрочки: почему с той стороны ничего?!

Что там могло пойти не так?

Неужели там, в том «путинском» Кремле, не оценили такой подарок?

Или же всё совсем худо? И там, по ту сторону, экипаж и вовсе столкнулся с неординарной, запредельной ситуацией?!

И может, кого-то с самым смелым воображением передёрнет, только представив, в какие неведомые «атлантиды» мог отправиться корабль. И вдруг, точно в дурном и в невероятном сне, привиделся ему серый силуэт крейсера, угловато-неуместный в цветном буйстве мира мезозоя.

Проводить повторный эксперимент уже не решались… пока не решались – разбрасываться кораблями или судами в полтора десятка тысяч тонн было по меньшей мере расточительно. Это если совсем исключить человеческие факторы.

И тот, который «кто-то с воображением»… Кто? Да хотя бы Терентьев, с чего плодить лишних персонажей, самоуспокаиваясь, подумает: «Но ведь не всё ещё предрешено и не всё определено, и окно возможностей нараспашку… выбирай».

…И ещё не конец.

Примечания

1

Проспекция – конструктивный приём, используемый для предуведомления читателя. В корпусе текста реализуется в оборотах типа: забегая вперёд. В нашем случае применение данного термина в названии глав оправдано потребностью показать общие тенденции развития страны, наряду с непосредственно ретроспективным повествованием локальных событий 1985 года.

2

У стенки, сиречь у причала, пирса.

3

ОКБ – опытно-конструкторское бюро, общепринятое сокращение. Или особое (отдельное) конструкторское бюро.

4

Вооружённые силы.

5

Крючков Владимир Александрович – генерал армии, на момент повествования в деле крейсера-пришельца являлся доверенным лицом Андропова. Назначен на пост председателя КГБ.

6

От автора. Это не от безграмотности, а исключительно на произношении: «загранишница» – «яишница».

7

Соответственно привет от Киплинга.

8

Совмин – Совет Министров СССР.

9

Младший научный сотрудник.

10

БПК – большой противолодочный корабль.

11

Минный кризис 1984 года в Суэцком канале и Красном море.

12

КЧФ – Краснознамённый Черноморский флот.

13

«Vikrant» – лёгкий и, несомненно, к 1985 году устаревший авианосец британской постройки образца Второй мировой войны.

14

В реальной истории в строй БПК вступил в декабре 1985 года, а передача Индии состоялась в апреле следующего.

15

В реальной истории первый полёт Як-141 совершил в 1987 году.

16

Основные задержки в разработке Як-141 были в том числе связаны с созданием на авиамоторном предприятии АМНТК «Союз» принципиально нового подъёмно-маршевого двигателя для самолёта.

17

ЗИП – сокращение от «запасные части, инструменты и принадлежности», используемое в эксплуатационной документации на любую технику согласно принятым ГОСТ.

18

«Кречет» – тяжёлый авианесущий крейсер проекта 1143, являлся закономерным улучшенным развитием проекта 1123 «Кондор».

19

БПК «Твёрдый» в индийском флоте (назван «Ранвир») сначала классифицировался как фрегат, затем переведён в класс эсминцев.

20

Успокоители качки.

21

АПУГ – авианосная поисково-ударная группа. ОБК – отряд боевых кораблей.

22

СКР – в советской классификации «сторожевой корабль», в «западной» относился к классу фрегатов.

23

Очевидно, танкер проекта 1559-Б «Борис Бутома».

24

Данные учения Тихоокеанского флота СССР произошли и в реальности.

25

АУГ – авианосная ударная группа.

26

КШУ – командно-штабные учения.

27

Carrier или аircraft carrier (англ) – авианосец.

28

Очевидно, речь идёт о рассказанном Рейганом анекдоте, где высмеиваются десятилетние очереди на автомобили в СССР.

29

В 2014 году (по сюжету именно из этого года ТАРКР «Пётр Великий» попал в прошлое) «Лада Веста» была представлена на Московском международном автосалоне ещё концептом.

30

В Штутгарте находится штаб-квартира компании «Мерседес-Бенц».

31

Из повести Н. Лескова «Сказ о Левше».

32

Имеется в виду Крымская война 1853–1856 годов.

33

ГЭУ – главная энергетическая установка.

34

Очевидно, индивидуальные заводские огрехи главного турбозубчатого агрегата, у которого на 7000–7500 об/мин возникали непредвиденные резонансные явления. На втором корабле проекта подобных проблем не наблюдалось.

35

Румели Фенери – поселок, расположенный на мысе, в самой северной части европейского побережья в устье Босфора.

36

Танкерная война с 1986-го по 1989 год. Ирак, а затем и Иран начали топить танкеры «третьих» стран в целях подорвать противнику торговлю нефтью.

37

Служба радиотехнической разведки.

38

5-я ОпЭск – оперативная эскадра ВМФ СССР, зона ответственности – Средиземное море.

39

Американский штурмовик палубного базирования A-6 «Intruder».

40

Американский многоцелевой палубный вертолёт SH-60 «Seahawk».

41

КУГ – корабельная поисково-ударная группа.

42

Мина имела уменьшенный заряд взрывчатки, не нанося особый вред судну, однако создавая эффект постоянной опасности и дестабилизации на одной из важнейших трасс мирового судоходства.

43

Речь идёт о ТАВКР «Минск» и сопровождающих его БПК «Петропавловск», пр. 1134Б, БПК «Способный», пр. 61, БДК «Александр Николаев», пр. 1174, шифр «Носорог», а также танкера «Борис Бутома».

44

«Догоняющие» СРК «Ревностный» и БПК «Николаев».

45

Ролкер (англ. Roll – катить) способен перевозить грузы на колёсной базе, а также использоваться как контейнеровоз.

46

Береговой патрульный, противолодочный самолёт Р-3С «Orion».

47

Советская дизель-электрическая подлодка проекта 641.

48

Энсин – звание во флоте США, стоящее ниже звания младшего лейтенанта.

49

«Аэродромами» называли модные на Кавказе кепки.

50

Считана с книги «Бог-император» Ф. Херберта.

51

Русская Православная Церковь.

52

Фраза «религия – опиум для народа» имеет дальние литературно-публицистические корни. Нам известна в использовании Ильфом и Петровым.

53

«Странная война» – период (с сентября 1939-го по май 1940 года) Второй мировой войны на Западном фронте, когда боевые действия между враждующими сторонами носили избирательный характер – велись на море при полной пассивности на суше.

В контексте данного повествования аналогия выражается таким родом: наряду со «столом переговоров» специальной закрытой комиссии от Белого дома (куда напрямую входило ЦРУ) и спецпредставителями Кремля (КГБ, ГРУ), тайные операции разведок проводились в прежней интенсивности, если не больше.

54

Ивашутин П. И. – начальник Главного разведывательного управления, заместитель начальника Генштаба Вооружённых сил СССР.

55

Договор по РСМД (по ракетам средней и малой дальности с ядерной боевой частью). В реальной истории Горбачёв был обыгран упёртой позицией США и их натовскими союзниками, включив в договорной список по разоружению даже то, что не попадало под определение РСМД.

56

ПЛАРБ – подводные лодки с баллистическими ракетами.

57

Один из самых первых планов, утверждённый Комитетом начальников штабов вооружённых сил США, удара по СССР с применением ядерного вооружения.

58

Комитет начальников штабов осуществляет общее управление вооружёнными силами США.

59

В 1962 году в США вышла книга «Семь дней в мае», описывающая похожие события. События вымышленные, но спроста ли? Сюжетные аналогии по «горячим следам» напрашиваются: только что миновал Карибский кризис, президент Кеннеди отказался нанести удар по Кубе, по мнению многих в США дав слабину перед Хрущёвым, что не могло понравиться военным. А на следующий год в президента стреляли…

60

Шурави – так сами афганцы называли советских гражданских и военных специалистов.

61

Речь, очевидно, идёт об операции «Каньон Эльдорадо» 1986 года.

62

В натовской классификации «Haze» значился многоцелевой вертолёт Ми-14, модель «БТ» – буксировщик минных тралов: обычных, глубоководных контактных, соленоидных электромагнитных, акустических.

63

Соосная схема – несущие винты Ка-25 установлены параллельно и вращаются в противоположных направлениях вокруг общей геометрической оси.

64

МТЩ – морской тральщик.

65

Корабль рангом ниже первый флажно салютуют кораблю рангом выше.

66

…что недалеко по произношению с английского downes – даунс.

67

БЧ-5 – дивизион движения, электромеханическая боевая часть.

68

Реактивная бомбомётная установка.

69

СМТ – средний морской танкер.

70

Показательным примером может послужить инцидент, произошедший в 1987 году: иракский истребитель «Мираж» «по ошибке» поразил двумя ракетами «Экзосет» американский фрегат «Старк».

71

Обычно до полугода.

72

Если кто-то считает, что ситуация надумана и придумана, извольте: курьёзы истории – тема в тырнете идёт под заголовком «Меморандум о туалетной бумаге, 1942 год, США» от командира подводной лодки «Скипджек» капитана 3-го ранга Джеймса Коу, однозначно ещё того хохмача.

73

П- 700 «Гранит» – тяжёлая противокорабельная ракета. Стартовый вес 7 тонн, длина 10 метров, боевая часть до 750 килограммов.

74

На самом деле в реальной истории ТАРКР «Фрунзе» покинул Североморск только в августе. Маршрут будет проходить вокруг Африки.

75

ПУ – пусковые установки.

76

Что и произошло, кстати, в реальной истории.

77

Пентагон – штаб-квартира Министерства обороны США находится на берегу реки Потомак.

78

Сами американские адмиралы называют свои авианосцы «становым хребтом» ВМС США.

79

«Мыс Канаверал» стал метонимом – именно здесь находится центр космических запусков в США.

80

«Спираль» – проект аэрокосмического истребителя-перехватчика-бомбардировщика.

81

Стратегическая оборонная инициатива – пресловутые «звёздные войны» Рейгана.

82

ЦУП – центр управления полётами.

83

Космическая транспортная система – та самая «Спейс-шаттл».

84

National Aeronautics and Space Administration, сокр. NASA.

85

Особенную роль в расследовании причин катастрофы тогда сыграло то, что на «Колумбии», как на самом первом лётном экземпляре серии «челноков», стояла система фиксации бортовых параметров (сеть дополнительных датчиков), необходимая для детального послеполётного анализа. Фиксирующий показания котроллеров блок во время аварии чудом уцелел, по сути, выполнив роль «чёрного ящика» и дав ценные показания.

86

Всё это не выдумка писателя-альтернативщика. Проблемы шаттлов фактические.

87

Джеральд Форд – 38-й президент США.

88

ЛКС – лёгкий космический самолёт.

89

Очевидно, что «антонова» в варианте Ан-124КТ (космический транспортировщик) вдобавок специально переделали на двухкилевую компоновку.

90

Концепция АКС подразумевает выход аэрокосмического самолёта-носителя на 40-километровую высоту (где уже практически вакуум) с неоспоримыми преимуществами перед другими концептуальными решениями вывода на орбиту.

91

УР – универсальная ракета.

92

В реализации «Энергии» впервые в СССР использовалось криогенное горючее – водород, создав на Байконуре всю необходимую инфраструктуру. Это позволило в дальнейшем передать технологию (ставить водородные ступени) на те же «Протоны», «Союзы», «Зениты». Разумеется, не обошли стороной многоразовые космические системы.

93

ЕКА – Европейское Космическое Агентство.

94

Здесь можно как пример смело приводить историю с самолётным двигателем ПС-90А – сначала совместная разработка с внедрением американских технологий, которая, разумеется, охраняется патентами. Затем они выходят из проекта, и через год-два – запрет на пользование технологией. Или и того хуже пример в том же алгоритме – рукопожатная «дружба» Горбачёва и «продвижение НАТО на восток» к границам России.

95

На самом деле в реальной истории деньги на ремонт и продолжение эксплуатации советской орбитальной станции «Мир» были выделены отдельной строкой. Тем не менее её затопили исключительно по политическим соображениям, фактически по указке США, надавивших на продажное правительство тогдашней России. Постановление о прекращении финансирования станции было подписано в 1989 году при Ельцине, спуск с орбиты произошёл в 2001 году, (у руля уже был Путин).

96

Красное море считается самым солёным морем Мирового океана, по причине того, что в него не впадает ни одна река.

97

Остров Сокотра с санскрита означает «Остров Счастья».

98

Самум (слово арабского происхождения, переводится как «знойный ветер») – сухие, горячие ветра пустынь, налетающие шквалами, сопровождающиеся песчаными ураганами. Как правило, наблюдаются в пустынях Северной Африки и Аравийского полуострова.

99

ЧФ и ТОФ – соответственно Черноморский флот и Тихоокеанский флот.

100

К-513, атомная подводная лодка, пр. 671РТ, типа «Сёмга».

101

По классификации НАТО «Kashin» – БПК пр. 61, «Kara»-class – БПК пр. 1134Б. Очевидно, «Способный» и «Петропавловск».

102

Штурмовая эскадрилья «Саратоги» – VA-75 «Sunday Punchers».

103

«Forger-М» – Як-38 по кодификации НАТО.

104

Первый авианосец «Саратога» CV-3 – участник Второй мировой войны, имел прозвище «Леди Сара». Одноимённый корабль-носитель палубной авиации типа «Форрестол» CV-60 USS «Saratoga» (1956 года постройки), уже после прохождения масштабной модернизации по программе SLEP, американские моряки стали называть «Супер Сара».

105

Двигатели на А-6 и F-14 стояли фирмы Pratt & Whitney, при этом (для справки) на достаточно тяжёлых «Tomcat» не самые удачные по тяговитости.

106

К слову, по аналогии с гипотетическим «эффектом наблюдателя» – идея во влиянии наблюдателя на результаты в экспериментах с элементарными частицами.

107

Действительно, Иран, наверняка заинтересованный в военном использовании станции, предлагал финансировать «Мир» в течение двух-трёх лет, с условием, что Россия будет готовить иранских космонавтов.

108

Собственно, так было и в реальной истории: в 1986 году отношения между Тегераном и Москвой улучшились – Иран возобновил продажу природного газа в СССР. Однако это не мешало иранским военным кораблям в Персидском заливе задерживать советские суда по подозрению в доставке в Ирак военных грузов.

109

Заявления советских дипломатов о стремлении вывести военный контингент из Афганистана звучали неоднократно и ранее.

110

40-я общевойсковая армия – входила в состав Ограниченного контингента советских войск в Демократической республике Афганистан.

111

Большая часть границы СССР с Афганистаном проходила по реке Пяндж. Войска переправлялись по понтонным мостам через реку, отсюда и неофициальное название: оказаться за границей в Афганистане – «за речкой».

112

Рассказывают случай, как какой-то английский адмирал, глядя на «перепачканные» суриком русские суда, с издевкой поблагодарил советских моряков за такую «трепетную заботу о своих кораблях».

113

ПУ – пусковая установка; ЗРК – зенитно-ракетный комплекс.

114

Северная сторона – исторический район Севастополя, расположенный на северном берегу Севастопольской бухты.

115

Для кого-то не такие уж и скучные, а потому в заглавии было употреблено вольное слово «скушные»… для компенсации.

116

Как пример, на авианосце Императорского флота Японии «Акаги» две башни главного калибра, несущие по две 200-мм пушки, сняли в ходе модернизации 1934–1938 годов. Американские USS «Саратога» и «Лексингтон» избавились от беспредметных для подобного класса кораблей 203-мм орудий уже в ходе войны.

117

При этом пробы взлёта с палубы первыми провели американцы.

118

Япония действительно была третьей морской державой в мире.

Согласно Вашингтонскому морскому соглашению, состоявшемуся в 1922 году между пятью ведущими морскими державами, за флотами Великобритании и США признавался бесспорный паритет.

Токио получил право на 60 % от тоннажа англосаксов (у Британии и США по 525 тысяч тонн, у Японии 315), Франция и Италия довольствовались лишь 35 % – по 1,75 тысячи тонн. Самураи остались недовольны этой своей «второсортностью», соблюдя условия формально, в итоге и вовсе денонсировав соглашения и в полной мере проявив свой флот во Второй мировой войне.

119

По договорённости на Потсдамской конференции, трофейные суда германского флота распределялись между странами-победительницами жеребьёвкой. Те же из них, на приведение в готовность которых требовался ремонт сроком свыше полугода, попадали в категорию «С» и подлежали уничтожению путём затопления на большой глубине или разборке на металл.

120

Главнокомандующие Военно-морским флотом СССР: адмирал Кузнецов с 1953-го по 1955 год, адмирал Горшков с 1956-го по 1985 год.

121

Миг-23 имел один двигатель.

122

СВВП – самолёт вертикального взлёта и посадки.

123

Центральное конструкторское бюро № 17 – Невское проектно-конструкторское бюро надводного кораблестроения, специализирующееся на проектировании авианесущих и десантных кораблей, а также корабельных авиатехнических средств.

124

ЭМУ – электромеханическая установка.

125

От лат. propulsus – толкаемый вперёд, подгоняемый, характеристика ходкости, выражаемая соотношением между мощностью, затрачиваемой при движении судна, его размерами и скоростью.

126

Характерные для климата северной части Индийского океана муссоны в апреле меняют направление с северо-восточного на юго-западное.

127

Реальный случай, зачитанный на одном из форумов.

128

ЗРАК – зенитно-ракетный артиллерийский комплекс.

129

Отказавшись от установки на проекте 1123 ЗРК «Оса-М» (по причине неготовности комплексов к сроку), освободившееся подпалубные отсеки, ввиду нехватки на корабле мест для жилых помещений, были отведены под каюты замполита и командира БЧ-5.

130

Конструирование крейсера пр. 1123 было зажато в довольно узкие рамки тоннажа и внутреннего объёма, отсюда очень стеснённая обитаемость корабля.

131

У БМТ-110 (бинокулярной морской трубы) 20-кратное увеличение, отчего очень малый угол обзора.

132

Здесь мнение строится от версии, что производственный рост КНР был обусловлен во многом распадом СССР, когда в Поднебесную хлынули советские технологии. Что, конечно, имеет под собой основания, однако не в той мере, чтобы в других обстоятельствах Китай не достиг своего экономического пика.

133

«Ярд» (скорее «лярд») здесь в контексте миллиард в валюте.

134

ТАВРК «Киев» был переоборудован, как было объявлено официально, в корабль-музей, а на самом деле в развлекательный комплекс. ТАВРК «Минск» стал частью военного тематического парка Minsk World.

ТАВРК «Новороссийск» – порезан на металл.

135

Карлсон – разумеется, известный персонаж с пропеллером.

136

Намёк на известное высказывание Ивана Васильевича Бунши в кинофильме «Иван Васильевич меняет профессию». В оригинале чуть иначе: «Меня терзают смутные сомнения».

137

Наверняка всеми любимый «Жил-был пёс».

138

БРЭО – бортовое радиоэлектронное оборудование самолёта.

139

ЛТХ – лётно-технические характеристики.

140

Индуистские божества.

141

МАП – Министерство авиационной промышленности.

142

Fleet in being (англ) – имеющийся в наличии флот. Смысл идиомы: флот только самим фактом наличия или присутствия в месте возможной эскалации влиял на любые военные планы потенциального противника.

143

Из мультфильма «Как старик корову продавал», дословно: «Такая скотина нужна самому!»

144

Шифр «Сарыч» – эскадренный миноносец, пр. 959. «Адмирал Чабаненко» – БПК, пр. 1155.1.

145

РВСН – ракетные войска стратегического назначения.

146

МБР – межконтинентальная баллистическая ракета.

147

Словечко «ноусэр» приблудилось из анекдота про охотника-чукчу на сафари в Африке.

148

АВ – принятое аббревиатурное обозначение авианосца.

149

События последней главы книги «Курс на прорыв».

150

Делать «ку». – взято из фильма «Кин-дза-дза».

151

См. кинофильм «Иван Васильевич меняет профессию».

152

ГКП – главный командный пункт корабля.

153

СПС – связь повышенной секретности.

154

КП – командный пункт.

155

ГШ – Генеральный штаб.

156

БЧ-6 – авиационная боевая часть.

157

У флотских стол – бак.

158

Штатно на крейсере «Москва» 108 офицеров, на БС количество могло доходить до 130 человек.

159

Бычок (флотский жаргон) – командир БЧ (боевой части).

160

Здесь старпом, видимо, подразумевает, что переведённый флотский специалист, имевший дело с РЛС МР-310 «Ангара-А» на противолодочном корабле проекта 1134, в равной мере справится с аналогичной станцией на крейсере «Москва».

161

Помощник употребил англицизм sistership – корабль того же класса или практически идентичной конструкции.

162

Черноморское высшее военно-морское ордена Красной Звезды училище имени П.С. Нахимова.

163

ВУС – военно-учётная специальность.

164

Управление ракетно-артиллерийского вооружения Черноморского флота.

165

«Привести в меридиан» (флотский жаргон) – поставить на место. В основе дисциплинарные действия – заставить подчинённых делать то, что положено.

166

«Контрик» (флотский сленг) – контр-адмирал.

167

СКП – стартовый командный пункт управления полётами летательных аппаратов.

168

«Тащ камдир» (товарищ командир) – принятая в обиходе военных скороговорка, и в этом нет какого-то неуважения… допускалось.

169

ЛА – летательный аппарат.

170

Шило – смесь спирта с водой.

171

Водило – в данном случае жёсткое сцепное устройство для буксировки самолёта.

172

На аэродроме Саки сформирован 299-й инструкторско-исследовательский корабельный авиаполк. Построена площадка для отработки вертикального взлёта и посадки. В том числе начато строительство тренажёрного комплекса для тренировки палубных лётчиков для строящихся в г. Николаеве авианосцев.

173

Эволютивная скорость – минимальная скорость, на которой летательный аппарат имеет возможность выполнять некоторые минимальные эволюции (манёвры).

174

Анемометр – ветромер.

175

Boeing Х-32 – экспериментальный самолет, разрабатывавшийся в конкуренцию к Г-35.

176

Истребитель-бомбардировщик «Convair Model 200» разрабатывался компанией Convair Aerospace Division.

177

Под «народом» можно принимать и обобщённое понятие, но во флотском жаргоне (в контексте повествования) «народ» – неформальное обращение к экипажу.

178

в/ч – военная часть (на конвертах в адресе так и писалось: в/ч № такой-то…).

179

Очевидно, здесь ссылка на фильм «Тот самый Мюнхгаузен».

180

Цитата из книги «Мессия Дюны» Ф. Херберта, дословно: «Правда страдает от слишком пристального рассмотрения».

181

Кранцы – подкладка, крепимая к привальному брусу, чтобы не повредить борт. Служит для уменьшения контактных нагрузок на корпус судна.

182

«Выстрел» – судовое устройство, обеспечивающее спуск на воду и подъём на борт корабельных плавсредств.

183

Варенников, Валентин Иванович, генерал армии, начальник оперативной группы МО СССР в Афганистане.

184

Ахмад Шах Масуд – единственный из командиров моджахедов в 1982 году согласился на перемирие с советскими войсками. В реальной истории Масуд войдёт в Кабул в 1992 году, к тому времени его армия будет насчитывать до 60 тысяч человек, в том же году он станет министром обороны Афганистана.

185

ХАД – название службы государственной безопасности в Демократической Республике Афганистан.

186

В реальности против восставших пакистанцы применили артиллерию, реактивные установки, расстрел с вертолётов – заметали следы. Официальный Исламабад заявлял, что данный приграничный район правительством не контролируется, открещиваясь от тренировочных баз моджахедов, подтверждая лишь лагеря афганских беженцев на своей территории. Наличие же советских пленных в нейтральной стране грозило международным скандалом.

187

По разным данным на апрель 1985 года в лагере Бадабер держали всего 15 советских военнослужащих и 40 афганцев.

188

Севас, Сева – уменьшительное и… почти ласкательное – Севастополь.

189

Морской рефрижераторный транспорт.

190

На трос… – на привязи.

191

Льяльные воды – воды, загрязнённые отработанными нефтепродуктами. В большинстве случаев сброс нефтесодержащих смесей запрещён Международной конвенцией.

192

МП-600 «Восход» – РЛС воздушной обстановки.

193

Западное отделение командования ВМФ Индии.

194

Заложенный ещё в 1943 году англичанами лёгкий авианосец; продан впоследствии Индии.

195

Советская атомная подводная лодка проекта 671РТМ(К) «Щука».

196

«Мы не боимся русских, мы боимся их вертолетов», – моджахеды называли Ми-24 «шайтан-арба» (колесница сатаны). Зачастую только одно появление этого советского вертолета, бронированного, с серьёзной огневой мощью, полностью дезорганизовывало атаки афганцев, обращая их в бегство.

197

ИБА – истребительно-бомбардировочная авиация.

198

Данные разнятся, «Чёрные аисты» – возможно, элитный диверсионно-истребительный отряд афганских моджахедов, согласно другим источникам, «Аисты» формировались из сотрудников пакистанского спецназа.

199

САБ – светящаяся авиационная бомба многофакельная – предназначена для освещения местности в целях обеспечения прицельного бомбометания. НОСАБ – ночная ориентирно-сигнальная бомба, может быть красного, жёлтого, зелёного и белого огня.

200

УР – управляемая ракета.

201

От аббревиатуры НУРС – неуправляемый реактивный снаряд.

202

От арабск. – неверный, иноверец.

203

Слой скачка. Вода в море делится на изотермальные слои с одинаковой температурой. Границей между слоями воды различной температуры создаёт частично отражающий акустические импульсы слой – термоклин.

204

ГГ – гидроакустическая группа крейсера.

205

RDO (radio) (жарг) – радиограмма.

206

Речь идёт о всё тех же экспортных контрактах на корабли пр. 61-ЭМ. В данном случае БПК «Проворный», модернизированный по проекту 61-Э (экспериментальный), очевидно, демонстрировал индийским флотским представителям многоканальную ЗРК с расширенными диапазонами действия М-22 «Ураган» (впоследствии будет установлена на индийские фрегаты типа «Тальвар»).

207

ОНВО – освещение надводной и воздушной обстановки.

208

Стоимость первых серий радиогидроакустических буёв РГБ-Н примерно равна розничной стоимости заурядного советского телевизора. Следующие, более совершенные модификации, стоили на порядки дороже.

209

На вооружении индийских ВМС состоял палубный противолодочный самолёт с турбовинтовой силовой установкой Вг. 1050 «Alizе́» французского производства.

210

По аналогии жаргонного названия немецкого самолёта-разведчика Второй мировой войны Fw 189 «Фокке-Вульф», выполненного в той же компоновке.

211

600 морских миль.

212

УДК – универсальный десантный корабль.

213

USS (United States Ship) – корабль Соединённых Штатов. US Marine Corps – Корпус морской пехоты США.

214

Британские пилоты «Харриеров», разворачивая управляемые сопла вперёд (меняя вектор тяги), производили интенсивное торможение. Управляемые ракеты действительно в этот момент могли терять цель из поля зрения. Применяли англичане в Фолклендской войне подобный приём, или это оставалось только желанными хотелками, остаётся спорным фактом.

215

«ISI» (англ. Inter-Services Intelligence) – Межведомственная разведка Пакистана.

216

Кармаль Бабрак, до 1986 года возглавлял официальное кабульское правительство Афганистана.

217

Дословный факт.

218

Эффективная площадь рассеяния – показатель радиолокационной заметности физического объекта.

219

ЗОС – зенитные огневые средства.

220

Этому классу кораблей (БПК пр. 61) дали прозвище «Поющие фрегаты» – за характерный высокий звук работающей на полном ходу двигательной газотурбинной установки.

221

«Машкой» на флоте называют швабру для драйки верхней палубы, у которой моющая часть состоит из связанных в пучок каболок (льняных или из другого волокнистого материала прядей).

222

«Кусты» (флотский жаргон) – акустики.

223

ГСН – головка самонаведения.

224

БИП – боевой информационный пост.

225

Коордонатом называется маневр последовательного изменения курса корабля сначала в одну, затем в противоположную сторону.

226

Имеется в виду разницу в тоннах водоизмещения кораблей.

227

Углы отклонения РБУ-6000 по горизонтали – от 0 до +180° в носовом курсовом секторе… Иначе говоря, назад стрелять не могут.

228

ПЛАБ-МК – противолодочная бомба малого калибра (имела всего 0,74 кг взрывчатого вещества), при определённых обстоятельствах также могла играть роль предупредительного средства.

229

Вертолёт американского производства S-61 «Sea King».

230

РДП, он же шноркель (нем. Schnorchel – дыхательная трубка) – устройство для работы двигателя под водой, обеспечивающее забор воздуха для дизелей.

231

Chief (англ.) – на морском сленге старший помощник.

232

В зонах конвергенции происходит опускание поверхностных вод, в зонах дивергенции – подъем вод с глубин.

233

В реальности офицер ВМС США Robert Frick заступил на мостик USS «Birmingham» в 1984 году в чине commander (на звание ниже кэптена).

234

Советские дизель-электрические подводные лодки проекта 641 – в классификации НАТО «Foxtrot», и атомные проекта 671 – «Victor».

235

91,44 метра.

236

Sonar room (англ) – гидроакустический пост.

237

Сверхнизкой частоты.

238

SSN – ship submarine nuclear (англ), атомная подводная лодка.

239

Вахтенный офицер должен доводить до старшего все условия плавания, могущие повлиять на безопасность корабля. В случае же непринятия старшим никаких действий на сделанные доклады и рекомендации по уклонению от опасности он обязан производить запись об этом в вахтенный журнал.

240

Помоха (флотский жаргон) – помощник.

241

БИУС – боевая информационно-управляющая система на основе электронно-вычислительной машины второго поколения.

242

Ракета 9М38 комплекса «Ураган», длина – 5,5 метра.

243

В 1987 году во время учений малый ракетный корабль «Муссон» случайным характером будет поражён ракетой-мишенью. Экипаж, отбивая атаку, вёл огонь из АУ АК-725, стрелял до конца, но так и не получив прямого попадания.

244

На самом деле немногим позже.

245

В данном случае аббревиатура ПКР – противокорабельная ракета.

246

В 1974 году во время учений на БПК пр. 61 «Отважный» произошёл самопроизвольный запуск маршевого двигателя одной зенитной управляемой ракеты кормовой установки, что привело к возгоранию и взрыву 15 ракет В-601 в погребе боезапаса, с последующим аварийным распространением пожара, взрывами боеприпасов, затоплением кормовых отсеков забортной водой. Корабль утонул.

247

Должность главы отделов (департаментов) ВМС, ВВС, армии в Министерстве обороны США называется «секретарь». Термины «министерство» и «министр» не используются. А мы будем и так и сяк…

248

В 1985 году у Рейгана были обнаружены проблемы с кишечником с подозрениями на злокачественный характер.

249

По созвучию с английским Freak – человек, помешанный на чем-либо.

250

Ready room – помещение на авианосцах для дежурных лётных экипажей.

251

Принятая в американском флоте боевая готовность № 3 «быстрый шаг», когда существует напряжённость в определённом районе и затрагиваются интересы США.

252

Жаргонное название нашими моряками подводных лодок типа «Лос-Анджелес».

253

«Hormone» – название Ка-25 в кодификации НАТО.

254

Wing Commander (англ) – командир авиакрыла.

255

Управляемый вектор тяги.

256

На предельно малых скоростях возможность летательного аппарата управляться и совершать эволюции (маневрировать) с помощью аэродинамических органов управления стремится к минимуму. В принципе, у «Харриера», для пилотирования в том режиме, в котором он летел, ещё существуют струйные рули, однако они отбирают немало мощности двигателя. Можно сказать, что истребитель был «пойман» не в самый подходящий момент.

257

Американцы нередко так и называют свой флаг – Stars and Stripes – «Звёзды и полосы».

258

Станция предупреждения об облучении.

259

«Foxbat» – в классификации НАТО Миг-25.

260

«Свистки» – распространённое прозвище в вооружённых силах реактивных истребителей.

261

ПЛРК – противолодочный ракетный комплекс.

262

Chopper (чоппер) – так «по-военному» по-американски иногда называют вертолёты, в приблизительном переводе – «вертушка». Хотя чаще, конечно, bird (птичка).

263

365 метров.

264

F-14 «Tomcat» – в переводе на русский язык – кот, F/A-18 «Hornet» – шершень.

265

SS-N-14 «Silex» – ПЛРК «Метель» в классификации НАТО.

266

Casus belli (ка́зус бе́лли) – термин времён римского права: формальный повод для объявления войны.

267

У АПЛ проекта 945 при подводной скорости 35 узлов надводная – 12,1.

268

Кокшата (флотский жаргон) – помощники кока.

269

Здание Пентагона имеет пятиугольную форму.

270

«Двухсотыми» в советской армии называют погибших бойцов при переговорах по радиосвязи непосредственно во время боевых действий. «Трёхсотые»– раненые.

271

F-16 «Fighting Falcon» (англ) – боевой сокол.

272

Миг-23.

273

Инфракрасные головки ракет (в нашем случае пилотами F-16 были пущены «Sidewinder») цель на фоне солнца видят плохо.

274

Случаи попадания «Сайдвайндер» в свои самолёты фиксируются неоднократно.

275

Число Маха – упрощённо, скорость звука. Был случай, когда лётчик на Миг-23МЛД в учебной атаке в пикировании преодолел два звуковых барьера и вплотную подходил к третьему. Правда, после посадки последствия подобного экстрима поражали: обшивка в хвостовой части фюзеляжа стала гофрированной, а на стабилизаторе и руле направления её местами и вовсе сорвало набегающим потоком воздуха.

276

Судоремонтный завод.

277

Полночь – 00:00.

Content

Александр Плетнев
Проект «Орлан». Виражи эскалации

Проспекция (охватывая и обобщая)…

Геометрия развёртывания… Ретроспектива, 1985 год

Проспекция, часть вторая…

Геометрия развёртывания. Апрель тысяча девятьсот восемьдесят пятого

Проспекция, продолжение…

Геометрия развёртывания. 1985 год, апрель… Наращивание

Проспекция… экстраполируя

Год 1985, развёртывание… Фаза нарастания

Проспекция. Незаконченное…

Инерция обратимости

Скушные историко-технические страницы

Откатившись немного по календарным датам…

Индийский океан. Развёртывание. Функция отвлечения

По афганскому сценарию

По афганскому сценарию, «Бадабер»…

Приложение силы…

Политика, военная политика…

Кризис!..

Ближняя ретроспектива

В акустической тени… (ретроспектива ретроспективы)

Наверху… Кризис «два»!..

Кризис «три»!..

В представительствах…

На́ море над морем…

Слагаемые эскалации

Инерция

Непредвиденные последствия

Эпилог

Примечания