Михаил Шкаровский

Русская и Болгарская Православные Церкви в первой половине XX века: (история взамоотношений)

Санкт-Петербургская духовная академия

Рекомендовано к публикации Издательским советом Русской Православной Церкви ИС Р17-702-0075

Рецензенты:

Протоиерей Константин Александрович Костромин – кандидат исторических наук, кандидат богословия, проректор по научной работе, доцент Санкт-Петербургской духовной академии.

Анатолий Николаевич Кашеваров — доктор исторических наук, профессор кафедры истории журналистики Санкт-Петербургского государственного университета.

Введение

В данном учебном пособии освещается развитие церковной жизни Болгарии в первой половине XX века, которое проходило очень драматично и характеризовалось целым рядом заметных потрясений, конфликтов и преобразований: значительным сокращением территории болгарского экзархата в результате поражений страны в ходе второй балканской и Первой мировой войн, конфликтами с правительством и безуспешными попытками преодолеть схизму в 1920-1930-е гг.; временным расширением экзархата в период второй мировой войны и в то же время борьбой с прогерманской политикой правительства, отменой схизмы в 1945 г., существенным ухудшением положения Церкви в социалистической Болгарии и, наконец, восстановлением Патриаршества в 1953 г. Многие из этих событий были так или иначе связаны с отношениями Болгарской и Русской Православных Церквей, имевшими тысячелетние традиции, но особенно развившимися в XX веке.

Значительное внимание уделено истории русской церковной эмиграции в Болгарии, так как эта страна с 1920-х по 1945 гг. была одним из важнейших центров той части эмиграции, которая принадлежала к юрисдикции русской Православной Церкви за границей (РПЦЗ). Межвоенный период и годы Второй мировой войны представляли собой уникальный период, когда русское духовенство играло значительную роль в религиозной жизни восточной Европы и, в частности, Болгарии. Оно было более образованно, активно, креативно, чем местные православные священнослужители, и поэтому с начала 1920-х гг. зачастую выступало инициатором многих важных духовных процессов: содействовало возрождению монашества, созданию духовных учебных заведений, развитию богословской науки и т. д. Этому способствовала историческая вековая традиция воспринимать Церковь могущественной Российской империи (хотя уже и не существующей после 1917 г.) как ведущую в православном мире.

Предлагаемое читателю учебное пособие написано по материалам современных исследований, также в нем активно используются архивные документы: источниковедческую базу составляют материалы десяти государственных (двух болгарских, трех германских и пяти российских), а также пяти церковных архивов.

Следует отметить, что в конце 1990-х – 2000-х гг. вышло несколько сборников документов, прежде всего о советской религиозной политике в Восточной Европе в 1945–1953 гг., которые были использованы при создании этой книги.

Также при работе над пособием привлекались статьи и публикации документов из православных периодических изданий Болгарской и Русской Православных Церквей – прежде всего газет «Църковен вестник» (София), «Държавен вестник» (София) «Православная русь» (Ладомирова, Словакия), журналов «Церковная жизнь» (Белград), «Церковное обозрение» (Белград), «Гласник» (Белград), «Сообщения и распоряжения Высокопреосвященнейшего Серафима, митрополита Берлинского и Германского и Средне-Европейского митрополичьего округа» (Берлин).

Глава 1

Развитие Болгарской Церкви и ее взаимоотношения с Русской Церковью в 1900-1930-е гг

1. Русско-болгарские церковные отношения в X – начале XX века

Принятие христианства в Болгарии произошло около 865 г., в правление св. князя (царя) Бориса (в крещении Михаила). С 870 г. Болгарская Церковь в виде автономной архиепископии находилась в юрисдикции Константинопольского Патриархата. В 919 г. по личному решению царя Симеона Великого она стала называться Патриархатом, а в октябре 927 г. Константинополь официально признал патриарший титул предстоятеля Болгарской Православной Церкви владыки Дамиана при заключении Византией мирного договора с царем Петром. Завоевание Болгарии Византийской империей в 1018 г. повлекло за собой временную ликвидацию Болгарского Патриархата, но через несколько десятилетий после возникновения в 1187 г. 2-го Болгарского царства – в 1235 г., Болгарский (в то время называемый Тырновским) Патриархат был восстановлен и признан всеми другими Православными Поместными Церквами. В 1393–1396 гг. болгарские земли завоевала Османская империя, последний Тырновский патриарх свт. Евфимий в 1404 г. скончался в изгнании, и в 1410-е гг. все болгарские христиане вновь – теперь на несколько столетий – попали под духовную юрисдикцию Константинопольского Патриархата.

Уже в конце X–XI веках возникли тесные связи между Болгарской и Русской Церквами. Об этом, в частности, можно судить по русским спискам XI–XII веков христианских произведений болгарской книжности (Остромирово Евангелие, Учительное Евангелие Константина Преславского, Изборник Святослава, Слово священномученика Ипполита, епископа Римского).

Связи между Болгарской и Русской Церквами полностью не прерывались даже во время османского владычества в Болгарии. С XVI века российское государство регулярно посещали болгарские иерархи, настоятели монастырей и другие представители духовенства. Одним из них был Тырновский митрополит Дионисий (Рали), доставивший в Москву решение Константинопольского Собора 1590 г. об учреждении в России Патриаршества. Игумены Рильского, Преображенского, Лясковского, Билинского и ряда других монастырей в XVI–XVIII веках просили у московских патриархов и государей средства на возобновление пострадавших от нападений обителей и защиту от притеснений турок. Во время правления императора Петра I поездки в Россию за пожертвованиями на восстановление своих обителей совершили игумен Преображенского монастыря (1712 г.), архимандрит Лясковского монастыря (1718 г.) и др. Помимо щедрых денежных милостыней на монастыри и храмы из России в Болгарию привозили славянские книги, прежде всего духовного содержания, не дававшие угаснуть церковной жизни и национальному самосознанию болгарского народа[1].

После начала в 1820-е гг. борьбы болгарского духовенства за церковную независимость от Константинопольского Патриархата Россия, относясь с сочувствием к болгарскому народному движению, не поддержала эту борьбу, так как в основе российской политики на Ближнем Востоке тогда лежал принцип единства православия. Большинство русских иерархов в первой половине – середине XIX века не принимали идею автокефалии Болгарской Церкви. Лишь архиепископ Херсонский и Таврический Иннокентий (Борисов) защищал права болгар на восстановление патриаршества. Митрополит Московский святитель Филарет (Дроздов) считал необходимым, чтобы Константинопольская Патриархия предоставила болгарам возможность свободно молиться Богу на родном языке и «иметь единоплеменное духовенство», но отвергал идею о независимой Болгарской Церкви. В разгар болгарско-греческого противостояния по вопросу о церковной самостоятельности Российский Святейший Синод в послании Константинопольскому патриарху Григорию от 19 апреля 1869 г. выразил мнение, что до известной степени правы обе стороны – и Константинополь, хранящий церковное единство, и болгары, законно стремящиеся иметь национальную иерархию[2].

Современная история Болгарской Православной Церкви началась 27 февраля 1870 г. – в этот день фирманом турецкого султана Абдул-Азиза она была восстановлена в форме автономного экзархата, устав которого был принят в феврале 1871 г. на I Церковном Народном Соборе в Константинополе. Управление духовно-религиозными делами всецело предоставлялось Болгарскому экзарху, который был наделен и некоторыми светскими обязанностями, как представитель болгар перед султаном и иностранными державами, особенно в том, что касалось духовности и культуры. За исключением 16 перечисленных в 10-й статье фирмана болгарских епархий (Рущук, Силистра, Шумен, Тырнов, София, Вране, Ловча, Видин, Ниш, Пирот, Кюстендил, Самоков, Велес, Преслав, Варна, Пловдив), во всех «смешанных» епархиях с греко-болгарским населением вопрос о будущем устройстве Церкви подлежал урегулированию на основе местных референдумов, с учетом этнической принадлежности большинства населения. Согласно указанной статье фирмана, территории, две трети жителей которых выскажутся против подчинения Константинопольскому патриарху, после соответствующего расследования должны быть включены в состав Болгарского экзархата (используя эту статью, болгары уже к 1875 г. добились объединения в рамках экзархата почти всех этнически болгарских областей)[3].

Таким образом, оставался открытым вопрос о принадлежности к новой, стремящейся к автокефалии Церкви ряда епархий, на которые претендовал и Вселенский Патриархат. В результате возник острый конфликт, Константинопольский Патриархат объявил указ недействительным и подал османскому правительству жалобу, которая осталась без ответа. Затем Синод и Собор Константинопольского Патриархата 16 сентября 1872 г. принял акт о наложении схизмы на Болгарскую Православную Церковь, что привело к почти полной изоляции экзархата в межцерковных отношениях[4].

Впрочем, действия Вселенского Патриархата не встретили единодушной поддержки в православном мире. Постановление Константинопольского Собора не признал законным Иерусалимский патриарх Кирилл, большие разногласия это решение вызвало и в Антиохийской Церкви. В определенной степени поддерживали болгар Сербская, Румынская и Российская Православная Церковь, от которых Болгарская Церковь впоследствии получала святое миро[5].

Первым Болгарским экзархом 12 февраля 1872 г. был избран епископ Ловечский Иларион, но из-за политического давления со стороны турок и части болгар ему пришлось через несколько дней подать в отставку. 16 февраля 1872 г. новым экзархом стал митрополит Видинский Анфим I (Чалыков). После разгрома антитурецкого Апрельского восстания 1876 г. экзарх Анфим I пытался добиться от османского правительства смягчения репрессий в отношении болгар. В то же время он обратился к главам европейских держав с меморандумом, в котором говорилось о жестокостях турок над побежденными болгарами, и с просьбой к митрополиту Санкт-Петербургскому Исидору – ходатайствовать перед императором Александром II об освобождении болгар. Османское правительство добилось низложения отказавшегося опровергнуть свои заявления Анфима I; низложение произошло 12 апреля 1877 г. Через несколько месяцев – 17 июля, за пророссийскую позицию он был заключен в тюрьму в г. Ангоре (Анкаре) и вышел на свободу только в мае 1878 г. в результате событий русско-турецкой войны[6]. 24 апреля 1877 г. экзархом был избран митрополит Ловечский Иосиф I (Йовчев), возглавлявший Болгарскую Церковь почти 40 лет.

Сразу же после вынесения постановления Константинопольского Собора 1872 г. Болгарский экзарх Анфим I обратился с посланием к предстоятелям Поместных Православных Церквей, в котором не признавал законным и справедливым наложение схизмы, поскольку Болгарская Церковь сохраняла неизменную преданность православию. Святейший Синод Российской Церкви не ответил на это послание, но и не присоединился к акту Константинопольского Собора, оставив без ответа послание Вселенского патриарха Анфима VI о провозглашении схизмы. Против признания отлучения активно выступил архиепископ Литовский Макарий (Булгаков), считавший, что болгары отделились не от Вселенской Православной Церкви, а только от Константинопольского Патриархата, и канонические основания для признания Болгарского экзархата не отличаются от тех, по которым в XVIII веке произошло подчинение Константинополю Охридского и Печского Патриархатов, также узаконенное указом султана. Архиепископ Макарий высказался за сохранение братских отношений Российской Церкви с Константинопольским Патриархатом, что, однако, не обязывало, как он считал, признавать болгар схизматиками[7].

Стремясь сохранять нейтрально-примирительную позицию в разгоревшемся конфликте, Российский Синод предпринял ряд мер, направленных на преодоление изоляции Болгарской Церкви, из чего можно сделать вывод, что он считал недостаточными причины для признания ее раскольнической. В то же время в целом отношение Российской Церкви к Болгарскому экзархату до 1917 г. было довольно противоречивым. Святейший Синод не признавал схизму 1872 г., о чем заявил в 1878 г., и с 1880 г. до 1915 г. снабжал Болгарскую Церковь святым миром, но избегал евхаристического общения с ней, официально допускались лишь совместные молебны. При этом во время русско-турецкой войны 1877–1878 гг. российские военные священники многократно совершали богослужения вместе с болгарскими священнослужителями, в связи с чем Константинопольская Патриархия заявила протест. Российский Синод составил довольно резкий ответ с указанием, что акт о наложении схизмы на Болгарскую Церковь принял не Вселенский Собор, а Собор Константинопольского Патриархата, и поэтому его исполнение не обязательно для других Православных Поместных Церквей. Ответ был отправлен российскому посланнику в Константинополе с рекомендацией самому определить, вручать его Константинопольскому патриарху или нет, смотря по обстоятельствам. В итоге Послание Святейшего Синода так и не было передано.

В 1902 г. было совершено совместное освящение русскими и болгарскими священнослужителями Рождественского храма-памятника российским воинам на Шипке (в том числе митрополитом Старо-Загорским Мефодием). Кроме того, болгарские духовные лица, являясь учащимися российских духовных академий, по приглашению русских священнослужителей участвовали в совершении литургии соответственно своему духовному сану. Вплоть до 1918 г. болгары получали высшее духовное образование преимущественно в русских Академиях, и основная часть высшего болгарского клира была их воспитанниками. Например, только в Киевской духовной академии в 1887 г. обучалось семь, а в 1897 г. – одиннадцать болгар.

Российский император Николай II в 1901 г. отпустил из своих личных средств 3 тыс. руб. золотом на строительство в Софии болгарского храма св. мч. Николая Софийского. Когда болгарские и русские священнослужители при предстоятельстве митрополита Доростоло-Червенского Василия в ноябре 1914 г. совместно освятили российский посольский храм свт. Николая Чудотворца в Софии, Вселенский патриарх Герман в письме от 20 января 1915 г. выразил протест Святейшему Синоду, на что вскоре последовал ответ, что Российская Церковь схизму 1872 г. не подписывала и считает себя свободной в своих отношениях с Болгарской Церковью[8].

Однако, принимая во внимание позицию Константинопольского Патриархата, Российская Церковь не поддерживала полного канонического общения с Болгарским экзархатом. Так, например, митрополит Московский Макарий (Булгаков), исполняя предписания Святейшего Синода, не допустил к богослужению 15 августа 1879 г. митрополита Видинского Анфима (бывшего экзарха Болгарии) и епископа Браницкого Климента, прибывших в Россию для выражения признательности болгарского народа за освобождение от турецкого ига. Митрополит Варненский Симеон, прибывший во главе болгарской государственной делегации по случаю восшествия на престол императора Александра III в мае 1883 г., совершил в Санкт-Петербурге панихиду по почившему государю Александру II без участия русского духовенства. В 1895 г. митрополит Тырновский Климент был любезно принят Санкт-Петербургским митрополитом Палладием, но и в этот раз не имел евхаристического общения с русским духовенством[9].

После русско-турецкой войны 1877–1878 гг., завершившейся освобождением значительной части Болгарии, согласно решениям Берлинского конгресса 13 июля 1878 г., территория Болгарского экзархата была разделена между четырьмя государствами: княжеством Болгария, Турцией, Сербией и Румынией. Однако большинство болгар расценивали границы экзархата как линии, отмечающие территорию их будущего государства. Так Болгарская Православная Церковь стала основным средством сохранения единства болгар (без учета их гражданства) и восстановления значительно более обширных границ страны в рамках Сан-Стефанского мирного договора от 3 марта 1878 г., превратив это стремление в национальную идею.

Данная ситуация нашла отражение и в так называемой Тырновской конституции страны, принятой в апреле 1879 г. на заседании Первого Учредительного Народного Собрания в г. Велико-Тырново; в ней граница болгарской церковной области различалась от государственной. Согласно 39-й статье конституции, Болгарская Православная Церковь в княжестве Болгария и в пределах Османской империи сохранялась единой и неделимой. На практике церковное управление в Болгарии и на территории Османской империи было разделено и в значительной степени развивалось независимо друг от друга, поскольку турецкие власти не разрешали архиереям из княжества напрямую участвовать в управлении экзархатом. Лишь в 1908 г. экзарх впервые получил возможность сформировать законный Священный Синод.

Кафедра экзарха и после политического освобождения Болгарии осталась в Константинополе (Стамбуле). Митрополит Иосиф не хотел потерять влияния на полтора-два миллиона болгар, оставшихся проживать на территории Османской империи. До 1912 г. в состав Болгарского экзархата вошли семь епархий во главе с митрополитами, а также девять епархий, управляемых наместниками экзарха: восемь в Македонии и одна в Восточной Фракии. В княжестве Болгария первоначально существовали девять епархий. После объединения княжества Болгария и Восточной Румелии в 1885 г. к ним прибавились еще две епархии, в 1896 г. была учреждена Старо-Загорская епархия, а после Балканских войн 1912–1913 гг. к Болгарии отошла также Неврокопская епархия[10].

В Пловдиве, Созополе, Анхиале, Месемврии и Варне наряду с болгарскими иерархами находились греческие митрополиты, подчиненные Константинопольскому Патриархату. Они оставались в Болгарии до 1906 г., когда местное население, возмущенное жестокими репрессиями греческих властей против славян в Македонии, захватило храмы, где служили эти архиереи, и добилось их высылки[11]. На территории княжества Болгария в начале XX века было 1987 храмов, 1992 клирика и 104 монастыря, из которых самыми известными были Рильский (основанный в X веке), Банковский (XI века) и Троянский (основанный в XVII веке). Кроме того, в Македонии и Одринской епархии в состав экзархата входили 1600 храмов и часовен, 73 монастыря и 1310 клириков[12].

После освобождения страны Болгарская Православная Церковь активно заботилась о развитии учебного дела и подготовке своих будущих пастырей, открывая семинарии и богословско-пастырские курсы. Болгарская Православная Церковь неоднократно ставила перед правительством вопрос об открытии богословского факультета при Софийском университете, однако это произошло только в 1923 г. До Крымской войны 1850-х гг. болгары получали высшее духовное образование в основном в Высшей школе Вселенской Патриархии на острове Халки или в Афинах, а после окончания войны начали поступать в русские духовные учебные заведения. И с этого времени, как уже говорилось, болгарских священнослужителей посылали для обучения преимущественно в российские семинарии и академии. К 1910-м гг. основную часть болгарских архиереев уже составляли их выпускники.

В Болгарии активно возводились новые храмы, в том числе были построены кафедральные соборы в нескольких городах. Особенно важным событием в истории Болгарской Церкви в этом плане стало строительство храма-памятника св. благоверного князя Александра Невского в Софии, воздвигнутого в память освобождения Болгарии от турецкого ига и царя-освободителя императора Александра II (в настоящее время Патриаршего кафедрального собора). Храм был построен по волеизъявлению и на средства болгарского народа в знак признательности русскому народу за освобождение в ходе русско-турецкой войны 1877–1878 гг. 13 апреля 1879 г. на заседании Первого Учредительного Народного Собрания в г. Велико-Тырново, выработавшего и принявшего Тырновскую конституцию, видный болгарский общественный и государственный деятель П. С. Каравелов предложил воздвигнуть храм-памятник в честь освобождения Болгарии и посвятить его русскому святому – Александру Невскому небесному покровителю императора Александра II. Это предложение было единодушно принято и для его осуществления избран комитет во главе с председателем – епископом Климентом (Друмевым, впоследствии митрополитом Тырновским). 26 февраля 1881 г. была образована Центральная строительная комиссия с комитетом при ней, который 1 июня 1882 г. обратился с воззванием о сборе средств к болгарскому народу, освобожденному от пятивекового турецкого рабства русскими братьями-славянами, потерявшими в этой войне около 250 тысяч солдат.

19 февраля 1882 г. на самом высоком месте в центре Софии была совершена закладка храма. Но ориентированное на Австро-Венгрию и Германию правительство немецких принцев Александра Баттенберга и Фердинанда I Кобургского всячески тормозило осуществление проекта. Лишь в 1895 г. дружески настроенное к России правительство К. Стоилова вновь подняло вопрос о постройке храма. Архитектору А. Н. Померанцеву было предложено переработать проект И. С. Богомолова и воздвигнуть более обширный и величественный храм, который внешним видом отвечал бы своему высокому назначению, а в архитектурном отношении отражал характерные черты древнеболгарского зодчества. Подписание проекта состоялось 31 марта 1904 г.

Земляные работы были начаты 5 августа 1904 г., а общее строительство собора было закончено в 1912 г., во время Первой Балканской войны. Из-за последующих политических потрясений завершение работ и освящение собора затянулось и состоялось только в 1924 г[13].

Помимо возведения новых храмов, в ставшей независимой Болгарии печаталась духовная литература, выходила церковная периодика. С 1901 г. начался синодальный перевод Библии на новоболгарский язык, который был закончен в 1919 г. Церковь также стремилась заниматься духовно-нравственным воспитанием болгарского народа. При значительной финансовой и политической помощи Болгарии экзархат решал задачи просвещения и укрепления национального самосознания болгар, остававшихся на территории Османской империи. Экзарху Иосифу удалось добиться восстановления школ, закрытых здесь в период русско-турецкой войны 1877–1878 гг. Значительную роль играли общество «Просвещение», основанное в 1880 г. в Салониках, и «Училищное попечительство». До 1913 г. в Македонии и в Адрианопольском (Одринском) вилайете Болгарский экзархат имел 1373 учебных заведения (школ и гимназий) с 2266 учителями и 78 854 учениками[14].

Существовавшее в Македонии в конце XIX – начале XX веков болгарское национальное движение было представлено четырьмя самостоятельными институтами – княжеством Болгария, экзархатом, внутренней македонско-одринской революционной организацией (ВМОРО) и верховным македонско-одринским комитетом (ВМОК), координировавшими свою деятельность[15]. Однако влияние Болгарского экзархата в Македонии накануне Балканских войн 1912–1913 гг. все же оставалось очень сильным – к нему в крае принадлежало 1180 церквей[16].

При этом светские власти Болгарии постоянно стремились вытеснить Православную Церковь на периферию общественной жизни. Экзарх Иосиф I был вынужден приехать в Софию, где оставался с 18 мая 1881 до 5 сентября 1882 гг. В результате 4 февраля 1883 г. вступил в силу «Устав экзархата, приспособленный для княжества», выработанный на основе устава 1871 г. В 1890 и 1891 гг. в него были внесены дополнения, а 13 января 1895 г. был утвержден новый устав, дополненный в 1897 и 1900 гг. Согласно этим законам, Церковью в Болгарском княжестве управлял Священный Синод, состоящий из всех митрополитов. Экзарх Иосиф I управлял Церковью в княжестве через своего наместника («делегата») в Софии, который должен был избираться митрополитами княжества с одобрения экзарха.

Во время правления князя Александра I Баттенберга (1879–1886) органы государственной власти редко вступали в конфликты с Болгарской Церковью. Ситуация изменилась в правление (1887–1918) князя, с 1908 г. царя, Фердинанда I Кобургского, католика по вероисповеданию. Наместник экзарха митрополит Тырновский Климент по указанию премьер-министра С. Стамболова был объявлен проводником крайнего русофильства и в 1887 г. выслан из столицы. В 1892 г. в связи с браком князя правительство предприняло попытку, проигнорировав Синод, изменить 38-ю статью Тырновской Конституции таким образом, чтобы и преемник Фердинанда I мог быть неправославным. Впрочем, вскоре Фердинад I, решивший нормализовать отношения с Россией, приказал освободить Тырновского митрополита Климента и объявил о своем согласии на переход наследника престола князя Бориса (будущего царя Бориса III) в православие. 2 февраля 1896 г. в Софии в кафедральном храме Святой Недели экзарх Иосиф I совершил таинство Миропомазания наследника[17].

5 октября 1908 г. в г. Велико-Тырново (столице Второго Болгарского царства) в церкви Святых Сорока мучеников состоялось провозглашение независимости Болгарии, при этом страна была объявлена царством, а Фердинанд I – «царем болгар». Тырновский митрополит Климент (Друмев) торжественно короновал его царской короной[18]. Следует отметить, что в целом после освобождения Болгарии влияние и значение Церкви в государстве постепенно снижались[19].

Во время двух Балканских войн 1912–1913 гг. Святейший Синод Российской Церкви послал в Болгарию утварь для 150 новых храмов и часовен в освобожденных болгарских землях[20]. Поражение Болгарии во Второй Балканской войне летом 1913 г., закрепленное текстами Бухарестского (10 августа 1913 г.) и Стамбульского (29 сентября 1913 г.) мирных договоров, было воспринято в стране как «первая национальная катастрофа»[21]. Это поражение привело и к значительному сокращению территории экзархата: пять епархий отошли к юрисдикции Сербской Православной Церкви, Солунская (Фессалоникийская) – Элладской Церкви, а приходы в Южной Добрудже – Румынской Церкви. Во всех этих местах были закрыты болгарские школы, изгнаны архиереи и частично высланы болгарские священники и учителя. В подчинении Болгарского экзархата за пределами Болгарии осталась лишь Маронийская епархия в Западной Фракии. Экзарх Иосиф I сохранил паству главным образом в Константинополе, Адрианополе (Одрине, Эдирне) и Лозенграде и в 1913 г. принял решение перенести свою кафедру в Софию, но на берегах Босфора было оставлено наместничество, которым до его ликвидации в 1945 г. управляли болгарские архиереи[22].

Несмотря на неблагоприятные для русских политические влияния, оказывавшиеся частью болгарского общества, руководство Болгарской Церкви поддерживало братские отношения с Россией. Так, когда болгарские австрофильские круги попытались навязать болгарскому народу унию с Римско-Католической Церковью, экзарх вместе с Синодом обратился с увещательным посланием от 19 декабря 1913 г. к своей пастве, призывая ее хранить святую православную веру и духовное единство с русским народом. Это было последнее послание и завет болгарскому народу экзарха Иосифа I, 3 июля 1915 г. он скончался. Вскоре первенствующий член Святейшего Синода митрополит Петроградский Владимир (Богоявленский) выразил телеграммой искреннее соболезнование наместнику-председателю Болгарского Синода по случаю кончины экзарха.

После кончины Владыки Иосифа I новый экзарх избран не был, и Болгарская Православная Церковь 30 лет управлялась Священным Синодом во главе с наместниками-председателями – местоблюстителями, которыми, как правило, являлись старейшие по рукоположению архиереи: в 1915–1916 гг. – митрополит Софийский Парфений, в 1919–1920 гг. – митрополит Доростоло-Червенский Василий, в 1920–1927 гг. – митрополит Пловдивский Максим, в 1927–1930 гг. – митрополит Врачанский Климент и в 1930–1944 гг. – митрополит Видинский Неофит.

2. Болгарская Церковь в 1918–1941 гг.

Во время Первой мировой войны 1914–1918 гг., в которую Болгария вступила в 1915 г. на стороне Германии, вместе с болгарскими войсками в Македонию и в Эгейскую Фракию вернулись на свои прежние кафедры и болгарские архиереи, однако после поражения коалиции противников Антанты осенью 1918 г. они вновь были вынуждены покинуть эти епархии. Сотни тысяч беженцев устремились в Болгарию. По договору, подписанному в пригороде Парижа Нёйи-сюр-Сен 27 ноября 1919 г., Болгарская Церковь потеряла большую часть Струмицкой епархии в Македонии и некоторые пограничные округа Софийской епархии, а по Севрскому (1920 г.) и Лозаннскому (1923 г.) договорам – отошедшую к Греции Маронийскую епархию в Западной (Эгейской, Беломорской) Фракии. В результате экзархат сохранил за пределами страны лишь Одринскую и соседнюю временную Лозенградскую епархии в турецкой части Восточной Фракии[23]

Условия договора в Нёйи-сюр-Сен болгарская общественность восприняла как «вторую национальную катастрофу». Крушение национального идеала вызвало глубокий духовный кризис в обществе. В мае 1920 – июне 1923 гг. у власти находилось левое правительство Болгарского земледельческого народного союза во главе с А. Стамболийским. В 1923 г. вспыхнул острый гражданский конфликт, наиболее ярким проявлением которого стал террористический акт в кафедральном соборе Святой Недели в Софии. Храм был взорван коммунистами, при этом погибло 150 человек. Кроме того, страна находилась в экономическом кризисе из-за тяжелых потерь в войнах и наложенных на Болгарию огромных репараций.

В атмосфере общественного смятения, охватившего народ после трех войн – двух Балканских и Первой мировой, Болгарская Православная Церковь старалась поднять религиозный уровень народа через деятельную жизнь приходских и других церковных обществ, развитие монашества и т. п.[24]. Создавались христианские общества молодежи, церковные хоры, проводились миссионерские проповеди по всей стране. В 1920-1930-е гг. заметно усилился приток болгарских паломников на Святую Землю, который, по свидетельству иностранных журналистов в Палестине, занял место прекратившегося после начала Первой мировой войны потока русских паломников[25].

В эти трудные для нее годы Болгарская Церковь при активном участии русских эмигрантов прилагала значительные усилия для развития духовного учебного дела. Она содержала две семинарии: Софийскую и Пловдивскую, организовывала богословско-пастырские курсы для повышения квалификации священников, при этом существовавшая в 1921–1935 гг. в Черепишском монастыре школа переросла в Богословско-пастырский институт, действовавший до 1948 гг. В 1923 г. начал работу богословский факультет Софийского университета, на котором в основном преподавали воспитанники российских духовных академий[26].

Еще в законе о народном просвещении, принятом Болгарским Народным собранием в июле 1921 г., предусматривалось открытие в Софийском университете богословского факультета[27]. В ноябре 1922 г. ученый совет университета назначил профессором кафедры систематического богословия доктора богословия архимандрита Евфимия (Сапунджиева), выпускника Киевской духовной академии, в январе 1923 г. профессором кафедры церковного права – протопресвитера доктора богословия и права Стефана Цанкова, а профессором по кафедре

Священного Писания Нового Завета – русского протопресвитера Александра Рождественского. Основателем факультета фактически был его первый декан – протопресвитер Стефан Цанков, один из крупнейших православных богословов первой половины XX века[28].

Учебные занятия на богословском факультете начались в сентябре 1923 г.[29] При этом Болгарская Церковь пригласила преподавать нескольких известных русских богословов: Н. Н. Глубоковского, протопресвитера Александра Рождественского, М. Э. Поснова, протопресвитера Георгия Шавельского и др. И вскоре богословский факультет Софийского университета стал элитным духовным учебным заведением. Правда, существенное влияние на жизнь факультета оказывали возникшие на Западе церковные течения, прежде всего экуменическое движение. Как преподавательская, так и студенческая среда была разделена на два противоборствующих лагеря: «либералов» («западников»), которых возглавляли декан о. Стефан Цанков и профессор Д. Дюльгеров, и «консерваторов» («русофилов») во главе с архимандриитом Евфимием (Сапунджиевым)[30].

После окончания Первой мировой войны возникло движение за проведение в Болгарской Церкви реформ, которые позволили бы расширить роль мирян, в том числе женщин, и усовершенствовать соборную систему церковного управления. Среди участников движения были как рядовые священнослужители и миряне, так и часть архиереев, однако некоторые его представители выступали за изменение облачения духовенства, литургического языка (введение болгарского вместо церковно-славянского), церковного календаря, образования и тому подобного по западным протестантским образцам.

В феврале 1921 г. был открыт II Церковный Народный Собор, который работал около года – до февраля 1922 г. Согласно разработанному в ходе заседаний новому уставу экзархата, Церковный Народный Собор рассматривался как высший законодательный орган Болгарской Православной Церкви. Устав представлял собой подробное и систематическое изложение болгарского церковного права; высшим принципом церковного управления объявлялось соборное начало, то есть участие в управлении священников и мирян на всех уровнях при сохранении первенствующего положения архиереев[31].

Устав был утвержден Архиерейским Собором и 24 января 1923 г. одобрен Народным собранием (болгарским парламентом), но так и остался неутвержденным из-за резкого изменения политической ситуации в стране. После свержения в результате государственного переворота 9 июня 1923 г. правительства А. Стамболийского реформа устава ограничилась законодательными распоряжениями, которыми в прежний вариант документа был внесен ряд поправок, в основном о составе Священного Синода и выборах экзарха. В дальнейшем, вплоть до 1939 г., Болгарская Церковь неоднократно предпринимала попытки внести рассмотрение нового церковного устава в повестку дня Народного собрания, однако они не увенчались успехом[32].

Послевоенные условия давали Болгарской Православной Церкви возможность освободиться от неопределенных обязанностей «гаранта национального единства» и «защитницы национально-религиозного пространства», однако этого не произошло. Одной из причин неудачи переговоров с Константинопольской Патриархией о ликвидации схизмы при посредничестве Иерусалимского патриарха в 1931 и 1936 гг. был отказ Болгарской Церкви признать подчинение юрисдикции Вселенского и Сербского Патриархатов фактически отошедших от экзархата епархий, а также официально перенести кафедру экзарха из Константинополя (Стамбула) в Софию. Национальные приоритеты у болгарских иерархов еще преобладали над каноническими, что способствовало продолжению изоляции экзархата от остальной части православного мира.

Лишь три Православные Церкви к началу Второй мировой войны установили евхаристическое общение с Болгарским экзархатом: в 1923 г. (окончательно в 1933 г.) – Румынская, в 1924 г. – Зарубежная Русская и в 1930 г. – Сербская. Румынская Церковь посланием от 12 декабря 1923 г. уведомила Болгарский Синод о том, что она решила войти в полные официальные и богослужебные отношения с Болгарской Церковью. С 1922 г. Румынская Церковь снабжала Болгарский экзархат святым миром, а с 1933 г. вошла в полное евхаристическое общение с ней.

Особенно активно в 1920-е – 1930-е гг. развивались связи с Сербской Православной Церковью. В 1927 г. сербский делегат на Балканской конференции Церквей Нови-Садский епископ Ириней совершил литургию совместно с болгарским духовенством в храме св. кн. Александра Невского в Софии. В 1937 г. в этом же храме была отслужена литургия тремя сербскими иерархами – митрополитом Нишским Досифеем и митрополитом Охридским Николаем (Велимировичем) и епископом Нови-Садским Иринеем совместно с болгарскими архиереями. Кроме того, в октябре 1939 г. Сербская Церковь передала Болгарской Экзархии 25 литров святого мира[33].

Благожелательно относилась к Болгарской Церкви и Иерусалимская Церковь. Иерусалимский патриарх Дамиан летом 1930 г. предложил свое посредничество в деле примирения Болгарской Церкви с Константинопольским Патриархатом. На Предсоборном присутствии Православных Церквей в Ватопедском монастыре на Афоне в октябре 1930 г. именно Иерусалимская Патриархия была определена посредником между Вселенским Патриархатом и Болгарским экзархатом. При ее посредничестве впервые с 1872 г. возобновилась официальная связь между ними. В апреле 1931 г. в Иерусалиме состоялись переговоры между Синодом Иерусалимской Патриархии и уполномоченным представителем Болгарского Синода и были выработаны условия примирения между Вселенской Патриархией и Болгарской Церковью, которые позднее, в 1945 г., послужили основанием для снятия схизмы. В 1936 г. переговоры продолжились, однако дальнейшие сложные политические события отложили на девять лет окончательное разрешение болгаро-греческого церковного конфликта[34].

Многовековые связи Болгарской и Русской Церквей сохранялись и после Октябрьской революции 1917 г. Так, в 1922 г. Болгарский Синод определил внести в ектении, произносимые во время совершения литургии, моления о благосостоянии Российской Православной Церкви и всего русского народа. В 1920-1930-е гг., несмотря на настоятельные просьбы польских властей, Болгарский Синод решительно отказался признать автокефалию Польской Православной Церкви и сделал это, лишь получив согласие Московской Патриархии в 1948 г.

Следует отметить, что до окончания Первой мировой войны Болгарская Церковь мало занималась благотворительной и просветительской деятельностью, так как главное внимание уделялось поддержанию церковных связей с болгарами в Македонии и Фракии. Только с 1930-х гг. Православная Церковь начала обращать внимание на просвещение и благотворительность. Приходские общины стали оказывать значительную помощь бедным, голодающим, сиротам и престарелым, организовывались летние детские лагеря при монастырях и т. д. Значительную роль в духовной и просветительской работе играли православные братства[35].

Экзархатом, Синодом и Епархиальными управлениями издавалось более 50 газет и журналов, самыми старыми и представительными из них были официальный орган Болгарской Церкви газета «Църковен вестник» («Церковный вестник»), журналы «Духовна культура», «Народен страж» и «Народен пастир» («Народный пастырь»). В 1923 г. в Софии был открыт Музей истории и археологии Церкви[36].

При этом Болгарская Церковь со времени Первой мировой войны находилась в кризисе, вызванным неумением приспособиться к деятельности в границах существенно сократившегося после окончания войны государства. Кроме того, Церковь раздирали глубокие противоречия. Одним из самых громких скандалов была афера с выходом в 1939 г. брошюры митрополита Варненского и Преславского Иосифа «И я сам – коммунист» и проведенным по этому случаю полицейскому дознанию[37].

В 1938 г. паства Болгарской Православной Церкви насчитывала около 4,5 млн человек (84 % населения страны были православными и 13 % – мусульманами), имелось 3000 приходов, которые окормляли 2486 священников, но 600 из них имели незавершенное среднее образование. В стране было лишь четыре духовных учебных заведения: Софийская и Пловдивская духовные семинарии, открытый в 1938 г. Богословско-пастырский институт в Черепишском монастыре и богословский факультет Софийского университета имени св. Климента Охридского, на котором обучались 110 студентов. Кроме того, периодически действовали школы для начального образования священников в Рильском, Банковском и Черепишском монастырях. В болгарских школах в обязательном порядке преподавали Закон Божий, а в 1938 г. во всех гимназиях был введен новый курс «Религия и история Болгарской Православной Церкви»[38].

Помимо управлявших епархиями 13 правящих архиереев имелось 5 викарных епископов. Наместником-председате-лем Священного Синода с 1930 г. был митрополит Видинский Неофит (Караабов). Кроме него в состав Синода входили еще 10 митрополитов[39]. В целом Болгарской Церковью управляло относительно молодое поколение архиереев, занявшее свои кафедры в 1920-е гг., с полученным за границей высшим богословским образованием (в основном, в России) и богатым преподавательским или церковно-административным опытом. Среди них наиболее яркой фигурой был митрополит Стефан (Стоян Поп Георгиев Шоков) – выпускник Киевской духовной академии. Владыка считал себя духовным сыном экзарха Иосифа I и в области международной и внутриболгарской деятельности стремился следовать его заветам. В 1938 г. митрополит Стефан возвратил польскому правительству пожалованные ему в разное время ордена, протестуя таким образом против происходившего в то время активного преследования Православия в Польше. В том же году он опубликовал воззвание в защиту гонимой в СССР Русской Православной Церкви, содержавшее очень теплые слова о патриаршем местоблюстителе митрополите Сергии (Страгородском): «Сам возглавитель Патриаршей Церкви, семидесятилетний старец, митрополит Сергий, бывший ректор С.-Петербургской Духовной академии, – большой христианин, богослов и аскет, и бессребреник, человек высокой души. Он всегда был далек от политики и на свое архиерейское призвание всегда смотрел, как на служение свету, правде и любви. Неужели чистая, невинная кровь м. Сергия и других, обвиненных вместе с ним иерархов, прольется лишь за то, что они были проповедниками Христовой веры?»[40].

С начала 1920-х гг. владыка Стефан являлся постоянным участником ежегодных всемирных церковных конференций, затем стал членом Всемирного союза за мир от Болгарской Церкви, участником работы Международного Красного Креста. В 1930-е гг. он уже был признанным авторитетом в международном христианском миротворческом и экуменическом движениях, в деятельность которых, стремясь «прорвать изоляцию», активно включилась Болгарская Православная Церковь[41].

Контакты Болгарского экзархата с зарождавшимся экуменическим движением начались еще в 1920 г. Несмотря на то, что в 1924 г. Болгарский Синод осудил основанное в США общество ИМКА (УМКА, Всемирный христианский союз молодых людей) как «антихристианскую организацию», в 1927 г. в Софии состоялось совещание представителей Православных Церквей и национальных движений под руководством генерального секретаря ИМКА известного экуменического деятеля американского методиста Джона Мотта. В 1929 г. в Болгарии прошла конференция ИМКА, при этом митрополит Стефан произнес речь, в которой пожелал религиозного обновления болгарскому народу и обещал ИМКЕ полную поддержку В августе 1937 г. в Эдинбурге состоялась конференция по вопросу «объединения Церквей», на которой митрополит Стефан представлял Болгарскую и Сербскую Церкви. На этой конференции была составлена «Декларация православных», одним из ее главных редакторов являлся протопресвитер Стефан Цанков, который за заслуги в развитии экуменического движения был удостоен Оксфордским университетом звания доктора[42]. Далеко не все члены Священного Синода разделяли подобное увлечение экуменизмом, и порой действия Софийского митрополита в этой области вызывали их открытое неодобрение[43].

После Первой мировой войны в болгарской армии не было института военного духовенства, но по предложению правительства 6 июля 1939 г. Синод назначил начальником таквоого духовенства Пловдивского митрополита Кирилла[44]. Отношения Болгарского экзархата с правительственными органами власти традиционно были достаточно напряженными и нередко конфликтными. Так, 14 ноября 1939 г. при открытии сессии Синода митрополит Неофит сообщил об обескураживающих результатах встречи с премьер-министром Богданом Филовым в связи с утверждением церковного бюджета – Филов не согласился с запрашиваемым увеличением кредита на содержание клира и церковных учреждений[45]. Следует упомянуть, что Богдан Филов (1883–1945) с осени 1939 по сентябрь 1944 гг. занимал пост премьер-министра и одновременно с 11 апреля 1942 по 14 сентября 1943 гг. был министром иностранных и религиозных дел.

Царь Болгарии Борис III, личный режим власти которого оказался фактически установлен в результате государственного переворота 19 мая 1934 г., принадлежал к немецкой Сакс-Кобург-Готской династии, при этом он был православным по Крещению[46]. Правда, совершенный с согласия Римского Папы брак Бориса III с католичкой был расценен ортодоксальной частью русской эмиграции как шаг к тотальной католизации Болгарии. В январе 1933 г. выходившая в Белграде русская монархическая газета «Царский вестник» «забила тревогу», в ней была опубликована статья под красноречивым заголовком: «Новый натиск латинской ереси на Православие»[47]. Не желая мириться с существующей в стране ситуацией, Синод Болгарской Православной Церкви на заседаниях 24, 25 и 27 ноября 1939 г. произвел «полную инвентаризацию» церковно-религиозной жизни, отношений архиереев и проблем в общении с гражданской властью. По мнению (вероятно, несколько преувеличенному) болгарского историка Светлозара Елъдрова, это «трехдневное синодальное заседание осени 1939 г. коренным образом преобразовало жизнь Болгарской Православной Церкви и стало началом наиболее славного, но и наименее изученного периода ее новейшей истории»[48].

Заседание сопровождалось очень откровенной дискуссией. Тон ей задал митрополит Стефан, заявивший, что после освобождения Болгарии Церковь была сознательно поставлена на задний план и постоянно находилась в конфликте с государством. Владыка призвал добиваться церковной автономии во всей полноте, без компромиссов, и, исходя из этого, коренным образом переработать устав экзархата, провести Церковно-народный Собор и создать центральный денежный фонд на случай возможного отделения Церкви от государства. С целью подготовки отделения Синод начал разрабатывать программу сбора необходимых моральных и материальных ресурсов[49].

На сессии в декабре 1939 г. Священный Синод принял новую редакцию устава экзархата (в которой глава Болгарской Церкви уже именовался не экзархом, а патриархом) и подготовил ее для утверждения органами государственной власти. Работа над основными направлениями программы создания моральных и материальных основ новой миссии Церкви в обществе была завершена летом 1940 г. 27–28 июля две специально созданные комиссии представили свои доклады на обсуждение Синода. Одна из них предлагала ввести изучение Закона Божия в качестве основного предмета в средних учебных заведениях. Этот вопрос был частично решен в 1938 г.[50].

Принятые на основе докладов комиссий конкретные решения Синода по существу представляли единую долгосрочную программу работы с различными социальными слоями, нацеленную на возвращение утраченных позиций и престижа Болгарской Церкви. Социальная деятельность и миссионерская работа были поставлены во главу угла деятельности Церкви, целью которой стало завоевание прочных позиций и авторитета во всех сферах общественной жизни.

4 мая 1940 г. в Болгарии вступил в силу «Закон о гражданской мобилизации», и в ноябре того же года митрополита Врачанского Паисия вызвали в Военное министерство, где заявили о необходимости для Болгарской Церкви оказать содействие духовной мобилизации. Выслушав сообщение митрополита об этой беседе, Священный Синод решил использовать ситуацию для укрепления позиции Болгарской Церкви и подготовить доклад о ее нуждах для правительства, а также отправить послание духовенству об усилении деятельности с учетом новых общественных потребностей. Оба документа, в которые вошли основные моменты июльской программы Синода, были приняты в окончательной редакции 29 ноября 1940 г.[51].

В ходе осуществления этой «программы духовной мобилизации» произошла существенная активизация общественной деятельности Болгарской Церкви (во многом вопреки ожиданиям органов гражданской власти). Укрепление позиций Церкви и сплочение иерархов позволили отстоять ее независимость от государства, и в период Второй мировой войны Болгарский экзархат нередко проводил самостоятельный, не совпадающий с государственным, курс внутренней и международной деятельности.

Глава 2

Испытания Второй мировой войны

1. Проблемы церковной жизни в Болгарии

Трудным испытанием для Болгарской Православной Церкви стали годы Второй мировой войны, в этот период существенно обострились противоречия между деятельностью Церкви в качестве защитницы национальных интересов (что было характерно для церковного развития Болгарии со второй половины XIX века) и каноническими нормами. В то же время это был яркий и по-своему героический период, что проявлялось в спасении Церковью евреев, помощью в возрождении русской религиозной жизни и т. д.

Следует отметить, что для Болгарской Церкви в 1930-е гг. была характерна ярко выраженная антивоенная позиция. Статьи, резко осуждавшие войну, неоднократно публиковал многолетний секретарь Синода и редактор официального печатного органа «Церковного вестника» протопресвитер Стефан Цанков, но самым последовательным и энергичным сторонником мира на страницах этого журнала являлся Софийский митрополит Стефан. С начала Второй мировой войны, в первом же военном номере «Церковного вестника» было заявлено: «Страшное зло пришло!» В ближайших последующих номерах журнала выражалась надежда на восстановление мира, и давался совет Болгарии сохранять нейтралитет. По мере разрастания войны владыка Стефан опубликовал в «Церковном вестнике» серию статей, ставших своеобразным манифестом христианского миролюбия: «Антихрист», «Второе Пришествие» и «Признаки конца света»[52].

Широкую известность приобрели четыре статьи митрополита Стефана, опубликованные в 1939-1940-е гг. в журнале «Духовная культура». Первые две – «Русская трагедия» и «Современное новоязычество», – были посвящены причинам антирелигиозной сущности российского большевизма и германского национал-социализма, которые владыка видел в вековой борьбе между христианской и языческой идеями: «Фашизм, национал-социализм, большевизм – это нынешние формы нового язычества, более агрессивного и опасного, чем старое». Говоря о жестоких гонениях на Русскую Православную Церковь, митрополит все же выражал уверенность в ее силах, и, отмечая, что она еще займет подобающее ей значительное место в жизни России, предвидел возможное улучшение отношения советского государства к Русской Церкви: «Но она является единым могучим объединяющим центром всех творческих сил нации. Даже всемогущий Сталин, – ужас для всякого коммуниста, в одной своей речи высказал много положительных мыслей о Православной Церкви в прошлом… Религиозные гонения все еще продолжаются, но эти признания диктатора звучат во многих ушах. Возблагодарим Бога, что последняя надежда России и славянства – ее Святая Православная Церковь – жива. А если она жива, то будет жить и русский народ»[53].

Вторая статья была полностью направлена против нацизма и разоблачала несостоятельность его основных принципов – от расизма до социальной этики. Владыка возмущался гонениям на протестантов и католиков и приветствовал их сопротивление «новой национал-социалистической религии с ее новым тройственным догматом крови, расы и почвы»[54]. Две другие статьи – «Церковь, война и мир» и «Два света», – доказывали, что война – это абсолютное зло и не имеет никаких оправданий[55].

Однако официальная позиция Синода была более умеренной и исходила из традиционной христианской доктрины, что война является относительным злом при добронамеренных целях. Эти взгляды проявились на страницах «Церковного вестника» уже в 1940 г., а в следующем году в болгарской церковной публицистике, освещавшей проблему войны, произошла резкая перемена, связанная с вступлением в нее самой Болгарии.

Вскоре после начала II Мировой войны, 15 сентября 1939 г. Болгария заявила о своем нейтралитете, однако через полтора года склонилась к союзу с нацистской Германией. 7 сентября 1940 г. был подписан Крайовский договор, по которому Румыния передала Болгарии Южную Добруджу. Священный Синод поздравил царя Бориса III с мирным решением проблемы. Болгарским архиереям казалось, что экзархат начал восстанавливать свою прежнюю территорию и вновь выполнять функцию гаранта национального единства.

Следует отметить, что советское правительство, пытаясь помешать вступлению Болгарии в союз с Германией, по некоторым сведениям, также обещало возможное увеличение территории страны[56]. Однако эти шаги не помогли, 1 марта 1941 г. правительство премьер-министра Б. Филова подписало договор о присоединении Болгарии к Тройственному пакту, и в тот же день на ее территорию вступили немецкие войска, которые 6 апреля совершили нападение на Югославию и Грецию. При этом Болгария, сохраняя определенную самостоятельность во внутренней и внешней политике, заняла особое положение по сравнению с другими странами-сателлитами нацистской Германии, которое современные болгарские историки определяют, как положение «своенравного союзника»[57].

В боевых действиях против Югославии и Греции Болгария не участвовала, но после военного разгрома этих стран, по заключенному 24 апреля 1941 г. соглашению с Германией, 6 мая 1941 г. оккупировала восточную часть Македонии (так называемая Вардарская Македония), Вранский и Пиротский округа Сербии и два небольших района Косова, а также греческую Западную (Беломорскую, Эгейскую) Фракию с прилегавшими островами Тасос и Самофракия. Однако Германия не признала все болгарские претензии, в частности, на г. Салоники и прилегающую область.

В занятых областях было организовано болгарское военное, гражданское и духовное управление, однако окончательное определение юридического статуса этих территорий было отложено до конца войны[58]. Вследствие постепенного ослабления Италии, значение Болгарии в немецких планах со временем выросло. Так, в начале июля 1943 г. болгарские войска под немецким командованием оккупировали Центральную Македонию (за исключением г. Салоники и Святой Горы Афон), где оставались до сентября 1944 г. без права административного и хозяйственного управления.

В декабре 1941 г. правительство Болгарии «символически» объявило войну Великобритании и США, но, несмотря на давление Германии, отказалось вступить в войну с СССР и удалить из Софии советскую дипломатическую миссию. Подобную позицию оно занимало вплоть до вступления советской армии на территорию Болгарии в сентябре 1944 г.

Болгарская Православная Церковь восприняла присоединение новых областей как освобождение исконных болгарских территорий и восстановление «тела нации», разорванного на части в 1878 и 1912–1918 гг., называя эти события «болгарской Пасхой». Провозглашалось, что национальная Церковь восстановила свою каноническую юрисдикцию на все епархии, «которые принадлежали ей на основе божественного и человеческого законов». 29 апреля 1941 г. Синод уполномочил митрополита Неофита посетить царя и лично поздравить его с историческим событием[59].

Но хотя Священный Синод и направил меморандумы правительствам Германии и Италии, одновременно в ряде статей церковной печати подчеркивалось, что акт национального объединения Болгарии был поддержан СССР. Выражение любви к России не исчезло из посланий и проповедей болгарских митрополитов даже после нападения Германии на Советский Союз 22 июня 1941 г. Многие архиереи советовали болгарским властям оставаться вне войны с СССР и теперь любыми способами старались освободиться от связей с Германией[60].

После вторжения немецких войск в СССР митрополит Стефан вновь стал резко негативно относиться к войне, правда, теперь органы цензуры уже не разрешали публиковать ему русофильские статьи. 9 июня 1942 г. владыка с гневом писал в своем дневнике: «Адская эпоха!.. Самые лучшие люди могут впадать в истерию, которой обладает злосчастный фюрер! Но где культура, великая цивилизация немецкого народа, если он поставил руководить людьми фюрера? Не была ли это только маска культуры на варварском обличие тевтонской расы?.. Я давно объявил войну войне, но “один в поле не воин”… Многие мои статьи, в которых объективно рассматривались вопросы мира, цензура не пропустила, и полиция делает мне внушения, чтобы я перестал писать и мыслить об этих деликатных вопросах… Невыносимое рабство»[61].

Критика большевистского режима не затрагивала братского отношения Болгарской Церкви к Московскому Патриархату, и эти симпатии были взаимными. Не случайно портрет Софийского митрополита Стефана – единственного из европейских православных иерархов, – появился в изданной в 1942 г. Московской Патриархией пропагандистской книге «Правда о религии в России». Владыка Стефан и в годы войны занимал активную гражданскую позицию, открыто выступая против политики сближения и сотрудничества с нацистской Германией.

В частности, он единственный из православных архиереев Восточной Европы публично протестовал против нападения на Советский Союз, называя в своих проповедях германскую агрессию «величайшим грехопадением, прелюдией ко второму пришествию» и обвинял тех, кто начал это невиданное братоубийство[62]. За подобные выступления митрополит неоднократно подвергался нападкам на страницах профашистской болгарской печати. После расстрела 1 июня 1942 г. сотрудничавшего с советской военной разведкой генерал-майора Владимира Заимова, владыка Стефан не побоялся совершить заупокойную службу по нему[63].

Однако среди болгарского духовенства были и прогермански настроенные священнослужители. Во второй половине 1930-х гг. различные ведомства III рейха, прежде всего МИД и Министерство церковных дел, пытались вовлечь Болгарскую Церковь в сферу своего влияния[64]. Болгарское же приходское духовенство и монашество очень сдержанно относилось к присутствию немецких войск в стране. Так, например, Рильский монастырь категорически отказался оказать содействие штабу германской армии в Болгарии[65].

Одной из важнейших проблем, которыми занималась Болгарская Православная Церковь в годы II Мировой войны, было административно-церковное управление занятыми болгарскими войсками территориями. С Южной Добруджей вопрос удалось решить относительно легко – ее 27 духовных округов до 1913 г. входили в состав Варненской и Доростольской епархий и теперь решением Синода от 10 сентября 1940 г. были вновь присоединены к ним[66].

Священный Синод считал, что и в отношении других занятых территорий Болгарская Церковь лишь восстанавливает историческую справедливость, возвращая себе то, что принадлежало ей до 1913 г. Однако существенная разница между реальной ситуацией и желанием восстановить свою юрисдикцию на всех занятых территориях препятствовала попыткам Болгарской Церкви проводить там последовательную единообразную политику. Синод вскоре понял, что в Македонии и Эгейской Фракии невозможно полностью применить меры, используемые в Южной Добрудже.

Первый вариант проекта духовной администрации на занятых югославских и греческих территориях был принят на чрезвычайном заседании сокращенного состава Синода 25 апреля 1941 г. Он предполагал восстановление существовавшей до 1913 г. структуры экзархата – воссоздание шести епархий: Маронийской (с включением двух городов – Софлу и Фере, оккупированных немцами), Струмичско-Сереской, Скопле-Велешской (с включением части итальянской зоны Македонии), Охридско-Битольской (с включением другой части итальянской зоны Македонии), Солунской (Салоникской) и Одринской (Эдирненской, Андрианопольской). Эта была своего рода программа-максимум, направленная на распространение юрисдикции Болгарской Церкви на все болгарское население Балкан, в том числе на территориях оккупированных итальянскими, немецкими войсками и даже в Турции[67].

Первоначальный проект был представлен на отзыв премьер-министру и в Министерство иностранных и религиозных дел, и после критической оценки переработан Синодом. В результате в соответствии с его решением от 29–30 апреля летом 1941 г. в Эгейской Фракии и Македонии были созданы четыре епархии: Маронийская (временное управление которой поручили митрополиту Пловдивскому Кириллу), Струмичско-Драмская (под управлением митрополита Неврокопского Бориса), Скопле-Велешская (под управлением митрополита Велико-Тырновского Софрония) и Охридско-Битольская (под управлением митрополита Ловечского Филарета). Управление Пиротским, Босилеградским и Царибродским округами, в соответствии с существовавшим до 1913 г. положением, было передано митрополиту Софийскому Стефану. Еще один небольшой район Югославии – 9 сел к западу от реки Тимок – был присоединен к Видинской епархии (митроподит Неофит организовал там 3 прихода).

Оккупированная немцами Салоникская, а тем более Эдирненская епархия воссозданы не были. Однако и в четыре новоучрежденные епархии вошли некоторые захваченные итальянскими и немецкими войсками территории, что создавало большие сложности; на этих территориях болгарская духовная администрация не могла полноценно функционировать. Принимая второй вариант проекта учреждения духовной администрации, Синод оговорил возможность после стабилизации ситуации в Македонии и Эгейской Фракии вернуться к данному вопросу и окончательно урегулировать проблему. Однако этого не произошло, учрежденная летом 1941 г. временная духовная администрация в основном сохранялась вплоть до осени 1944 г.[68].

Одной из основных проблем новых земель было заполнение вакантных священнических мест, что являлось хронической трудностью Болгарской Церкви и в старых границах. Скоро стало ясно, что только возвращением прежнего клира экзархата в четыре новые епархии проблему не решить. Поэтому уже с лета 1941 г. туда стали командировать священников, ранее никогда не служивших в новых епархиях. В данной связи Народное собрание одобрило выделение кредита для оплаты 375 болгарских священников и диаконов, которые были распределены по приходам и монастырям в Македонии (280) и Эгейской Фракии (95). Следует отметить, что среди присланных священнослужителей было немало русских священников, поселившихся в Болгарии после окончания гражданской войны в России[69].

Включение в состав Болгарской Церкви новых епархий в Македонии и Эгейской Фракии и сотрудничество на этих территориях церковной администрацией с военными и гражданскими чиновниками дало основание Синоду летом 1942 г. поставить перед правительством вопрос о проведении Церковного Народного Собора, восстановлении существовавшего в X–XIV веках Болгарского Патриархата и выборах патриарха «в связи с окончательным объединением болгарского народа». II Мировая война стала причиной и изменения отношения болгарских архиереев к проблеме схизмы. Иерархи понимали, что фактическое восстановление юрисдикции экзархата над Македонией и Эгейской Фракией не будет гарантировано без канонического признания Болгарской Церкви другими Поместными Православными Церквами и отмены наложенной Константинопольским Патриархатом схизмы[70].

В этой связи 12, 18 и 19 июня 1942 г. на заседании Синода развернулась дискуссия. После бурных дебатов 23 июня 1942 г. было принято единогласное решение: «1. Неотложно приступить к выборам патриарха при участии всего болгарского народа; 2. Просить правительство дать на это согласие; 3. Дать необходимые распоряжения относительно постепенного окончательного устройства епархий в новоосвобожденных землях; 4. Просить правительство согласиться с выборами епархиальных избирателей в новых епархиях»[71].

26 июня делегация из трех митрополитов посетила премьер-министра, а 1 июля – царя для ознакомления с решениями Синода. Оба первых лица государства в принципе выразили согласие, но конкретных мер для их осуществления не предложили. Поэтому 2 июля Синод постановил написать письма в правительство (о скорейшем утверждении нового устава экзархата) и в Министерство иностранных и религиозных дел (о разрешении выборов епархиальных избирателей в новых епархиях), а также направить новую делегацию к премьер-министру для обсуждения конкретных вопросов утверждения устава и выборов патриарха (качестве кандидатов на пост главы Церкви в тот момент назывались митрополиты Неофит, Стефан и Паисий)[72].

В тот же день делегация митрополитов посетила Б. Филова, подарила ему Библию в знак благодарности за разрешение правительства преподавать в гимназиях курс «Религии и истории Болгарской Православной Церкви», однако практически на все свои просьбы получила отказ. Не было снято решение Совета Министров об отмене на время войны официального празднования девяти великих церковных праздников (в качестве выходных дней оставили только Рождество, Крещение и Пасху), не поддержал Филов и ходатайство архиереев ввести обязательное преподавание Закона Божия два часа в неделю во всех средних учебных заведениях Болгарии. Решение же вопроса об утверждении нового устава экзархата и выборах патриарха было «отложено в долгий ящик». В этот же период воспитанников духовных учебных заведений попытались призвать в армию, но Синоду удалось отстоять их освобождение от военной обязанности[73].

Священный Синод активно пытался решить задачу восстановления Патриархата вплоть до осени 1944 г. Так, 29 января 1943 г. на встрече с царем митрополит Неофит пытался доказать Борису III, что уже наступил благоприятный момент для выборов Предстоятеля Церкви. На все доводы царь заявил, что в принципе вопрос решен, – Церковь должна иметь своего патриарха, и в его выборах должен участвовать весь православный болгарский народ, однако это большое дело и торопиться с ним не следует[74]. Следует отметить, что власти страны планировали контролировать выборы Первоиерарха, чего не хотел Синод (согласно уставу Предстоятеля должен был избирать Церковный Народный Собор из трех кандидатур митрополитов, предложенных Синодом и одобренных царем).

15 апреля 1943 г. состоялась частично посвященная этому вопросу встреча малого состава Синода (митрополиты Неофит, Паисий и Стефан) с царем и премьер-министром Б. Филовым, названная в синодальных протоколах «исторической конференцией». На ней митрополиты передали царю одобренный полным составом Синода новый вариант проекта устава экзархата, сопроводив его подробными комментариями, и настоятельной просьбой о скорейшем узаконении. Но и на этой встрече высшие представители государственной власти фактически отклонили просьбы членов Синода, мотивировав это тем, что благоприятный («спокойный») момент еще не наступил[75].

9 июля члены Синода на своем заседании внесли некоторые изменения в устав экзархата. Теперь «самоуправляемая Православная Болгарская Церковь» была названа Патриаршей, появился раздел «Выборы патриарха». Избираемый пожизненно Патриарх должен был иметь болгарское происхождение, возраст не моложе 40 лет, сан митрополита, непорочно управлять епархией не менее 5 лет и т. д.[76]. В этой связи делегация Синода 19 июля посетила премьер-министра Б. Филова, предлагая вынести измененный проект устава на рассмотрение Народного собрания[77]. 29 октября 1943 г. в «Церковном вестнике» было опубликовано официальное сообщение Синода о том, что церковные и политические интересы требуют конституирования Болгарской Церкви в «канонической форме» под руководством национального патриарха. При этом высказывалось желание учитывать вопрос окончательного урегулирования проблемы новых воссоединенных территорий[78].

Дальнейшее затягивание решения вопроса вызвало гневное письмо Синода в Министерство иностранных и религиозных дел от 3 декабря 1943 г.[79]. 13 декабря митрополит Неофит безуспешно встречался с премьер-министром Д. Божиловым и министром иностранных и религиозных дел Д. Шишмановым. Божилов усиленно настаивал на выборах сначала митрополитов для новоосвобожденных земель, а уже затем Первоиерарха[80].

28 марта 1944 г. Синод вновь обсудил вопрос канонической организации Болгарской Церкви, восстановления Патриархата и выборов патриарха. Центральным пунктом заседания являлась разработка процедуры выборов, принятые решения были представлены министру внутренних дел и культуры Христову, который обсудил эту проблему с членами правительства. В тот момент кандидатами на пост Первосвятителя неофициально назывались митрополиты Врачанский Паисий и Неврокопский Борис. Газета «Православная Русь» отмечала, что «делу восстановления Патриаршества придается чрезвычайное национальное значение. Это вытекает из той роли, какую Болгарская Церковь всегда играла в жизни своего народа, и в его прошлой борьбе за освобождение страны, и в настоящее время»[81]. В июне 1944 г.

Синод продолжил настойчивые попытки давления на власти по указанным вопросам.

Однако болгарское правительство так и не дало свое согласие на выборы патриарха. Это было вызвано, как внешнеполитическими и военными причинами, так и конфликтами с руководством Болгарской Православной Церкви по целому ряду вопросов. В частности, в 1942-м и последующие годы Священный Синод отказался официально признать пользовавшиеся государственной поддержкой союзников Германии неканонические Хорватскую и Венгерскую Православные Церкви. Но наиболее ярко конфликт проявился в связи с независимой позицией Болгарской Церкви в еврейском вопросе.

2. Участие Болгарской Церкви в спасении евреев и помощи религиозному возрождению на территории СССР

По мнению целого ряда исследователей, именно Православная Церковь сыграла ключевую роль в спасении от уничтожения 48 тыс. болгарских евреев. Так, известный израильский историк Михоел Бар-Зоар, выступая на международной конференции в Софии заявил: «Существуют три фактора, которые были наиболее важны в спасении болгарских евреев… Первый фактор – это Болгарская Православная Церковь»[82]. А в своей фундаментальной монографии этот автор писал: «Ничто не имело такого значения, как решения Священного Синода Болгарской Православной Церкви. Исходя из того, что государственной религией в Болгарии было восточное православие, позиция Церкви имела особенно большое влияние на общественное мнение»[83].

В этом вопросе Болгарская Церковь ярко проявила себя в качестве духовного лидера общества, активно отстаивая принципы свободы и равенства. Ее архиереи, несомненно, были моральными вождями, так как подчас рисковали даже своей жизнью. И в католическом, и в православном мире были отдельные священнослужители, укрывавшие и спасавшие евреев, но только одна Церковь возвела в ранг своей официальной, открытой политики покровительство и защиту гонимых евреев[84].

Позиция болгарского правительства в годы войны была созвучна нацистской – лишение евреев гражданских и политических прав, а впоследствии их депортация из государства и уничтожение в соответствии с официальной идеологией Германии. Под давлением своего союзника болгарское правительство осенью 1940 г. начало подготовку антиеврейского закона «О защите нации»[85].

Подготовка закона сразу встретило активное сопротивление Болгарской Церкви, священноначалие которой за полтора месяца подготовила в этой связи пять письменных документов, провело встречи с премьер-министром и председателем Народного собрания и направило окружное послание духовенству[86].

Из всех обращений, протестов и воззваний, критикующих закон «О защите нации», именно обращение Синода от 15 ноября 1940 г. имело наибольшее значение, – не только из-за закрепленного конституцией и исторически унаследованного морального авторитета Болгарской Православной Церкви, но и из-за глубокого анализа антихристианской и античеловечной сущности закона и категоричного тона Синода.

Несмотря на критику Синода, закон «О защите нации» все-таки был принят Народным собранием 24 декабря 1940 г. и утвержден царским указом от 15 января 1941 г.; 17 февраля вышли приложения к закону, определявшие механизм его реализации, при этом он оказался мягче, чем аналогичные антиеврейские акты в соседних странах. После состоявшейся 20 января 1942 г. Берлинской конференции в Ванзее, вынесшей решение о физическом уничтожении более 11 миллионов евреев в Европе, в Болгарии под давлением нацистов был принят ряд новых антисемитских актов. Самое существенное значение имел закон «О поручении Совету Министров принятия всех мер по урегулированию еврейского вопроса и связанных с ним вопросов» от 9 июля 1942 г. На основе данного закона 27 августа вышел указ о создании при МВД Комиссариата по еврейским вопросам (под руководством А. Белева) для практической реализации нового курса. В рамках этой политики 24 сентября были введены опознавательные «еврейские» знаки на одежде, домах и предприятиях, начались переговоры с германскими властями о подготовке депортации евреев в концлагеря на территории Польши и т. д. Священный Синод отреагировал на это решениями от 15 сентября, 20 ноября и 10 декабря 1942 г. направить письма премьер-министру и министру иностранных и религиозных дел с настоятельной просьбой отменить или смягчить все ограничительные меры в отношении христиан еврейского происхождения, в особенности ношение ими шестиугольной звезды Давида и запрещение их браков с болгарами[87].

Высшая точка официальной антиеврейской политики болгарских властей пришлась на февраль-март 1943 г. – в это время было заключено соглашение между Комиссариатом по еврейским вопросам и Главным управлением имперской безопасности в лице его представителя в Болгарии гауптштурмфюрера СС Т. Даннекера от 22 февраля о депортации «в первую очередь 20 тысяч евреев». Соглашение было утверждено постановлением Совета Министров от 2 марта. Однако его удалось реализовать лишь частично – всего было депортировано 11528 евреев – исключительно из присоединенных к Болгарии в ходе войны земель: 7122 из Македонии, 4221 из Эгейской Фракии и 185 из Пиротского округа Сербии[88].

Значительную роль в спасении остальных сыграла Болгарская Православная Церковь. Ее архиереи стремились сохранить внутреннюю автономию Церкви, которой угрожало государственное вмешательство в дела, связанные с крещением пожелавших принять православие евреев и их браками с этническими болгарами. Известны и конкретные мужественные поступки различных иерархов. Митрополит Софийский Стефан прятал на своем подворье раввина А. Хаманеля, за которым охотилась полиция, и решительно боролся против депортации, а митрополит Кирилл публично выступал в защиту преследуемых в Пловдиве евреев и даже прикрепил шестиконечную звезду Давида на свою архиерейскую мантию. Своим заступничеством владыка Кирилл спас многих людей от высылки. Непосредственно участвовал в спасении евреев и председатель Синода митрополит Неофит[89].

Усилия Болгарской Церкви особенно активизировались весной 1943 г., когда возникла реальная опасность депортации всех болгарских евреев в нацистские лагеря смерти. Первым поднял свой голос протеста митрополит Стефан, – и ранее наиболее отзывчивый к бедам евреев[90]. В 1943 г. Синод не только поднял свой голос против высылки евреев, предприняв публичные действия по мобилизации населения страны для их защиты, но и продолжал резко критиковать закон «О защите нации», требуя его коренной переработки.

По соглашению, подписанному Т. Даннекером и А. Белевым, предусматривалась депортация 20 тысяч евреев, и Германия настаивала на отправке недостающих 8, 5 тысяч евреев – теперь уже болгарских граждан. Для выполнения намеченной цифры правительство Б. Филова вскоре приступило к акциям по насильственному сбору евреев. 28 февраля, вернувшись из Рильского монастыря, митрополит Стефан поехал служить праздничную литургию в Дупницу, но город был мертвый и пустой, – в эти дни должна была начаться депортация евреев, они находились под домашним арестом, и местные болгары в знак протеста также перестали выходить на улицу, добровольно посадив себя под арест. Митрополит срочно позвонил премьер-министру и после продолжительной беседы получил заверение, что принятое решение о депортации евреев Дупницы будет отменено (что вскоре и произошло)[91].

Когда в начале марта 1943 г. стало известно, что депортации подлежат и евреи самой Болгарии, Православная Церковь всей силой своего авторитета встала на их защиту. Кроме митрополита Стефана активно действовали и другие архиереи. Так, митрополит Кирилл (Марков) 10 марта решительно выступил против депортации 1500 евреев из Пловдива. Он отправил телеграмму царю, в которой именем Бога просил о милости в отношении евреев, заявляя, что в противном случае не отвечает за действия народа и духовенства, и вступил в переговоры с местными властями и руководством полиции.

По воспоминаниям очевидцев, митрополит Кирилл предупредил местные полицейские власти, что сказал евреям одного из беднейших кварталов города: «Я предоставляю вам свой дом. Посмотрим, удастся ли им выдворить вас оттуда». Владыка действительно предоставил свой дом и здание митрополии в качестве убежища для крещеных евреев, дав понять, что он готов на крайние действия по примеру древних христиан. По свидетельству пловдивцев, владыка Кирилл с еще несколькими священнослужителями встал на рельсы перед поездом с местными евреями и таким образом помешал их отправке в нацистские лагеря. В Сливене встревоженные горожане обратились за помощью к митрополиту Евлогию, который направил протосингела с требованием объяснений к помощнику коменданта и т. д[92].

2 апреля Борис III возвратился в Болгарию сильно обеспокоенный после трехдневного пребывания в ставке Гитлера, где на царя было оказано сильное давление относительно отправки болгарских войск на Восточный фронт и окончательного решения еврейского вопроса. По мнению некоторых историков Б. Филов считал, что избежать отправки войск, можно лишь выполнив второе требование – выдать нацистам евреев, и в связи с этим начал действовать. Была срочно закрыта сессия Народного собрания, освобождены со своих постов некоторые его оппозиционные лидеры и т. п. Таким образом, Православная Церковь осталась единственным достаточно авторитетным национальным институтом, который мог бы противостоять органам исполнительной власти в еврейском вопросе и нейтрализовать влияние премьер-министра на царя[93].

Заседание Синода от 2 апреля началось с обсуждения наиболее важного дела спасения евреев и положило начало ряду событий, в которых Болгарская Церковь сыграла главную роль. С редким единодушием и исключительной решимостью архиереи объединились против депортации. Иерархи не только поддержали предложение о самых энергичных письменных и устных обращениях к правительству и царю, но и выразили готовность, в крайнем случае мобилизовать приходское духовенство и через него объявить с амвона свое воззвание ко всему болгарскому народу[94]. 5 апреля 1943 г. последовало обращение Священного Синода к премьер-министру и министру иностранных и религиозных дел[95].

Митрополитом Неофитом была составлена и отдельная докладная записка Борису III, после чего долгое время отказывавший в аудиенции митрополиту царь решил встретиться с малым составом Синода. Накануне этой встречи – 14 апреля Филов постарался использовать все свое влияние, чтобы убедить Бориса III в несостоятельности позиции архиереев. Так называемая «историческая конференция» произошла 15 апреля в присутствии премьер-министра. Председательствовавший на ней царь негативно охарактеризовал спекулятивный дух еврейства, который якобы стал причиной нынешнего мирового катаклизма и выразил сомнение, что крестившиеся евреи сделали это по убеждению и не отрекутся от христианства позднее. Очень активно нападал на иерархов по еврейскому вопросу Б. Филов, но они стойко защищали свою позицию и заявили руководителям государства об угрожающих последствиях задуманной ими акции. Отдельно выступил митрополит Стефан[96]. В результате первая попытка депортации евреев с территории самой Болгарии потерпела неудачу.

Однако на этом дело не закончилось. В мае 1943 г. под давлением Германии был составлен новый план депортации, теперь уже всех 48 тысяч болгарских евреев. В ходе его разработки были подготовлены два варианта – первоначальный план «Б», предусматривавший выселение в провинцию 25 тысяч евреев Софии и план «А», где речь шла о полной депортации евреев из Болгарии. После того как царь санкционировал план «Б», Совет Министров 21 мая принял постановление о выселении из столицы евреев до 29 августа 1942 г[97].

Рано утром 24 мая к Софийской митрополии пришло множество евреев, которые сообщили митрополиту Стефану о начавшихся на них гонениях и намерении правительства выслать их из Софии, а затем в Германию и просили передать составленное двумя раввинами прошение о милости царю. Владыка заявил пришедшим: «Я укрою всех евреев в церквах и монастырях, но не выдам их на расправу», затем позвонил по телефону во дворец и узнал, что царя нет в Софии. Затем митрополит совершил богослужение и в проповеди, апеллируя к органам государственной власти, заявил: «Да не поработится свободолюбивая, демократичная и общительная болгарская душа, осмысленно принимающая человечность и братолюбие, чуждым внушениям, влияниям и заповедям». После богослужения митрополит Стефан передал прошение столичных евреев начальнику царской канцелярии Павлу Груеву и говорил с Б. Филовым и министром внутренних дел П. Габровским, но не получил никакой гарантии[98].

Владыка также телеграфировал в Видин митрополиту Неофиту, который со своей стороны настойчиво просил Филова и Груева, чтобы прошение софийских евреев достигло царя. Митрополит Стефан дополнительно составил обширное послание Борису III с просьбой употребить все царское влияние и положить конец «вандализму и настоящему скандалу для болгарского миролюбия и человеколюбия»[99]. Послание митрополита было доставлено Борису III, и П. Груев сообщил владыке, что царь отнесся к нему с большим вниманием и обещал максимально облегчить проводимое по закону преследование евреев. В результате гонения были уменьшены, опасность отправки в Польшу первой группы евреев из Ломского концлагеря устранена. Однако значительную часть евреев Софии в ходе проведенной с 26 мая по 7 июня акции все-таки выслали в провинцию[100].

В эти дни митрополит Стефан обратился с архиерейским посланием к народу, призывая не оставлять гонимое еврейское меньшинство в унынии и отчаянии и содействовать ограничению произвола Комиссариата по еврейскому вопросу, чтобы избежать позорных действий, о которых в ближайшем будущем придется сожалеть[101].

Митрополит Стефан был самым активным, но не одиноким в своей борьбе, его поддерживали все члены Синода, а, следовательно, и вся Болгарская Церковь. 22, 24 и 25 июня Синод в полном составе снова обсуждал положение евреев, полностью одобрил действия Владыки Стефана и настоял на проведении ряда мер по защите его архиерейского достоинства, а, следовательно, и нравственного авторитета Церкви в обществе[102].

Энергичные действия митрополита Стефана и других членов Синода фактически спасли жизнь десяткам тысяч евреев. Сопротивление Болгарской Церкви их депортации из Болгарии было самым сильным и практически неопровержимым аргументом для принятия царем решения не допустить в его стране «окончательного решения еврейского вопроса»[103]. Неоднократные встречи церковных иерархов с Борисом III и другими руководителями государства с целью защитить своих соотечественников еврейского происхождения все-таки оказали воздействие. В конечном итоге, царь, несмотря на давление Германии, отказался передать болгарских евреев в нацистские лагеря смерти, и таким образом 48 тысяч человек избежали уничтожения.

В июле 1943 г. царь Борис III пригласил к себе немецкого посла А. Бикерле и категорически заявил ему: «Евреи моей страны – ее подданные и всякое посягательство на их свободу мы воспримем как оскорбление болгарам»[104]. В это время Б. Филов записал в своем дневнике: «Его величество полностью отменил меры, принятые против евреев». В литературе даже существует версия, что Борис III именно за указанные действия был тайно отравлен нацистами, так как он скончался вскоре после возвращения из ставки Гитлера, где окончательно отказал фюреру в выдаче немцам болгарских евреев[105]. Однако данная версия не подтверждается документами, скорее всего царь умер естественной смертью от инфаркта.

После последовавших 27 августа 1943 г. смерти царя Бориса III и 14 сентября отставки правительства Б. Филова болгарские власти окончательно отказались от планов депортации евреев[106]. Болгария была единственной страной, из находившихся под нацистским влиянием или контролем, в которой еврейское население фактически увеличилось за годы войны – до 49 172 человек в 1945 г. В 2002 г. митрополиты Стефан и Кирилл (и в их лице фактически весь Священный Синод Болгарской Церкви) были признаны институтом Яд Вашем «Праведниками народов мира».

Еще одним вопросом, по которому позиции Болгарской Церкви и правительства полярно различались, была помощь Русской Церкви. Уже вскоре после начала войны с СССР Болгарский экзархат, несмотря на серьезные внутренние проблемы, стал пытаться помочь в возрождении Русского Православия на так называемых занятых немцами восточных территориях. Открыв 11 ноября осеннюю сессию Синода, митрополит Неофит сразу сказал о необходимости оказать помощь Русской Церкви и зачитал письмо архиепископа Серафима (Соболева), который просил отпустить всех русских священников, служащих в Болгарской Церкви, снабдить их антиминсами, богослужебными книгами, церковной утварью и помочь выехать в Россию[107].

Эту важную проблему Синод с поразительным энтузиазмом и воодушевлением рассматривал на двух заседаниях – 13 и 14 ноября 1941 г. Архиереи высказали единодушное желание оказать всевозможную помощь, – здесь, вероятно, проявилось не только традиционное дружеское отношение к Русской Церкви, благодарность ей за прошлую поддержку, но и определенные амбиции, а также опасения по поводу возможности распространения католичества и униатства в России через итальянских, венгерских и румынских военных священников.

Митрополит Кирилл предложил отправить собственную Болгарскую Духовную Миссию: «Необходимо не только помогать русским в Болгарии, но и самим совершить исторический акт со стороны Болгарской Православной Церкви – направить Церковную Миссию, так как на оккупированной территории еще нет органов церковной власти. Это необходимо для престижа Болгарской Церкви, пусть единство Православной Церкви почувствуют и немцы, которые пытаются разъединить русский православный народ». Часть иерархов поддержала это предложение, – митрополит Иосиф даже рекомендовал включить в состав Миссии, как минимум 100 священников. Однако другие иерархи, в частности митрополит Стефан, настаивали, прежде всего, на содействии в возвращении русского духовенства из Болгарии на территорию СССР и оказание помощи только через архиепископа Серафима (Соболева). При этом все считали необходимым пожертвовать как можно больше икон, крестиков, антиминсов, богослужебных книг (увеличив тиражи их печатания с обычных 5 до 7 тыс. экземпляров), облачений и церковной утвари[108].

Синод воздержался от окончательного решения по этому вопросу, но постановил начать подготовку Болгарской Духовной Миссии в Россию и немедленно организовать сбор средств для Русской Церкви, выделив от себя 500 тыс. левов. Крупнейшие Софийская и Пловдивская епархии внесли в создаваемый фонд по 150 тыс., а остальные епархии – по 50-100 тыс. левов, кроме того, все приходы страны обязывались выделить в фонд помощи по 1 % от своих доходов в 1942 г. Эти средства, а также пожертвования от общественных организаций, к которым Синод собирался обратиться, должны были поступать на специальный счет «Для помощи Святой Русской Православной Церкви». Планировалось также создать при Синоде единый Комитет для сбора средств, церковных предметов и организации помощи Русской Церкви[109].

Дебаты о посылке в Россию Болгарской Духовной Миссии продолжались на заседании Синода 25 ноября, когда было решено включить в состав подготавливаемой санитарной миссии Болгарского Красного Креста архимандрита Евгения и двух русских священнослужителей: протопресвитера Георгия Шавельского и протоиерея Николая Владимирского. При этом не отменялось и прошлое решение о подготовке отдельной Болгарской Церковной Миссии[110].

Затем наместник-председатель Священного Синода митрополит Неофит несколько дней консультировался с представителями государственной власти, однако итоги этих консультаций были неутешительными. Министр иностранных и религиозных дел Иван Попов охладил энтузиазм владыки категоричным требованием, чтобы Болгарская Церковь не предпринимала абсолютно ничего, ни явно, ни тайно, так как немцы «ревниво относятся ко всяким попыткам помочь русским» и могут истолковать акцию помощи во вред болгарской политике, – как демонстрацию славянской солидарности и единства, и потребовать от Болгарии отправки в Россию не духовенства, а боевых дивизий. Попов указал, что, когда был в Берлине, по своей инициативе уже ставил этот вопрос перед немецкими политическими деятелями, и они отнеслись к проведению данной акции негативно. Подобный ответ митрополит Неофит получил и от председателя Народного собрания.

Сделанные внушения не заставили архиереев отказаться от их христолюбивой идеи. 5 декабря на заседании Священного Синода они снова обсуждали детали планируемой акции помощи и текст докладной записки правительству о причинах и целях данной акции. При этом митрополит Стефан отметил: «Некоторые не желают возрождения Русской Православной Церкви в ее былом величии, а для нас единая централизованная Русская Церковь имеет огромное значение». Владыка сообщил, что, по словам недавно вернувшегося в Болгарию русского полковника-эмигранта, который раздавал в России кресты и иконки от имени Болгарской Церкви, – «энтузиазм был неописуем», и верующие говорили: «Слава Богу, православные нас не забыли, они молятся за нас!» В итоге было решено отправить окружное послание епархиальным органам о сборе денежных средств и утвари для Русской Церкви[111].

В конце заседания митрополиту Неофиту позвонил по телефону И. Попов; результатом их разговора был небывалый прежде скандал. Узнав о новом решении Священного Синода и подготовке докладной записки правительству, сильно разгневанный министр в повышенном тоне заявил: «…я думал, что есть умные архиереи, которые без больших рассуждений разберутся, в какое неудобное положение я попаду, если разрешу нечто подобное. Повторяю, что решения и письма по этому вопросу не будут регистрироваться. Никаких сборов помощи, в том числе и тайных. Если Вы принесете мне письмо, то не будете приняты. А чтобы не ждать, пока Вы разберетесь со своими мыслями, акции Синода будут пресечены властями силой». После этих слов министр положил трубку[112].

Такое бесцеремонное отношение сильно огорчило архиереев, но даже после категоричных заявлений министра они решили продолжать исполнять свой духовный долг. Для апелляции в стране оставалась последняя инстанция, и 7 декабря митрополит Неофит посетил царя, чтобы лично узнать его мнение о помощи Русской Церкви. Однако оно существенно не отличалось от мнения И. Попова, хотя и было высказано в гораздо более благожелательном и спокойном тоне. Борис III был убежден, что если русские провели 20 лет без духовной свободы, то смогут найти в себе силы подождать еще немного до конца войны; когда же на оккупированной территории появится гражданская администрация, то дойдет дело и до церковного устройства, и немцы из-за близости языка якобы сами позовут Болгарскую Православную Церковь на помощь. Царь также заявил, что в настоящее время нельзя давать немцам никакого повода сомневаться в болгарской лояльности, и учтиво, но твердо рекомендовал архиереям прекратить задуманную акцию помощи и даже нигде не упоминать о ней[113].

Однако и после этого члены Священного Синода на своем заседании 9 декабря почти единогласно решили продолжать сбор помощи Русской Церкви, хотя от посылки в Россию Болгарской Духовной Миссии теперь пришлось отказаться. В итоге обсуждения ситуации возобладало мнение, что «одна бесшумная подготовка не повредит государственной политике в этот момент». Таким образом, архиереи восприняли совет царя только наполовину, они перестали публично говорить о помощи Русской Церкви, но разрешили без афиширования собирать деньги, богослужебные книги и утварь в епархиях и приходах. В дальнейшем Синод, полностью взяв на себя ответственность, почти конспиративно при всяком удобном случае помогал страдающей Русской Церкви – Сестре[114].

24 декабря 1941 г. митрополит Неофит от имени Священного Синода издал фактически секретное окружное послание, в котором извещал: «Как известно, значительная часть великой России освобождена от большевистской власти. Жестоко преследуемая и гонимая этой властью Русская Православная Церковь снова получила свободу и начала восстанавливаться и организовываться. Поэтому первое время она нуждается в моральном сочувствии и материальной поддержке со стороны сестер – Православных Церквей, первая из которых – наша Болгарская Церковь». В этой связи Синод решил оказать Русской Церкви помощь «по возможности в большем объеме». Всем епархиальным органам предписывалось собрать излишние или изготовить новые антиминсы, Евангелия, потиры, богослужебные книги, церковные облачения и т. п.; приходы и монастыри должны были выделить из бюджета 1942 г. 1 % своих доходов в пользу Русской Церкви, кроме того, часть средств планировалось привлечь из епархиальных фондов на церковные нужды. Так вопреки категорическим возражениям правительства и царя Болгарская Церковь начала свою акцию помощи возрождению Русской Церкви[115].

Следует отметить, что информация об этой акции быстро стала известна ведомствам III рейха, и вызвала у них большое недовольство. 13 ноября, 1 и 20 декабря 1941 г. германский посол в Софии писал своему руководству о предложениях Синода направить на занятую территорию СССР богослужебные книги и церковную утварь.[116] В начале декабря корреспондент одной из немецких газет писал из Софии: «Священный Синод Болгарской Православной Церкви сообщил, что он всеми силами поддержит восстановление Русской Церкви на занятой немцами территории, в качестве первой помощи в Болгарии производится сбор церковной утвари»[117].

24 января 1942 г. Священный Синод поручил митрополиту Врачанскому Паисию (Анкову), которому предстояла упоминавшаяся церковно-дипломатическая поездка в Берлин, обсудить с представителями германских властей намерение Болгарского экзархата оказать помощь Русской Церкви. Перед поездкой владыка Паисий встретился с И. Поповым, и тот вынужденно согласился с подобными переговорами. Кроме того, митрополит добился встречи с царем для того, чтобы специально выслушать его советы относительно помощи Русской Церкви. Борис III отнесся сочувственно к самой идее, он, как и прежде, видел серьезные политические препятствия для ее практического осуществления, но согласился с решением Синода поставить этот вопрос перед германским правительством[118].

16 февраля митрополит Паисий прибыл в Берлин и вскоре начал переговоры с международной службой Германской Евангелической Церкви. Согласно докладу последней от 13 марта в МИД «в беседах с митрополитом отчетливо выявился большой интерес Болгарской Православной Церкви к восстановлению Православной Церкви России. Сама Болгарская Церковь готова к разнообразной помощи». На это владыке было указано, «что для германского правительства в настоящее время в России на первом плане стоят важные военные задачи». После этого состоялись переговоры и с другими немецкими ведомствами[119].

Поездка митрополита Паисия имела очень ограниченный успех. Германские власти остались непреклонны в решении не допустить на оккупированную территорию СССР священнослужителей Русской Православной Церкви из-за границы как носителей националистических и монархических идей, оправдываясь тем, что некоторые русские эмигранты заражены большевизмом, а другие разделены, и они могут привнести этот раскол в русский народ. Не было поддержано и предложение митрополита, – отправить в Россию болгарских священников, но для вида немцы не возражали против возможной помощи Болгарской Церкви по официальным каналам через Берлин. Владыка Паисий также пытался получить сведения о положении советских военнопленных, однако ему заявили, что Германия не имеет обязательств перед ними, так как СССР не подписал никакой международной конвенции о содержании военнопленных. Правда, митрополиту удалось убедить немецких чиновников раздать советским пленным религиозную литературу[120].

Митрополит Паисий также несколько раз встречался с православным архиепископом Берлинским и Германским в юрисдикции Русской Православной Церкви за границей Серафимом (Ляде), который сказал, что пытается распространять религиозную литературу среди военнопленных и вообще как-то помогать им. Архиепископ отметил, что в России существует большая нужда в антиминсах, святом миро, богослужебных книгах и попросил помочь ими[121].

Вернувшись в Софию, владыка Паисий 19 и 20 марта сделал подробный отчет Синоду о результатах своей поездки, заявив: «Я пришел к выводу, что немцы пытаются создать отдельные Православные Церкви для народов России: отдельные независимые Православные Церкви для украинцев, белорусов, карпатороссов и др.». Это выступление совпало с новостью, которую сообщил перед заседанием 20 марта митрополиту Неофиту начальник департамента вероисповеданий Георгий Цветинов, – германское посольство дало официальное согласие через него отправлять помощь Болгарского экзархата Русской Церкви[122].

Как уже отмечалось, Болгарская Церковь была готова пойти и значительно дальше, чем только отправка церковной утвари. В заметке германского МИД в январе 1942 г. говорилось, что Священный Синод назначил для отправки в Россию особых церковных миссионеров и, если будет установлена необходимость, готов отправить и епископов[123]. К этому времени Синод действительно собрал для церковной работы на оккупированной территории СССР 1800 тыс. левов и намеривался в случае получения разрешения правительства послать туда для миссионерской деятельности 10 служивших на территории Болгарии русских и несколько болгарских священников. Однако германские ведомства всячески препятствовали подобной деятельности (а под их давлением и болгарские власти) и не допустили священнослужителей из Болгарии в оккупированные области СССР[124].

И все же материальная помощь достигала Украины и России, прежде всего при посредничестве Русской Православной Церкви за границей. Еще в декабре 1941 г. ее Первоиерарх митрополит Анастасий (Грибановский), узнав из газетных сообщений о сборах для Русской Церкви в Болгарии, написал возглавлявшему русские общины в этой стране архиепископу Богучарскому Серафиму (Соболеву): «Я полагал бы необходимым выразить благодарность от лица Архиерейского Синода тем, кто предпринял это благое дело, и прошу Ваше Высокопреосвященство уведомить меня, кому должна быть обращена такая благодарность»[125].

В апреле 1942 г. Священный Синод выслал архиепископу Серафиму (Ляде) 100 антиминсов, 3 килограмма святого миро, иконы, богослужебную литературу и утварь для дальнейшей переправки в Россию. В письме Владыке Серафиму от 27 апреля 1942 г. митрополит Неофит, сообщая об этой помощи, отмечал: «Уже прошел год с тех пор, как по Божией воле значительная часть русской земли была занята победоносными немецкими войсками, в результате чего Церковь там снова получила возможность свободного устройства. Синод, как Вас заверил и митрополит Паисий при посещении Берлина, не переставал обдумывать возможности помочь в организации Русской Православной Церкви в занятых областях. Поэтому мы выделяем, сколько можем, для восстановления и организации Святой Церкви на Русской земле»[126]. Значительная помощь была предоставлена и автономной Украинской Православной Церкви, в частности Киевской епархии и Почаевской Лавре. Уже во время бесед митрополита Паисия с архиепископом Серафимом (Ляде) в Берлине в феврале-марте 1942 г. специально обсуждался вопрос о помощи Киевской епархии.

Значительная помощь деньгами и продуктами почти весь период войны оказывалась русских монахам Святой Горы Афон. В связи с бедственным продовольственным положением представители трех главных русских обителей Афона: Свято-Пантелеимоновского монастыря, Свято-Андреевского скита и Свято-Ильинского скита – иеромонах Николай и монах Василий уже в конце 1941 г. приехали за помощью в Софию, и в январе 1942 г. Синод Болгарской Церкви выделил им 35 тыс. левов из фонда «Общецерковные нужды»[127]. Болгарское правительство разрешило монахам закупить и вывезти из страны на Афон 40 тонн пшеницы. Правда, когда пшеница была доставлена в г. Кавала (Западная Фракия), Беломорский областной управитель Герджиков позволил из привезенных 36 тонн вывезти на Святую Гору только 20.

В этой связи настоятели Свято-Пантелеимоновского монастыря (архимандрит Иустин), Андреевского скита (архимандрит Митрофан) и Ильинского скита (архимандрит Иоанн) 22 февраля 1942 г. вновь обратились за помощью к председателю Болгарского Синода митрополиту Видинскому Неофиту: «Вывезенного нами количества пшеницы совершенно недостаточно, чтобы наша многочисленная братия смогла бы прожить, не голодая, до нового урожая. Поэтому горячо просим Ваше Высокопреосвященство и в Вашем лице Св. Синод походатайствовать о скорейшей отмене запрещения Беломорского Областного Управителя о вывозе из Кавалы 16 тонн пшеницы, временно оставленной там… Будем Вам бесконечно благодарны за содействие, которое Вы окажете нам в этом жизненно важном для нас вопросе». Помощь была оказана, – Священный Синод обратился с соответствующим письмом в Министерство иностранных и религиозных дел[128].

Особенно тяжелая ситуация сложилась для монахов, проживавших в келлиях и каливах. Летом 1942 г. они выбрали своих уполномоченных: архимандрита Евгения и иеромонаха Гавриила, которые 10 августа приехали в Софию в надежде получить там какую-то помощь, но первоначально добиться ее не смогли. Отчаявшись, 12 сентября уполномоченные Братства русских обителей на Афоне написали о сложившейся ситуации своей знакомой в Берлине Маргарите Оттоновне, прося передать их послание митрополиту Берлинскому и Германскому Серафиму (Ляде): «Мы просим наших славянских братьев продать хлеб, необходимый нам, чтобы не умереть с голода. Вплоть до сегодняшнего дня болгарское правительство обещает нам помощь, но в действительности не произошло ничего. И в Греции мы также нигде не можем купить хлеб». К письму был приложен список 234 особенно нуждавшихся монахов, проживавших вне трех крупнейших русских обителей – 179 в 35 келлиях (в том числе в келлии св. Арсения – 15, Преев. Троицы – 16, Воздвижения Креста Господня – 15) и 55 в каливах[129].

Благодаря содействию владыки Серафима некоторая помощь русским монахам была оказана, но лишь насельникам трех крупнейших обителей. 22 декабря 1942 г. Болгарский Синод выделил представлявшим тогда в Софии Андреевский и Ильинский скиты иеросхимонаху Феодориту и иеромонаху Николаю 15 тыс. левов[130]. 8 февраля 1943 г. архимандрит Евгений и иеромонах Гавриил написали Маргарите Оттоновне второе письмо для передачи владыке Серафиму. В нем говорилось, что три крупнейших монастыря хотя и не дождались хлеба, получили немного сахара и бобов, а вот малые обители не получили ничего: «Мы нуждаемся здесь в таком малом, и могли бы этим спасти живущих на Афоне старцев от голодной смерти».

4 февраля 1943 г. уполномоченные Братства русских обителей на Афоне послали еще одно письмо, уже непосредственно митрополиту Серафиму (Ляде), где более подробно описали ситуацию. Они сообщили, что если 234 насельникам малых русских обителей не будет срочно оказана помощь, их ждет голодная смерть. Для существования этих монахов в течение года требовалось 20 тонн муки, две тонны бобов, одна тонна соли, 800 кг риса, 500 кг сахара и 500 кг мыла. Уполномоченные писали, что они уже шесть месяцев безрезультатно находятся в Софии[131].

Существованию русских обителей очень помогала выделенная, в итоге, продовольственная помощь Болгарской Церкви. 31 марта 1943 г. наместник-председатель Священного Синода митрополит Неофит написал министру торговли, промышленности и труда о бедственном положении 234 насельников «34 малых русских монастырей», отметив, что по разным причинам раньше им не могли помочь, а теперь Синод материально поможет закупить самое необходимое продовольствие в Болгарии. Владыка просил выделить требуемое количество продовольствия, «так как русские святогорские монастыри не имеют другой опоры и защиты, кроме свободной православной Болгарии, к которой питают глубокую преданность и любовь, доказав это не один раз в совместной борьбе, вместе с болгарскими святогорскими келлиями, среди греческого окружения, и так как положение русских келий действительно плачевное»[132].

В апреле Совет Министров Болгарии разрешил вывоз на Афон для нужд малых русских обителей без всяких пошлин и сборов закупленные на пожертвованные Синодом 50 тыс. левов 2 тонны кукурузы, 600 кг пшеничной муки, 500 кг фасоли, 200 кг сахара, 100 кг риса и 150 метров шерстяной материи[133]. В бюджете на 1944 г. Болгарский Синод запланировал новые 50 тыс. левов на помощь русским обителям Афона. Для закупки на эти деньги продовольствия весной 1944 г. в Софию приехали в качестве представителей русской святогорской братии иеродиаконы Владимир и Давид, и 12 апреля Синод просил власти продлить разрешенный им срок пребывания в столице до 5 мая в связи с возникшей из-за бомбардировок чрезвычайной ситуацией[134].

Последний раз Болгарская Церковь оказала помощь русским обителям Афона осенью 1944 г. Летом этого года верующие Сливенской епархии собрали 3 тонны продуктов в дар нуждающимся русским и болгарским афонским монахам, и 17 августа Сливенский митрополит Евлогий попросил владыку Неофита разрешить заграничный отпуск протосингелу епархии архимандриту Мефодию для доставки продуктов на Афон. 2 сентября Синод выдал соответствующее удостоверение и в тот же день попросил Министерство иностранных и религиозных дел дать архимандриту сопроводительное письмо для получения пропуска на провоз продуктов от болгарской морской и таможенной служб в Кавале. Сама поездка отца Мефодия состоялась уже во второй половине сентября[135].

Особенно крупная помощь со стороны Болгарской Церкви оказывалась русскому монашескому братству прп. Иова Почаевского в Словакии в его широкомасштабной издательской деятельности для православных приходов на территории СССР. В письме Болгарскому Синоду от 28 февраля 1942 г. владыка Серафим (Ляде) настоятельно просил поддержать «вверенный ему» монастырь в Словакии, подчеркнув, что «монахи работают в типографии с утра до глубокой ночи. Но нет уже у них необходимого питания, так как не получают пособий из других источников… Монастырь является в настоящее время нашим единственным рассадником православного просвещения в освобожденных от большевистской власти русских областях»[136]. Об этом же митрополит Серафим вел переговоры в марте этого года с посетившим Берлин митрополитом Врачанским Паисием.

Впервые крупная денежная сумма в 300 тыс. левов (102,5 тыс. словацких крон) братству прп. Иова была выделена решением Синода от 16 марта и переведена по банковским каналам в начале июля 1942 г. Пожертвование дало возможность напечатать 3 тыс. экземпляров напрестольного Евангелия (в знак благодарности в обители на первой тысяче сделали надпись «Дар освобожденной Русской Церкви от братской Болгарской Церкви»), часть тиража требника и служебника[137].

В письмах Болгарскому Синоду настоятеля братства архимандрита Серафима (Иванова) от 18 и 29 июня 1942 г. выражалась благодарность, и говорилось о готовности предоставить часть изданий обители «для отправки в Россию, если в Болгарии для этого есть возможность» (при этом в Софию были отправлены каталог и образцы изданий). В ответном письме от 9 июля сообщалось, что политические условия, к сожалению, не позволяют Синоду «отправлять в Россию церковно-богословские принадлежности» и выражалась просьба переправить их от имени Болгарии Русской Православной Церкви (на территории СССР)[138].

В конце февраля – марте 1943 г. архимандрит Серафим лично почти на месяц приехал в Болгарию, просить о предоставлении новых субсидий в размере 750 тыс. левов для завершения печатания служебника и требника и организации доставки книг в Россию. Он сообщил членам Синода, что в 1942 г. в обители было напечатано 138 тыс. экземпляров богослужебных книг (в Россию отправлено 100, 5 тыс.) и изготовлено 500 антиминсных платов (отправлено 350), кроме того получен заказ от миссионерского комитета Германской епархии РПЦЗ на печатание 300 тыс. Евангелий от Иоанна и 60 тыс. молитвенников для России, отметив: «По неисповедимым путям Промысла Божия случилось так, что наша малая миссионерская обитель единственная из всех православных организаций нашла пути и возможности отправки религиозной литературы в освобожденные русские области»[139].

Кроме того, отец Серафим в письменном обращении от 15 марта, сообщая о том, что словацкие власти и местная Католическая Церковь создают обители большие проблемы (запретили издание газеты «Православная Русь», постройку храма в г. Межилаборцы и угрожают закрыть братскую типографию, стараясь «свести Православие в разряд не признанных государством сект»), просил Болгарский Синод «о приеме монастыря и православного населения в Словакии под свое покровительство»: «Наше православное духовенство на Словакии обслуживает церковные нужды многочисленных болгар – огородников, а, кроме того, Болгария является сейчас единственной православной страной, имеющей дипломатическое представительство на Словакии. Почему еще раз смиренно прошу Св. Синод Болгарской Церкви принять нас под свое покровительство и защиту и просить болгарское правительство поручить царской легации в Братиславе защиту интересов Православия на Словакии»[140].

Результаты поездки превзошли все ожидания. Архимандрит Серафим присутствовал 1 марта на торжественном богослужении в день освобождения Болгарии от турецкого рабства в софийском соборе св. кн. Александра Невского, посетил Священный Синод, нескольких митрополитов, провел пять дней в Рильском монастыре, произнес проповедь в русской церкви свт. Николая Чудотворца, два доклада в русском обществе Софии, а также по приглашению известного богослова протопресвитера Стефана Цанкова сделал сообщение о церковной жизни на занятой немцами территории СССР в одном из болгарских обществ.

На заседании 16 марта Священный Синод решил предоставить 610 тыс. левов (200 тыс. словацких крон) на печатание 100 тыс. экземпляров Евангелия от Иоанна, а также требника и служебника, предоставил растительное масло, хлеб и отпустил поллитра святого мира. Синод обещал взять обитель под свое покровительство, впредь постоянно оказывать ей моральную и материальную поддержку и 22 марта письменно попросил премьер-министра и Министерство иностранных и религиозных дел направить ходатайство словацкому правительству о содействии в доставке выделенных средств, других необходимых материалов и поручить болгарскому посольству в Братиславе оказывать помощь монастырю. Кроме того, проживавшие в Софии русские эмигранты за два дня собрали около 7700 левов. Болгарский Синод обещал взять обитель под свое покровительство и впредь постоянно оказывать ей моральную и материальную поддержку[141].

На пути в Болгарию и обратно архимандрит Серафим посетил Белград, где доложил Первоиерарху Русской Православной Церкви за границей митрополиту Анастасию (Грибановскому) о жизни обители и собрал пожертвования местных русских эмигрантов на сумму равную 16300 левам. Вернувшись 30 марта в обитель, настоятель в своем сообщении о поездке отметил «исключительно милостивое и благожелательное отношение Болгарской Церкви»[142]. Оказанная помощь вызвала сердечную благодарность митрополита Серафима (Ляде).

5 апреля 1943 г. митрополит Анастасий также отправил очень теплое благодарственное письмо наместнику-председателю Синода Болгарской Церкви митрополиту Видинскому Неофиту[143]. 12 мая архимандрит Серафим переслал Болгарскому Синоду экземпляр первой части требника и три экземпляра Евангелия от Иоанна, изготовленных с надписью о том, что они напечатаны иждивением Болгарской Православной Церкви[144]. 27 мая Духовный Собор братства прп. Иова постановил информировать болгарского посланника в Словакии о расходовании средств, полученных от Болгарской Православной Церкви. За месяц до этого настоятель обители ездил в Братиславу, чтобы получить у посланника визы для желающих приехать в монастырь из Болгарии.

16 ноября 1943 г. отец Серафим прислал Синоду Болгарской Церкви отчет, об издании обителью в 1941–1943 гг. 280 тыс. экземпляров книг на общую сумму (в пересчете на болгарские деньги) 2950 тыс. левов, большая часть из которых была пожертвована русскими эмигрантами. В сопроводительном письме архимандрит также сообщил о новых планах – проведении миссионерской работы среди пяти с лишним миллионов гастарбайтеров из СССР в Германии, для чего монахи собирались напечатать, помимо шести уже изданных, девять апологетических брошюр общим тиражом 90 тыс. экземпляров на сумму 450 тыс. левов. Кроме того, требовалось 100 тыс. левов на окончание четвертой части требника и еще 100 тыс. – на миссионерские нужды, в том числе на содержание ожидавшихся вскоре в Словакии православных беженцев с Востока. При этом отец Серафим отмечал: «Наша цель, как иноков-миссионеров, не зарабатывать на наших изданиях, а при общежительном строе и бесплатном труде братчиков, при великодушном содействии Священного Болгарского Синода и русских зарубежников, удовлетворить как можно более духовных потребностей молодых русских подсоветского поколения»[145].

В середине ноября того же года состоялась вторая поездка архимандрита Серафима в Софию. Он был принят наместником-председателем Синода митрополитом Неофитом и некоторыми другими болгарскими иерархами (митрополитами Стефаном и Паисием) и по решению Священного Синода от 19 ноября через несколько месяцев получил 300 тыс. левов из фонда «Общецерковные нужды» на печатание четвертой части требника и 40 тыс. экземпляров шести апологетических брошюр, предназначенных для советских военнопленных в Германии, а также продукты. Интересно отметить, что Болгарский Синод в полном составе просмотрел список намеченных к изданию брошюр и высказал по этому поводу свои пожелания и предложения (брошюру известного русского писателя Дмитрия Мережковского «Был ли Христос?» сочли «неправильной»). Русские прихожане в Болгарии собрали еще 40 тыс. левов, а в Белграде (где отец Серафим вновь сделал доклад о работе братства митрополиту Анастасию) – 11 тыс. динар (всего архимандрит привез денег на сумму 130 тыс. крон)[146].

К маю 1944 г. в обители при. Иова еще поминали «Великих благодетелей наших Высокопреосвященнейших митрополитов Неофита, Стефана и Паисия и все православное епископство Болгарской Церкви». В монастыре в это время также поминали за богослужением «Богохранимый страждущий Православный русский народ, Российский Царственный Дом, Православных русских воинов и всех гонимых и страждущих за свою Православную Веру»[147].

Последний раз архимандрит Серафим отправил письмо Синоду Болгарской Церкви 9 августа 1944 г., уже из Братиславы, куда эвакуировался монастырь прп. Иова в связи с приближением фронта. Монахи захватили с собой 15 тонн изданной церковной литературы и большую часть типографского шрифта, рассчитывая возобновить издательскую деятельность в братиславской типографии «Меркурий», где им предоставили печатные машины и возможность работать. В связи с этим отец Серафим просил Синод о продолжении финансирования издательской работы насельников, а также о желательности оказания помощи эвакуированной в Словакию большой группе священнослужителей автономной Украинской Православной Церкви[148]. Однако вскоре после прихода письма в Софию политическая ситуация в Болгарии коренным образом изменилась, и помощь в этот раз оказана не была.

Между тем в Синодальную кассу начала поступать помощь Русской Церкви из епархий, собранная в соответствии с окружным посланием от 24 декабря 1941 г. Откликнулись даже епархии в Македонии и Эгейской Фракии, сами испытывавшие острую нужду. Старо-Загорский митрополит в январе-марте 1942 г. переслал в канцелярию Синода собранные в его епархии 84 богослужебные книги и 11 антиминсов, Варненская епархия в феврале, а Велико-Тырновская – в июне 1942 г. перевели в фонд помощи Русской Церкви по 100 тыс. левов и т. д. 28 мая 1943 г. Синод направил новое окружное послание, в котором предлагал митрополитам побыстрее исполнять прошлое послание и срочно переслать собранные сумму и материалы[149].

В течение всего 1943 г. в Синод продолжали поступать собранные в епархиях для Русской Церкви церковные книги, облачения, утварь, деньги и т. д. Так, Скопленская епархия в декабре 1943 г. перечислила 50, 3 тыс. левов, а вскоре после этого Драмская – 1, 2 тыс. Продолжала оказываться и помощь, в том числе русским афонским монахам. Весной 1943 г. святое миро, антиминсы и богослужебные книги удалось переправить в Херсонско-Николаевскую и Киевскую епархии[150]. В бюджете на 1944 г. Синод запланировал новые 500 тыс. левов на Русскую Церковь и, как обычно, 60 тыс. левов на содержание архиепископа Серафима (Соболева) и 50 тыс. левов на помощь русским обителям Афона[151]. Таким образом, несмотря на противодействие властей страны, Болгарская Церковь почти весь период войны активно помогала русской церковной жизни.

3. Церковная деятельность на заключительном этапе войны

Кроме указанных конфликтов Болгарской Церкви с правительством были и другие. Православные священнослужители постоянно заступались за гонимых, арестованных, находившихся в концлагерях и их близких, просили об отмене судебных приговоров, особенно смертных. Когда Синод (летом 1944 г.) получил сведения о подготовке «чистки» лиц, известных как антифашистов и противников официального внутреннего и внешнего курса, он направил в правительство увещание не проводить ее.

В своем письме премьер-министру К. Георгиеву от 14 октября 1944 г. члены Синода отмечали, что «такое поведение без сомнения беспокоило и озлобляло» царское правительство, с которым у Церкви был «постоянный конфликт». Болгарская Церковь считалась оппозицией, что не раз заявлялось как архиереям, так и в Народном собрании; отношение к ней «было недружественное, а часто открыто враждебное». На проводивший «независимую линию» Синод власти смотрели «с подозрением и недоверием» и поэтому не дали согласие на каноническое устройство Церкви, хотя архиереи неоднократно пытались добиться этого[152].

Несмотря на оппозицию правительству по целому ряду вопросов, болгарские архиереи участвовали во всех основных государственных мероприятиях и праздниках. Межцерковные контакты Болгарская Церковь поддерживала в основном с Церквами на территории Германии и союзных с ней государств. В частности, профессор о. С. Цанков 12–13 мая 1943 г. сделал доклады в Бухаресте, а другой болгарский богослов Г. Пашеев одновременно произнес на католическом теологическом факультете Загребского университета доклад о развитии религиозной идеи в Болгарии и о народе, и христианском сообществе. В конце мая 1943 г. декан богословского факультета Бухарестского университета профессор Ш. Ионеску выступил в Софии и т. д.[153].

Значительное оживление религиозной жизни в результате проводимой Синодом с 1940 г. политики «духовной мобилизации» позволило создать экономический фундамент для независимости Церкви. На одном из своих заседаний в конце 1942 г. Синод даже отметил, что среди болгарского народа возникло небывалое прежде «религиозно-нравственное возрождение». Особенно членов Синода впечатлил состоявшийся в апреле 1942 г. в Асеновграде Собор православных христианских братств, в ходе которого 300 священнослужителей и несколько десятков тысяч мирян во главе с митрополитом Кириллом провели грандиозное шествие от города до Банковского монастыря[154]. В это же время был создан общий Союз братств под единым руководством, и принято решение образовать их во всех городах и многих селах. Синод уделял значительное внимание деятельности движения православных христианских братств, в частности распространению им церковной литературы, вплоть до конца 1944 г.[155].

Не прекращалась и другая религиозно-просветительская работа. Так, например, Синод сразу же откликнулся на письмо Дирекции национальной пропаганды от 28 марта 1944 г. с просьбой об усилении просветительской деятельности Церкви путем устройства в приходах специальных бесед по национальному просвещению[156]. Широкое распространение получила подготовка монахинь – бывших учительниц в качестве проповедниц среди народа, – т. н. «диакония». В июле 1943 г. Синод добавил в бюджет новые статьи расходов на просветительские и общецерковные нужды в размере 4 млн. левов, оставив в прежних размерах содержание епископата и духовенства[157].

В связи с бедствиями военного времени увеличились размеры благотворительной церковной помощи. Весной 1942 г. от сильнейшего наводнения в г. Видине пострадало 19 тыс. человек, и 19 марта Синод выделил пострадавшим 500 тыс. левов; кроме того, Видинская митрополия пожертвовала 350 тыс. и Доростоло-Червенская – 30 тыс. левов[158]. Особенно широкую благотворительную помощь бедным, голодающим, сиротам и старикам оказывали приходские общины.

Также активно действовали епархиальные приюты, церковные больницы, летние детские лагеря при монастырях, осуществлялось сотрудничество с Болгарским Красным Крестом. Только в Варненско-Преславской епархии в 1942 г. было 40 занимавшихся религиозно-просветительской и благотворительной деятельностью братств, 4 церковных печатных органа, 107 православных христианских содружеств (7502 участника), 85 церковных училищ и читален, 5 приютов, детских домов, колоний на 340 человек и 61 бесплатная церковная трапезная на 2822 человека[159]. В Велико-Тырновской епархии более 20 монастырей занимались благотворительной деятельностью, в конце 1942 г. завершилось строительство сиротского приюта, трапезной и профессионального училища при Видинской митрополии и т. д.

Большой вред церковной жизни причинили жестокие бомбардировки англо-американской авиации крупных болгарских городов, продолжавшиеся с 14 ноября 1943 по 17 апреля 1944 гг. (только в Софии за это время погибло 852 мирных жителя, и было разрушено 12 тыс. зданий). В результате частичного разрушения 19 ноября здания Синода и связанного с этим временного прекращения выхода официального печатного органа «Церковного вестника» административная церковная деятельность оказалась сильно ослаблена. Резко сократилось производство свечей для храмов. Бомбардировка 10 января 1944 г. принесла новые значительные разрушения и жертвы. По этому поводу Синод 27 января выступил с «Посланием к болгарскому народу», в котором призывал не падать духом, а молясь, и, уповая на Бога, проявить единомыслие, сплоченность, твердость и братскую солидарность[160].

Из-за бомбардировок в январе 1944 г. Софийская семинария была эвакуирована в Петропавловский монастырь, богословский факультет Софийского университета и Пловдивская семинария – в Банковский монастырь, Пловдивская митрополия – в г. Асеновград, синодальная типография – в г. Луковит, а сам Синод 22 января вынужденно переехал в Черепишский монастырь, – в здание местного богословско-пастырского института, который, в свою очередь эвакуировался в Рильскую обитель. Учебный год был приостановлен, прекратился выпуск почти всех синодальных и епархиальных периодических изданий, кроме «Церковного вестника»[161]. В это время протопресвитер Стефан Цанков писал в редакцию газеты «Православная Русь», что его квартира также была повреждена при бомбардировке, и он оказался вынужден переехать в один из монастырей, где продолжил научную деятельность[162].

В марте 1944 г. в результате авиационных налетов был разрушен ряд софийских храмов: сильно пострадали собор св. кн. Александра Невского, здание богословского факультета, сгорели все три столичных церковных магазина, склад книг и икон, а также 30 марта – синодальная часовня, Синодальная библиотека и помещение синодальной ризницы, где погибла остававшаяся там после эвакуации часть вещей и архивных документов. Почти полностью сгорел Синодальный архив, в том числе хранившиеся в огнезащитном сейфе оригиналы султанского фирмана об учреждении Болгарского экзархата 1870 г. и свидетельства о крещении царя Бориса III. 31 мая 1944 г. от бомбардировки серьезно пострадало остававшееся в Софии Синодальное издательство[163]. Было разрушено и несколько храмов в других городах Болгарии. Лишь 6 октября 1944 г. канцелярия Синода вернулась в Софию.

Вплоть до осени 1943 г. Германии с помощью болгарского правительства в основном удавалось удерживать Болгарскую Церковь в сфере своего влияния, хотя особых иллюзий на этот счет у нацистского руководства не было. Еще 31 марта 1942 г. в застольной беседе в своей штаб-квартире А. Гитлер заявил: «Болгарская Церковь тянется к Москве. Население Болгарии и сегодня, то есть уже при советской системе [в СССР], в идейном отношении настроено панславянски»[164].

Стремясь использовать Болгарскую Церковь в антисоветской пропаганде, германский МИД пригласил ее представителя участвовать в Катынском акте 1943 г. (вскрытие массовых захоронений в Катыни под Смоленском), который установил факт расстрела органами НКВД польских военнопленных 1939 г. В Катынь ездил ректор Софийской духовной семинарии архимандрит Николай. С этой же целью в июле 1943 г. правительство III рейха включило в состав международной комиссии по изучению массового захоронения жертв террора НКВД под Винницей трех представителей Болгарской Церкви: упоминавшегося архимандрита Николая, протосингела Скопле-Велишской епархии архимандрита Стефана и служащего Синода архимандрита Иосифа. Они ездили через Германию в Винницу, участвовали в торжественном погребении 16 июля найденных останков жертв, однако использовать эту поездку в антисоветских целях нацистской пропаганде в Болгарии не удалось[165].

Последовавшая 28 августа 1943 г. смерть правившего с 1918 г. царя Бориса III была с глубокой скорбью воспринята Болгарской Церковью. В кафедральном соборе св. кн. Александра Невского состоялось торжественное отпевание царя. Вплоть до его погребения – 6 сентября по решению Синода ежедневно совершались поминальные службы. Похоронили Бориса III согласно его желанию в Рильском монастыре. Синод провел траурное заседание и обратился к народу с особым утешительным посланием[166].

В январе 1944 г. газета Зарубежной Русской Церкви «Православная Русь» опубликовала статью о. Стефана Цанкова «Покойный царь болгарский Борис как религиозно-нравственная личность». Сама же редакция газеты отмечала, что «царь Борис был сердечным другом русского народа, всегда подчеркивал он, чем обязана Болгария России, и за эту свою благодарную преданность России много претерпел он»[167]. Архиерейский Синод РПЦЗ выразил Болгарской Церкви свое сочувствие в связи с кончиной монарха и в ответ получил благодарственное письмо митрополита Неофита от 19 октября 1943 г.[168].

Новым царем Болгарии был провозглашен шестилетний сын Бориса III и царицы Иоанны князь Тырновский Симеон II, регентом стал брат покойного монарха князь Преславский Кирилл, а в число четырех опекунов малолетнего царя первоначально был выбран митрополит Ловечский Филарет[169]. Еще 9 сентября Синод одобрил свое послание к болгарскому народу по случаю кончины Бориса III и восшествия на престол Симеона II, которое было зачитано 6 октября во всех храмах. 14 сентября правительство Богдана Филова было отправлено в отставку и вскоре сформировано новое во главе с Добри Божиловым. Следует отметить, что князь Кирилл в основном продолжал курс политики своего брата, и в частности, по настоянию Церкви также отказался выдать болгарских евреев Германии.

Следует отметить, что советский посол в Болгарии Анатолий Лаврищев участвовал в похоронах Бориса III и, когда поклонился катафалку, на котором везли тело царя, демонстративно «перекрестился, как верующий христианин», чем, по информации германского МИДа, «произвел большое впечатление на болгарский народ»[170].

Существенные перемены в положении Русской Церкви в СССР и избрание 9 сентября 1943 г. митрополита Сергия (Страгородского) патриархом Московским и всея Руси стали решающими событиями в изменении международной позиции Болгарской Церкви. Уже 9 сентября Священный Синод «с удовольствием» заслушал информацию о приеме Сталиным русских митрополитов, разрешении созыва Архиерейского Собора для выбора Патриарха и включении митрополита Николая (Ярушевича) в состав Комиссии по расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков[171]. В письме членов Синода премьер-министру Болгарии от 14 октября 1944 г. отмечалось, что ранее они не пошли навстречу немецким требованиям осудить как неканоничное избрание патриарха Сергия и «категорически отклонили» их[172].

15 октября 1943 г. в официальном печатном органе Болгарской Церкви была опубликована статья, в которой, хотя и осторожно, но в целом позитивно оценивались перемены в СССР: «Быстрота, с которой Русская Православная Церковь канонически устроилась и получила легализацию со стороны советской власти, является поистине неожиданностью для всего христианского мира. Поэтому многие, знающие тяжелое положение Русской Церкви под большевистской властью последние 25 лет и мученичество, через которое она прошла, с полным правом относятся с сомнением, а другие – с определенной надеждой, – к этому исключительно неожиданному событию, вероятно, имеющему огромные последствия для христианского мира… Новоизбранный русский патриарх Сергий – известный в Православной Церкви архиерей… архипастырь большого масштаба, огромного ума, знания и вдохновения… Но в данном случае не личность играет первенствующую роль. Важное значение имеет тот факт, что большевистская власть официально признала право и свободу Церкви на организацию и управление…»[173].

Болгарский журнал «Вера и жизнь» также с воодушевлением подчеркивал, что советская власть и большевизм не смогли уничтожить христианство, и оно одержало победу, но отмечал, что при обсуждении случившихся перемен нужно проявлять осторожность и сдержанность[174].

Проживавший в то время в Москве известный болгарский коммунист – политэмигрант К. Ф. Луканов так прокомментировал 8 сентября изменение религиозной политики СССР и встречу Сталина с руководством Русской Церкви: «Огромное положительное значение этого приема для Болгарии неоспоримо. Почти все высшее духовенство Болгарии воспитывалось в русских духовных академиях (главным образом в Киевской) и многие руководители Болгарской Церкви связаны с видными деятелями Православной Церкви в СССР. Среди руководящего духовенства Болгарии имеется довольно сильная прорусская прослойка во главе с митрополитом Софийским Стефаном… Прием митрополитов т. Сталиным, образование Синода и избрание патриарха, все это усилит позиции антигерманских элементов среди болгарского духовенства. Болгарская

Православная Церковь всегда больше тяготела к русскому патриарху, чем к патриарху Вселенскому Это в особенности относится к рядовому духовенству, среди которого крепко держатся прорусские позиции. Прием митрополитов укрепит это тяготение среди болгарского духовенства. Наше болгарское радио намерено призвать своих слушателей в Болгарию, требовать посылки на предстоящий Собор русских епископов делегата православной Болгарии»[175].

Через несколько месяцев Болгарская Церковь уже, по сути, занимала антигерманскую позицию. В аналитической записке от 31 марта 1944 г. референт германского МИДа Колреп писал, что она после выборов Московского патриарха полностью изменила свой прежний антибольшевистский курс церковной политики, и сейчас в ней господствуют просергианские и таким образом – проболыневистские настроения. Митрополит Врачанский Паисий во время встречи в ноябре 1943 г. с настоятелем монастыря прп. Иова архимандритом Серафимом в резких словах осудил резолюцию Венской конференции архиереев РПЦЗ о непризнании выборов патриарха Сергия и их, по его мнению, «германофильскую позицию». В этом владыка Паисий нашел одобрение у других болгарских архиереев. Колреп сообщал также, что советский посол А. Лаврищев посетил в Банковском монастыре митрополита Пловдивского Кирилла и в продолжительной беседе с ним особенно интересовался возможностью признания выборов Московского патриарха со стороны Болгарской Церкви. Владыка заверил посла, что оно последует, и другие архиереи выразили согласие с такой позицией. А. Лаврищев просил также помочь в возвращении и ремонте используемой болгарами русской церкви в Софии. Митрополит Кирилл согласился это сделать в случае, если советское правительство пришлет в Софию священника[176]. Из других источников известно, что только митрополит Филарет выступал против признания патриарха Сергия Синодом Болгарской Церкви (в годы войны этот владыка неоднократно выступал по радио с антисоветскими заявлениями)[177].

Нацисты всячески пытались изменить неблагоприятную для них ситуацию. Когда 9 октября 1943 г. в Берлине получили сообщение из немецкого посольства в Болгарии, что ему не удается организовать осуждение избрания митрополита Сергия Московским Патриархом, было решено выслать в Софию для пропагандистского воздействия резолюции и воззвания некоторых русских архиереев, не признавших избрание владыки Сергия. В течение месяца это было сделано, но особого успеха не принесло. 17 апреля 1944 г. германский МИД также переслал своему послу в Болгарии резолюцию состоявшейся 5 апреля в Риге архиерейской конференции Прибалтийского экзархата Русской Церкви, а 21 апреля – персональное антикоммунистическое письмо митрополиту Неофиту православного экзарха Прибалтики Сергия (Воскресенского), которое посол, согласно его сообщению от 13 июня 1944 г., передал председателю Священного Синода[178].

Митрополиту Неофиту также было передано письмо к нему Собора епископов автономной Украинской Православной Церкви от 6 апреля 1944 г. Еще одно письмо владыке Неофиту пришло от администратора-митрополита автокефальной Украинской Православной Церкви Поликарпа (от 27 апреля 1944 г.), который просил Болгарский Синод взять на себя духовную опеку его паствы, оказавшейся в Болгарии, огласить ей послание администратора и молиться, «чтобы Господь милосердный послал освобождение нашему народу от насилия безбожного врага всего верующего человечества»[179].

Интересно отметить, что Первоиерарх РПЦЗ митрополит Анастасий в письме митрополиту Неофиту от 29 июня 1944 г. предупреждал Болгарский Синод относительно неканоничности автокефальной Украинской Церкви, называя ее «раскольничьей сектой»[180]. Впрочем, уже в феврале 1944 г. протопресвитер Стефан Цанков писал в Варшаву русскому профессору-богослову М. В. Зызыкину, что «дионисиевские и украинские епископы нового посвящения рассеются как дым пред лицом Божиим, ибо это – однодневки»[181].

Пасхальные послания экзарха Сергия и архиереев автономной и автокефальной Украинских Православных Церквей (также резко антисоветские) были переведены на болгарский язык, напечатаны тиражом 5000 экземпляров и распространены среди священнослужителей и в церковных кругах[182]. Планировалось также направить в Софию для антикоммунистической агитации митрополита Анастасия (Грибановского) или эвакуированных с оккупированных территорий СССР православных архиереев, но по ряду причин это не получилось. В конечном итоге все пропагандистские усилия нацистов оказались напрасны.

В своей аналитической записке от 15 июня 1944 г. другой чиновник германского МИДа – Круммхюбел отмечал, что «в Болгарии отсутствие церковного главы и конфликт между правительством и Священным Синодом делает положение особенно тяжелым». «Англофил» митрополит Стефан якобы препятствует выборам главы Болгарской Церкви и отстаивает точку зрения, что он как Софийский митрополит автоматически должен возглавлять Церковь, при этом «его склонность к русским очевидна». Хотя немецкое посольство еще писало об остающейся прежней дружественности к немцам митрополита Паисия и значительной части болгарских архиереев, германская разведка и особая служба по своим источникам сообщали, что все иерархи, даже митрополит Паисий, истолковывают немецкие трудности в прорусском духе[183]. К середине 1944 г. Болгарская Церковь твердо заняла промосковскую позицию.

Русская Никольская церковь в Софии

Исходя из документов Архива внешней разведки России к этому времени (не ранее конца 1943 г.) митрополит Стефан стал активно сотрудничать с резидентом советской разведки в Болгарии Д. Г. Федичкиным. Согласно публикации в «Очерках истории советской внешней разведки», «соглашение о сотрудничестве было достигнуто быстро. Митрополит поставил вопрос так: он готов помогать при условии, если советские представители в свою очередь помогут ему сохранить место столичного епископа, а возможно, и занять пост патриарха Болгарской Церкви, которая должна отделиться от Константинопольской православной патриархии. Такая помощь ему была обещана. Митрополит Стефан, прекрасно осведомленный о политических интригах болгарской верхушки, начал регулярно информировать Федичкина о враждебных СССР планах и акциях болгарских властей и их немецких союзников»[184].

Связь с митрополитом Стефаном поддерживалась через священника расположенной рядом с советским посольством русской Никольской церкви (действовавшей в то время в качестве храма Софийского университета), а амвон этой церкви использовался в качестве тайника: «Федичкин спросил митрополита, а не будет ли это святотатством? Он ответил: “Если Бог узнает, что это служит святому делу, он простит и благословит!” И с тех пор Святое Евангелие в амвоне исправно выполняло функции контейнера для передачи секретной информации». Кроме того, Д. Федичкин нередко ездил по своим делам на личной машине митрополита, которую без проверки пропускали все полицейские посты в Софии и окрестностях (за рулем был племянник владыки Стефана, которому он полностью доверял)[185].

Духовные дети и ученики архиепископа Серафима (Соболева), епископ Левкийский Парфений (Стоматов) и архимандрит Мефодий (Жерев) в годы войны поддерживали связи с болгарским антиправительственным подпольем, а другой духовный сын владыки Серафима – архимандрит Пантелеймон (Старицкий) выступал против вступления русских эмигрантов в воевавший в Югославии на стороне немцев Русский охранный корпус[186].

К 1944 г. в стране развернулось довольно активное партизанское движение. Вооруженное сопротивление в Болгарии, в отличие от Югославии и Греции, находилось исключительно под контролем коммунистов (Болгарской рабочей партии – БРП), ориентированных на СССР. Летом 1942 г. был образован Отечественный фронт, но до августа 1944 г. он оставался нелегальной революционной организацией под руководством БРП. Важную роль в деятельности последней играл проживавший в Москве глава заграничного бюро БРП Георгий Димитров[187]. Весной 1943 г. под руководством коммунистов началось объединение партизанских отрядов в народно-освободительную армию. В условиях нараставшего кризиса прежнее правительство Д. Божилова было отправлено в отставку и в середине июня 1944 г. сформировано новое.

Кризисное внутреннее и внешнее положение страны обсуждалось на заседании Священного Синода 21 июня. Архиереи отмечали, что большинство болгарского народа выступает за нейтральную внешнюю политику Болгарии; объявление войны Великобритании и США было «грехом», поэтому особенно важно упрочить добрые отношения с Россией, которая «может нас защитить». В этот же день было решено написать соответствующее письмо новому премьер-министру Болгарии И. Багрянову[188].

26 июня Синод обратился к премьер-министру с посланием, которое стало яркой иллюстрацией смысла проведенной Церковью «духовной мобилизации», давшей ей право выступать посредником между народом и государством, быть интерпретатором народной воли и моральным гарантом национальных интересов. Послание состояло из двух частей, в которых анализировалось внешнее и внутреннее положение страны. В области внешней политики Синод считал, что в период столкновения великих держав для Болгарии самой правильной позицией был бы нейтралитет. При этом отмечалось, что болгары хранят к русскому народу исконные чувства национальной и религиозной близости, а также благодарности за великое дело освобождения в 1878 г. Синод обращал внимание на необходимость особенно стремиться избежать ухудшения отношений с Россией, насколько это зависит от болгарского правительства.

В области внутренней политики предлагалось осуществить следующую программу: 1. Пресечение всякой чуждой политики, идеологии, культурной и религиозной пропаганды; 2. Скорейшее принятие мер против коррупции; 3. Установление близости между народом и государственной властью посредством «привлечения в администрацию и в правительство лиц, пользующихся общественным доверием и имеющих несомненную связь с широкими народными слоями»; 4. Принятие необходимых мер для обеспечения «патриотичной и честной администрации»; 5. Прекращение административного и полицейского своеволия[189]. Выпуск послания являлся очень смелым политическим шагом, так как содержание этого документа находилось в противоречии не только с официальной внешней и внутренней политикой страны, но и с породившими ее условиями и мотивами.

Примерно в это же время с обращением «к духовенству и верующим болгарского народа» выступил патриарший местоблюститель Московского Патриархата митрополит Алексий (Симанский). В нем отмечалось: «Православная Русская Церковь давно уже с глубокой скорбью взирает на то, как единоверные нам болгары в преступном единении с потерявшими всякую совесть и честь немецкими фашистскими злодеями, – участвуют с ними в мировых бесчинствах, не задумываясь над тем, что за эти преступления горькая участь ожидает весь болгарский народ… Вы пастыри, единоверные нам, призывайте всех верующих ваших к тому, чтобы исполнить долг христианский, долг совести, прекратить греховное следование по бесчестному пути единения с фашистами, и скажите им о тех последствиях, которые неизменно сбудутся, если ваш народ не отойдет от этого гибельного сообщества… По долгу христианскому и по братской связи, связующей славянские народы, мы молимся, чтобы Господь открыл очи ваши и благословил ваш подвиг борьбы с засильем вражеским, держащим вас в нравственном плену. Святая общая мать наша – церковь православная призывает вас к этому подвигу»[190].

Обращение не осталось без внимания, и Болгарский Синод стал пытаться завязать контакты с Московской Патриархией. На своем заседании 4 июля 1944 г. он отмечал, что премьер-министр выразил согласие на запрос о поставке пчелиного воска для свечей из СССР. Члены Синода считали, что это даст возможность установить связь с Русской Церковью, и решили направить правительству запрос о возможности вступления в каноническое общение «двум сестрам Православным Церквам – Русской и Болгарской». В тот же день было решено в случае получения согласия правительства, уполномочить митрополита Паисия установить контакты с Московской Патриархией[191]. Правда, в то время согласие властей не было получено.

В конце лета 1944 г. правительство Болгарии потребовало вывода германских войск из страны и одновременно вывело свои части из Македонии и Эгейской Фракии. Это привело к ликвидации там болгарского военно-административного и духовного управления. Болгарские архиереи покинули эти области еще в августе, а 6-10 сентября 1944 г. в Болгарию уехали 160 приходских священников и церковных чиновников из Эгейской Фракии и Македонии[192].

5 сентября СССР объявило войну Болгарии и через три дня (утром 8 сентября) советские войска вступили на ее территорию, болгарские части никакого сопротивления не оказали (их даже не разоружали), а население в основном приветствовало Красную армию. Переход советских войск через Дунай сыграл роль катализатора внутриполитических процессов, 9 сентября произошел вооруженный государственный переворот, в результате которого к власти пришло коалиционное правительство Отечественного фронта (во главе с К. Георгиевым), в котором доминирующую роль играли коммунисты. 15 сентября советские войска вошли в Софию, а 28 октября 1944 г. в Москве было подписано соглашение о перемирии, обеспечившее решающую роль представителя СССР в Союзной контрольной комиссии. В дальнейшем болгарские части на стороне антигитлеровской коалиции активно участвовали в военных операциях на территории Югославии, Венгрии и Австрии[193].

Глава 3

Болгарская Церковь в условиях режима «народной демократии» и ее отношения с Московским Патриархатом

1. Преобразование управления Болгарской Церкви и разрешение проблемы схизмы с помощью Московского Патриархата

Переворот 9 сентября 1944 г. коренным образом изменил не только внутреннюю и внешнюю политику Болгарии, но и положение ее Православной Церкви. Болгарский Синод сразу же приветствовал политические изменения и благословил правительство Отечественного фронта. Эта позиция Синода была вызвана тем, что большинство его членов являлись убежденными славянофилами, не одобряли союз с нацистской Германией и приветствовали переход своей страны в антигитлеровскую коалицию в духе высказанной в завещании экзарха Иосифа I идеи единства славянства и православия. С данной идеей была созвучна декларация нового правительства о дружбе с западными демократиями и СССР, присоединении к антигитлеровской коалиции и организации на широкой основе славянских комитетов. В то же время архиереи опасались установления коммунистического режима в стране и надеялись на политическую победу других партий, входивших в Отечественный фронт. К тому же некоторые члены Синода были скомпрометированы активной поддержкой болгарской гражданской и военной администрации в Македонии и Эгейской Фракии.

В этих условиях на первый план выдвинулся Софийский митрополит Стефан, чья фигура первоначально удовлетворяла все политические силы, включая коммунистов. Он был известен открытым сопротивлением нацистской политике и симпатиями к России, имел хорошие связи с рядом политических деятелей в правительстве Отечественного фронта, экуменическим движением и западноевропейскими дипломатами. Выражавший ранее антикоммунистические взгляды, митрополит Стефан теперь стал активно сотрудничать с новой властью.

Уже 9 сентября владыка огласил по радио «София» первое официальное заявление Синода, в котором выражалась надежда, что положено начало самостоятельному развитию болгарского государства и Православной Церкви, и они будут работать вместе для счастья и будущего своего народа. Митрополит Стефан заявил, что болгары стали сильнее в союзе с «единоверной и единокровной Россией, и подчеркнул роль русского народа в двойном освобождении Болгарии – от векового османского владычества и от «надменного, гордого, жестокого и беспощадного, алчного и мстительного тевтонства»[194].

Одновременно «Церковный вестник» опубликовал написанное митрополитом Стефаном «Послание к русскому народу», которое было напечатано на русском и болгарском языках. В нем развивалась идея о единстве славянства и православия. Особенный интерес вызывала категоричность суждения, что судьба Болгарии будет решаться именно в Москве. В заключительной части послания было сказано, что гитлеризм – враг всего славянства, и он должен быть сломлен Россией и ее союзниками – США и Великобританией[195].

Председатель Священного Синода митрополит Неофит не получил такой возможности для своих высказываний, его послание от 20 сентября, в котором он приветствовал правительство Отечественного фронта, и поздравительные письма новым руководителям государства остались в архиве[196]. 3 октября владыка Неофит подал в отставку, 16 октября она была принята, и председателем Синода избран митрополит Стефан. Через день новый министр иностранных и религиозных дел П. Стайнов прислал ему поздравительную телеграмму[197].

Быстрое возвышение владыки Стефана, несомненно, согласовывалось с Москвой. Следует отметить, что письмо Патриаршего Местоблюстителя Московского Патриархата митрополита

Алексия от 5 октября 1944 г. было адресовано именно митрополиту Стефану – в то время лишь обычному члену Синода, который был назван «первосвятителем Болгарской Церкви». Владыка Алексий поздравил болгарский народ со вступлением в «ряды народных борцов за правду против сатанинских сил германского фашизма», писал о родстве языков и веры двух народов и выражал надежду, что в будущем болгарский народ будет следовать правильной дорогой, «выбранной с помощью Бога». Письмо завершалось выражением готовности Русской Церкви поддержать митрополита Стефана в его начинаниях[198]. Этим посланием, опубликованном в Журнале Московской Патриархии, фактически были восстановлены официальные отношения Болгарской и Русской Церквей, прерванные событиями 1917 г.

Получив письмо Патриаршего Местоблюстителя, митрополит Стефан 24 октября 1944 г. от лица Синода ответил телеграммой, в которой выразил единодушное решение болгарских архиереев засвидетельствовать свою преданность и молитву за Русскую Церковь и «за могущественный и великий Советский Союз во главе с мужественным и мудрым вождем, истинным носителем правды и мира, прогресса и благоденствия»[199].

20 октября владыка Стефан посетил советскую делегацию в Софии, был принят командующим III Украинским фронтом маршалом Ф. И. Толбухиным, и передал ему денежный подарок Болгарской Церкви – 1 млн. левов для раненых и больных советских воинов, оставленных на лечение в Болгарии, а также благодарственное письмо Синода[200].

15 ноября митрополит Стефан встретился с сотрудниками Союзной контрольной комиссии в Болгарии А. И. Черепановым и Д. Г. Яковлевым и в ходе состоявшейся беседы назвал себя сторонником влияния СССР на Балканах, противопоставляя его англичанам. Митрополит предложил следующий план действий: «как можно скорее избрать Московского патриарха с тем, чтобы потом был выбран, в лице Стефана, Болгарский патриарх, который должен получить патриарший клобук от Московского патриарха, а затем Московский патриарх мог бы прибыть в Болгарию, затем – в Югославию, что и было бы началом закрепления влияния Русской церкви не только в Болгарии, но и на Балканах». Также подчеркивалась необходимость передачи греческого города Салоники Югославии и превращение Афона в самостоятельную «духовную республику» под протекторатом Болгарии, Югославии и Греции. Владыка заявил, что «составляет для митрополита Алексия меморандум по вопросу о снятии схизмы с Болгарской Церкви с тем, чтобы после этого предпринять дальнейшие шаги в деле сближения Русской и Болгарской церквей». Кроме того, митрополит выразил желание послать в Московскую духовную академию на учебу болгарских священников[201].

Позднее митрополит Стефан поддерживал дружеские отношения с пребывавшим больше года в Софии в качестве заместителя председателя, а затем председателя Союзной контрольной комиссии начальником штаба III Украинского фронта генерал-полковником С. С. Бирюзовым. В дальнейшем (26 февраля 1945 г.) при участии Болгарской Церкви был создан Комитет по увековечиванию памяти скончавшихся на болгарской земле бойцов Красной армии, а в 1948 г. Священный Синод выделил 50 тыс. левов на сооружение памятника советским воинам[202].

При активном участии владыки Стефана болгарские архиереи начали сотрудничать с новым правительством. 14 октября 1944 г. Священный Синод направил письмо премьер-министру К. Георгиеву, в котором приветствовалась «мирная революция 9 сентября», говорилось о пагубной роли прошлого «антинародного управления», и выражалась готовность сотрудничать с правительством Отечественного фронта во внутренней и внешней политике. В ответном письме премьер-министр с «искренним удовольствием» приветствовал готовность Церкви к сотрудничеству[203]. 17 октября митрополит Стефан выступил на тему своего «Послания к русскому народу» по радио «София».

В конце октября Синод выпустил послание к болгарскому народу, в котором заявил, что Болгарская Церковь поддерживает новую власть. Вскоре был создан Временный комитет Отечественного фронта при Церкви. Вероятно, этот шаг являлся компромиссом, связанным с намеченным избранием митрополита Стефана экзархом, так как в принципе Синод выступал против членства священнослужителей в подобных комитетах. В первые месяцы правления новой власти у нее не было особых конфликтов и противоречий с Церковью. Это во многом объясняется полученными из Москвы указаниями. Так, 21 октября 1944 г. Г. Димитров отправил 1-ому секретарю БРП Т. Костову следующую радиограмму: «Сейчас не нужно выдвигать вопрос об отделении церкви от государства. Единственное, что следует сделать посредством комитета священников Отечественного фронта, – это тактично отстранить пронемецки и прогитлеровски ориентированных церковнослужителей»[204].

Церковная политика в Болгарии внимательно контролировалась в Москве, и при отклонении от указанной линии оказывалось быстрое воздействие. В частности, 18 декабря 1944 г. Г. Димитров вновь писал из Москвы руководству БРП, что, учитывая отношения с партиями-союзниками и международное положение страны, не следует увлекаться и забегать вперед в двух вопросах – Церкви и царской династии: «Нет никакого интереса к форсированию вопроса отделения Церкви от государства. Наше стремление в настоящий момент состоит в том, чтобы поставить церковь на службу власти Отечественного фронта»[205].

При этом следует подчеркнуть, что после того, как Болгария вошла в зону влияния СССР, многие элементы государственного устройства в ней были скопированы с советских образцов, в том числе и модель религиозной политики. Уже 17 октября 1944 г. сотрудник Народного комиссариата иностранных дел В. А. Зорин попросил у председателя Совета по делам Русской православной церкви Г. Г. Карпова для прибывшей в СССР по поводу заключения перемирия болгарской делегации документы и официальные издания о взаимоотношении государства и Церкви в СССР[206].

Вскоре после 9 сентября были разорваны непосредственные связи Болгарской Церкви с армией, военных священников заменили помощники командира по политической части, но Церковь все же помогала армии на заключительном этапе Второй мировой войны. 12 октября 1944 г. Синод принял решение оказать сражавшейся с немцами болгарской армии щедрую помощь, – выделить 2 млн. левов из Синодальной кассы, по 200 тыс. – из митрополичьих касс, 1 млн. – из сумм Рильского монастыря, и, кроме того, епархиальные архиереи должны были добавить по одной своей месячной зарплате. Таким образом, было собрано 5365 тыс. левов. Однако Синод не ограничился этим и решил призвать приходских священников принять самое активное участие во всенародной акции помощи войскам и бедным и осиротевшим семьям солдат. Вскоре специальная делегация Синода посетила бойцов на фронте и подарила купленные на церковные средства подарки. Кроме того, 14 октября 500 тыс. левов было выделено беженцам и пострадавшим от бомбардировок жителям Софии[207].

18 октября Синод пожертвовал 1 млн. левов на помощь пострадавшему в годы войны населению Югославии[208]. Архиереи также оказывали моральную и материальную помощь беженцам и переселенцам в Болгарию из Югославии и Греции и с февраля 1945 г. активно участвовали в так называемом народном «займе свободы», на который было отпущено 15 тыс. левов из фондов Синода[209]. Установление сравнительно хороших отношений правительства с епископатом дало возможность решить некоторые наболевшие проблемы Болгарской Церкви.

18 декабря 1944 г. Синод на своем заседании постановил просить правительство разрешить выборы Предстоятеля Церкви с титулом экзарха Болгарского. Просьба была удовлетворена, и вскоре в устав экзархата внесли изменения, предполагавшие расширение степени участия клира и мирян в выборах. Фактически результаты выборов были предопределены заранее и согласованы Политбюро ЦК Болгарской рабочей партии с Москвой. В частности, Т. Костов 25 декабря отправил телеграмму Г. Димитрову в Москву: «Принято решение, что владыка Стефан должен стать экзархом и присутствовать на церковном соборе в Москве [созываемом в конце января для избрания патриарха Московского и всея Руси], как глава Болгарской церкви»[210].

1 января митрополит Стефан послал патриаршему местоблюстителю владыке Алексию (Симанскому) поздравление с Новым годом, в котором писал: «Светло радуемся, что великий русский народ стал спасителем и путеводителем не только славянских народов, но и всей свободолюбивой Европы»[211].

14 января 1945 г. состоялись епархиальные собрания, избравшие по 7 делегатов на Собор, который состоялся 21 января. В этот день из трех кандидатов: митрополитов Стефана, Неофита и Михаила больше всех голосов (84 из 90) было отдано за владыку Стефана. Став новым экзархом Болгарской Церкви после 30-летнего перерыва, он несколько лет успешно отстаивал ее внутреннюю независимость и право на самоуправление. Также 21 января Синод принял важное решение о переносе кафедры экзарха из Стамбула в Софию[212].

Вскоре была успешно решена и еще более важная проблема – отмена схизмы. В конце 1944 – начале 1945 гг. в этом оказались заинтересованы не только Болгарская Церковь, но и новые политические власти страны (в случае отмены схизмы на церковную ситуацию в Болгарии переставали влиять внешние факторы, и таким образом расширялась зависимость Церкви от государства), а также соседние государства: Югославия, Греция и Турция (уменьшалась возможность болгарских территориальных претензий к ним). Был в этом заинтересован и Московский Патриархат (как и стоявшее за ним советское государство), укреплявший таким образом свои позиции на Балканах. Наконец, решение проблемы схизмы оказалось в интересах союзников по антигитлеровской коалиции, чьи зоны влияния на Балканах уже были распределены. США и Великобритания не были заинтересованы в том, чтобы Болгарская Церковь сохраняла какие-либо претензии на часть Турции и Греции, отходившие в их зону[213].

Еще 30 октября 1944 г. Болгарский Синод направил Патриаршему Местоблюстителю митрополиту Алексию письмо, в котором выражалась благодарность за освобождение болгар от немецкого правления, но особое внимание уделялось схизме как главному препятствию для установления всеобъемлющих связей между двумя Церквами. В письме также содержался краткий обзор истории схизмы, и в заключении говорилось: «Священный Синод Болгарской Церкви сердечно просит Вас, главного иерарха Русской Православной Церкви, нашего неизменного защитника, взять на себя инициативу ходатайства об отмене схизмы, чтобы установить мир и взаимосвязь между нашей и Греческой Церквами». 21 ноября Синод отправил Патриаршему Местоблюстителю еще одно письмо с просьбой стать посредником в переговорах между Болгарским экзархатом и Константинопольской Патриархией[214].

22 ноября митрополит Алексий написал ответное письмо, адресованное владыке Стефану, в котором настаивал на соблюдении канонов, согласно которым только Вселенский патриарх имел право решать проблему схизмы; митрополит подчеркнул, что это единственный путь, которым может быть сохранен мир в православном мире. Патриарший местоблюститель обещал поддержку и посредничество в переговорах с Константинопольской Патриархией, но отмечал, что Болгарская Церковь сама должна сделать первый шаг, попросив Вселенского Патриарха простить прошлые ошибки. Впрочем, существуют некоторые документы, свидетельствующие о том, что первоначальная инициатива в контактах с Константинополем относительно проблемы схизмы все-таки исходила от митрополита Алексия (в частности, доклад председателя Совета по делам Русской православной церкви Г. Г. Карпова)[215]. Уже в письме от 22 ноября патриарший местоблюститель на основе имевшийся у него информации подчеркивал, что нынешний момент «очень благоприятен для подобной попытки в связи с благосклонностью» Вселенского Патриарха Вениамина[216].

21 января 1945 г. Синод послал письмо митрополиту Алексию с извещением о выборе экзарха и новой просьбой поддержать их ходатайство об отмене схизмы. В этот же день было отправлено письмо и Вселенскому патриарху с прошением о признании автокефалии Болгарской Церкви и начале переговоров относительно схизмы. Синод предложил, чтобы переговоры были основаны на Иерусалимском соглашении 1934 г., которое болгарские церковные власти в то время отказались подписать.

На Всероссийском Поместном Соборе 1945 г. делегация Болгарской Церкви из-за проблемы схизмы не присутствовала[217]. Но в начале февраля во время торжеств по случаю интронизации нового патриарха Московского и всея Руси Алексия, состоялась его беседа с патриархами Александрийским Христофором,

Антиохийским Александром III, представителями Константинопольского и Иерусалимского патриархов, в ходе которой «болгарский церковный вопрос» обсуждался в позитивном ключе, и было получено предварительное согласие Вселенской Патриархии снять схизму[218].

7 февраля находившиеся в Москве главы и представители четырех Патриархатов подписали заявление, в котором были выдвинуты следующие условия снятия схизмы: «1. Принесение извинения Болгарским Синодом перед Вселенской патриархией за самовольный раскол. 2. Удаление экзарха Болгарской церкви из Константинополя и переведение болгарского духовенства в Константинополе под ведомство Константинопольской патриархии, согласно святым канонам церковным. 3. Ограничение компетенции Болгарского Синода в границах Болгарского государства. После принятия этих условий Болгарским Синодом, мы считаем, что 1) будет дано извинение власть имеющим Вселенским патриархом Болгарской церкви, 2) что схизма отпадет и 3) что Болгарская церковь получит с тем вместе самостоятельность от матери-церкви Константинопольской»[219].

Вскоре в Стамбул выехала специальная делегация Болгарской Церкви, уполномоченная вести переговоры и подписать итоговые документы. 9 февраля патриарх Вениамин II дал аудиенцию делегации, и в тот же день начались переговоры совместной комиссии. Представители Константинопольской Патриархии первоначально хотели предоставить Болгарскому экзархату лишь ограниченную автономию, при условии получения святого миро от Вселенского патриарха и необходимости обращаться к нему с вопросами, касающихся общеправославных дел, а члены болгарской делегации твердо настаивали на полной автокефалии своей Церкви. Кроме того, стамбульские газеты распространяли слухи о возможном полном или частичном объединении Русской и Болгарских Церквей и существовании плана будущих совместных действий этих Церквей против Константинопольского патриарха с целью передачи первенства в православном мире от него Московскому Патриарху. Практически вся турецкая и греческая пресса писала о том, что отмена схизмы будет крупной и неоправданной уступкой Сталину и России. В письме болгарских представителей в свой Синод от 20 февраля и других их донесениях даже говорилось о вероятной возможности неудачи переговоров.

Ситуацию помогло изменить посредничество Русской Церкви. В частности, 20 февраля патриарх Алексий написал экзарху Стефану, что он получил информацию о совершении некоторых шагов к отмене схизмы. Патриарх разделял надежду экзарха относительно всеобъемлющей связи в будущем с Болгарской Церковью и обещал вмешаться в случае необходимости. Уже 22 февраля, совершенно неожиданно для болгарских представителей, они были приглашены к Вселенскому патриарху, и их известили о принятии Константинопольским Синодом решения, удовлетворяющего все предыдущие пожелания болгар: отмене схизмы 1872 г., восстановлении канонического общения между Вселенским Патриархатом и Болгарским экзархатом и предоставлении полной автокефалии Болгарской Православной Церкви. При этом было снято наложенное 73 года назад запрещение со всех епископов, клириков и мирян Болгарской Церкви. В тот же день в патриаршей часовне была проведена совместная греко-болгарская литургия, и представители обеих Церквей подписали Томос об отмене схизмы и предоставлении автокефалии[220]. Согласно дополнительному протоколу к Томосу, Болгарская Церковь должна была получать святое миро из Константинополя (самостоятельно она начала его изготавливать в 1951 г.).

Большое значение помощи патриарха Алексия в отмене схизмы неоднократно отмечалось руководством Болгарской Церкви. Так, экзарх Стефан в телеграмме от 26 февраля сообщил Первосвятителю, что «схизма отменена в результате Вашего вмешательства и поддержки» и указал, что он усердно молит Бога дать Патриарху силы, «чтобы быть мудрым главой не только Русской Православной Церкви, но также и всех Православных Церквей, во славу Бога и во имя успехов всех славянских братьев и всего православного славянства». Более развернуто эти мысли были выражены в письме Болгарского Синода Патриарху Алексию от 27 февраля[221].

2. Влияние Московского Патриархата на церковную жизнь в Болгарии в 1945–1953 гг

После отмены схизмы связи Болгарской и Русской Церквей продолжали активно развиваться. В конце февраля 1945 г. Священный Синод пригласил Московского патриарха приехать в Болгарию, в начале марта патриарх Алексий известил экзарха о скором прибытии в страну делегации Русской Церкви «во главе с архиепископом Московским» (?). В ответной телеграмме от 6 марта митрополит Стефан писал: «Глубоко обрадован решением Вашего Святейшества, – прислать представителя, которого ждем с любовию каждый день, когда угодно Вам»[222].

6 апреля 1945 г. в Софию приехала делегация Московского Патриархата из четырех человек во главе с одним их ближайших помощников патриарха, – архиепископом Псковским и Порховским Григорием (Чуковым)[223]. Болгарское правительство помогло Синоду необходимыми для достойного приема автомобилями, квартирами и другими материальными средствами. 18 апреля в честь делегации Русской Церкви был устроен торжественный прием, на котором присутствовали члены болгарского правительства во главе с премьер-министром К. С. Георгиевым, представители Болгарского Синода, члены Союзной контрольной комиссии во главе с генерал-полковником С. С. Бирюзовым, члены Национального комитета Отечественного фронта, Славянского комитета, известные деятели науки и культуры. Посетив многие города и монастыри, делегация пробыла в Болгарии до 23 апреля, проведя успешные переговоры об укреплении связей двух Церквей. Входивший в ее состав доцент Московского Богословского института А. И. Георгиевский прочитал на Богословском факультете Софийского университета публичную лекцию «О церковном обряде»[224].

Вскоре после отъезда делегации Московского Патриархата Болгарский Синод на своем заседании подчеркнул, что с этого момента началась реальная связь между двумя Церквами. Также было отмечено, что благодаря приезду делегации старое представление о подавлении религиозной свободы в СССР преодолено. В письме патриарху Алексию от 25 апреля экзарх Стефан подчеркнул: «Пребывание делегации в Софии и ее поездка по Болгарии дали повод и возможность нашему православному народу ярко проявить свою любовь к Матушке-России и свою веру в несокрушимую мощь Русской Церкви и русского народа… Существующим в эмиграции русским людям, всегда близким моему сердцу, пребывание делегации принесло великое утешение… Они остаются преданнейшими своей Родине верными сынами своей Церкви»[225].

В отчете владыки Григория о поездке была дана подробная характеристика внутренней ситуации в Болгарской Церкви: «Среди духовенства образовался Союз священников, комитет, который начал проявлять тенденцию, подобную тем, какие проявляли в первые годы наши русские обновленцы (те же вопросы о браке епископов, второбрачии священников и т. п.), дисциплина пошатнулась, священники занялись выработкой (очень) “левого” устава. Разъяснение о положении церкви Русской и особенно Положение об управлении РПЦ, привезенное делегацией, отрезвило комитет священников, дало опору Синоду в направлении жизни Болгарской церкви на твердых канонических началах и указало правительству пример установления нормальных отношений между церковью и государством… Экзарх митрополит Стефан, несомненно, самый умный из архиереев, пользуется большим авторитетом среди болгар, большой дипломат и до мозга костей политик… Теперь он приблизил к себе и поставил на ответственные должности наилучших людей русофильского направления – новорукоположенного епископа Парфения, архимандрита Мефодия (протосингела Синода), иеродиаконов – Александра и Григория, иеромонаха Серафима.

Эти лица – духовные воспитанники управляющего русскими приходами архиепископа Серафима Соболева»[226].

Святитель архиепископ Серафим (Соболев)

5 мая экзарх отправил теплую телеграмму командующему III Украинским фронтом маршалу Ф. И. Толбухину[227]. 10 мая в Софии на площади перед собором св. кн. Александра Невского состоялся многолюдный митинг по случаю капитуляции нацистской Германии, на котором в числе почетный гостей присутствовал митрополит Стефан.

Вскоре после этого (28 мая) он был приглашен патриархом Алексием приехать в СССР. 27 июня 1945 г. в Москву впервые прибыла болгарская церковная делегация во главе с экзархом Стефаном. Делегация встречалась с руководством Московского Патриархата, представителями советского государства. В своем приветствии экзарх выразил надежду, что патриарх Алексий будет назван «вождем Общеславянской Православной Церкви»[228].

В ходе нескольких встреч митрополита Стефана с Г. Г. Карповым обсуждались вопросы о создании болгарского подворья в Москве, принятии на обучение болгарских студентов в духовные семинарии в СССР, участии Русской Церкви в экуменическом движении, усилении русского влияния на Константинопольского патриарха, издании общецерковного православного журнала, предоставлении или покупке церковных книг, парчи, воска и денежном займе на сумму в 40–50 млн. левов на нужды Болгарской Церкви. При этом экзарх заверял председателя Совета по делам Русской православной церкви: «На меня можете положиться, я ваш первый агитатор на Балканах, а если нужно и в других странах… Россия – это родина моя, ибо она родина всех славян»[229].

В последующем докладе Г. Г. Карпова в Совет Министров отмечалось: «Обещанный Стефану и его Синоду крупный заем от лица Русской православной церкви должен больше связать Стефана с нами… беря пример с Русской Православной Церкви в ее взаимоотношениях с государством, митрополит Стефан в Болгарии проводит политику поддержки демократического фронта, что особенно ярко сказалось в недавно прошедших выборах в Великое народное собрание Болгарии»[230].

На встречах с Г. Г. Карповым также впервые был поднят вопрос о провозглашении Болгарской Церкви Патриархатом, по предложению патриарха Алексия этот вопрос рассматривался и на заседании Священного Синода Русской Церкви. Экзарх очень просил устроить ему встречу со Сталиным, о чем Карпов письменно доложил председателю Совнаркома 4 и 10 июля, однако прием не состоялся. Владыка Стефан неоднократно встречался в Москве с руководителями Болгарской рабочей партии (коммунистов) – Г. Димитровым (дважды – 3 и 11 июля), Д. Михалчевым и В. Коларовым. Согласно докладу экзарха Синоду по итогам поездки, они якобы уверяли митрополита, что «нет никаких намерений большевизации Болгарии», Церковь должна быть сильной, решение от ее отделении от государства отложено, а реформа по устранению преподавания Закона Божия в учебных заведениях начата необдуманно[231]. Скорее всего, владыка отразил в этом докладе свои собственные надежды и представления о желательном положении Церкви в стране.

О личных беседах экзарха с Г. Димитровым судить трудно, но из письма последнему митрополита Стефана от 7 августа 1945 г. видно, что владыка очень надеялся на провозглашение Болгарской Церкви Патриархатом, сам предполагал стать патриархом и ссылался на обещание Димитрова, что правительство утвердит устав Болгарского Патриархата[232]. В свою очередь многие руководители БРП недоброжелательно относились к экзарху. Г. Димитров же так выразил свое впечатление о встрече с митрополитом Стефаном в письме Т. Костову от 13 июля 1945 г.: «Он страшно словоохотлив. Заявил категорично, что свой выбор сделал за коммунистов… Хитрая лиса, но в известные моменты и в известных делах еще может быть полезен»[233]. Это и другие подобные письма показывают, что хотя руководство БРП и относилось к экзарху с недоверием, но при сохранении взаимного интереса дальнейшее сотрудничество с ним было возможно.

Из письма митрополита Стефана Г. Димитрову от 7 августа 1945 г. следует, что владыка взял на себя в Москве некоторые обязательства: обещал поддержку Болгарской Церкви Отечественному фронту на предстоящих выборах в Народное собрание и укрепление отношений с Русской Церковью в русле принципов славянства и Православия. Вскоре после возвращения из СССР, – 28–30 июля экзарх собрал в Черепишском монастыре совещание руководителей всех епархий, на котором был обсужден и положительно решен вопрос о поддержке духовенством на ближайших выборах Отечественного фронта. Кроме того, 3–6 августа в Рильском монастыре под председательством экзарха Стефана состоялся 14-й Собор православных братств (объединявших 50 тыс. членов), завершившийся единодушным прославлением великой России и выражением горячей поддержки новой власти в лице Отечественного фронта[234].

Вернувшись из трехнедельной поездки в СССР, митрополит Стефан 19 июля выступил с подробным и почти восторженным рассказом о своем путешествии на радио «София»[235]. Следует отметить, что владыка Стефан впервые посетил Вселенского патриарха в Стамбуле только 15 сентября 1945 г., уже после поездки в Москву.

25 июля владыка Стефан отправил послание патриарху Алексию, а также личное письмо Г. Г. Карпову, в котором отмечал: «Русская церковь необходима всему православному миру для противовеса политиканствующему католицизму и иссушающему человеческие души протестантизму, могущими быть захватчиками, но не друзьями Советского Союза и славянства. Русской православной церкви настало время выдвинуть себя – занять первое, руководящее место в ряду всех Православных Церквей… По нашему разумению, настало время исполниться пророчеству инока Филофея о Москве – третьем Риме… Позволяю себе… напомнить Вам о нашем деле – о необходимости завершения канонического устройства нашей Церкви, возглавления ее патриархом»[236]. В ответном письме от 17 августа патриарх Алексий выразил надежду на скорейшее завершение канонического устройства Болгарской Церкви после снятия с нее схизмы и высказал намерение прибыть в Софию на торжества по случаю интронизации владыки Стефана[237].

Экзарха интересовали и другие формы помощи со стороны Московского Патриархата и советских властей. В письмах патриарху Алексию от 4 и 6 октября 1945 г. он просил о предоставлении Болгарской Церкви займа в 50 млн. рублей для восстановления разрушенных англо-американскими бомбардировками в Софии церковных зданий, возможности направлять болгарских студентов в духовные учебные заведения Московского Патриархата, а также спрашивал об отношении патриарха и Совета по делам Русской православной церкви к экуменическому движению. В новом письме Г. Г. Карпову от 6 октября владыка Стефан опять напоминал о необходимости предоставления беспроцентного долгосрочного (на 10 лет) займа[238].

В свою очередь, в ноябре 1945 г. Болгарская Церковь активно поддержала Отечественный фронт на выборах в Народное собрание, внеся заметный вклад в его победу. В это же время митрополит Стефан пригласил Московского Первосвятителя на торжества по случаю 1000-летия преставления прп. Иоанна Рильского в мае 1946 г. и опубликовал статью «Благословение Святого апостола Андрея Первозванного русскому народу» в журнале «Духовна культура», в связи с чем патриарх Алексий в письме от 12 января 1946 г. выразил экзарху признательность за «прекрасные чувства к русскому народу и нашей Русской церкви»[239].

23 января патриарх Алексий написал Г. Г. Карпову о необходимости определить позицию Московской Патриархии к экуменическому движению, и, в частности, использовать «посещение Болгарии для выяснения через экзарха Стефана вопроса об установлении единого отношения православных, главным образом славянских церквей, к принятию того или иного участия в экуменическом движении»[240].

В письме Л. П. Берии (с которым также ознакомился И. В. Сталин) от 29 апреля 1946 г. Г. Г. Карпов писал, что митрополит Стефан пригласил его и патриарха Алексия на торжества по случаю 1000-летия преставления прп. Иоанна Рильского, надеясь, что Московский Первосвятитель во время этой поездки проведет интронизацию экзарха в патриархи Болгарской Церкви. Карпов предлагал: разрешить делегации Московского Патриархата выехать 18 мая в Болгарию, «не возражать против интронизации патриархом Алексием митрополита Стефана в патриархи Болгарской Церкви, если этот вопрос там будет поднят и решен болгарским правительством», воздержаться от поездки самого Карпова и предоставить заем Болгарской Церкви в сумме не более 30 млн. левов (около 1, 5 млн. рублей), «якобы от Русской православной церкви». Эти предложения были одобрены, причем Сталин пометил на полях: «Наоборот, можно и больше 30 млн. лев.» (13 мая 1947 г. советское правительство санкционировало выделение через Московскую Патриархию займа в 30 млн. левов, которые через несколько месяцев передали экзарху)[241].

Следует отметить, что материальная помощь Болгарской Церкви лишь по форме носила характер займа, фактически же речь шла о прямом финансировании, поскольку вернуть эти деньги у экзархата в то время не было никакой возможности.

Весной 1946 г. Совет по делам Русской православной церкви еще полагал, что Московской Патриархии необходимо включиться в экуменическое движение, однако вскоре его позиция изменилась на прямо противоположную.

В мае 1946 г. Болгарская Церковь сумела организовать грандиозное чествование 1000-летия преставления прп. Иоанна Рильского и основания Рильского монастыря, на котором присутствовала и делегация Московского Патриархата во главе с патриархом Алексием. В это время митрополит Стефан подтвердил, что он «всецело ориентируется на Восток, на великий могучий Советский Союз, на Русскую Церковь и патриарха Алексия»[242].

Была также достигнута договоренность о том, что Болгарская Церковь не будет одна, без согласования с Московской Патриархией принимать участие в экуменическом движении. Правда, Болгарский Синод без участия заболевшего экзарха, 27 марта 1947 г., заслушав послание Константинопольского патриарха Максима, принял решение участвовать в подготовительных конференциях и Всемирном съезде этого движения 1947–1948 гг. В апреле 1947 г. при Синоде был организован экуменический комитет. В мае 1947 г. была направлена делегация Болгарской Церкви из 18 человек на конгресс «ИМКА» в Осло и т. д.[243].

Всенародная демонстрация любви к Церкви в ходе чествования 1000-летия преставления прп. Иоанна Рильского вызвала открытое раздражение властей, и ставший к тому времени премьер-министром Г. Димитров в своей речи в Рильском монастыре 26 мая 1946 г. фактически пригрозил Болгарской Православной Церкви репрессиями, подобными советским[244]. Призвав к созданию «подлинно народной, республиканской прогрессивной церкви», и, объясняя причины гонений на Русскую Православную Церковь в Советской России «контрреволюционной деятельностью» прежнего церковного руководства, Г. Димитров охарактеризовал некоторых членов Болгарского Синода, как «честных людей, но с закостенелыми мозгами и крайне консервативными взглядами». Подобные заявления были встречены частью болгарского духовенства с раздражением и испугом[245]. А 29 мая на обеде у экзарха, в присутствии патриарха Алексия, Г. Димитров заявил, что постановка вопроса о Патриархии в Болгарии несвоевременна. В этих условиях интронизация владыки Стефана не состоялась, что вызвало у него сильное негодование и обиду.

12 декабря 1946 г. митрополит Стефан встречался с приехавшим в Софию митрополитом Крутицким и Коломенским Николаем (Ярушевичем). 15 июня 1947 г. на приеме у премьер-министра Г. Димитрова члены Синода во главе с экзархом одобрили внешнюю политику правительства, и выразили пожелание, чтобы все духовенство поддержало его деятельность[246].

В тот период митрополит Стефан пытался активно участвовать в политических событиях, используя связи с крестьянской партией БЗНС и экуменическим движением для осуществления своих взглядов о месте в послевоенном обществе Болгарской Церкви, которую он видел сильной, независимой и равноправной с государством. Однако это очень расходилось с политикой самого государства. Заручившись поддержкой Болгарской Церкви в вопросе объявления Болгарии республикой (на референдуме в сентябре 1946 г. 92, 7 % населения проголосовало за ликвидацию монархии и провозглашение республики), и, получив абсолютное большинство на выборах в Народное собрание, коммунистические власти уже в опубликованном 4 октября 1946 г. проекте новой Конституции объявили об отделении Церкви от государства[247].

Вскоре стало ясно, что надежды митрополита Стефана на взаимное проникновение и слияние славянства и православия с коммунистической властью являются утопией. Новое государство не могло допустить такой влиятельной соперницы, как Церковь в своем стремлении идейно подчинить себе всех граждан. К 1947 г. в школах и гимназиях полностью прекратилось преподавание Закона Божия, в печати началась атеистическая пропаганда, Болгарский экзархат был лишен своих земельных наделов и основной части финансовых средств, священнослужители начали подвергаться гонениям со стороны властей. Законом 1947 г. Болгарской Церкви запретили заниматься благотворительной деятельностью, а с принятием в декабре того же года новой конституции Церковь была отделена от государства[248].

При этом, правда, законодательно определялось наказание вплоть до года тюремного заключения для всякого, кто силой или угрозами препятствует гражданам или религиозным объединениям свободно практиковать свою веру, совершать религиозные обряды или отправлять богослужения. Православная Церковь стала считаться носительницей «традиционного вероисповедания болгарского народа» и «демократической народной

Церковью»[249]. Однако вся ее общественная деятельность была резко ограничена. В результате Православная Церковь стала быстро терять свое значительное влияние на широкие слои общества, которое пронесла через века османского владычества.

Впрочем, первые трения-конфликты с новой властью начались еще в конце 1944 – начале 1945 гг. Так, 3 ноября 1944 г. Синод отправил министру пропаганды письмо с протестом по поводу передач на радио «София», порочащих болгарских священнослужителей[250]. В это же время здания Софийской и Пловдивской Духовных семинарий оказались заняты советскими и болгарскими войсками, при этом Софийская семинария св. Иоанна Рильского оставалась в Черепишском монастыре с 1944 по 1991 гг., а Пловдивская семинария свв. Кирилла и Мефодия вообще была закрыта с 1948 по 1990 г.

1944/1945 учебный год во многом оказался сорван. Этому способствовали и репрессии отдельных преподавателей. Так, например, ректор Софийской семинарии архимандрит Николай был арестован в конце 1944 г. за участие в международной комиссии, расследовавшей убийство польских офицеров в Катыни. Осенью 1945 г. были задержаны по обвинению в фашизме преподаватели Пловдивской семинарии: Д. Поптомов и протоиерей Михаил Шишкин. Тем не менее, в 1946 г. в Болгарии еще действовали четыре средних духовных учебных заведения: Софийская семинария, Пловдивская семинария, Черепишское священническое училище и Черепишский пастырско-богословский институт. Кроме того, студенты обучались на богословском факультете Софийского университета[251].

Еще указом министра народного просвещения от 6 октября 1944 г. преподавание Закона Божия было удалено из учебных программ, а также запрещена молитва перед уроком. В ответ Синод отправил правительству официальную просьбу о терпимом и уважительном отношении к преподаванию вероучения. Хотя Церковь исключили из состава Высшего учебного совета, в результате переговоров в январе 1945 г. министр издал новый указ, согласно которому было разрешено факультативное преподавание Закона Божия и курса истории Болгарской Православной Церкви.

Для подготовки факультативных преподавателей на 1945 г. Синод в срочном порядке организовал специальный краткосрочный курс в Черепишском пастырско-богословском институте для 135 священнослужителей. Впрочем, это было явно не достаточно, так как в 1945 г. Болгарская Церковь имела 3158 приходов и 2400 приходских священников (в 1947 г. в Болгарии насчитывалось 86 монастырей, лишь около 2500 приходов с 2250 храмами и 2225 священнослужителей). Согласно указу Синода от 27 декабря 1945 г. об организации факультативного преподавания Закона Божия в приходских училищах, в 1945/1946 учебном году была создана целая сеть таких училищ: в Пловдивской епархии – 321, Велико-Тырновской – 205, Старо-Загорской – 153, Варненско-Преславской – 147, Доростоло-Червенской – 139, Врачанской – 121, Виденской – 110, Сливенской – 107 и т. д. Однако уже в январе 1946 г. начался поворот к насаждению антирелигиозной пропаганды и коммунистической идеологии в школах. Указом и. о. министра народного просвещения Р. Ангелова от 15 января 1946 г. в государственных училищах не разрешалось религиозное воспитание в любой форме[252].

Осенью 1944 г., как уже говорилось, начались репрессии священнослужителей. В этот период так называемыми народными судами по обвинению в сотрудничестве с фашистами было осуждено 90 духовных лиц, и еще несколько арестовали или убили без всякого суда и следствия[253]. Готовились аресты и всех членов Синода, кроме митрополита Стефана, за то, что они в одном из своих посланий лета 1944 г. высказались против партизан. Узнав об этом, Г. Димитров в письме Т. Костову от 13 ноября попросил не допустить этого: «Арест членов Синода произведет отрицательное впечатление и, несомненно, будет использован звенаритами, земледельцами и другими нашими союзниками против нашей партии, что вызовет неблагоприятное для нас смущение у сельского населения»[254].

Однако Г. Димитров не заступился за двух арестованных в октябре 1944 г. архиереев: митрополита Паисия – из-за его высказываний в пользу Германии на страницах «Церковного вестника» и выпуска пронемецкого епархиального послания «Духовное возрождение» (при этом владыка был защитником болгарских евреев и убежденным противником расовой идеологии) и митрополита Кирилла – как начальника военного духовенства. Митрополитов продержали в тюрьме до марта 1945 г.[255]. Владыку Кирилла освободили по ходатайству члена ЦК БРП Т. Павлова, которого митрополит в годы войны спас из концлагеря.

Первая волна репрессий духовенства (под знаком антифашизма) продолжалась с сентября 1944 по май 1945 гг.[256]. В этот период по церковным данным были подвергнуты суду 158 священно- и церковнослужителей, из них 152 осуждены, в том числе 13 – на смерть. Кроме того, 45 духовных лиц были задержаны без судебных санкций, из них 25 бесследно исчезли и 4 оказались убиты[257].

В 1945 г. из ведения Церкви были изъяты дела о разводах, в следующем году гражданский брак был объявлен единственно законным. В своей антицерковной политике болгарские власти подрывали влияние Синода, умело используя действовавший уже несколько десятилетий Союз священников, так как ощутимые противоречия между епископатом и приходским духовенством существовали в Болгарии с начала XX века[258].

Часть руководства Болгарской Церкви открыто выражала недовольство усиливавшимся ограничением религиозной деятельности в стране. В конце 1946 г. в церковной печати появилась серия статей отца Стефана Цанкова, Л. Казанджиева, Дюлгерова, Пальчовского и др., призывавших к борьбе с безбожием и «марксистской ересью». Такую же позицию занимал и редактор газеты «Църковен вестник» профессор богословия И. Марковский [259].

11 мая 1948 г. начальник дирекции вероисповеданий МИДа Д. Илиев направил Болгарскому Синоду циркулярное письмо, ставшее ярким примером административного давления и грубого вмешательства во внутрицерковные дела. Церковному руководству предписывалось «содействовать усвоению со стороны клира и верующих начал народной демократии», принимать конкретные меры «против зарвавшихся реакционеров и реставраторов», «укреплять престиж Президиума Народного собрания и правительства, разъясняя экономическую, внутреннюю и внешнюю политику его», освободить «церковный аппарат» от всех «реакционных и реставраторских элементов» и т. п.[260].

Подобные требования вызвали возражения даже со стороны Совета по делам Русской Православной Церкви. 30 июня 1948 г. Г. Г. Карпов написал о своем категорическом несогласии заместителю министра иностранных дел СССР А. Я. Вышинскому: «Из содержания письма можно сделать вывод, что болгарское правительство весьма нуждается в поддержке церкви, хочет церковь прямо поставить на службу государству и через нее проводить в жизнь программу Отечественного фронта… Этот пункт может быть истолкован, как насилие над церковью, которой предлагают в богословских школах воспитывать учеников в атеистическом направлении. По мнению Совета, оказывать необходимое влияние в нужном направлении на Болгарскую православную церковь можно было бы другими способами… во всяком случае, выдвигаемые положения о взаимоотношениях между церковью и государством в такой форме, как они изложены в циркуляре, по мнению Совета, неприемлемы»[261]. Об этом мнении советский МИД проинформировал болгарское правительство.

При этом дружеские отношения Болгарской и Русской Церквей продолжали развиваться. 20 марта 1946 г. экзарх поздравил патриарха Алексия и Г. Г. Карпова с присоединением украинских униатов к Московскому Патриархату В телеграмме Карпову в частности, приветствовалось возвращение к Святой Русской Церкви-Матери «отторгнутых когда-то от нее католической агрессией… карпатороссов»[262]. В письме на имя Г. Димитрова от 7 августа 1946 г. митрополит Стефан отмечал: «Нет такой силы, которая могла бы омрачить всенародное желание неразрывного единства с нашей освободительницей – Россией и Русской православной церковью. Это желание мы возведем в культ»[263]. А в письме патриарху Алексию от 10 января 1948 г. экзарх Стефан поддержал право Московского Первосвятителя созывать совещания глав автокефальных Православных Церквей[264].

В июле 1948 г. болгарская делегация во главе с митрополитом Стефаном приняла участие в проведенном в Москве под благовидным предлогом празднования 500-летия автокефалии Русской Церкви совещании глав Православных Церквей, хотя и не без проблем. Согласно сообщению служившего тогда в Болгарии русского протоиерея Всеволода Шпиллера от 3 марта 1948 г. в Софии, в преддверии Амстердамской экуменической Генеральной ассамблеи, началась деятельность, проходившая «под знаком усиливавшейся активности западников, охватывающей все сферы церковной жизни и внешних отношений церкви». Патриарху Алексию пришлось в специальном письме от 31 марта напомнить митрополиту Стефану о договоренности решать подобные вопросы на предстоящем Всеправославном совещании в Москве[265].

Но на экзарха оказывалось сильное давление и со стороны экуменических кругов. В докладной записке Г. Г. Карпова в ЦК ВКП(б) от 3 июля 1948 г. отмечалось, что «Болгария и Югославия стали местами паломничества видных деятели Всемирного Совета Церквей, встречавшихся с главой Болгарской Православной Церкви, с Сербским патриархом, митрополитами и богословами», при этом постоянно звучали обещания щедрой материальной помощи в обмен на участие в экуменическом движении[266].

По предложению поверенного в делах СССР в Болгарии К. Д. Левычкина, премьер-министр Г. Димитров 22 мая 1948 г. встретился с экзархом Стефаном и дал ему понять, что выступление на Московском совещании в защиту экуменистов будет равносильно «акту враждебного отношения» к Советскому Союзу и болгарскому правительству В результате беседы была достигнута договоренность, что в состав делегации Болгарской Церкви будут включены только лица, настроенные «благонамеренно к Московской Патриархии» (т. о. исключались убежденные экуменисты протопресвитеры Георгий Шавельский и Стефан Цанков)[267]. Экзарх «заявил, что он порывает с экуменическим движением, служащим интересам англо-американских империалистов, что он окончательно связал судьбу Болгарской церкви с политикой Кремля и т. п.». Была также достигнута договоренность о полном контакте Болгарской Церкви с политикой правительства Отечественного фронта. В свою очередь, Г. Димитров, от лица правительства, обещал восстановить Патриаршество и «сделать Стефана патриархом»[268].

Целью совещания 1948 г. была попытка объединения Православных Церквей под эгидой Московского Патриархата или как минимум окончательное оформление европейского Православного блока. В Москву приехали делегации 11 автокефальных Церквей из 13, правда, две делегации – Константинопольская и Элладская прибыли только на празднества и в работе совещания непосредственно не участвовали, пытаясь воздействием на некоторых глав Церквей (прежде всего на митрополита Стефана) сорвать принятие ряда решений[269].

Празднества и заседания проходили в Москве почти две недели, среди докладчиков были митрополит Пловдивский Кирилл, выступивший с докладом «Ватикан и Православная Церковь в Болгарии» и митрополит Сливенский Никодим (Пиперов), зачитавший доклад «Об англиканской иерархии». Все решения совещания заранее получили санкцию партийного руководства. В результате предварительной работы удалось достичь единства позиций участников, хотя без борьбы не обошлось. И наибольшие колебания проявил именно экзарх Стефан. Несмотря на заверения, данные им перед отъездом Г. Димитрову, экзарх, приехав в Москву, все же решил сделать заявление о поддержке экуменического движения и о целесообразности участия Православных Церквей в созываемой этим движением в августе 1948 г. Амстердамской ассамблее[270].

Позицию экзарха изменила, прежде всего, срочная телеграмма министра иностранных дел В. Коларова о принципиальном согласии правительства Болгарии на установление Патриаршества[271]. Следует отметить колебания болгарских властей в этом вопросе. Несмотря на то, что со стороны советского правительства еще в ходе подготовки к совещанию было высказано мнение о целесообразности преобразования экзархата в Патриархат, накануне открытия совещания Политбюро ЦК БРП приняло решение: «Вопрос о возведении Экзархии в Патриархию пока отложить. В связи с этим провести консультации с Советским правительством»[272].

Кроме указанной телеграммы на митрополита Стефана повлияли и переговоры с членами Синода Русской Церкви, чешской православной делегацией и Сербским патриархом Гавриилом. В своем докладе на совещании митрополит Стефан рассказал о многолетней успешной экуменической деятельности Болгарской Церкви, но сообщил, что ввиду внешних политических влияний на экуменическое движение Болгарский Синод решил отказаться от направления своей делегации на Амстердамскую ассамблею. Владыка Стефан стал автором проекта обращения совещания к христианам всего мира «Духа не угашайте». В конце концов, на совещании были единогласно приняты постановления «Ватикан и Православная Церковь», «Экуменическое движение и Православная Церковь», направленные против Римского Папы и «гнезда протестантизма» Америки, а также схожее по характеру «Обращение к христианам всего мира»[273].

В ходе празднества и совещания экзарх Стефан неоднократно говорил об исключительной роли Московской Патриархии в современном православии[274]. В середине июля болгарская делегация посетила Совет по делам Русской православной церкви. В личном разговоре с Г. Г. Карповым владыка Стефан отрицательно отозвался о руководителе дирекции (департамента) Д. Илиеве и попросил «сделать все возможное, пользуясь дружескими отношениями между Советским Союзом и Болгарией, чтобы в Болгарии установить тот же порядок во взаимоотношениях между церковью и государством, какой существует в Советском Союзе», на что Г. Г. Карпов заявил, что он занимается делами Русской Церкви и не может вмешиваться в дела Церквей других государств. Владыка Стефан также обратился с просьбами о денежной помощи Болгарской Церкви в размере 100 млн. левов, помимо полученных ранее 30 млн. левов, и продаже 150 тонн воска, необходимого для производства свечей[275].

В июле 1948 г. Болгарская Церковь получила московский храм-подворье Успения Божией Матери в Гончарах (переданный согласно решению Совета Министров СССР от 16 декабря 1947 г.), и был выработан проект положения, в котором предусматривалось полное содержание этого храма и его причта Московской Патриархией. Первоначально это подворье возглавлял архимандрит Мефодий (Жерев)[276].

После экскурсионной поездки в Тбилиси экзарх Стефан заявил, что у него «родилась мысль написать книгу о Сталине». Однако на Карпова поведение митрополита произвело далеко не лучшее впечатление. В докладной записке в Совет Министров и ЦК ВКП(б) от 3 августа 1948 г. он писал: «Наблюдение за поведением прибывших на торжества делегаций и высказывания в конфиденциальных беседах отдельных глав и членов делегаций помогли установить, что экзарх Болгарский Стефан, хитрый, прожженный политикан, типичный хамелеон, поддерживал в Москве связи с Константинопольским экзархом Германосом и главой греческой делегации митрополитом Хризостомосом, с которыми вел конспиративные беседы»[277].

Возвратившись в Болгарию, экзарх уведомил руководство страны и членов Синода о результатах московского совещания, с надеждой говорил о необходимости введения Патриаршества, поддержке этой идеи Русской Церковью и советским руководством. Однако еще во время его пребывания в Москве в Болгарии было проведено тайное заседание малого состава Синода с руководителем дирекции вероисповеданий Д. Илиевым, которое, в негативном свете обсудив проект телеграммы в Москву о предстоящем провозглашении митрополита Стефана патриархом, приняло решение об ограничении прав экзарха и возможном скором снятии владыки с этого поста[278]. Коммунистическому руководству Болгарии был нужен полностью подконтрольный глава Церкви, который бы во всем следовал за религиозной политикой государства.

5-13 августа экзарх провел чрезвычайную сессию полного состава Синода, на которой после острой борьбы было принято решение о восстановлении Патриаршества. Вскоре оказались составлены соответствующие письма в правительство и Константинопольскому патриарху 30 августа митрополит Стефан встретился с заместителем председателя Совета Министров В. Коларовым, рассчитывая получить окончательное согласие правительства на провозглашение его осенью патриархом. Однако в ходе беседы экзарху было предъявлено требование о пересмотре письма Синода Национальному комитету Отечественного фронта, в котором говорилось о неприемлемости для Церкви некоторых пунктов декларации комитета, в частности, об отказе Церкви от участия в воспитании детей и молодежи, разрешении священникам участвовать в Отечественном фронте и допущении коммунистов к ключевым должностям в церковной администрации. Сдержанно-негативная реакция митрополита сделал его отставку неизбежной[279]. 2 сентября четыре члена постоянного (малого) Синода посетили В. Коларова, и тот подтвердил требование правительства, на что архиереи заявили о невозможности изменить свое решение без обсуждения ситуации на заседании полного состава Синода.

6 сентября 1948 г. в результате провокации Врачанского митрополита Паисия, выступившего с резкой критикой поведения экзарха, якобы отдающего самовольные распоряжения от имени Синода, владыка Стефан был вынужден покинуть заседание полного состава Синода, и вечером того же дня в письме своему заместителю митрополиту Доростоло-Червен-ского Михаилу экзарх написал, что в «подобной атмосфере» он не «считает возможным» оставаться председателем Синода». Владыка рассчитывал, что его отставка не будет принята, однако уже 8 сентября решением Синода митрополит Стефан был освобожден от должности экзарха «по важным соображениям церковного характера» и лишен управления Софийской кафедрой, 10 сентября это решение утвердило Политбюро ЦК БРП, а 12 сентября в газетах опубликовали коммюнике Синода об отставке владыки Стефана «по болезни», хотя за день до этого бывший экзарх написал членам Синода о неправильности их решения[280]. Новым председателем Синода, временным главой экзархата и управляющим Софийской епархии на несколько месяцев стал митрополит Михаил.

Все усилия владыки Стефана показать незаконность этих решений не помогли, ему также не позволили встретиться с Г. Димитровым, которому он 12 сентября написал довольно подобострастное письмо[281]. Бывший секретарь Коминтерна уже тяжело болел, и Болгарией фактически руководил В. Коларов, не допустивший этой встречи. Вся акция по отстранению митрополита от власти заняла лишь несколько дней. 25 сентября информация о ней была отправлена в советское посольство. В этом сообщении говорилось, что митрополит Стефан будет выселен за пределы Софии в село Баня Карловской околии Пловдивской области без права передвижения по стране и с предоставлением персональной пенсии 25 тыс. левов ежемесячно. Подобное решение было принято Синодом и 14 сентября одобрено В. Коларовым, причем бывшему экзарху не разрешалось служить[282].

В докладной записке Г. Г. Карпова советскому руководству от 28 сентября выражалось некоторое недовольство поспешным устранением экзарха: «Резкость и нетактичность Илиева, имевшего личные столкновения со Стефаном, прямое и грубое вмешательство в дела Синода при существующем отделении церкви от государства содействовали поспешности постановки Стефаном вопроса об отставке, с которым болгарское правительство, перед его отъездом в Москву, имело договоренность о назначении его патриархом». Для исправления ситуации в Болгарской Церкви Г. Г. Карпов предлагал целую программу мероприятий из семи пунктов: «1. Ослабление реакционного большинства Синода… 2… изменение линии поведения директора департамента культов Илиева… 3. Радикальным для демократизации Синода, руководства церковью и успеха в борьбе с англо-американским влиянием является намерение болгарского правительства созвать Народно-церковный собор для устройства церкви, выборов экзарха и обсуждения вопроса об установлении в будущем патриаршества… 4. Предложение болгарского правительства пустить Стефана на территорию СССР в целях изоляции пагубно отразится на авторитете и положении Русской церкви в международных церковных кругах… Совет считает более целесообразным оставить в силе решение Синода о лишении Стефана права передвижения по стране…» и т. д.[283].

Через несколько дней, по просьбе В. Коларова, МИД и МГБ СССР дали согласие на разрешение лечения и постоянного проживания митрополита Стефана на территории Советского Союза. В этой ситуации Г. Г. Карпов 30 сентября в докладной записке заместителю министра иностранных дел В. А. Зорину написал о возможности принятия бывшего экзарха лишь на покой в один из монастырей, но не на службу в Русскую Церковь[284].

В личном письме патриарху Алексию от 16 октября бывший экзарх подробно описал обстоятельства своей «незаконной» отставки. Владыка Стефан также просил патриарха «вступить в свои священные права расследователя этого дела и верховного арбитра по спору нашему со Св. Синодом Болгарской церкви»[285].

В середине октября митрополит Стефан встретился с приехавшим в Софию на XXX конгресс Союза священников управляющим делами Московской Патриархии протопресвитером Николаем Колчицким. В беседе с ним владыка признал, что он под влиянием раздражения необдуманно, не учитывая последствий, подал в Синод заявление о своем оставлении должности экзарха, чем воспользовались его недоброжелатели – члены Синода и постановили уволить его от должности экзарха и одновременно отозвания Софийского митрополита. Затем владыка пожаловался на то, что «он страдает из-за Русской Церкви, ибо исполнил ее желание и пошел на Московском совещании против экуменизма; и вот-де Русская Церковь оставили его без защиты». На это отец Николай ответил, что Русская

Церковь не может «вторгаться в дела, хотя и братской, но не своей Церкви». Патриарх Алексий, искренне сочувствуя владыке Стефану, послал ему письмо с соболезнованиями, и в письме Г. Г Карпову от 20 октября запросил о возможности предложить бывшему экзарху «поселиться у нас в Почаевской Лавре, где ему может быть обеспечен покой, удобства и духовное удовлетворение в лаврских службах»[286].

2 ноября митрополит встретился с В. Коларовым, который заявил, что «решение правительством принято по государственным соображениям, и он не должен в какой-либо форме сопротивляться этому решению». Однако владыка сказал Коларову о «неправильном решении вопроса Синодом и правительством об освобождении его от митрополичьей Софийской кафедры», не хотел он и ехать в гости или на службу к патриарху Алексию ввиду лишения прав экзарха и правящего митрополита. Следует отметить, что 5 ноября Совет по делам Русской православной церкви сообщил в МИД СССР мнение патриарха Алексия, поддержанное Советом, о необходимости оставления за владыкой Стефаном Софийской кафедры[287].

Но это пожелание учтено не было, болгарские власти разозлила неуступчивость бывшего экзарха, отвергавшего все попытки уговорить его подчиниться. Под давлением Синода, требовавшего ускорить высылку владыки, Политбюро ЦК БРП 18 ноября приняло решение о принудительной отправке митрополита Стефана к указанному месту жительства. 24 ноября 1948 г. владыка был насильно выдворен в село Баня, лишен права свободного передвижения и возможности совершать богослужения. 25 ноября он сообщил о своем насильственном изгнании в письме Московскому патриарху Алексию. В селе Баня владыка Стефан жил в ссылке до своей кончины 14 мая 1957 г.[288].

Патриарх Алексий глубоко сострадал митрополиту и оказывал помощь в его лечении, летом 1949 г. спас владыку Стефана от возможного уголовного преследования. В это время Синод потребовал от митрополита отчета в израсходовании потраченных владыкой на личные нужды части средств из 30 млн. левов, полученных от Московской Патриархии в качестве займа. В начале августа патриарх, по просьбе митрополита Стефана, через архиепископа Серафима (Соболева) сообщил Болгарскому Синоду: «Акт передачи в 1947 г. б. экзарху 30 миллионов левов был облечен в вид долгосрочного займа лишь формально; по существу это было дарение, т. к. наша Церковь, входя в положение Болгарской церкви, имела намерение ей существенно помочь. Московская Патриархия считает Болгарскую церковь свободной от необходимости уплаты этой суммы»[289]. В результате дело было закрыто.

В самом начале 1949 г. митрополита Михаила в качестве наместника-председателя Синода и управляющего Софийской епархиией сменил митрополит Паисий. 6 января он сообщил об этом в письме патриарху Алексию, выразив глубокую признательность Русской Церкви за разнообразную помощь. 9 февраля патриарх отправил владыке Паисию поздравительное письмо, и в ответ тот 5 июля написал о предложениях Болгарского Синода по укреплению связей между обеими Церквами: устройство концертов русских церковных хоров, выставок русской иконописи в Болгарии, обмен статьями богословов, командировки болгарских клириков, студентов, богословов и церковных регентов в СССР, взаимное осведомление о действии инославной пропаганды и т. д.[290]. Следует отметить, что среди духовенства Болгарии в то время существовало небольшое течение во главе с епископом Левкийским Парфением (Стоматовым) и епископом Тихоном, выступавшее за присоединение Болгарской Церкви к Московскому Патриархату.

Сразу же после отстранения экзарха Стефана началась новая кампания давления на Церковь. На чрезвычайном заседании 4 октября 1948 г. Священный Синод отменил запрет совершать отпевание и христианское погребение заключивших только гражданский брак верующих, отказался от религиозного обучения детей и подростков, признав его исключительным правом государства, а также от ведения религиозной пропаганды. Духовенству было разрешено участвовать в деятельности Отечественного фронта и указано соблюдать исключительное право государства на обучение молодежи[291]. В декабре 1948 г. на съезде БРП было принято решение об активизации борьбы против «религиозных предрассудков»[292].

В это же время началась разработка законопроекта о вероисповеданиях в Болгарии, который в конце октября был внесен на рассмотрение Великого Народного собрания. Однако он вызвал негативную реакцию советского руководства. По инициативе Г. Г. Карпова заместитель министра иностранных дел В. Зорин 17 ноября 1948 г. подал в Политбюро ЦК ВКП(б) докладную записку в которой отмечал: «…законопроект о вероисповеданиях, провозглашая отделение церкви от государства, содержит в себе по существу идею полного подчинения церкви департаменту вероисповеданий МИД Болгарии… Стремление департамента вероисповеданий МИД Болгарии подчинить себе церковь является следствием той линии, которую занимает по отношению к церкви руководитель этого департамента Дмитрий Илиев… МИД СССР считает целесообразным о вышеизложенном устно информировать тов. Димитрова, сообщив ему при этом, что, по нашему мнению, упомянутый законопроект в своем теперешнем виде неприемлем и его следовало бы переработать с учетом наших замечаний»[293]. Некоторые из данных пожеланий были учтены, в частности, Д. Илиева вскоре отстранили от руководства дирекции вероисповеданий.

Так начался период полного подчинения Болгарской Церкви коммунистическому государству. Экзархат был непосредственно вовлечен в советскую международную политику, в частности, в начале 1950-х гг. поддерживал мирные инициативы социалистического лагеря: в марте 1950 г. поддержал послание Московского патриарха Алексия в защиту мира и Стокгольмское воззвание Постоянного комитета Всемирного конгресса сторонников мира о запрещении ядерного оружия, затем подписал антиамериканское обращение против войны в Корее и т. д. Несмотря на это, нарастали ограничения церковной жизни. Так, в июле 1951 г. богословский факультет был отделен от Софийского университета и преобразован в самостоятельную Духовную академию св. Климента Охридского. Прекратила действовать сеть приходских училищ. К 1953 г. кроме Духовной академии в стране осталось лишь одно церковное учебное заведение – переведенная в г. Черепиш Софийская семинария, а из 21 религиозного периодического издания (на 1946 г.) уцелело только три[294].

Власти подавляли приходскую жизнь, а в конце 1940-х гг. началась новая, связанная с холодной войной, волна репрессий духовенства. Еще в 1946 г. Велико-Тырновского митрополита Софрония обвинили в выступлениях против Отечественного фронта, критике Сталина и советской системы. В подобном обвиняли также Старо-Загорского митрополита Климента и Доростоло-Червенского Михаила. Тяжелую утрату Болгарская Церковь понесла в результате убийства 7 ноября 1947 г. лишенным сана священником И. Стаменовым (известным в качестве осведомителя) митрополита Неврокопского Бориса (Разумова). Владыка Борис был известен как русофил, в частности, после войны он выступил с предложением заселить Рильский монастырь русскими насельниками, чтобы поднять монашескую жизнь на высокий уровень. В качестве секретаря Синода митрополит попытался на практике осуществить этот план, но это было враждебно воспринято властью и частью архиереев[295].

За месяц до своей мученической кончины митрополит Борис написал в Священный Синод письмо, в котором жаловался на произвол коммунистов в его епархии. Владыка был объявлен органами власти врагом, против него развернули клеветническую компанию в прессе. С апреля 1948 по 1 января 1949 гг. под предлогом обвинения в финансовых нарушениях содержался под арестом митрополит Ловчанский Филарет. Репрессий не избежал и самый авторитетный болгарский иерарх в межвоенный период – Видинский митрополит Неофит[296].

Массовая волна антицерковных репрессий конца 1940-х гг. началась с ареста 29 июля 1948 г. почитаемого в народе настоятеля Рильского монастыря архимандрита Калистрата (Накова), приговоренного через год к 10 годам тюремного заключения, и сопровождалась в основном административными мерами. От нее пострадало около 200 священников, обвиненных в деятельности против Отечественного фронта. Их отстраняли от службы, отправляли в трудовые воспитательные учреждения (лагеря) или выселяли в другую местность вместе с семьями[297]. Этим преследовалась цель поставить под контроль власти все активные церковные кадры. За весь период коммунистической власти в Болгарии Церковь потеряла 120 убитых и 600 репрессированных священнослужителей[298].

И в этих тяжелых условиях некоторые священнослужители и миряне боролись, как чисто церковными средствами, так и через свою периодическую печать, стараясь и в условиях цензуры не оставлять без ответа нападки на веру и Церковь. Особенную активность и бесстрашие в этом плане проявляли редакторы журнала «Духовна культура» профессор Б. Маринов и А. Величков[299].

В то же время среди части белого духовенства экзархата появились течения, близкие по своим взглядам с обновленчеством в СССР. Так, протоиерей Всеволод Шпиллер еще в 1946 г. писал в Совет по делам Русской Православной Церкви, что Рильский монастырь превращен в место отдыха туристов. Вопрос сближения Церкви с обществом и народом предполагалось решить в смысле приспособления к миру: священство требовало второ- и третьебрачия, в том числе для разводящихся, участия в доходах с монастырей, командировок за границу для специализации, политических прав и организации священнического профсоюза с правом представлять везде, в том числе перед Синодом, профессиональные интересы священства[300].

Одновременно происходило огосударствление церковной жизни. Так, например, Союз священников на своем, проходившем 18–20 октября 1949 г. в Софии, XXXI конгрессе принял декларацию об отношении Церкви к правительству Отечественного фронта, в которой говорилось: «Союз будет приобщать свои усилия к силам правительства в деле построения социализма и благоденствия в нашей стране, за построение царства Божия на земле»[301]. На конгрессе также рассматривались вопросы о второбрачии духовенства, отказе от ношения рясы во внеслужебное время и о новом церковном уставе.

В 1949 г. управлявший русскими приходами в Болгарии архиепископ Серафим (Соболев) поместил в журнале «Църковен вестник» статью, в которой «осудил, как неканонические притязания Союза священников на умаление власти Синода и на внедрение второбрачия, предостерегая от “живоцерковнических” ошибок и сползания в экуменизм»[302].

Интересная, хотя и очень односторонняя характеристика ситуации в Болгарской Церкви уже после отстранения от управления экзарха Стефана содержится в письме архиепископа Серафима (Соболева) Московскому патриарху Алексию I от 26 апреля 1949 г.: «Все митрополиты являются решительными последователями экуменизма, как до Московского совещания, так и после него… В экуменическом направлении болгарских иерархов, в их явном попустительстве экуменической деятельности профессоров богословского факультета и в его отрицательном отношении к православию надо искать одну из главных причин возникновения здесь великого зла – Священнического союза. Последний стремится уничтожить власть епископата в лице Синода, быть главным распорядителем всего церковного имущества, допустить женатый епископат и двубрачие духовенства, а, в конце концов – образовать в Болгарии живую, или обновленческую, церковь, как это было в России, в целях уничтожения канонов и догматов и всей Православной Церкви».

По мнению владыки Серафима, необходимо было предпринять «какое-то высшее вмешательство для оздоровления Болгарской Церкви… включить в число митрополитов Болгарской Церкви таких иерархов, которые отличались бы преданностью Православной Церкви и могли бы вести борьбу с экуменизмом… Такими стойкими борцами за св. православие являются епископ Парфений, архимандрит Мефодий и архимандрит Серафим, самый лучший мой ученик. Этих трех лиц и следовало бы теперь же сделать митрополитами. Причем на еп. Парфения надо возложить временное исполнение обязанностей председателя Синода… Митрополитов же Паисия, Кирилла, Иосифа и Филарета… удалить на покой… Разумеется, хотя и постепенно, но надо, за исключением проф. Маринова, удалить из богосл. факультета всех его профессоров и заменить их новыми из среды преподавателей болгарских духовных семинарий, преданных православной вере»[303].

Пересылая 11 июня 1949 г. копию письма архиепископа в МИД СССР, Г. Г. Карпов намечал обширный план действий по «ослаблению рядов экуменистов». В частности, предлагалось организовать кампанию против названных в письме архиепископа Серафима митрополитов (за исключением владыки Кирилла). Ввод в Синод новых митрополитов планировалось проводить «осторожно, постепенно и при посредстве нынешнего главы церкви митрополита Паисия. Через него же следует удалить из Синода митрополитов Иосифа и Филарета». При этом отмечалось, что «удаление митрополита Паисия вряд ли тактически будет верно, не поссорив его предварительно с Цанковым Стефаном, с которым он связан личной дружбой»[304].

2 сентября 1949 г. по запросу МИДа в Совете по делам Русской Православной Церкви были подготовлены предложения по «оздоровлению положения» в Болгарской Церкви: «1. Постепенное отстранение и удаление наиболее реакционных митрополитов и епископов из состава Синода и епархий. 2. Подготовка нового епископата из числа монашествующих и белого духовенства (вдовые священники) – сторонников Отечественного Фронта. Замена ими вакантных епископских кафедр или назначение викариями к митрополитам. 3. К опубликованию Синодом официальной декларации об отношении к правительству Отечественного Фронта и его политике… 4. Ввести единоначалие в церкви, решив вопрос о патриаршестве, подобрав соответствующего кандидата на этот пост… 5. Деятельность Союза священников требует постоянного наблюдения и направления в сторону укрепления народно-демократического государства и борьбы за мир против поджигателей новой войны»[305].

Однако из этого плана мало что получилось. Организатором и фактическим руководителем деятельности Союза священников были сами болгарские власти. Кроме того, они нередко поддерживали модернистски настроенных архиереев, а не духовных детей архиепископа Серафима (Соболева), в частности не допустили назначения епископа Парфения (Стоматова) на митрополичью Сливенскую кафедру. Всю свою жизнь этот архиерей оставался викарным епископом.

24 февраля 1949 г. Великое Народное собрание приняло направленный против всех конфессий Болгарии и существенно ущемлявший права верующих закон об исповеданиях. В его 3-й статье Болгарская Православная Церковь признавалась «традиционным вероисповеданием болгарского народа», связанным с его историей, и указывалось, что «по форме, по содержанию и духу она может быть народной демократической церковью». Несмотря на это закон фактически запрещал Церкви оказывать влияние на молодежь и заниматься благотворительностью. При этом, правда, Болгарская Церковь (в отличие от ситуации в СССР) сохранила право собственности на землю, церковные здания и некоторое другое имущество, периодически получала от государства денежные субсидии на содержание духовенства, ей предоставили монополию на изготовление свечей, и священнослужители не привлекались к уплате подоходного налога[306].

Вскоре после принятия закона новый глава дирекции вероисповеданий П. Тагаров встретился с митрополитом Паисием и потребовал от него согласования деятельности Болгарской Церкви с правительственной политикой, в частности с отстранением ряда служителей Церкви, которых власти считали «реакционерами», и разработкой нового устава. Однако владыка Паисий занял жесткую позицию. Летом 1949 г., уже после смерти Г. Димитрова, отношения государственных властей с руководством Болгарской Церкви резко обострились. В конце июля П. Тагаров потребовал от Синода увольнения его секретаря архимандрита Симеона и нескольких других служащих, а также назначения секретарем Синода священника-коммуниста Ивана Караджова.

В июле 1949 г. МВД направило секретариату ЦК Болгарской коммунистической партии специальную докладную записку, в которой предлагало: «1. Провести перемены в Синоде… 2. Отстранить от работы Русенского Михаила, Тырновского Софрония и Видинского Неофита, которые преданны представителям реакции… 3. Необходимо начать применять закон о вероисповедании, для чего необходимо уволить 4–5 человек из числа священников за реакционную деятельность от каждой епархии… 4. Добиться такого положения, чтобы основные должности были в руках правительства ОФ… 5. После этой перемены необходимо внушить Синоду, чтобы он выработал демократический устав и приступил к выборам экзарха или патриарха, если это необходимо… 10. Провести ревизию учебной программы и в духовных учебниках и особенное внимание сосредоточить на методах воспитания… 12. По линии органов государственной безопасности обратить внимание и усилить разработку основных лиц и лиц, на которые имеются данные, как на агентов иностранных разведок»[307].

Проведению этих планов в жизнь помешала международная кампания в защиту религиозной свободы в Болгарии, в частности вмешательство ООН, поводом для которого послужили аресты и судебные процессы над протестантскими пасторами. В результате Политбюро ЦК Болгарской коммунистической партии 18 августа 1949 г. приняло решение отсрочить «демократизацию» Церкви и ограничить вмешательство силовых структур в церковные дела: «Политбюро считает предложения Министерства внутренних дел по демократизации Болгарской Православной Церкви несвоевременными. В отношениях между государством и церковью следует руководствоваться решениями Национального совета Отечественного фронта, принятыми по указанию тов. Г. Димитрова. Службы государственной безопасности интересуются вопросами Болгарской Церкви только с согласия Политбюро и под его руководством»[308].

В сентябре 1949 г. малый состав Синода провел заседание, на котором митрополит Паисий отметил, что за последний год Церковь сумела объединить значительные массы «явных противников безбожья». Синод также постановил добиваться оставления митрополита Паисия исполняющим обязанности экзарха, хотя его мандат члена малого Синода истекал в начале ноября. Было решено установить непосредственный контакт с сотрудниками советского посольства, отмечалось, что Церковь должна проводить работу в народе через братства священников и мирян, имевшиеся при каждом храме[309].

В начале 1950 г. из-за своей личной близости к бывшему экзарху Стефану был отозван в Софию настоятель болгарского храма-подворья в Москве архимандрит Мефодий (Жерев). Его сменил служивший настоятелем до 1955 г. архимандрит Максим (Минков), в дальнейшем генеральный секретарь Болгарского Синода в сане епископа, а затем и патриарх Болгарской Церкви. В мае 1950 – марте 1951 гг. при московском храме-подворье также служил помощником настоятеля присланный из Софии священник-коммунист Иван Караджов (после возвращения в Болгарию он стал секретарем Союза священников).

В 1949 г. правительство еще выделило из государственного бюджета страны для субсидирования Болгарской Церкви 378 млн. левов. Однако в проекте бюджета на 1950 г. субсидия для Православной Церкви была определена в сумме 75 млн., и правительство предложило Синоду перейти на самоокупаемость. В феврале 1950 г. премьер-министр Болгарии В. Червенков обратился в МИД СССР за советом о дальнейшем субсидировании Православной Церкви, указав, что считает целесообразным полностью от него отказаться. Однако Совет по делам Русской Православной Церкви и министр иностранных дел А. Я. Вышинский посчитали такое мероприятие несвоевременным. Вскоре от имени И. Сталина В. Червенкову была послана телеграмма: «По нашему мнению, прекращение в настоящее время субсидирования церкви может дать политически отрицательные результаты. В государственном бюджете, очевидно, следует предусмотреть такое финансирование». В результате субсидирование Церкви государством было продолжено[310].

Действия Совета по делам Русской Православной Церкви и МИДа СССР помогли священноначалию Болгарской Церкви и в другом вопросе – остром противостоянии с Союзом священников, пытавшемся при поддержке правительства провести ряд реформ, противоречивших православным канонам. Синод категорически отказывался это сделать, в качестве аргумента ссылаясь на то, что такой шаг не встретит понимания в Московской Патриархии, и в результате может произойти разрыв с Русской Церковью[311]. Это дало основание Г. Г. Карпову в докладах в Совет Министров и ЦК ВКП(б) сообщить, что в Болгарии назревает «раскол на староцерковников и живоцерковников… Союз священников ведет борьбу с Синодом и епископатом за демократизацию управления церковью, а фактически, за создание новой». Карпов предложил ряд мер для стабилизации ситуации: недопущение вмешательства Союза священников в канонические проблемы и ограничение его деятельности поблемами «борьбы за мир»; введение единоначалия в Церкви путем установления Патриаршества; предложение дирекции вероисповеданий срочно заняться вопросами «подготовки новых епископов – сторонников Отечественного Фронта»[312]. Эти предложения полностью поддержал МИД.

23 февраля 1950 г. А. Я. Вышинский направил И. В. Сталину докладную записку об опасном положении в Болгарской Церкви, в которой назревал раскол между Синодом, стоящим на позициях сохранения церковных канонов, и Союзом священников, выступавшим за реформы. К письму был приложен проект постановления ЦК ВКП(б), в котором говорилось о необходимости обратить «внимание Червенкова на то, что позиция Союза болгарских священников, направленная на ревизию канонических положений православной церкви, идет вразрез с линией Московской патриархии в канонических вопросах и тем самым способствует ухудшению отношений между Болгарской и Русской православными церквами, и что этим могут воспользоваться реакционные болгарские и иностранные церковные круги. Следует рекомендовать Червенкову предпринять меры к предотвращению назревающего раскола в Болгарской церкви, а также меры к постепенной замене нынешнего реакционного руководства Синода и подготовить введение единоначалия в Болгарской православной церкви с подбором подходящей кандидатуры на пост патриарха»[313].

В результате намеченный на октябрь 1950 г. новый конгресс Союза священников был отложен на неопределенное время, весной 1951 г. председатель союза священник – коммунист

Георгий Богданов снят с этого поста и заменен гораздо менее радикальным протоиереем Иваном Юлиевым, а в 1955 г. Союз священников вообще был распущен. Таким образом, в Болгарской Церкви удалось избежать реформ по протестантскому образцу

Владыка Паисий категорически отказался участвовать в принятии предложенного коммунистами проекта нового церковного устава, в котором предусматривалось: создание для выборов патриарха коллегии из представителей правительственных, политических и общественных организаций, священников, епископата и мирян, лишение церковного суда права судить работающих в Церкви гражданских лиц, а также сохранение только малого Синода из пяти членов[314]. В результате в январе 1951 г. митрополит Паисий был отстранен от управления экзархатом.

Следующим наместником-председателем Синода (а с конца 1951 г. и экзархом) оказался избран митрополит Пловдивский Кирилл, который согласился принять «коммунистический» вариант устава лишь с одним изменением. 3 января 1951 г. Священный Синод принял утвержденный затем правительством новый устав Болгарской Церкви, который существенно ограничивал ее права. Религиозные организации оказались изолированы от участия в общественной жизни, и в то же время были созданы условия для прямого вмешательства государственных органов во внутреннюю жизнь и деятельность Церкви, которая согласно уставу преобразовывалась в Патриархат. Мирянам была предоставлена возможность участвовать в работе Епархиальных советов и Верховного Церковного Совета, церковные наказания могли налагаться только на духовенство, вводился единый бюджет для всей Церкви, высшие церковные сановники могли быть избраны на свои посты только при условии «доверия к ним со стороны правительства»[315].

В 1951 г. решением болгарского правительства богословский факультет был выведен из состава Софийского университета и преобразован в Духовную академию имени св. Климента Охридского, которая являлась высшим церковным учебным заведением и не имела государственного признания. В социалистический период эта Академия существовала исключительно на церковные средства, и ее выпускники не могли полноценно интегрироваться в общегосударственную систему образования.

23 июля 1951 г. митрополит Кирилл в числе собравшихся в Троице-Сергиевой Лавре предстоятелей пяти автокефальных Православных Церквей (Русской, Грузинской, Румынской, Польской и Болгарской) обратился к христианам всего мира с призывом умножить свои усилия в деле защиты мира и осуждением агрессивных государств во главе с США в связи с Корейской войной[316]. В состав находившейся в СССР с 14 по 28 июля делегации Болгарской Церкви входили владыка Кирилл, викарный епископ Пимен и главный секретарь Синода архимандрит Иона. Все они характеризовались дирекцией вероисповеданий положительно, в частности о митрополите Кирилле сообщалось, что он принадлежит к тем архиереям, которые «наиболее правильно ориентированы по отношению к народной власти, к идеям социализма и к Советскому Союзу… поддерживает все мероприятия правительства». При обсуждении текста обращения к христианам всего мира владыка Кирилл активно поддерживал позицию Московской Патриархии, а после возвращения на родину заявил представителям печати и радио: «Впечатление всей нашей делегации от всего, что мы видели в великой и братской нам Советской стране, построившей социализм, самое наилучшее… Мы имели возможность насладиться народным и культурным творчеством наших братьев, ведомых от успеха к успеху их великим вождем и учителем всех свободолюбивых народов Генералиссимусом И. В. Сталиным»[317].

С 30 мая по 6 июня 1952 г. в Болгарию по приглашению Синода приезжал митрополит Крутицкий и Коломенский Николай (Ярушевич) в связи с присуждением ему ученой степени доктора богословских наук Софийской духовной академией. Во время визита владыка Николай неоднократно выступал с публичными лекциями и докладами в защиту мира, часть из которых транслировалась по радио, и фактически высказал пожелание о проведении в Болгарии миротворческой конференции представителей всех вероисповеданий (она была проведена 5 октября 1952 г.). В беседах с членами Синода он старался усилить позиции митрополита Кирилла в качестве кандидата в патриархи и ослабить оппозицию ему со стороны части архиереев[318].

Между тем кризисная ситуация в священноначалии Болгарской Церкви продолжалась, приобретя вялотекущий характер. Политические события, более значимые для руководства Болгарии – внутрипартийная борьба, политические процессы, реорганизация государственного аппарата – отодвинули для него на второй план церковную проблематику[319].

Это стало одной из причин того, что намеченные первоначально на сентябрь, а затем на вторую половину октября 1952 г. выборы патриарха пришлось отложить, хотя было послано официальное приглашение на эти торжества в Москву, и там уже сформировали церковную делегацию во главе с митрополитом Ленинградским и Новгородским Григорием (Чуковым). Против созыва Церковного Народного Собора и выборов патриарха выступили пять из девяти членов Синода, в т. ч. митрополит Врачанский Паисий, публично заявивший о несвободе будущих выборов[320]. Фактический срыв выборов патриарха побудил митрополита Кирилла снять с себя полномочия наместника-председателя Синода. В результате Болгарская Церковь временно осталась без первоиерарха.

В письме Г. Г. Карпова секретарю ЦК ВКП(б) Г. М. Маленкову от 15 ноября 1952 г. отмечалось, что «создавшееся в Болгарской православной церкви, и прежде всего, в ее руководстве положение заслуживает внимания по соображениям политического характера». Обращалось внимание на то, что «захват руководства в Синоде группой Паисия может вызвать затруднения в привлечении Болгарской церкви к общей внешнецерковной деятельности православных церквей СССР и стран народной демократии», и предлагалось привлечь внимание Болгарской коммунистической партии к создавшемуся положению «для принятия необходимых мер»[321].

В соответствии с распоряжением Совета Министров СССР от 23 декабря 1952 г. в Советский Союз на один месяц был приглашен новый глава дирекции вероисповеданий М. Кючуков, который с 5 по 31 января 1953 г. находился в СССР. По поручению В. Червенкова он подробно проинформировал советских чиновников о положении и деятельности Болгарской Церкви и получил консультации по существующему в Болгарии закону об исповеданиях, а также по вопросу предстоящей реорганизации дирекции. В беседе с Карповым Кючуков заявил, что в отличие от своего предшественника, он будет согласовывать все наиболее важные мероприятия с ЦК Болгарской коммунистической партии[322].

Согласно письму архимандрита Мефодия (Жерева) патриарху Алексию от 16 февраля 1953 г., митрополит Кирилл в случае избрания Патриархом хотел оставить за собой Пловдивскую епархию, а на Софийскую кафедру вернуть бывшего экзарха Стефана, но тот, продолжая считать себя Предстоятелем Болгарской Церкви, в состоявшейся 17 января личной беседе отказался[323]. Вероятно, в своем противостоянии с властями и большинством членов Синода бывший экзарх решил идти до конца.

Через несколько месяцев оппозиция в Синоде была в основном сломлена. По свидетельству родственников, митрополит Кирилл сказал им: «Пришел указ из Москвы – через месяц я буду патриархом». В этой связи якобы имелось личное указание Сталина об избрании его патриархом в связи со вступлением Турции в НАТО и антикоммунистической политикой Константинопольской Патриархии, чтобы прекратить любую формальную зависимость от нее Болгарской Церкви[324].

С санкции болгарского правительства 8 мая 1953 г. был созван III Церковный Народный Собор, который принял с небольшими изменениями новый устав Церкви и провозгласил восстановление Патриаршества. Синод определил в качестве претендентов на Патриарший престол митрополитов Пловдивского Кирилла, Видинского Неофита и Старо-Загорского Климента, кандидатуры которых были одобрены правительством. 10 мая 104 из 107 участников Собора избрали Болгарским патриархом митрополита Кирилла, который возглавлял Церковь до своей кончины 7 марта 1971 г.[325].

На торжествах интронизации патриарха Кирилла присутствовали делегация Московского Патриархата во главе с митрополитом Григорием (Чуковым), представители Грузинской Церкви, Антиохийского Патриархата, Румынский патриарх Юстиниан, главы Чехословацкой и Польской Православных Церквей, но не было представителей Константинопольской Церкви. Вселенский патриарх Афиногор отреагировал резко негативно. Он не только послал протест против установления Патриаршества в Болгарской Церкви, прервав все контакты с ней, но и пытался склонить к этому глав других Церквей, но без особого успеха. Протест Константинопольской Патриархии был получен и в Москве, но патриарх Алексий отклонил его, как несостоятельный. 10 мая 1953 г. он отправил Патриарху Кириллу приветственное послание, а 6 июня известил, что Русская Церковь признает Болгарскую Церковь в ранге Патриархата[326].

По мнению болгарской исследовательницы Даниеллы Калканджиевой, содействие болгарских властей избранию Патриархом митрополита Кирилла было в значительной степени обусловлено предсказуемостью его поведения и той степенью лояльности государственной власти, которая делала владыку ее «послушным орудием»[327]. Так, например, 28 декабря 1952 г. глава Болгарской коммунистической партии В. Червенков вместе с членами Политбюро принял владыку Кирилла и сказал, что митрополит пользуется доверием правительства, и оно поддерживает его кандидатуру на пост патриарха[328]. В дальнейшем Патриарх Кирилл был избран членом Болгарской Академии Наук и награжден рядом государственных наград.

В июле 1954 г. он посетил Москву, а в октябре 1957 и в мае 1962 гг. Патриарх Московский и всея Руси Алексий приезжал в Болгарию[329]. Болгарский Патриархат был восстановлен при неполном соблюдении канонов, в частности без согласования с Константинопольским Патриархатом, но с согласия и по решению государственных и партийных властей Болгарии. В августе 1961 г., по настоянию Русской Церкви, Вселенская Патриархия, все же, признала патриаршее достоинство Болгарской Церкви, и делегация последней смогла участвовать во Всеправославном совещании 1961 г. на греческом острове Родос.

Так закончилась эпоха самостоятельной международной и внутриполитической деятельности Болгарской Православной Церкви, особенно активной в годы Второй мировой войны. В это время экзархат, чувствуя поддержку широких народных масс, неоднократно выступал против тех или иных действий прогерманского правительства, что наиболее ярко проявилось в защите евреев и оказании помощи возрождавшейся Русской Церкви. Эта по-своему славная и героическая эпоха в истории Болгарской Церкви не должна быть забыта.

Глава 4

Русские приходы в Болгарии

1. Русские храмы и монастыри в XIX – начале XX века

Значительную роль в истории Болгарской Церкви и Болгарии в целом в 1920-1940-е гг. играла многотысячная русская послереволюционная эмиграция, среди которой заметную часть составляли священнослужители, преподаватели богословия и церковные активисты-миряне. При этом их деятельность развернулась не на пустом месте, православные русские храмы и священнослужители были в Болгарии и до 1917 г.

Первая русская церковь открылась в этой стране еще в период ее пребывания в составе Османской империи. В 1861 г. с разрешения Вселенского патриарха, в юрисдикции которого находилась тогда Болгария, при российском вице-консульстве в г. Варне, в наемном доме, была освящена церковь свт. Николая Чудотворца, с целью «доставить болгарам возможность слушать богослужение на славянском языке, совершать постоянные поминания о наших воинах, павших в войну 1828–1829 гг.» с турками, когда русские войска дошли до Стамбула. 1500 рублей серебром на содержание церкви ежегодно отпускала графиня Е. К. Воронцова; 800 рублей давал Российский Святейший Синод. Дело поддерживал митрополит Московский Филарет (Дроздов) в целях противодействия католической и протестантской пропаганде в Болгарии.

Когда российское вице-консульство закрыли, церковь свт. Николая Чудотворца перенесли в дом матери настоятеля – архимандрита Филарета. В 1876 г. настоятель умер и встал вопрос о закрытии церкви, так как в Варне уже действовал болгарский православный храм, однако император Александр II с этим не согласился. В марте 1880 г. Святейший Синод решил не упразднять церковь до освящения в Варне болгарского Успенского собора, после чего перенести ее туда, в отдельный Никольский придел. В 1887 г. убранство церкви было перенесено в южный придел еще не отделанного собора. Десять лет спустя на украшение этого придела было отпущено около 5 тыс. рублей[330]. Никольский придел и сейчас существует в главном храме Варны. В XX веке этот город стал одним из центров русской эмиграции в Болгарии.

В 1879 г., вскоре после окончания русско-турецкой войны 1877–1878 гг., на одном из мест боев – в 14 километрах от города Ямбол – у села Черган по приказу знаменитого «белого генерала» Скобелева был построен каменный храм св. кн. Александра Невского. Церковь на 200 человек была заложена 12 мая 1879 г. благочинным 30-й русской пехотной дивизии протоиереем Алексием Кузнецовым вместе с ее командиром генералом Шнитниковым и построена на территории древнего византийского монастыря V века, разоренного турками в только что закончившуюся войну. Неподалеку от храма, на горе Бакаджик, стояла почитаемая местными жителями деревянная Вознесенская часовня. В 1902 г. на русские деньги вместо деревянного было построено каменное здание часовни, освященное 30 августа того же года митрополитом Сливенским Гервасием.

В 1880-е гг. при храме св. кн. Александра Невского возник русский мужской монастырь Святого Спаса, состоявший в управлении Санкт-Петербургского митрополита (хотя и числился в Херсонской епархии). В 1902 г. в монастыре была возведена каменная гостиница для паломников, на его территории также находились два двухэтажных дома для братии и хозяйственные постройки. Монастырь владел полями, скотом, пасекой и большим виноградником. До 1900 г. настоятелем обители служил бывший полковник иеромонах Парфений (Павлов), а в 1900–1915 гг. – иеромонах Ювеналий (Загорулько), уважаемый местным населением. После вступления Болгарии в октябре 1915 г. в Первую мировую войну на стороне Германии и Австро-Венгрии отец Ювеналий был интернирован в г. Котел, где в 1916 г. скончался. Основное имущество монастыря оказалось опечатано, а управлять обителью назначили болгарского иеромонаха Кассиана. Вновь русские насельники появились в монастыре Святого Спаса в 1919–1921 гг.[331].

В 1919 г. в монастырь Святого Спаса вернулся один из его прежних русских насельников, который стал управлять хозяйством, а в 1921 г. в Ямбольской обители нашли приют несколько монахов разоренного в годы гражданской войны Григоро-Бизюковского монастыря Херсонской епархии, которым была передана Александро-Невская церковь. В начале 1930-х гг. в обители Святого Спаса имелось два храма и 12 насельников[332].

Подобную судьбу имели еще два русских храма на болгарской земле. В 1897–1902 гг. возле деревни Шипка, у подножия Балканских гор (между Орлиным гнездом, где было остановлено наступление турецких войск и селом Шейново, где происходил победный парад после сдачи в плен турок) был построен по проекту петербургских архитекторов академика А. О. Томишко и профессора А. Н. Померанцева в русском стиле XVII века храм-памятник Рождества Христова с приделами свт. Николая Чудотворца и св. кн. Александра Невского. Средства на его строительство с 1879 г. собирались по всей России, первое пожертвование сделал император Александр II, много денег внесли русские солдаты и офицеры, 50 золотых наполеондоров дал болгарский правящий князь. 25 апреля 1880 г. «с соизволения» императора Александра II в Санкт-Петербурге был образован «Комитет по сооружению православного храма у подножия Балкан в Южной Болгарии для вечного поминовения воинов, павших в войну 1877–1878 гг.», действовавший до 27 мая 1903 г. Сохранившийся в Российском государственном историческом архиве фонд комитета (155 дел) содержит обширное собрание материалов, отложившихся в результате его деятельности[333].

Закладка Рождественского храма состоялась в 1886 г., но из-за политических осложнений деятельность строительного комитета прекратилась, и активные работы начались в 1897 г. Руководство строительством было возложено на А. Н. Померанцева, наблюдал за работами архитектор А. Н. Смирнов. 19 августа 1901 г. на колокольню подняли 17 отлитых в России колоколов. Торжественное освящение храма-памятника состоялось 15 сентября 1902 г., в дни празднования 25-летия героической обороны Шипки. Освящали храм митрополит Старо-Загорский Мефодий и протопресвитер российской армии и флота Александр Желобовский в присутствии великого князя Николая Николаевича, военного министра А. Н. Куропаткина, графа Н. П. Игнатьева, болгарского князя Фердинанда, депутации от 24 российских воинских частей и 10 тыс. местных жителей и гостей. После освящения войска воспроизвели на высотах Шипки историческое сражение, а на горе свт. Николая отслужили панихиду. В честь памятного события была выбита бронзовая медаль с видом храма.

На церковных стенах и в наружных галереях Рождественской церкви укрепили 34 мраморные доски с именами погибших в сражениях русских и болгарских воинов. В крипте храма в 1914 г. установили 17 надгробий с останками погибших при освобождении болгарской земли в 1877–1878 г. русских воинов. В конце того же года состоялось освящение крипты-усыпальницы в честь Всех святых, просиявших в Русской и Болгарской Церквах. 83 иконы на кипарисных досках безвозмездно написали и пожертвовали для иконостаса храма монахи русского Свято-Пантелеимонова монастыря на Афоне. Рядом с храмом в 1900-е гг. были построены трехэтажное здание духовной семинарии для болгар, которую так и не открыли по церковно-политическим причинам. Храм имел статус монастыря и подчинялся непосредственно Российскому Святейшему Синоду, причт присылали сначала из Александро-Невской Лавры, а с 1904 г. – из Троице-Сергиевой Лавры. 10 лет (в 1904–1914 гг.) настоятелем храма служил иеромонах Ферапонт. Последний довоенный настоятель – иеромонах Максим уехал осенью 1915 г., а оставшиеся охранять церковное имущество два послушника были арестованы болгарскими властями в 1918 г. Когда через год они вернулись в обитель, то нашли ее разграбленной, но в храме вновь начались богослужения[334].

Самая известная русская церковь в Болгарии – свт. Николая Чудотворца (в честь небесного покровителя императора Николая II) была построена в Софии. Первые планы ее возведения появились еще в конце 1870-х гг., когда в болгарской столице поселились военные и гражданские чиновники, которые в качестве экспертов оказывали помощь болгарскому правительству, а также российская дипломатическая миссия. Поскольку Болгарская Церковь находилась в состоянии схизмы, для российских дипломатов, чиновников и членов их семей был необходим храм, который они могли бы посещать, не нарушая каноны. С этой целью был образован комитет, приступивший к сбору средств, главным образом среди русских, проживавших в Болгарии. Позднее в число жертвователей вошел император Николай II[335].

В 1882 г. городские власти предоставили под храм участок в центре Софии, примыкавший к Российской дипломатической миссии. Однако из-за различных политических осложнений начало строительства задержалось на 25 лет, и российские дипломаты были вынуждены молиться в одном из залов здания миссии. Никольская церковь была заложена 2 сентября 1907 г. на ранее выделенном участке, неподалеку от установленного в конце августа того же года памятника царю-освободителю Александру II. В закладке храма участвовали: сын Александра II великий князь Владимир Александрович, Софийский митрополит Парфений, настоятель русского храма-памятника на Шипке иеромонах Ферапонт и болгарский князь Фердинанд с наследником престола Борисом. Проект храма разработал известный петербургский архитектор Михаил Трофимович Преображенский[336].

Церковь свт. Николая Чудотворца была построена в 1907–1914 гг. в московско-ярославском стиле XVI–XVII веков. Строительную комиссию возглавлял российский посланник А. В. Неклюдов, работами руководил архитектор А. Н. Смирнов. Роспись храма в традиционном московском стиле выполнил коллектив художников под руководством профессора В. Т. Перминова. К 1911 г. строительство было в основном закончено, однако отделка и роспись храма продолжалась еще более двух лет. В красивом майоликовом иконостасе, сделанном в мастерской П. К. Ваулина в Петербурге, находились иконы Спасителя и св. кн. Александра Невского – копии работ художника В. М. Васнецова в Киевском Владимирском соборе. Храмовый образ свт. Николая был списком с находящейся в том же соборе иконы кисти В. М. Нестерова. Вся богослужебная утварь, мебель и облачения были выполнены в России в московском стиле XVII века, колокола отлили на заводе П. Н. Финляндского в Москве, а болгарские мастера выполнили гранитную отделку и железную ограду[337].

Освящение Никольской церкви 10–11 ноября 1914 г. совершил в сослужении с русским духовенством митрополит Доростоло-Червенский Василий, замещавший тяжело заболевшего болгарского экзарха Иосифа I, который ранее выражал горячее желание принять участие в этой церемонии. В то время Российская империя уже участвовала в Первой мировой войне, а Болгария еще не вступила в нее, поэтому российские дипломаты придавали освящению храма в Софии важное политическое значение. Россия стремилась привлечь Болгарию на свою сторону, используя для этого и традиционные церковные связи. На освящении присутствовали все члены российской дипломатической миссии, премьер-министр Болгарии, члены Болгарского Синода митрополиты Василий и Борис, епископы Максим, Климент, Варлаам и множество жителей Софии. От имени болгарского экзарха и Синода архимандрит Стефан (Шоков, будущий экзарх) произнес речь на русском языке, в которой подчеркнул, что освящение русской церкви в Софии имеет огромное значение, «как шаг к восстановлению братского общения между Русской и Болгарской Православными Церквами»[338].

Первым настоятелем Никольской церкви после ее освящения служил протоиерей Петр Преображенский, ученик знаменитого петербургского богослова В. В. Болотова. В октябре 1915 г. Болгария вступила в Первую мировую войну на стороне стран Оси, и дипломатические отношения между ней и Россией были прерваны. В следующем месяце российская миссия и русское духовенство Никольского храма были эвакуированы из Болгарии на родину, и богослужения в нем прекратились более чем на четыре года[339].

1 января 1920 г. Никольская церковь была торжественно открыта новым настоятелем архимандритом Тихоном (Лященко), будущим архиепископом Берлинским и Германским. В это же время Совет послов в Париже выдвинул идею создания при ней самостоятельного русского прихода. Она не вызвала особого сопротивления у болгарских церковных и гражданских властей. Правда, посланник антибольшевистского правительства Юга России в январе 1920 г. выражал опасения, что встреча представителей различных политических групп на учредительном собрании прихода может привести к негативному кипению политических страстей в русской колонии[340]. Осенью 1921 г. при Никольской церкви все же был образован самостоятельный приход, и она стала центром русской церковной жизни в Болгарии.

Следует отметить, что на болгарской земле еще с дореволюционного времени проживали две общины русских старообрядцев: в основанном в 1800 г. квартале Татарица села Айдемир (в близи г. Силистра) и в образованном в 1905 г. селе Казашко на берегу Варненского озера. В Татарице проживали поповцы Белокриницкого согласия, называвшие себя «липованами» (около 600 человек), а в Казашко – беспоповцы, называвшие себя «некрасовцами» (около 400 человек). В 1933 г. в Казашко была построена действующая и сейчас каменная церковь Покрова Пресвятой Богородицы[341].

2. Русская церковная жизнь в 1920-х – 1940-х гг

Когда в результате гражданской войны часть русских архиереев оказалась в эмиграции в Стамбуле, их приютила в своей константинопольской резиденции Болгарская экзархия. 2 января 1920 г. в Софию прибыла возглавляемая А. М. Петряевым русская дипломатическая миссия белого правительства Юга России, на которую возлагалась защита интересов российских беженцев и Русской Церкви в Болгарии. В 1919 г. в стране находилось до 12 тыс. бывших русских военнопленных, правда, к началу 1921 г. их число в результате возвращения в Россию снизилось до 4 тыс., но вскоре началось массовое прибытие белоэмигрантов. По данным Беженского комитета в Стамбуле на 1 февраля 1921 г. в Болгарии уже находилось 6855 русских беженцев[342], а летом 1922 г. их число достигло максимальной цифры – по подсчетам болгарских исследователей – от 34 до 40 тыс.[343]. Ряд историков Русской Православной Церкви называют цифру в 50 тыс.[344], но она, скорее всего, завышена.

Уже в начале 1920-х гг. в Болгарии стали возникать многочисленные русские общества, культурные, учебные, благотворительные заведения; действовали три госпиталя Российского общества Красного Креста; выходили почти 100 русских газет и журналов; существовали издательства: «Златолира». «Русская трудовая артель», «Русская библиотека». «Балканский журнал», «Зарницы» и др.; художники-эмигранты писали иконы и фрески в самых известных болгарских храмах и т. д.[345].

Так, например, больших успехов в области церковной живописи достиг Н. Е. Ростовцев, в качестве проектировщика и реставратора он участвовал в восстановлении и устройстве 28 храмов по всей стране. В 1930 г. Ростовцев выиграл конкурс Болгарского Синода, а в 1938 г. получил разрешение Синода «нанимать рабочих и руководить росписью церквей». Наиболее известными его работами в этой области в довоенный и военный период стали фрески в храмах Пресвятой Троицы в Калотине (1935), св. Архангела в Дылго Поле (1938), св. Марины в Велико-Тырново (1942), св. Феодора Тирона в Старо-Загоре (1944) и алтарь церкви Духовного училища в Софии (1944). Другой русский художник И. Лазаренко уже в 1922–1923 гг. создал монументальную библейскую композицию в Клисурском монастыре. Художник М. М. Малецкий в начале 1930 г. выиграл международный конкурс на создание икон православных святых и в 1930–1936 гг. написал 26 образов, с которых были сделаны массовым тиражом типографские отпечатки, распространявшиеся в православных храмах по всему миру. Благодаря им, М. М. Малецкий приобрел международную известность и в 1938 г. получил от Болгарского Синода право самостоятельно писать иконы и руководить росписью церквей, внес он существенный вклад и в реставрацию пострадавших от бомбардировок фресок русской церкви свт. Николая Чудотворца в Софии после Второй мировой войны (в 1944–1946 гг.).[346].

В 1920 г. 55 % населения страны было неграмотно, и русская интеллигенция играла большую роль в интеллектуальной жизни Болгарии. Следует отметить, что в 1920-1930-е гг. профессора в Софийском университете имели право читать лекции на русском языке, а студенты – сдавать на нем экзамены[347]. С 1920 г. по 1948 г. в Софийском университете читали лекции 36 русских преподавателей, они работали на четырех из семи факультетов: на историко-филологическом – 10, юридическом – 6, медицинском – 16 и богословском – 4[348]. Русские преподаватели с 1920 г. по 1953 г. опубликовали 26 учебников и учебных пособий, в том числе Н. Н. Глубоковский и М. Э. Поснов были авторами трудов, связанных с историей христианства. С 1921 г. в стране существовала Русская академическая группа. Имелись у эмигрантов и планы создания своей высшей школы, однако им помешало отсутствие необходимых средств.

Профессор Н. Н. Глубоковский

Значительный вклад в развитие болгарского духовного образования внесли русские богословы. Среди них наиболее заметной фигурой был член-корреспондент Российской Академии Наук, бывший член Предсоборного присутствия при Святейшем Синоде, профессор Петроградской духовной академии, знаменитый экзегет, патролог и историк Церкви Николай Никанорович Глубоковский.

В дальнейшем Н. Н. Глубоковский стал одним из создателей богословского факультета Софийского университета им. Климента Охридского и основателем новозаветного богословия в Болгарии. В мае 1923 г. он принял приглашение Софийского университета занять должность ординарного профессора. Ученый приехал в Софию из Белграда 11 июля 1923 г. и с этого времени до своей кончины возглавлял кафедру Священного Писания Нового Завета. Вместе с ним в Софии работали и многие его бывшие ученики по Петроградской духовной академии, в том числе четыре митрополита.

В период эмигрантской деятельности Н. Н. Глубоковский опубликовал свыше 100 научных книг, статей и заметок, вышедших в Софии, Белграде. Праге, Стокгольме, Париже, Варшаве, Берлине, Женеве, Токио, Сремских Карловцах[349]. В основном его работы издавались в «Ежегоднике Богословского факультета Софийского университета», «Православной мысли», «Пути» (Париж) и различных других периодических изданиях. В 1933 г. Николай Никанорович завершил насчитывавший более 2500 страниц и так и не изданный «Объяснительный библейский словарь», над составлением которого он трудился с 1905 г.[350].

Н. Н. Глубоковский активно интересовался вопросами, касающимися церковной истории Болгарии. В частности, по этой тематике им была написана целая серия статей в Богословской энциклопедии: «Йоан, екзарх Болгарский», «ЙоанРыльский», «Йосиф Первый, екзарх Болгарский», «Кириллица и глаголица. О древнеболгарской письменности», «Св. Кирилл Философ», «Климент Словенский», «Климент, митрополит Тырновский» и другие.

14 июня 1925 г. в Софии состоялось публичное заседание Русской Академической группы в Болгарии, посвященное 35-летию научной деятельности Н. Н. Глубоковского. К своему юбилею ученый получил более 200 приветствий от различных организаций, священнослужителей, ученых и общественных деятелей. Официальный печатный орган Архиерейского Синода Зарубежной Русской Церкви журнал «Церковные ведомости» отмечал, что празднование 35-летия научной деятельности юбиляра «превратилось во всеславянское торжество, нашедшее отзвук во всех концах мира»[351].

В 1929 г. ученый был избран дописным членом (членомкор-респондентом) Болгарской Академии Наук. Николай Никанорович пользовался исключительным авторитетом в церковных, научных и общественных кругах. Многие известные иерархи Болгарской, Сербской и некоторых других Православных Церквей были его учениками.

Он в значительной степени влиял на церковную политику Болгарии – как внутреннюю, так и международную, выступая официальным представителем непризнанной автокефальной Болгарской Церкви и ходатаем за Болгарское государство перед знакомыми ему зарубежными политическими деятелями и организациями. Во многом благодаря усилиям Н. Н. Глубоковского удалось спасти от закрытия богословский факультет Софийского университета при сокращении государственных ассигнований на образование в первой половине 1930-х гг.

В эмиграции Н. Н. Глубоковский сотрудничал как с Русской Православной Церковью за границей (РПЦЗ), так и с отделившимся от нее Западно-Европейским экзархатом митрополита Евлогия (Георгиевского), но с середины 1920-х гг. относил себя к юрисдикции Болгарской Православной Церкви. Большое внимание Н. Н. Глубоковский уделял подготовке нового поколения русских священнослужителей. В сентябре 1925 г. он участвовал в III съезде Русского христианского студенческого движения (РСХД) в Хоповском монастыре (Королевство сербов, хорватов и словенцев), состоял куратором этого студенческого движения в Болгарии, а в дальнейшем сотрудничал как со Свято-Сергиевским богословским институтом в Париже, так и с Ученым комитетом, учрежденным в Сремских Карловцах при Архиерейском Синоде Русской Православной Церкви за границей (в 1934 г. он стал его членом). В основанном митрополитом Евлогием Свято-Сергиевском институте ученый неоднократно читал лекции (летом 1925 г., осенью-зимой 1928–1929 гг.), а в 1935 г. был избран его почетным членом. Н. Н. Глубоковский поддерживал личную переписку с Первоиерархом РПЦЗ митрополитом Антонием (Храповицким), по приглашению Сербского патриарха Варнавы (Росича), его бывшего ученика, в первой половине 1930-х гг. регулярно посещал Сремски Карловцы[352].

В число первых четырех избранных профессоров богословского факультета Софийского университета кроме Н. Н. Глубоковского, входил также бывший профессор Петроградской духовной академии и законоучитель дочерей императора Николая II протоиерей Александр Петрович Рождественский, возглавлявший кафедру Священного Писания Ветхого Завета. С 5 сентября 1924 г. до своей кончины профессорскую кафедру истории Древней Церкви богословского факультета занимал бывший профессор Киевской духовной академии Михаил Эммануилович Поснов. С 1924 г. доцентом кафедры Священного писания и Ветхого Завета (позднее профессором) являлся бывший протопресвитер российского военного и морского духовенства, член Святейшего Синода, член Высшего Церковного Совета при патриархе (в 1917–1918 гг.) Георгий Иванович Шавельский. Преподавали на богословском факультете Софийского университета также архимандрит Тихон из Киевской духовной академии, профессор М. В. Зызыкин, профессор А. П. Доброклонский и доцент С. В. Троицкий. Последним русским профессором Софийского университета (до 1971 г.) был Н. Дилевский. Один из современных болгарских историков отмечал, что «среди богословской профессорской коллегии в первые годы преобладали белоэмигранты»[353].

В Пловдивской духовной семинарии преподавали шесть русских эмигрантов: Н. Никитюков, профессор М. Поснов, священник Михаил Шишкин (возведенный 10 мая 1936 г. в сан протоиерея), М. Каляев, И. Чаусов и В. Иваницкий, причем два первых из них преподавали также в Софийской семинарии (вместе с филологом Ф. Г. Александровым), а два последних – в Банковском священническом училище и т. д.[354].

С помощью болгарского государства уже в 1921–1923 гг. были открыты семь русских гимназий: две в Софии и по одной в Шумене (действовала до 1934 г.), Варне, Пештере (она, по имени школьной иконы, носила название «Крестовоздвиженской»), Пловдиве (позднее в г. Тырново-Сеймене) и Петропавловском монастыре (вблизи г. Горна Ореховица), в общей сложности с 1 тыс. учащихся (при этом три гимназии перевели из Константинополя). Во всех гимназиях в обязательном порядке священники преподавали Закон Божий, при некоторых из них существовали детские сады[355].

Кроме того, действовали: сельскохозяйственная школа-колония вблизи Велико-Тырново и семь военных училищ: Константиновское в г. Горня Джумая, Александровское, Корниловское и Донское атаманское в Ямболе, Сергеевское артиллерийское в Ново-Загоре, Николаевское инженерное в селе Княжево и Кубанское Алексеевское в городе Тырново-Сеймене. Также в 1920-е гг. были созданы 14 русских начальных и подготовительных школ, шесть детских домов и интернатов – в Софии (два), Варне, Бургасе, Пернике, Велико-Тырново, инвалидные дома в Шумене, Казанлыке, Цареброде, с. Шипка, с. Княжево под Софией и в других местах[356].

Эти учебные заведения до установления в мае 1934 г. советско-богарских отношений пользовались материальной и моральной поддержкой правительства Болгарии. В частности, премьер-министр профессор Александр Цанков во время разговора с протопресвитером Георгием Шавельским летом 1923 г. заявил: «Наша задача не денационализировать русскую школу, а напротив, всеми силами помочь ей сохранить национальную особенность, чтобы она могла воспитать настоящих русских людей»[357].

Огромное значение в русских учебных заведениях придавалось преподаванию Закона Божьего. До своей кончины в 1928 г., Закон Божий в первом – третьем классах и подготовительных группах этой гимназии преподавал протоиерей Василий Флоровский, а затем во всех классах вел протопресвитер Георгий Шавельский. 19 декабря гимназия ежегодно праздновала день своего покровителя святителя Николая Мирликийского.

Некоторые русские учебные и благотворительные учреждения имели домовые церкви или часовни, например, военное училище Войска Донского в г. Ямболе, русский инвалидный дом в Шумене, русская смешанная гимназия новых языков В. П. Кузминой в Софии (законоучителем гимназии и настоятелем ее храма служил протоиерей Георгий Голубцов), русская гимназия в Шумене (законоучителем гимназии и настоятелем ее храма в 1926–1934 гг. служил протоиерей Димитрий Трухманов), гимназия имени П. Н. Врангеля. В Ямболе появились и два русских воинских кладбища, на одном из которых в 1921 г. воздвигли памятник погибшим воинам. В 1929 г. была устроена часовня-памятник на русских могилах Велико-Тырновского кладбища. Русские домовые храмы возникли также в Руссе, Пловдиве, Варне, Княжево, Пернике и некоторых других местах.

Духовным центром русской эмиграции в Болгарии была Церковь, при храмах возникали братства, сестричества, молодежные и детские группы, которые активно занимались просветительской, культурной и благотворительной деятельностью. Болгарская Церковь сильно страдала от нехватки священников, особенно образованных, и ее Священный Синод охотно назначал русских священнослужителей настоятелями болгарских приходов или преподавателями духовных учебных заведений. Согласно православным канонам, все русское духовенство в Болгарии требовалось зачислить в ведомство Болгарского Экзархата, однако по «братской церковной благосклонности» (как выразился протопресвитер Стефан Цанков), правда, без принятия специального письменного решения, Синод позволил создание и самостоятельных в юрисдикционном отношении общин и монастырей, вошедших позднее в состав Русской Православной Церкви за границей (РПЦЗ).[358] А 30 декабря 1921 г. были даже признаны права Зарубежной Русской Церкви на существование самостоятельной епископии в Болгарии[359].

К этому времени к стране уже служил русский архиерей. В начале весны 1921 г. архимандрит Тихон (Лященко) был переведен в Берлин и проживавший в Болгарии российский дипломат А. М. Петряев обратился к управлявшему русскими приходами в Западной Европе архиепископу Евлогию (Георгиевскому) с просьбой назначить в посольскую Никольскую церковь в Софии нового настоятеля, рекомендовав протопресвитера Георгия Шавельского. Однако мнения прихожан разделились, и архиепископ выбрал вторую кандидатуру – епископа Серафима (Соболева)[360].

Святитель Серафим, несомненно, был наиболее значительной и даже выдающейся фигурой русской церковной эмиграции в Болгарии. Владыка имел большое количество духовных детей и последователей. Правда, со многими болгарскими архиереями и болгарским правительством отношения у него не сложились; недружественные отношения были у архиепископа Серафима и с двумя другими видными представителями русской церковной эмиграции в стране – протопресвитером Георгием Шавельским и архиепископом Дамианом[361].

Владыка Дамиан (в миру Дмитрий Григорьевич Говоров, 1855–1936) с 1918 г. был епископом Царицынским, викарием Саратовской епархии. В 1919 г. владыка уехал с отступавшими белыми частьями в Ставрополь, а в ноябре 1920 г. покинул Крым вместе с армией генерала П. Н. Врангеля и эмигрировал в Константинополь. По свидетельству эмигрантского церковного писателя В. Маевского, преосвященный Дамиан «был исключительно мудрым, достойным и благостным архипастырем».

В 1920-е – 1930-е гг. владыка являлся членом Архиерейского Синода РПЦЗ, возведенный уже в Болгарии 13 мая 1930 г. в сан архиепископа Царицынского, он много сделал для установления хороших отношений между Православной и Англиканской Церквами и был известен своими богословскими работами и духовно-образовательной деятельностью[362].

Архиепископ Дамиан (Говоров)

Следует отметить, что в России к 1917 г. было сформулировано положение о желательности устроения специальных пастырских школ. Это положение было утверждено на Всероссийском Поместном Соборе 1917–1918 гг., но реализовать его успели лишь отчасти. В эмиграции, когда проблема подготовки пастырства встала особенно остро, епископ Дамиан предложил вариант создания такой школы. Еще находясь в России, он предпринимал попытки реализовать соборное положение о пастырских школах, учредил в 1919 г. пастырское училище в Ставрополе, но просуществовало оно всего два месяца, так как город пришлось оставить из-за приближения Красной армии[363].

Оказавшись в Константинополе, епископ Дамиан летом 1921 г. подал во Временное Русское Церковное Управление за границей (ВРЦУ) прошение о разрешении ему открыть пастырские курсы, но получил отказ, так как с апреля уже действовали Высшие богословские курсы при Управлении русскими православными общинами в Константинополе, устроенные архиепископом Анастасием (Грибановским)[364]. В ноябре того же года владыка Дамиан предложил ВРЦУ учредить четырехклассное Пастырско-богословское училище и, получив принципиальное разрешение, разработал проект устройства училища, учебного плана и штатов. Однако этот проект был реализован уже в другой стране. 17 января 1922 г. ВРЦУ утвердило проект о создании Пастырско-богословского училища под руководством епископа Дамиана в Болгарии[365].

В начале февраля 1922 г. епископ переехал из Константинополя в Софию, и 21 февраля был назначен делегатом Болгарского Священного Синода в ставропигиальном Банковском монастыре «для духовного руководства братией, училищем и паломниками». Однако владыка Дамиан мечтал создать именно русское Богословско-пастырское училище. Поселившись в Болгарии, архипастырь первоначально предлагал открыть училище на Шипке, превратив находившийся здесь Рождественский храм-памятник, а также прилегающие здания в русский духовано-просветительский центр. Однако просьба о передаче этих зданий не была одобрена зарубежным Архиерейским Синодом, так как они использовались в качестве инвалидного и детского дома для русских беженцев[366].

Епископ Дамиан дважды – в январе и июне 1922 г. обращался с прошениями в Болгарский Синод о предоставлении ему с целью организации богословского учебного заведения одного из монастырей[367]. Второе прошение епископа увенчалось успехом и 24 июля 1922 г. он был назначен настоятелем монастыря свв. Кирика и Иулитты в селе Горни, Воден Станимакского (с 1934 г. Асеновградского) округа Пловдивской митрополии, одновременно переданном русским насельникам в безвозмездное пользование[368]. Именно епископ Дамиан в сентябре 1923 г. основал при монастыре одно из старейших образовательных богословских учреждений русской эмиграции – единственное Богословско-пастырское училище РПЦЗ в Европе. 29 сентября 1922 г. русский Зарубежный Архиерейский Синод в Сремских Карловцах постановил разрешить епископу Дамиану создать училище при монастыре свв. Кирика и Иулитты[369]. Болгарский Синод также в конце 1922 г. специальным решением позволил открыть Богословско-пастырское училище с тем, чтобы его учащиеся готовились в качестве священников и для Болгарской Православной Церкви.

Со стороны значительной части русской церковной эмиграции в Болгарии отношение к новому начинанию первоначально было скептическое. Так, профессор М. Э. Поснов считал, что дело епископа Дамиана не может иметь успеха за отсутствием средств, преподавателей и книг. Такого мнения поначалу придерживался и управляющий русскими приходами в Болгарии епископ Серафим (Соболев). Болгарские архиереи также смотрели на дело с недоверием. Действительно, училище заработало в полную силу не сразу. Хотя оно планировалось четырехгодичным, первый состав учащихся был принят сразу на второй курс. Епископ Дамиан объяснял это тем, что все поступившие имели среднее образование, а в училище на первом курсе предполагалось изучать общеобразовательные предметы. В течение первых полутора лет новое учебное заведение испытывало острый кадровый голод, и некоторое время владыка Дамиан читал лекции один, поскольку не мог найти преподавателей[370].

Однако эта проблема постепенно была решена. 28 декабря 1923 г. русский Архиерейский Синод в Сремских Карловцах утвердил педагогический персонал в составе епископа Дамиана, выпускников Казанской духовной академии кандидатов богословия Б. В. Остроумова и И. Я. Чаусова, выпускника Московского синодального училища, учителя пения А. В. Яковлева и кандидата богословия архимандрита Кирилла[371].

В стенах монастыря свв. Кирика и Иулитты обучались не только жители Болгарии, русские студенты из других стран Европы, Северной и Южной Америки, но и представители других национальностей, например немцы. Среди учащихся были также те, кто перешел в Православие из католичества и лютеранства, преподавателями же были старые русские богословы (в том числе первоначально несколько месяцев и епископ Серафим), а начальником училища – сам архиепископ Дамиан. Одним из основных преподавателей с 10 января 1924 по 1930 гг. работал выпускник Санкт-Петербургской духовной академии кандидат богословия иеромонах Кирилл (Селивановский); в дальнейшем – в 1930–1938 гг. он служил наместником Ямбольского Александро-Невского монастыря, а в 1938–1944 г. в сане игумена – настоятелем русской общины в Варне. Кроме того, преподавателями училища были: известный исследователь русского сектанства – выпускник Киевской духовной Академии М. А. Кальнев, выпускник архитектурного отделения Академии художеств монах Василий (Белоус), выпускник Военно-юридической академии генерал-майор В. И. Лазарев, священник Михаил Шишкин, В. И. Иваницкий, а с 15 октября 1932 г. некоторое время – бывший узник Соловецкого лагеря, бежавший в августе 1930 г. из СССР в Румынию архимандрит Феодосий (Алмазов)[372].

Пастырско-богословское училище представляло собой уникальное учебное заведение, как по организации, так и по учебно-воспитательному процессу. Оно состояло в подчинении Архиерейскому Синоду РПЦЗ (о чем свидетельствовали регулярные отчеты, ревизии, присутствие представителя Синода на выпускных экзаменах и т. п.), но действовало по благословению Болгарского Синода, хотя и без официальной учебной аккредитации. Обучение проводилось по программе дореволюционных русских духовных семинарий, хотя и с сильно сокращенной общеобразовательной составляющей, продолжалось три-четыре года, поступали же преимущественно лица со средним образованием. Изначально училище ставило перед собой задачу пастырской подготовки, но со временем стало осуществлять по мере сил и другие просветительские функции, а отдельные его выпускники поступали на богословский факультет Софийского университета. При монастыре было создано Свято-Владимирское братство, которое занималось не только сбором средств для училища, но также издательской деятельностью, и ставило особый акцент на сохранении и развитии русской духовной культуры и общеславянской культурной миссии[373].

Владыка Дамиан считал, что его детище – единственный пример реализованного постановления Всероссийского Поместного Собора 1917–1918 гг.[374]. В учебный план училища, представленный епископом в Архиерейский Синод в 1923 г., входили богословские дисциплины, церковно-пастырские, а также небольшой общеобразовательный курс. Однако этот учебный план никогда не выдерживался в полной мере: с одной стороны, состав предметов определялся наличными преподавательскими силами, с другой стороны, в первые же годы деятельности училища в курс были введены церковно-христианское искусство, практическое миссионерство, педагогика, в дальнейшем – новые и древние языки[375]. Все учебные программы представлялись епископом Дамианом в Архиерейский Синод, некоторые из них прочитывались лично Первоиерархом РПЦЗ митрополитом Антонием и получали его одобрение, в частности, владыка Антоний лично рецензировал программу по Пастырскому богословию[376].

Постепенно учебный процесс наладился. Будущий Первоиерарх РПЦЗ архиепископ Анастасий (Грибановский), посетивший экзаменационную сессию в 1924 г., оставил об училище положительный отзыв и отметил, что все учащиеся прекрасно осознают свой выбор служить Церкви. Большое внимание уделялось богослужению, все воспитанники должны были присутствовать на нем ежедневно. Осенью 1925 г. училище сделало первый выпуск – 10 человек. Епископ Серафим (Соболев) в 1925 г. отмечал, что знания у воспитанников были в целом на высоком уровне. И хотя официально Болгарским Синодом училище не вполне признавалось, на практике все те, кто окончил его курс и был рукоположен владыкой Дамианом, принимались на приходскую службу в Болгарскую Церковь. При этом жалованье выпускникам училища платили такое же, как и священникам, окончившим болгарские духовные учебные заведения[377].

Владыка Дамиан видел в училище огромную пользу. В 1930 г. он отмечал: «Православным богословием на западе мало интересовались, а в массе народной знали только два вероисповедания – католическое и протестантское, православие было совершенно неведомо, и только во время эмиграции религиозно настроенные люди познакомились с церковной обрядностью и почувствовали тяготение к нему. Русская Зарубежная Церковь идет навстречу этому тяготению. Пастырско-богословское училище в Болгарии, единственное в эмиграции духовное учебное заведение, устраняющее всякое формальное препятствие в приобретении богословских истин, людям всякого возраста, положения, национальности». Епископ Серафим (Соболев) в свою очередь высоко оценивал образовательную деятельность владыки Дамиана: «Я полагаю, что дело епископа Дамиана надо признать полезным для Церкви Божией, а потому заслуживающим поддержки»[378].

Основатели и преподаватели Богословско-пастырского училища разделяли идею «миссии русской эмиграции» – представления об эмигрантах из России как хранителях прежних, дореволюционных национальных ценностей и единственной силе, которая в будущем может восстановить эти ценности и Родину в целом. В своеобразном отчете о деятельности училища, опубликованном в 1932 г., говорилось: «За время русского изгнания среди эмигрантов ясно стала чувствоваться необходимость дать образование подрастающему поколению и тем подготовить его к будущему служению и строительству на Родине, когда Она, стряхнув с себя красное иго, особенно будет нуждаться в разного рода работниках-специалистах»[379].

Несмотря на постоянную нехватку средств, училище за 15 лет существования подготовило около 50 священнослужителей и преподавателей Закона Божия, из них 25 приняли священный сан (19 русских и 6 болгар); из 20 его выпускников до 1930 г. 5 были пострижены в монашество. Некоторые из выпускников продолжили учебу в других духовных учебных заведениях, например Свято-Сергиевском богословском институте в Париже. Кроме руководства училищем владыка Дамиан с разрешения Архиерейского Синода периодически устраивал летние богословско-педагогические курсы, а в 1928 г. открыл при монастыре свв. Кирика и Иулитты курсы заочного обучения по программам училища и программе Высших богословско-педагогических курсов. Лекционные материалы рассылались заочникам, проживавшим в Болгарии, Чехословакии, Югославии, Франции, Германии, Северной и Южной Америке, а от них принимали сочинения и контрольные (в 1930–1931 гг. заочно обучалось 12–14 студентов). В 1928 г. владыка издал в Софии «Руководство по предмету Пастырского Богословия», болгарский царь Борис III удостоил его ордена «За гражданские заслуги». 13 мая 1930 г. епископ Дамиан был возведен в сан архиепископа Архиерейским Собором РПЦЗ[380].

Далеко не все, что планировал архиепископ Дамиан, удалось сделать. Изначально он считал, что монастырь свв. Кирика и Иулитты будет приносить большую прибыль, и даже обещал отчислять Болгарскому Синоду 35 % дохода. Училище, по мнению архипастыря, не должно было бедствовать, однако монастырь не приносил большого дохода и не покрывал расходов училища. Епископу Дамиану приходилось выискивать новые средства. В середине 1920-х гг. удалось добиться субсидии от болгарского правительства (60 тысяч левов в год), доход приносила и сдача в аренду монастырской земли (50 тысяч левов в год). К концу 1920-х гг. выплата пособия от правительства прекратилась. Не оказывал помощи училищу и Болгарский Синод, и оно выживало в основном за счет благотворителей. Так, 50 тысяч левов в год платило Свято-Владимирское братство, 48 тысяч левов в год – Русско-болгарский комитет. Преподаватели были вынуждены работать за небольшие деньги, что, в принципе, не являлось чем-то исключительным для русской эмиграции[381].

Монастырь из-за своей бедности не мог предоставить преподавателям жилье, и они были вынуждены приезжать для лекций издалека, порой два – четыре раза в месяц. По словам владыки Дамиана, училище «существует только благодаря интенсивному хозяйству, усиленному труду учащихся… и частично благотворителям». Архипастырь был вынужден ограничить число воспитанников, так как монастырь мог прокормить только 18 человек. Существовал острый недостаток учебных пособий и богословской литературы – к 1931 г. в библиотеке имелось лишь 356 книг 245 наименований книг[382]. Несмотря на бедность, неимущим студентам выплачивали небольшую стипендию из специальных фондов русского Берлинского епископа, Лондонского комитета помощи русским клирикам и Покровского сестричества в Берлине. Труд был постоянной обязанностью учащихся. Обязанности по хозяйству и уборке лежали исключительно на воспитанниках, кроме того, все они обучались различным ремеслам. Монастырь имел виноградники, за которыми ухаживали воспитанники[383].

Архиепископ Анастасий (Грибановский) в 1924 г. так писал об учащихся: «Трудясь неустанно с утра до вечера они, однако, не обеспечены всем необходимым. Часто, ложась спать, они не знают, будут ли иметь пропитание на будущий день. Особенно они нуждаются в одежде, чтобы приобрести ее они вынуждены по временам прерывать занятия и идти на заработки по окрестным селениям. Вообще, бедность – это главная болезнь школы, благодаря ей последняя не может шире развернуть свою деятельность и привлечь к себе полный комплект учащихся и необходимый состав преподавателей. Весь годовой доход школы едва ли превышает 20 000 левов»[384].

Как уже говорилось, у архиепископа Дамиана были напряженные отношения с архиепископом Серафимом (Соболевым). Упоминая об этом конфликте, секретарь Сербского патриарха Варнавы В. А. Маевский возлагал большую часть ответственности на архиепископа Серафима[385], хотя по справедливому заключению российского историка А. А. Кострюкова «имеющиеся документы не дают оснований для столь категоричных заявлений»[386]. Ситуация во взаимоотношениях между иерархами изначально была довольно двусмысленная. Хотя владыка Дамиан проживал в Болгарии, он подчинялся не архиепископу Серафиму, а непосредственно Архиерейскому Синоду.

Рассчитывая на доходы от монастыря свв. Кирика и Иулитты, первоначально епископ Дамиан не предполагал, что в скором времени будет нуждаться в дополнительных средствах. Затем, в середине 1920-х гг., чтобы поправить финансовое положение, он пытался получить в свое ведение русский Александро-Невский (Спасский) Ямбольский монастырь, находившийся в подчинении епископа Серафима, который увидел в этом вмешательство в дела своей епархии. Вопрос о принадлежности Ямбольского монастыря неоднократно обсуждался на заседаниях Архиерейского Синода РПЦЗ. В 1924 г. Синод принял решение оставить монастырь в ведении епископа Серафима, такое же решение вынес и Архиерейский Собор в июне 1926 г.[387].

Чтобы оказать финансовую помощь Богословско-пастырскому училищу, Архиерейский Синод поручил епископу Серафиму перечислять часть доходов от Ямбольского монастыря для учебных целей. Однако этот монастырь практически не давал никакой прибыли и долгое время находился на грани закрытия. Владыка Серафим писал, что может держать в обители только шесть человек и отмечал: «Больше принимать никого не буду, ибо каждый новый человек потребует на себя 1000 л[ево]в расхода в месяц и не будет в прибыль для монастыря». Чтобы избежать закрытия монастыря, епископ Серафим добивался у министра внутренних дел Болгарии Русева разрешения на проведение денежных сборов. Поэтому средства на училище перечислялись владыкой неаккуратно; Архиерейскому Синоду неоднократно приходилось разбирать соответствующие жалобы епископа Дамиана и давать предписания владыке Серафиму погасить задолженности[388].

Отношения между епископами Серафимом и Дамианом особенно ухудшились в 1926 г. в связи с разрывом между Архиерейским Синодом РПЦЗ и митрополитом Евлогием (Георгиевским), управлявшим русскими приходами в Западной Европе. Хотя епископ Дамиан остался в юрисдикции РПЦЗ, он фактически поддержал митрополита Евлогия, расценив случившееся как катастрофу. Большое недовольство у владыки Дамиана вызвало и обвинение митрополита Евлогия в связях с молодежной религиозной организацией ИМКА (Христианской ассоциацией молодых людей). В свою очередь епископ Серафим в 1926 г. безоговорочно поддержал Архиерейский Синод и резко выступил против митрополита Евлогия[389].

Ситуацию обострил спор иерархов о миссионерском стане, открытым епископом Дамианом в 1926 г. при монастыре свв. Кирика и Иулитты и ставшим своеобразной базой для поездок владыки по русским приходам в Болгарии. Епископ Серафим выступил против этой инициативы. Архиерейский Синод неоднократно пытался примирить архиереев. При этом если в вопросе юрисдикции над Ямбольским монастырем он занял сторону епископа Серафима, то в вопросе о посещении русских приходов поддержал епископа Дамиана. Так, в октябре 1926 г. Синод, в ответ на жалобы владыки Дамиана попросил епископа Серафима дать ему благословение на посещение русских приходов в Болгарии. Однако и впоследствии Синоду неоднократно приходилось разбирать границы полномочий этих архиереев[390].

В 1930-е гг., в частности на Архиерейском Соборе РПЦЗ, проходившем в сентябре 1934 г., владыка Дамиан по-прежнему активно выступал за скорейшее примирение и объединение с митрополитом Евлогием. В это время он фактически стал связующим звеном между Собором и внешним миром. В это время позиция владыки Серафима (Соболева) в данном вопросе также несколько смягчилась. В частности, в 1936–1937 гг. он находил официальный разрыв общения с митрополитом Евлогием нелогичным и невыгодным, так как с главой Западно-Европейского экзархата и его духовенством сослужили представители дружественных РПЦЗ Сербской и Болгарской Церквей. При этом, по мнению, архиепископа Серафима, нужно было на практике избегать сослужения[391].

Примирение между владыками Серафимом и Дамианом состоялось лишь незадолго до смерти последнего. За несколько месяцев до своей кончины архиепископ Дамиан был помещен в софийский госпиталь. Здесь его дважды – на Рождество и на Пасху, – посетил архиепископ Серафим. В своем письме митрополиту Антонию (Храповицкому) от 19 апреля 1936 г. владыка Серафим сообщал: «Во время пребывания архиепископа Дамиана в русском госпитале Доктора Березина, я два раза посетил архиепископа Дамиана: 7 января и на 2-й день Пасхи, т. е. за 5 дней до смерти. В первое мое посещение я вручил владыке Дамиану небольшую сумму денег из своих на лечение и испросил у него себе прощение за все причиненные ему мною огорчения. В ответ он мне сказал: “Никаких огорчений Вы мне не делали. Я хорошо к Вам относился. Я только шел напролом”. Во второе свое посещение я также из своих вручил ему небольшую сумму денег»[392].

Скончался архиепископ Дамиан 19 апреля 1936 г. в упоминавшемся госпитале, был отпет архиепископом Серафимом и протопресвитером Георгием Шавельским в русской церкви свт. Николая и похоронен на русском участке Софийского кладбища. После смерти владыки Дамиана Архиерейский Синод РПЦЗ по представлению архиепископа Серафима (Соболева) 26 мая 1936 г. назначил начальником Богословско-пастырского училища иеромонаха Николая (Зданевича), но с кончиной основателя деятельность училища постепенно стала замирать[393].

Архиепископ Серафим так объяснял неудачу с сохранением Богословско-пастырского училища: «Считаю своим долгом сказать, что Болгарский Синод и Правительство отрицательно относились к этой школе и не раз мне заявляли, что эта школа Болгарской Церкви не нужна. У меня есть бумага от Болгарского Синода, запрещающая мне посвящать окончивших пастырскую школу во священники для болгарских приходов». 24 апреля 1936 г. управляющий Пловдивской митрополией епископ Харитон написал архиепископу Серафиму: «В монастыре св. Кирика дела будут идти согласно Вашему письменному желанию. Продолжение же пастырско-богословского курса после смерти Архиепископа Дамиана оказывается невозможным в этом монастыре, как и пребывание там немонашествующих лиц»[394].

Архиерейскому Синоду РПЦЗ, безрезультатно обращавшемуся за помощью к Сербскому патриарху Варнаве, в этой ситуации удалось добиться только того, чтобы студентам разрешили сдать экзаменационную сессию. Дальнейшие попытки спасти училище предпринимал Архиерейский Собор РПЦЗ 1936 г., но его ходатайства перед Болгарской Церковью о продолжении работы училища в каком-нибудь другом монастыре фактически не дали результата. Руководство экзархата, не возражая в принципе против существования училища, поставило условие, что обучаться в нем могут только русские с последующей иерейской хиротонией в РПЦЗ, но для ее приходов в Болгарии большого количества священников не требовалось. Окончательное решение о закрытии Богословско-пастырского училища Архиерейский Синод РПЦЗ принял в начале 1938 г.[395].

Также в 1938 г. перестал быть русской обителью и монастырь свв. Кирика и Иулитты. Его насельники в основном перешли в различные болгарские монастыри[396]. 15 ноября 1940 г. Болгарский Священный Синод заслушал доклад синодального секретаря об итогах работы, учебной программе русского Богословско-пастырского училища и постановил приравнять аттестаты его выпускников к аттестатам Банковского и Черепишского священнических училищ, а также выплачивать одинаковую зарплату священникам, закончившим одно из этих трех училищ[397].

Помимо владык Серафима и Дамиана, в 1925–1931 гг. в Болгарии также проживал имевший много духовных детей архиепископ Полтавский и Переяславский Феофан (в миру Василий Дмитриевич Быстров, 1873–1940), входивший первое время после эмиграции из России в состав Высшего Русского Церковного Управления за границей (в 1920–1922 гг.), а позднее – Архиерейского Синода РПЦЗ (со 2 сентября 1922 по 1925 гг. был заместителем председателя Синода). Он приехал в страну из сербского монастыря Петковице по приглашению Болгарского Синода. Архиепископ поселился в здании Синодальной палаты в Софии, а летом проживал на даче в Варне; при этом он часто служил в русской варненской церкви св. Афанасия Александрийского. У архиепископа Феофана были дружеские отношения с епископом Серафимом (Соболевым), которого он когда-то рукоположил во епископа Дубенского – викария своей епархии.

27 ноября 1925 г., когда в Архиерейском Синоде обсуждался вопрос о даровании автокефалии Польской Православной Церкви, владыки Феофан и Серафим отправили в Синод довольно резкое письмо[398]. Архипастыри также подвергли критике совместное служение литургии митрополитом Антонием (Храповицким) и главой Польской Церкви митрополитом Дионисием (Валединским) в Румынии в ноябре 1925 г. Заслушав это письмо, Архиерейский Синод в соответствующем решении указал, что «не собирается благословлять автокефалию Православной Церкви в Польше», но запрещения о сослужении с польскими архиереями не вынес[399]. А в 1927 г. епископ Серафим (Соболев) во время посещения Болгарии митрополитом Дионисием (Валединским) обсуждал с ним вопрос об условиях возвращения на кафедры русских архиереев, изгнанных польским правительством[400].

В апреле 1926 г. владыки Феофан и Серафим решительно выступили против учения митрополита Антония (Храповицкого) о догмате искупления (так называемого лжеучения об искупительной жертве Христа). Они подали в Русский Зарубежный Архиерейский Собор заявление о недопустимости решения Архиерейского Синода от 9 апреля 1926 г. о замене «Пространного Катехизиса» митрополита Московского Филарета «Опытом Катехизиса» митрополита Антония в качестве учебного пособия в русских школах за границей. 15 апреля владыки также выслали членам Синода свои богословские работы, объяснявшие их позицию. Главный труд «Об Искуплении» (в понимании митрополита Антония): 1. Гефсиманское моление; 2. Голгофская жертва; 3. «О гневе Божием» написал архиепископ Феофан. Владыка Серафим послал работу «О клятве»[401]. Благодаря, прежде всего, усилиям владык Феофана и Серафима, катехизис митрополита Антония, в конце концов, так и не был принят РПЦЗ в качестве официального[402].

В августе 1926 г. именно владыки Феофан и Серафим обратились в Москву к заместителю патриаршего местоблюстителя митрополиту Сергию (Страгордскому) с письмом, в котором просили высказать мнение относительно разделения в Зарубежной Русской Церкви и поддержать Архиерейский Синод в его конфликте с митрополитами Евлогием (Георгиевским) и Платоном (Рождественским). Ответом было известное письмо митрополита Сергия от 12 сентября «Дорогие мои святители…» с указанием, что Московская Патриархия из-за отсутствия информации не может заниматься вопросами зарубежной церковной жизни, и советом создать новый авторитетный «центральный орган церковного управления»[403].

Вскоре епископ Серафим (Соболев) отправил письмо Архиерейскому Синоду, в котором обосновывал необходимость самых жестких мер в отношении митрополита Евлогия и его сторонника берлинского протоиерея Григория Прозорова, вплоть до лишения сана[404]. 26 января 1927 г. Архиерейский Синод временно запретил митрополита Евлогия в свягценнослужении. По сообщению парижской газеты «Возрождение», архиепископ Феофан отнесся к этому запрещению отрицательно, заявил, что такие меры могут быть приняты только после соборного обсуждения обстоятельств дела, и в знак протеста решил выйти из состава Синода[405]. Правда, «Церковные ведомости», со слов владыки Феофана, вскоре известили, что сообщение газеты является клеветой и злонамеренной ложью[406]. Однако апротопресвитер Г. Шавельский свидетельствовал, что в частном разговоре с ним архиепископ Феофан высказывал большое недовольство всем происходящим в Архиерейском Синоде[407]. И в 1927 г. владыка действительно вышел из состава Синода. Следует отметить, что к советской власти он относился резко негативно и, по утверждению архимандрита Амвросия (Коновалова), считал Сталина предтечей антихриста[408]. Архиепископ Феофан жил в Болгарии до 29 апреля 1931 г., а затем по приглашению своего старого друга генерала Ф. В. Прохорова уехал во Францию, в г. Кламар под Парижем, где оставался до 1936 г. В последнее десятилетие своей жизни владыка отошел от всякой церковно-общественной деятельности и посвятил себя молитве и аскетическим подвигам. В 1936–1939 гг. архиепископ Феофан проживал в городке Моун-сюр-Луар, скончался он 19 февраля 1940 г. в местечке Лимерэ-сюр-Луар вблизи г. Амбуаза, где жил затворником в пещере и был похоронен[409].

В период между 1933 и 1937 гг. периодически проживал в Болгарии еще один русский архиерей – епископ Печерский Иоанн (в миру Николай Александрович Булин). В 1919 г. он эмигрировал в Эстонию, где в 1920–1932 гг. служил настоятелем Псково-Печерского монастыря и в 1926 г. был рукоположен во епископа Печерского. С 1932 г. владыка управлял Нарвской епархией автономной Эстонской Православной Церкви, но в связи с негативным отношением к ее переходу из юрисдикции Русской Церкви в юрисдикцию Константинопольского Патриархата, в 1933 г. был уволен на покой и на несколько лет изгнан из Эстонии. В это время владыка Иоанн фактически входил в РПЦЗ, сослужа с ее архиереями.

Протопресвитер Георгий Шавельский

В 1937 г. он вернулся в Эстонию, после присоединения этой страны в 1940 г. к СССР был признан в качестве епископа Печерского патриаршим местоблюстителем митрополитом Сергием (Страгородским), но вскоре арестован НКВД и расстрелян летом 1941 г.[410].

Заметной фигурой не только в Болгарии, но и во всей русской церковной эмиграции являлся бывший глава российского военного и морского духовенства протопресвитер Георгий Иванович Шавельский, еще до революции 1917 г. ярко проявивший себя как талантливый администратор, церковный писатель, поэт и историк. Он стоял у истоков Зарубежной Русской Церкви, как один из организаторов и товарищ председателя Ставропольского Церковного Собора 18–24 мая 1919 г., член учрежденного 23 мая 1919 г. Временного Высшего Церковного Управления на Юге России и редактор его журнала «Церковные ведомости».

После поражения войск А. И. Деникина, отец Георгий был заменен на должности протопресвитера военного и морского духовенства Добровольческой армии и по приказу генерала П. Н. Врангеля от 28 марта 1920 г. командирован за границу «для изучения духовного быта и устроения этой стороны жизни наших беженцев»[411]. В конце апреля 1920 г. о. Г. Шавельский покинул Севастополь и ненадолго прибыл в Константинополь, уже 19 мая он выехал в сербскую столицу Белград, решив по дороге заехать в Софию. Здесь 21 мая он получил предложение заняться преподавательской деятельностью в намеченной к открытию Духовной академии. Синод Болгарской Церкви назначил протопресвитера на профессорскую кафедру и разрешил ему поселиться в Софийской духовной семинарии. Однако к концу 1920 г. Болгарский Синод из-за финансовых и административных проблем оставил мысль об открытии Академии (в дальнейшем ее заменил открытый в 1923 г. богословский факультет Софийского университета), и о. Георгию было предложено заняться преподаванием в пастырском училище, размещавшемся в Бачковском монастыре, в 50-ти километрах от г. Пловдива. Это предложение пастырь не принял и затем получил преподавательскую должность в Софийской духовной семинарии, где работал три года[412].

Отец Георгий также служил священником в русской софийской церкви свт. Николая и после отъезда в 1921 г. архимандрита Тихона (Лященко) хотел занять пост ее настоятеля. Назначение на эту должность епископа Серафима (Соболева) протопресвитер воспринял как проявление недоброжелательного отношения к нему управлявшего Западно-Европейской епархией архиепископа Евлогия[413]. Обиженный протопресвитер отказался принять участие во встрече владыки Серафима на Софийском вокзале; его отношение к архипастырю не изменилось и после того, как епископ первый пришел к нему для знакомства[414].

В дальнейшем приходская служба о. Георгия складывалась не слишком благополучно. Епископ Серафим (Соболев), бывший строгим монахом, не нашел, однако, общего языка со своими сослуживцами по Никольской церкви[415]. Первоначально отец

Георгий хотел участвовать в работе Высшего Русского Церковного Управления за границей, и епископ Серафим 21 сентября 1921 г. ходатайствовал о предоставлении протопресвитеру визы в Королевство сербов, хорватов и словенцев и права бесплатного проезда в г. Сремски Карловцы. Однако эти попытки оказались безуспешными, визу о. Георгий не получил, а на Первом Русском Всезарубежном Церковном Соборе, проходившем в Сремских Карловцах осенью 1921 г., против о. Г. Шавельского прозвучал ряд обвинений. В частности, на заседании военно-церковного отдела протопресвитера обвинили в том, что именно его паства совершила революцию. После этого о. Георгий перестал пытаться влиять на деятельность Зарубежной Русской Церкви[416].

Помимо личных негативных отношений с главой Высшего Русского Церковного Управления за границей (ВРЦУ) митрополитом Антонием (Храповицким), причинами данного конфликта были широта богословских взглядов и либерализм о. Георгия. Многие его идеи вызывали настороженное и даже негативное отношение со стороны консервативных архиереев РПЦЗ. В частности, протопресвитер считал, что инославные миряне могут причащаться и исповедоваться у православных священников, выступал за совместную молитву с инославными, открыто сочувствовал экуменическому и русскому христианскому студенческому движению, считал переход к григорианскому церковному стилю полезным и неизбежным, проявлял неприязнь к институту ученого монашества, в отличие от Архиерейского Синода не считал опасными труды протоиерея Сергия Булгакова о Софии, Премудрости Божией[417], а также оправдывал некоторых знакомых ему деятелей обновленческого раскола, которым открыто симпатизировал[418].

Разногласия между протопресвитером и русскими зарубежными архиереями постепенно углублялись. В 1922 г., когда ВРЦУ было упразднено указом патриарха Тихона № 348 от 5 мая, о. Г. Шавельский поддержал сторонников выполнения этого указа и выступил за передачу митрополиту Евлогию (Георгиевскому) управления всеми европейскими приходами. Позднее протопресвитер считал, что нерешительность владыки Евлогия, его нежелание взять власть в свои руки после патриаршего указа № 348 стала одной из главных причин образования Архиерейского Синода вместо упраздненного ВРЦУ[419].

Обстановка обострилась в 1926 г., когда протопресвитер выступил против разрыва Архиерейского Синода с митрополитом Евлогием и Северо-Американским митрополитом Платоном (Рождественским)[420]. Он встал на сторону митрополита Евлогия и вскоре предложил ему создать альтернативное Архиерейскому Синоду Высшее Церковное Управление. Отец Георгий считал, что этот владыка вместе с викариями имеет все основания учредить такой орган и устроить параллельную «Русскую Зарубежную Церковь»[421]. Однако митрополит Евлогий не воспользовался советом о. Георгия.

Недоброжелательное отношение Архиерейского Синода не осталось без ответа со стороны протопресвитера. Обиду на отвергших его архипастырей отец Георгий пронес через всю жизнь, отметив в своих воспоминаниях: «…малоценен был этот Синод, составленный из архиереев небольшого калибра, возглавлявшийся совершенно одряхлевшим, а в последние годы выжившим из ума м. Антонием, совершенно потерявшим способность и движения, и размышления. А между тем своим живым участием в крайне правой политике, своим рабским преклонением перед вождями крайне правых партий, как и церковной смутой, им порожденной и им раздутой, он не только огорчил, смутил, сбил с толку множество беженских Русских душ, но и принес много огорчений и страданий Патриаршей Церкви, отвечавшей перед Советской властью за все его грехи»[422].

Нелестными и часто совершенно необъективными были отзывы протопресвитера и о других архиереях Зарубежной Русской Церкви. Так, например, в будущем Первоиерархе РПЦЗ архиепископе Анастасии (Грибановском) он отмечал «угодничество перед высокопоставленными особами». Отец Георгий пытался найти отрицательные черты даже в практически безупречных архиереях. Об архиепископе Феофане (Быстрове) протопресвитер снисходительно писал: «Большой аскет, доводивший свой аскетизм до самоистязания, монах до мозга и костей… маленького роста, худенький и невзрачный, сторонившийся от людей… проповедовавший, что для студентов важно благочестие, а не богословская наука». Не находя ничего негативного в характере архиепископа Серафима (Соболева) и даже признавая его праведность, протопресвитер обращал внимание на отдельные изъяны в хозяйственной и административной деятельности владыки, а также неодобрительно отзывался о его богословии, говоря, что своими рассуждениями архиепископ напоминал «благочестивую женщину»[423].

Протопресвитер также писал не только об «огромном влиянии, которым пользовался епископ Серафим в Карловацком Синоде», но и о том, что владыка якобы, «заправлял» деятельностью Синода и постоянно влиял на Первоиерарха Русской Православной Церкви за границей митрополита Антония (Храповицкого). По словам о. Георгия, архиепископ Серафим «в своих выступлениях с церковной кафедры вещал, что Советская власть – бесовская, что м[итрополит] Сергий лишился святительского права»[424].

Однако, как справедливо отмечал историк А. А. Кострюков, сохранившиеся архивные документы и другие источники, «дают все основания относиться к словам протопресвитера Г. Шавельского с известной осторожностью», и сведения о резких высказываниях владыки Серафима относительно Московской Патриархии, а также о его влиянии на Архиерейский Синод РПЦЗ и лично митрополита Антония, вероятно, сильно преувеличены[425]. С некоторыми иерархами Московской Патриархии архиепископ Серафим продолжал поддерживать отношения, а его влияние на дела руководства Русской Православной Церкви за границей, согласно документам, было не очень большим. Так, например, в конце 1935 г. он активно выступал против участия наравне с архиереями в планируемом Всезарубежном Соборе клириков и мирян, однако остался в меньшинстве. Поняв это, владыка Серафим стал добиваться, чтобы собрание с участием мирян было названо не Собором, а съездом, и окончательное решение по всем вопросам принимал бы Собор архиереев, однако и это предложение не нашло поддержки у руководства РПЦЗ[426].

С 21 октября 1921 по 4 декабря 1926 гг. о. Г. Шавельский был членом Епископского совета при управляющем русскими приходами в Болгарии, но в конце года узнал о прещениях, которые готовит ему Архиерейский Синод. Отец Георгий в спешном порядке подал прошение епископу Серафиму об увольнении из юрисдикции Русской Православной Церкви за границей, где так и не смог прижиться, и в декабре 1926 г. перешел в Болгарскую Церковь[427].

При этом протопресвитер сохранил связи с митрополитом Евлогием (Георгиевским). Так, в 1927 г. он по приглашению владыки приезжал в Париж для участия в комиссии, составлявший ответ Заместителю Патриаршего Местоблюстителя митрополиту Сергию (Страгородскому) и посетил Клермонский съезд русского студенческого христианского движения, которому горячо сочувствовал, а позднее неоднократно получал от митрополита приглашения для консультаций и трижды – «почетные предложения» переехать служить во Францию (последний раз в 1937 г.)[428].

В 1930 г. о. Георгий определенно встал на сторону митрополита Евлогия в его конфликте с возглавлявшим Московскую Патриархию Заместителем Патриаршего Местоблюстителя митрополитом Сергием (Страгородским). Конфликт произошел из-за того, что митрополит Сергий сначала потребовал от заграничного духовенства подписку о лояльности к советской власти, а затем, после того, как митрополит Евлогий в Лондоне молился о гонимых в России христианах, обвинил его в политиканстве и запретил в служении[429].

Выдающиеся организаторские способности, яркий проповеднический и педагогический талант протопресвитера уже вскоре были высоко оценены руководством Болгарского экзархата. Софийский митрополит Стефан (Шоков) предложил о. Георгию Шавельскому место почетного священника в столичном храме Святых Седмочисленников (равноапостольных Кирилла, Мефодия и пяти их учеников), где пастырь служил до своей кончины.

Близко знавший о. Г. Шавельского по совместной жизни в Болгарии Федор Бокач в своих воспоминаниях много писал о том всеобщем уважении, которым пользовался протопресвитер среди болгар: «Могу сказать, не обинуясь, что такой популярности, какою пользовался о. Георгий, я больше в своей жизни не встречал нигде и никогда. В один из своих заездов в Софию, на прогулке, я даже спросил, не болит ли у него рука от столь частого снимания шляпы в ответ на приветствия встречных. Кланялись ему не только русские, но еще больше болгары. Последние мне часто с восхищением говорили: “Той не прост поп, той като владика”. Св. Синод Болгарской Церкви не раз обращался к отцу Георгию за советами»[430].

Как уже говорилось, протопресвитер с 1924 г. служил доцентом на богословском факультете Софийского университета.

Здесь он, помимо других предметов, читал лекции по пастырскому богословию, которые нравились студентам и впоследствии легли в основу ставшей широко известной книги о. Г. Шавельского «Православное пастырство», вышедшей в 1928 г. на болгарском и в 1930 г. на русском языках. Эта книга получила самые высокие отзывы со стороны православной иерархии и клира разных стран[431].

Все названные священнослужители внесли свой вклад в развитие русской церковной жизни в Болгарии. К середине 1930-х гг. в стране существовали два русских мужских монастыря: Ямбольский Александро-Невский (Святого Спаса) и Асенов-градский свв. Кирика и Иулитты. Летом 1924 г. настоятельство в Александро-Невском монастыре принял, приехавший по приглашению владык Серафима (Соболева) и Феофана (Быстрова) из Королевства сербов, хорватов и словенцев иеромонах Амвросий (Курганов), позднее известный в русском зарубежье подвижник в сане схиархимандрита[432]. Братия монастыря тогда состояла из пяти человек. Однако уже в 1925 г. «человеческая клевета изгнала» о. Амвросия из Болгарии, и он вернулся в Королевство сербов, хорватов и словенцев, где основал известную в дальнейшем Мильковскую русскую монашескую общину[433].

После иеромонаха Амвросия настоятелем Александро-Невского монастыря служил архимандрит Сергий (Соболев), а наместником – иеромонах Кирилл, настоятелем же Асенов-градской обители свв. Кирика и Иулитты был архиепископ Дамиан (Говоров). Кроме того, в Болгарии имелось девять русских приходов. В Софии при храме свт. Николая Чудотворца настоятелем до середины 1920-х гг. служил епископ Серафим (Соболев), затем – до своей кончины в конце 1928 г. протоиерей Василий Флоровский, а с 1929 г. – протоиерей Николай Владимирский[434].

В храме свт. Николая пел замечательный хор – один из лучших в стране, которому в 1931 г. митрополит Антоний (Храповицкий) присвоил имя архиерейского, и в 1921 г. было образовано многочисленное церковное братство, занимавшееся главным образом церковно-просветительной и благотворительной деятельностью. Особенно активно оно заботилось о материальном обеспечении нетрудоспособных прихожан: обеспечивало больным эмигрантам бесплатные койки в больнице Русского Красного Креста и других клиниках, проводило специальный тарелочный сбор на бедных и т. д.[435].

Русский храм Рождества Христова на Шипке

В Пловдиве русскому приходу предоставили в пользование болгарскую церковь свт. Димитрия Солунского (настоятелем служил протоиерей Александр Недельский). В Варне, где русская колония состояла из 7 тыс. человек, она также использовала переданный ей болгарский храм (настоятелем служил протоиерей Иоанн Слюпин). Продолжал действовать знаменитый русский храм Рождества Христова на Шипке, настоятелем которого был иеромонах Сергий (Чернов). В г. Пернике русская община в определенные дни использовала болгарскую церковь (настоятелем служил протоиерей Адриан Мышаков). В городах Пестере (Пещере) и г. Цареброде (вблизи г. Шумена) ситуация была похожей (в Цареброде община состояла из инвалидов русского дома призрения). В г. Руса (Рущук) русский приход также в определенные дни использовал болгарскую церковь. Наконец, в с. Княжево, в пригороде Софии, имелся свой храм св. вмч. Пантелеймона при русском инвалидном доме. Сначала инвалидам передали там уже существующее здание, затем был возведен еще один корпус, а со временем построили и церковь[436].

Члены Архиерейского Синода РПЦЗ были первыми иерархами Поместных Православных Церквей, которые вступили в евхаристическое общение с Болгарским Экзархатом и этим совершили прорыв в его изоляции от православного мира. Для участия в Первом Русском Всезарубежном Соборе 21 ноября – 3 декабря 1921 г. в г. Сремски Карловцы решением Высшего Русского Церковного Управления за границей была приглашена и Болгарская Церковь, которую на Соборе представлял епископ Маркианопольский Стефан (Шоков, будущий экзарх). Это вызвало недовольствие Сербского патриарха Димитрия, в результате отказавшегося посетить заседания, и владыка Стефан, узнав об этом, покинул Собор, оставив приветствие от Болгарского Синода. Участники Собора ответили на него благодарностью за прием в Болгарии российских беженцев[437].

Управлявший русскими православными общинами в Болгарии епископ Серафим (Соболев) доложил Собору о своем крайне тяжелом положении из-за схизмы и невозможности сослужения с болгарским духовенством. Архиереи всесторонне обсудили этот вопрос и заявили, что они желали бы восстановить общение с Болгарской Церковью, но не могут превышать свои каноничные правомочия, без участия других Поместных Церквей и в частности Константинопольской. Несмотря на это, продолжая практику Русской Церкви, и, основываясь на правилах (№ 71, 81, 88, 122 Карфагенского Собора и № 122 по номерации в кормчей), члены Собора в одном из своих определений разрешили русским священникам и диаконам совершать все виды богослужений и таинств с епископами и клиром Болгарской Церкви, как и русским епископам с болгарскими священниками. Однако между архиереями обеих Церквей разрешалось только совместное служение молебнов, панихид и прочее, но «никак не совершение Божественной литургии и других св. таинств Православной Церкви»[438].

В конце декабря 1921 г. председатель Совета послов в Париже М. Н. Гире обратился к архиепископу Евлогию (Георгиевскому) с просьбой попытаться урегулировать церковные отношения русских и болгарских священнослужителей в ситуации схизмы. В ответе владыки от 11 января 1922 г. говорилось, что речь идет о крайне сложном вопросе, который, несмотря на то, что русские иереи всячески пытались улучшить взаимоотношения, не может быть окончательно решен без согласия Константинопольского патриарха[439]. В то же время митрополит Антоний (Храповицкий), в ответ на неоднократные обращения епископа Серафима (Соболева), 19 декабря 1921 г. благословил русским зарубежным иерархам сослужить с болгарскими архиереями[440].

И вскоре – в 1922–1923 гг. в различных городах Болгарии состоялось несколько совместных богослужений епископов Серафима (Соболева), Дамиана (Говорова) и Североамериканского архиепископа Александра (Немоловского) с болгарскими архиереями. Днем начала евхаристического общения между Зарубежной Русской и Болгарской Церквами стало 9 января 1922 г., когда епископ Серафим сослужил болгарским архиереям в русской Никольской церкви Софии. 5 марта того же года митрополит Пловдивский Максим служил вместе с епископом Дамианом, 9 июля 1922 г. Софийский митрополит Стефан совершил с Владыкой Серафимом литургию в кафедральном соборе Святой Недели, а 9 января 1923 г. – в храме свт. Николая, 8 октября 1922 г. митрополит Варненский Симеон служил вместе с архиепископом Александром и т. д[441].

В 1923 г. епископ Дубенский даже участвовал в хиротонии Знепольского епископа Паисия. После этого владыка Серафим настойчиво просил Архиерейский Синод РПЦЗ об официальном разрешении вопроса о взаимном молитвенном и богослужебном общении Русской и Болгарской Церквей[442]. Протопресвитер Георгий Шавельский в 1922 г. в газетной статье «Русско-болгарские церковные отношения» также писал, что Болгарская Церковь «и в схизме сохранила всю неприкосновенность православной догматики, нравственности и обряда. Никто не сможет обличить ее в чем-либо не православном»[443].

В результате, 22 октября 1924 г. Архиерейский Собор в Сремских Карловцах разрешил русским архиереям совершать литургию совместно с болгарскими иерархами, приняв следующее постановление: «Не решая принципиального вопроса о болгарской схизме, но, принимая во внимание, что сами греческие священнослужители во время войны служили и с болгарскими, разрешить русским Епископам служить с болгарскими Епископами»[444].

С этого времени сослужения русских и болгарских архиереев стали постоянными. Наглядным проявлением окончательного восстановления евхаристического общения стало совместное торжественное освящение архиереями двух Церквей, в том числе будущим Первоиерархом РПЦЗ архиепископом Анастасием (Грибановским) и епископом Дамианом (Говоровым), кафедрального собора св. кн. Александра Невского в Софии 12–13 сентября 1924 г. В 1927–1929 гг. часто служил с болгарскими архиереями в храме св. кн. Александра Невского архиепископ Полтавский Феофан (Быстров), а в 1935 г. он служил в кафедральном соборе г. Варны вместе с Варненско-Преславским митрополитом Симеоном литургию по поводу переноса русской национальной святыни – чудотворной Курско-Коренной иконы Божией Матери из Софии в Варну. Следует отметить, что и управляющий западноевропейскими приходами Русской Церкви митрополит Евлогий (Георгиевский), находившийся тогда в юрисдикции Московского Патриархата, 29 апреля 1928 г. служил литургию в соборе св. кн. Александра Невского вместе с Софийским митрополитом Стефаном. А в 1938 г. митрополиту Стефану сослужил епископ Сергий (Королев), подчинявшийся митрополиту Евлогию, уже перешедшему в Константинопольский Патриархат[445].

Болгарская Церковь с самого начала оказывала большую помощь русским эмигрантам. Будущий Софийский митрополит Стефан – тогда архимандрит, протосингел Священного Синода 19 января 1920 г. участвовал в создании Русско-болгарского культурно-благотворительного комитета – первой значительной общественной организации, которая помогала беженцам, и 4 апреля 1920 г. был избран ее постоянным председателем. В мае 1920 г. Священный Синод вместе с Болгарским Красным Крестом, Славянским содружеством и другими болгарскими и русскими организациями предложил основать единый объединенный Комитет помощи русским беженцем, председателем которого был снова избран архимандрит Стефан. Окружным посланием Синод указал организовать епархиальные комиссии по сбору помощи русским беженцам. Своими выступлениями отец Стефан способствовал получению Болгарией так называемого беженского займа, что должно было значительно облегчить положение вынужденных переселенцев[446].

12 декабря 1920 г. состоялось первое заседание Совещания представителей общественных благотворительных организаций в Софии, на котором от Священного Синода присутствовал архимандрит Стефан, а от Русского православного братства – протоиерей Александр Рождественский и А. Г. Покровский. Вскоре после своей хиротонии 7 марта 1921 г. во епископа Маркиано-польского владыка Стефан 20 мая был назначен национальным комиссаром по вопросам русских беженцев и болгарским представителем в Верховном комиссариате Лиги Наций в Женеве.

В первом докладе по этому поводу премьеру-министру А. Стамболийскому епископ Стефан настаивал, чтобы Болгария приняла возможно большее число русских беженцев. А 14 сентября 1922 г. владыка в докладе Совету Министров писал: «Русскому изгнанничеству по его трагичности нет равных в мировой истории, а описать его просто невозможно»[447].

В 1921 г. начала формироваться и государственная система помощи русским беженцам, с этого года руководство данной деятельностью все более перемещается в ведение Министерства иностранных дел и исповеданий. Постановлением Совета Министров от 23 ноября 1921 г. был выделен кредит в 2 млн. левов для оказания помощи в переселении и устройстве 3 тыс. русских эмигрантов из Турции, а 30 ноября принято решение о создании Комитета по делам русских беженцев в Болгарии при отделе исповеданий Министерства иностранных дел. Именно этот орган стал главным государственным учреждением в стране, занимавшимся проблемами русской эмиграции, в том числе церковной, до февраля 1945 г.

Первоначально председателем Комитета по делам русских беженцев также был назначен епископ Стефан. Именно в этом качестве владыка в ноябре 1921 г. был направлен Болгарским Синодом в Сремски Карловцы для представления интересов комитета на Первом Всезарубежном Русском Церковном Соборе. Епископ Стефан развил энергичную деятельность в стране и за рубежом, которая зачастую не совпадала с интересами и целями болгарского правительства. В результате владыка был отстранен от руководства государственного комитета, который с 15 января 1923 г. возглавлял Т. Кунев, а с 14 июня 1923 г. – А. Пападанов[448].

На отставку епископа Стефана повлияло и то обстоятельство, что в 1922 г. отношения русских эмигрантов с болгарским правительством А. Стамболийского резко ухудшились. Ориентируясь на Советскую Россию, оно не пожелало дальше терпеть в Болгарии Русскую дипломатическую миссию. Она была закрыта в начале 1923 г., а ее имущество и архив переданы болгарскому государственному надзирателю за Русской миссией в Софии К. Сарикову, в ведение которого, таким образом, перешло и имущество Русской Церкви в Болгарии. Только в марте 1933 г. Сариков был освобожден от своей должности, и Министерство иностранных дел и исповеданий 30 марта передало все церковное имущество и архив настоятелю русского храма свт. Николая в Софии протоиерею Николаю Владимирскому[449].

После отстранения от председательства в Комитете по делам русских беженцев владыка Стефан продолжил помогать эмигрантам, уже в качестве Софийского митрополита (избран 26 марта 1922 г.). Особенное внимание митрополита Стефана и Священного Синода в целом уделялось русским священникам, части которых выплачивали субсидии. 22 ноября 1934 г. впервые была выделена помощь в 5 тыс. левов лично архиепископу Серафиму (Соболеву), а с 1 января 1935 г. Болгарский Синод выплачивал ему ежемесячные субсидии в размере 3 тыс. левов из фонда «Общецерковные нужды». Решением Синода от 9 июля 1942 г. ежемесячные субсидии владыке были увеличены до 5 тыс. левов, а затем и до 10 тыс.[450].

Болгарский Синод также выделял стипендии русской молодежи для учебы в болгарских духовных семинариях, в 1925 г. направил 10 тыс. левов на создание русского Богословского института в Париже, в 1928 г. – 20 тыс. левов на постройку русской церкви в Берлине, в 1938 г. оказал материальную помощь русскому монастырю Святого Спаса по просьбе архиепископа Серафима (Соболева) и выплатил 10 тыс. левов на миссию архиепископа Камчатского и Петропавловского Нестора в Индии «с целью обращения в истинную веру местных язычников». С начала 1920-х гг. и Министерство иностранных дел и исповеданий выделяло на помощь русским посольским храмам в столицах европейских государств по 10 тыс. левов ежегодно[451].

Особо следует отметить активную помощь русским эмигрантам выдающегося богослова митрополита Варненского и Преславского Симеона. По его инициативе еще в июле 1919 г. в Варне был организован благотворительный комитет – первая болгарская организация, созданная специально для помощи русским беженцам. Для религиозных нужд русской общины в Варне владыка передал храм св. Анастасии, а стоявший рядом церковный дом – для первой в Болгарии русской гимназии. Это здание получило название «Русский дом» и стало центром культурно-просветительной деятельности эмигрантов в Варне. С благословения митрополита Симеона был устроен сиротский приют и организован русский детский сад, владыка и лично постоянно оказывал нуждавшимся эмигрантам материальную помощь[452].

17 июня 1922 г. Болгарский Синод распорядился возносить за богослужениями молитвы за русский народ и Русскую Церковь, а в 1923 г. отправил болгарскому правительству и ряду влиятельных международных организаций послание с просьбой содействовать прекращению гонений на христиан в Советской России и освобождению патриарха Тихона из-под ареста[453].

Вскоре после начала новой волны гонений на Русскую Церковь в СССР, 9 марта 1930 г. в Софии состоялся митинг протеста. Утром во всех храмах города прошли богослужения, литургии, панихиды о замученных и молебствования о спасении России; митрополит Софийский Стефан служил и проповедовал в кафедральном Александро-Невском соборе. Затем в театре «Рояль» прошел митинг, в котором приняли участие священнослужители, представители болгарской общественности, политических партий, национально-патриотических организаций. Русская колония активно участвовала в митинге во главе с епископом

Серафимом (Соболевым) и председателем Святорусского братства князем Ухтомским. Участники митинга отметили массовые гонения на Церковь и верующих, разрушения храмов в СССР и призвали правительства и глав Церквей прекратить сношения с советской властью. Также было решено создать в Болгарии Комитет по борьбе с религиозными преследованиями[454].

В 1934 г. Болгарская Церковь помогла русским общинам и монастырям в стране пережить очень тяжелое потрясение. Пришедшее к власти 19 мая 1934 г. правительство К. Георгиева решило установить дипломатические отношения с СССР, однако в ходе предварительных конфиденциальных переговоров советская сторона потребовала передать ей все русское церковное имущество в Болгарии. Прогнозируя такую возможность, Болгарский Синод еще 30 марта 1934 г. по просьбе архиепископа Серафима (Соболева) назначил специальную комиссию, которая занялась юридическим положением этого имущества. Высказанные владыкой Серафимом Синоду опасения о возможности закрытия русских церквей после передачи их зданий СССР были небезосновательны, так как после установления дипломатических отношений Австрии с Советским Союзом русская церковь в Вене была превращена в Музей атеизма. Чтобы эта судьба не постигла русские храмы в Болгарии, Синод обратился за содействием в Министерство иностранных и религиозных дел (по просьбе владыки Серафима от 22 июня 1934 г.), к болгарскому правительству также поступили соответствующие письменные обращения Софийского митрополита Стефана и Союза ветеранов Освободительной русско-турецкой войны 1877–1878 гг. и самого архиепископа Серафима (Соболева). Под давлением церковной общественности болгарское правительство выдвинуло одним из условий нормализации отношений с СССР сохранение прежнего статуса русского церковного имущества в стране, что вызвало шок у членов советского правительства.

В результате долгих и трудных переговоров было достигнуто компромиссное решение, зафиксированное в протоколе от 5 августа 1934 г.: храм-памятник на Шипке и Александро-Невский Ямбольский монастырь будут подарены болгарскому народу при условии, что там будет осуществляться исключительно болгарское управление, без всякого участия русских эмигрантов; софийская же церковь свт. Николая временно останется в ведении дипломатического представительства СССР, пока советский посол не решит практические вопросы, связанные с отделением здания церкви от представительства и обеспечением безопасности советских дипломатов.

15 сентября 1934 г. Никольский посольский храм был передан советским полпредом Ф. Ф. Раскольниковым во временное пользование болгарскому государству в лице Министерства иностранных дел, а 18 декабря того же года министерство передало церковь со всем ее имуществом Софийской митрополии. С этого момента храм на 12 лет перестал быть русским. 6 июля 1940 г. был составлен протокол о предоставлении Никольской церкви во временное пользование болгарскому правительству на 15 лет, и в конце того же года ее передали Софийскому университету св. Климента Охридского[455].

Архиепископ Серафим был выселен из квартиры при посольстве и в последующие годы снимал небольшую квартиру по адресу: ул. Велико Тырново, д. 30. При этом владыка еще почти год управлял храмом Рождества Христова на Шипке и Александро-Невским Ямбольским монастырем. Только летом 1935 г. Ф. Ф. Раскольников выступил против того, что архиепископ продолжает служить в этом храме и в монастыре, нарушая договор. Хотя Болгарский Синод не возражал против подобного служения русского духовенства, бороться против заключенных правительством договоренностей он не мог[456].

Идея болгарских дипломатов о передаче русских храмов в ведение болгарских церковных властей была крайне негативно встречена русской эмиграцией в целом и духовенством в частности. Первоиерарх РПЦЗ митрополит Антоний (Храповицкий) и Архиерейский Синод в своих письмах к болгарским церковным и гражданским властям (от 12 ноября 1934 г. и др.) пытались доказать, что речь идет о церковной, а не о государственной собственности[457]. Архиепископ Серафим, который с трудом пережил тяжелый внутренний кризис, обратился в Болгарский Синод с просьбой о заступничестве, но ничего сделать уже было нельзя. Архиепископ Дамиан также болезненно воспринял случившееся – 6 октября 1935 г. он с возмущением писал Архиерейскому Собору РПЦЗ, что в Болгарии не приняты меры «к сохранению русского достояния за народом и Церковью»[458].

Болгарская Церковь смогла лишь смягчить последствия случившегося. Митрополит Стефан предоставил русской общине Софии древний болгарский Никольский храм на ул. Царя Калояна (в самом центре города), куда перешел причт посольской церкви: протоиереи Николай Владимирский,

Георгий Голубцов, один из ближайших помощников владыки Серафима, ранее служивший в Белой армии протоиерей князь Андрей Ливен, а также упомянутые замечательный хор и многочисленное церковное братство. Уже в новом храме община в 1935 г. торжественно встретила прибывшую из Югославии чудотворную Курско-Коренную икону Божией Матери «Знамение»[459].

Весной 1936 г. русским монахам из Ямбольского монастыря митрополит Стефан предоставил в пользование здание Какалянского монастыря св. Архангела Михаила вблизи Софии, здесь поселилось 10 насельников, а настоятелем до 1944 г. служил архимандрит Серафим (Соболев). Передавая этот монастырь, Болгарский Синод выдвинул условие, что в обитель будут принимать не только русских, но и болгар «с целью иметь их, как рассадник истинного иночества для болгарских монастырей». Вместо храма Рождества Христова на Шипке Священный Синод в 1935 г. официально передал русской общине в Варне в пользование древний византийский храм св. Афанасия Великого[460]. В 1937 г. в Варне начали действовать курсы по борьбе с безбожием, которые возглавил протоиерей Иоанн Слюнин.

К этому времени численность русской эмиграции в Болгарии в результате возвращения на Родину, переезда в другие страны и естественной убыли заметно сократилась: в 1926 г. их насчитывалось 28340, в 1929 г. – 24513, а в 1940 г. по официальной статистике – 18397[461].

Несмотря на уменьшение паствы, церковная жизнь не замирала. Более 100 русских священников и диаконов служили в приходах Болгарского Экзархата, только в Пловдивской епархии их до 1944 г. было около 35[462]. Свидетельством достойного служения русских священников в Болгарии было их частое награждение Архиерейским Синодом РПЦЗ. Так, 12 июня 1930 г. Архиерейский Синод по представлению владыки Серафима наградил золотым наперсным крестом болгарского протоиерея Тодора Петрова «за исключительную любовь и постоянную заботу о русских беженцах, проживающих в его приходе», а 22 июня – золотым наперсным крестом с украшениями русского протоиерея Константина Чирко по ходатайству Велико-Тырновского митрополита Филиппа[463].

Руководство Болгарской Церкви осознавало, что богатый богослужебный опыт и традиции Русской Церкви могут быть востребованы. Во многом благодаря русским эмигрантам практиковавшееся ранее отсутствие обязательной исповеди перед причастием стало исчезать, и исповедь возвращалась в болгарские храмы. С 1940 г. по договоренности между митрополитом Софийским Стефаном и архиепископом Серафимом (Соболевым), Болгарский Синод стал направлять в русский храм молодых диаконов для прохождения практики и приобретения навыков богослужения[464].

Протоиерей Всеволод Шпиллер

В середине 1930-х гг. начал свое служение в храмах Болгарии протоиерей Всеволод Дмитриевич Шпиллер, широко известный церковный и общественный деятель, замечательный проповедник, духовник и богослов.

Он в 1918–1920 гг. воевал в составе белой Добровольческой армии, из Крыма вместе с войсками П. Н. Врангеля в ноябре 1920 г. эмигрировал в Константинополь, затем – с 10 декабря около года пребывал в русском военном лагере в Галлиполи, а в декабря 1921 г. переехал в Болгарию[465].

В начале 1920-х гг. В. Д. Шпиллер познакомился с епископом Серафимом (Соболевым). Свидание с владыкой определило всю дальнейшую судьбу Всеволода Дмитриевича – он стал одним из его ближайших духовных детей и учеников. Вскоре В. Д. Шпиллер стал материально поддерживать епископа Серафима и проживавшего в Болгарии в 1925–1931 гг. архиепископа Феофана (Быстрова). Владыка Серафим благословил Всеволода Дмитриевича оставить работу в английской концессии и поступить в 1927 г. на богословский факультет Софийского университета св. Климента Охридского[466].

После окончания университета В. Д. Шпиллер некоторое время учился в русском Богословско-пастырском училище при монастыре свв. Кирика и Иулитты. 20 июня 1934 г. архиепископ Серафим рукоположил Всеволода Дмитриевича во диакона, а на следующий день – в иерея. В связи с «отсутствием тогда свободных вакансий в ведении управляющего русскими православными общинами»[467]по соглашению владыки Серафима с болгарскими церковными властями о. Всеволод в августе 1934 г. был назначен приходским священником болгарской церкви Успения Божией Матери в г. Пазарджике Пловдивской епархии, где прослужил около 10 лет[468].

Кроме того, о. Всеволод исполнял обязанности тюремного священника, причем за время его службы в тюрьме г. Пазарджика ни один смертный приговор не был приведен в исполнение. В Болгарии существовала традиция: пока священник не исповедует приговоренного к смертной казни, его не казнят. И когда о. Всеволоду необходимо было исповедовать подобных преступников, обстоятельства «складывались» так, что ему приходилось либо уезжать из города, либо он заболевал. Священник также отказывался ставить свою подпись под смертными приговорами[469].

Священник поддерживал тесные связи со своим родственником – архимандритом Пантелеймоном (Старицким), а также протоиереем Андреем Ливеном, автором жизнеописания св. о. Иоанна Кронштадского архимандритом Мефодием (Жеревым) и талантливым иконописцем иеродиаконом (позднее иеромонахом) Николаем (Шелеховым)[470]. Но самые близкие отношения отец Всеволод имел со своим духовным отцом – архиепископом Серафимом. В письме своей жене Людмиле Сергеевне из Софии от 2 июня 1934 г. о. В. Шпиллер сообщал: «Работаю с Владыкой часами у него по его труду; и это маленькое участие в огромной его богословской работе – совершенно святоотеческой – дает мне массу. Только сидеть с ним у него в комнате – это уже так бесконечно много. А работать с ним – это такое большое счастье»[471].

Очень активную преподавательскую, научную и церковно-общественную деятельность, несмотря на преклонный возраст, во второй половине 1930-х – 1940-х гг. вел протопресвитер Георгий Шавельский. В частности, 19 декабря 1938 г. он писал редактору выходившего в Белграде частного журнала «Церковное обозрение» Е. И. Махараблидзе о том, что были изданы его книги: «О Боге и Его правде» (София, 1938), о монастырях (часть будущего труда «Русская Церковь перед революцией») и вызвавший восторженные отзывы курс лекций «Православное пастырство» (на русском и болгарском языках), по которому учатся на богословском факультете Софийского университета. В это время о. Георгий заканчивал еще одну книгу – беседа деда с внуком «О молитве Господней или о том, что нужно человеку» (вышла в Софии в 1939 г. под название «Молитва Господня»), а затем планировал написать большую статью на болгарском языке «Юдаистический национализм в свете учения ветхозаветных пророков» для академического журнала.

Кроме того, протопресвитер служил в храме, читал лекции в Софийском университете, вел 15 уроков в неделю в Софийской русской гимназии (директором которой он являлся в 1932–1934 гг.) и председательствовал в трех обществах: Софийской Академической группе (с 1926 г.), Союзе учителей и Обществе почитателей императора Николая II. Создал пастырь и отдельное братство св. Николая для помощи нуждавшимся русским беженцам, которое, правда, прекратило существование после его ухода из русской Никольской церкви. В октябре 1939 г. о. Г. Шавельскому указали, что «по предельному возрасту» (68 лет) он должен завершить чтение лекций в Софийском университете. Но протопресвитер продолжил преподавание в русской гимназии, где работал в общей сложности более 20 лет[472].

В другом письме Е. И. Махараблидзе от 11 января 1941 г. о. Георгий сообщал, что ему, вероятно, вскоре удастся написать на болгарском языке еще две книги: «Литургия» и «Жить – служить». При этом протопресвитер, для которого была характерна большая скромность в личной жизни, категорически не хотел праздновать предстоящее 50-летие своего служения в священном сане[473]. Следует упомянуть также, что в Софии в 1924 г. вышла книга о. Георгия «Свети Атанасий Великий», а в 1934 г. – книга «Толстовское учение о непротивлении злу».

Очень болезненно о. Г. Шавельский переживал опубликование в газетах письма митрополита Анастасия Адольфу Гитлеру от 12 июня 1938 г. с благодарностью за постройку русского собора Воскресения Христова в Берлине. По воспоминаниям Ф. Бокача, протопресвитер «никак не мог понять, как этот уважаемый им иерарх мог дойти до такого унижения Православной Церкви. Этот акт о. Георгий считал столь же позорным, как и раскол Зарубежной Церкви»[474].

18 марта 1937 г. русское богословие в Болгарии понесло тяжелую утрату – скончался Н. Н. Глубоковский. Знаменитый богослов скоропостижно умер в Софии от болезни почек. Отпевание в кафедральном соборе св. кн. Александра Невского 21 марта совершил митрополит Софийский Стефан (Георгиев) в сослужении пяти епископов, двух архимандритов и 40 священников[475].

Похоронили Н. Н. Глубоковского на русском участке городского кладбища Софии. 20 апреля 1937 г. в Свято-Сергиевском богословском институте состоялось посвященное его памяти открытое собрание, в котором участвовало много выдающихся русских богословов, философов и церковных историков. Память о выдающемся богослове продолжала жить и в Советском Союзе. Так, уже вскоре после открытия Ленинградской духовной академии на Особом учено-педагогическом совещании ее профессоров с митрополитом Ленинградским и Новгородским

Григорием (Чуковым) 26 июня 1947 г. было решено заказать для Актового зала, наряду с портретами патриархов Тихона, Сергия, Алексия, владыки Григория и Сталина, также портрет профессора Н. Н. Глубоковского[476].

К началу Второй мировой войны русское епископство в Болгарии прошло сложный путь развития. Возникнув в 1921 г. в результате миграции из России нескольких десятков тысяч участников Белого движения, членов из семей, а также священнослужителей, оно быстро достигло значительных размеров: девять приходов, два монастыря и Богословско-пастырское училище. Русская церковная эмиграция также оказала значительное воздействие на все сферы деятельности Болгарской Церкви. Однако затем в результате давления советского правительства, сокращения численности российских беженцев в стране и определенных внутренних конфликтов сфера влияния русского епископства заметно сократилась: оно лишилось некоторых храмов, одного из монастырей и Богословско-пастырского училища. Ко времени вступления Болгарии во Вторую мировую войну архиепископ Серафим (Соболев) управлял Какалянским мужским монастырем с примерно 10 насельниками и восемью приходами.

3. Служение святителя архиепископа Серафима (Соболева)

В начале мая 1921 г. постановлением Высшего Русского Церковного Управления за границей (ВРЦУ) настоятелем храма свт. Николая в Софии и русского Ямбольского Александро-Невского монастыря был определен выдающийся архиерей и богослов епископ Серафим (Соболев). 11 мая возглавлявший ВРЦУ митрополит Антоний (Храповицкий) сообщил об этом патриарху Московскому и всея Руси Тихону. 31 августа того же года новым постановлением ВРЦУ епископ Серафим был назначен управляющим всеми русскими общинами и монастырями в Болгарии с правами епархиального архиерея и оставлением за ним должности настоятеля Никольского храма. В качестве административного и финансового органа при владыке был образован Епископский совет. 20 ноября 1921 г. и патриарх Тихон назначил владыку Серафима управляющим русскими приходами в Болгарии с титулом епископ Богучарский[477].

Владыка Серафим (в миру Николай Борисович Соболев) родился 1 декабря 1881 г. в Рязани, в 1907 г. принял монашеский постриг, окончил Рязанскую духовную семинарию и в 1908 г. Санкт-Петербургскую духовную академию со степенью кандидата богословия, служил инспектором Калужской и Костромской духовных семинарий, ректором Воронежской (с 1912 г.) и Симферопольской семинарий, а 14 октября 1920 г. в Симферополе был хиротонисан во епископа Дубенского, викария Полтавской епархии. Вскоре после хиротонии – 4 ноября 1920 г. владыка Серафим с частями Белой армии уплыл из Севастополя в Константинополь, преподавал догматическое богословие в Высшей духовной школе Константинопольского Патриархата на о. Халки, а 19 мая 1921 г. вместе со своим братом иеромонахом Сергием переехал из Турции в Болгарию[478].

21 сентября 1921 г. состоялось учредительное собрание Свято-Никольского прихода при церкви Российской миссии в Софии. Эта община была создана по приказу Высшего Церковного Управления Русской Церкви за границей на принципах приходского устава 1918 г. Членами приходского совета оказались избраны 12 мирян и четыре тогдашних члена причта: протопресвитер Георгий Шавельский, протоиерей Александр Рождественский, протоиерей Василий Флоровский и иеромонах Сергий (Соболев). Председателем общины был выбран настоятель Никольского храма и управляющий русскими православными общинами в стране епископ Серафим[479].

Вдадыка Серафим был духовным сыном оптинского старца Анатолия (Потапова) и неоднократно встречался со святым праведным отцом Иоанном Кронштадтским, от которого получил благословение на монашеский путь. Об этих встречах епископ сказал в своем слове, произнесенном 19 февраля 1921 г. в софийском храме свт. Николая: «Мы сами наблюдали благодатную радость и силу, которыми исполнялся о. Иоанн после Св. Причастия»[480].

Решением Архиерейского Синода РПЦЗ от 31 декабря 1929 г. титул епископа Серафима по его просьбе, в соответствие с указом патриарха Тихона 1921 г., был изменен с Лубенского на Богучарский[481]. В этом же – 1929 г. епископ Серафим снял с себя обязанности настоятеля софийской Никольской церкви, сосредоточившись на архипастырско-богословской деятельности. В конце августа 1934 г. решением Архиерейского Собора Владыка Серафим был возведен в сан архиепископа Богучарского. В своем слове к собравшимся Первоиерарх РПЦЗ митрополит Антоний (Храповицкий) сказал: «Преосвященного Серафима нельзя поставить рядом с другими архиереями. Он трудится больше всех нас. Он истинно православный архиерей, который ставит Священное Писание выше своей карьеры»[482].

Архиепископ Серафим объезжал все подведомственные ему приходы, посещал русские учебные заведения в Болгарии, а в Пещерской Крестовоздвиженской гимназии был попечителем и принимал участие в изыскании средств для ее существования. Живя в тяжелых материальных условиях и лишениях, и, имея на руках больного брата, владыка Серафим постоянно заботился о бедных и больных русских беженцах, добившись у МВД разрешения на проведение специальных тарелочных сборов на улицах Софии. Он также создал Комитет для сбора помощи голодающим русским инокам на Афоне и призывал в своих проповедях прихожан поддержать православных братьев на Святой Горе, не дать погибнуть афонской святыне. Кроме того, архиепископ организовал сбор пожертвований на строительство новых православных храмов в Болгарии и за границей, часть своих личных средств он внес на строительство в Брюсселе храма «в память царя-мученика Николая II и всех русских людей, богоборческой властью в смуте убиенных». До сих пор владыка числится почетным членом Союза русских инвалидов в Болгарии[483].

Архиепископ Серафим (Соболев) активно занимался научной богословской работой. Наиболее полно его мировоззрение нашло отражение в двух книгах: «Русская идеология» (София, 1939) и «Об истинном монархическом миросозерцании» (София, 1941). Еще, выступая на I Всезарубежном Русском Церковном Соборе 1921 г., владыка предлагал осудить социалистический строй: «Социализм в своем корне и во всех видах должен быть осужден, как противный христианству». Архипастырь предлагал даже обратиться к инославным Церквам с призывом создать единый фронт для борьбы с социализмом[484].

В работах архиепископа встречаются резкие антисоветские высказывания, власть коммунистической идеологии в России он считал исторически обреченной, но после ее крушения полагал необходимым восстановить монархию, так как при появлении в стране того или иного демократического строя Православная Церковь окажется в положении гонимой.[485] Оставаясь до конца своих дней искренним монархистом, владыка рассматривал Православие и самодержавие в неразрывном единстве, как основные постулаты и святыни русской идеологии. В своей книге 1941 г. он писал: «Таким образом, на симфонию властей, при наличии истинной самодержавной власти царя, мы смотрим как на средство достижения русской идеологии и возрождения России»[486].

Среди богословских трудов архиепископа Серафима особое место занимает опровержение «софианской ереси» в работах протоиерея Сергия Булгакова. В 1935 г. владыка написал в этой связи книгу «Новое учение о Софии Премудрости Божией» (за которую в 1937 г. был удостоен степени магистра богословия), а в следующем году – другой труд – «Протоиерей Сергий Булгаков как толкователь Священного Писания». Отношение архиепископа к основателю и Первоиерарху РПЦЗ митрополиту Антонию (Храповицкому) было довольно неровным, как уже отмечалось, владыка Серафим изобличал представления митрополита о догмате искупления, что нашло отражение в книге «Искажение Православной Истины в Русской Богословской мысли» (София, 1943). В том же году в Софии вышел еще один его труд «Искажение Православного учения о спасении», где владыка полемизировал с основными положениями дореволюционной книги архимандрита Сергия (Страгородского – будущего патриарха Московского и всея Руси) «Православное учение о спасении».

Для взглядов архиепископа Серафима была характерна и непримиримая позиция в отношении экуменического движения, с соответствующими докладами в защиту Православия и обличением связей экуменизма и масонства он, в частности, выступал на II Всезарубежном Соборе РПЦЗ в августе 1938 г. В одном из этих выступлений архиепископ Серафим сказал: «Внецерковное объединение ничего, кроме вреда, не принесет. Православная Истина выражается в благодати Святого Духа, именно в том, чего экуменическое движение знать не хочет». Архиепископ указал на пример одного, принявшего православие, католика, который многие годы безрезультатно искал в своей церкви подобного преп. Серафиму Саровскому, так как решил, что истина там, где есть преподобный Серафим: «Этим подтверждается только, что объединение может произойти лишь на почве благодатной жизни. Цели экуменического движения не достижимы. “Блажен муж иже не иде на совет нечестивых”»[487].

При всем своем антикоммунизме владыка Серафим никогда не отождествлял советскую власть с Московским Патриархатом, уже в 1930-е гг. он поддерживал связь с его иерархами за границей – архиепископом Вениамином (Федченковым) и митрополитом Елевферием (Богоявленским). Так, например, в феврале 1934 г. владыка написал архиепископу Вениамину (Федченкову) по поводу «соблазнительных мыслей» митрополита Антония (Храповицкого) относительно искупительного подвига Христа. Эти заблуждения архиепископ Серафим сам резко критиковал, однако, в отличие от владыки Вениамина, не считал ересью. Однако, выражая свое несогласие с мнением архиепископа Вениамина, владыка Серафим все же продолжал считать его своим другом и сомолитвенником: «Смотри на эти строки письма моего, как на выражение моей любви к Тебе, в ответ на Твою искреннюю братскую и дружескую любовь, которую Ты оказывал мне в наши студенческие годы, да и в последующее время. Я эту любовь никогда не забуду. Если же означенные строки не найдут должного отклика в душе Твоей, и ты будешь ими огорчен, то тогда прости меня. Всякий день усердно молюсь за Тебя, мой милый Владыко! И Тебя прошу не оставлять меня в молитвах Твоих. Тебе с любовью кланяется мой брат, очень тяжко страдающий головными и желудочными болями после операции»[488].

Архиепископ Серафим не сомневался и в полномочиях Заместителя Патриаршего Местоблюстителя (с 1937 г. – Патриаршего Местоблюстителя) митрополита Сергия (Страгородского). Именно через владык Вениамина и Елевферия, а также через Сербского патриарха Варнаву, архиепископ Серафим переправил в СССР для митрополита Сергия в 1935–1936 гг. три экземпляра своей книги о лжеучении в трудах протоиерея Сергия Булгакова – «Новое учение о Софии Премудрости Божией». Следует отметить, что когда 22 июня 1934 г. Заместитель Патриаршего Местоблюстителя запретил в священнослужении восемь архиереев РПЦЗ, владыки Серафима в их числе не было[489].

Хотя архиепископ Богучарский состоял членом Архиерейского Синода, его отношения с другими архиереями РПЦЗ не были простыми. Так, в 1937 г. Архиерейский Собор отказал ему в просьбе о награждении брата архимандрита Сергия (Соболева) архиерейской мантией и панагией[490]. 18 сентября 1939 г. Архиерейский Собор, рассмотрев ходатайство владыки Серафима о поставлении ему викарного епископа в лице архимандрита Сергия (Соболева) с приложением соответствующего ходатайства Софийского митрополита Стефана, постановил: «Принимая во внимание малое количество приходов в Болгарии и родственные связи, признать излишним учреждение викариатства и ходатайство отклонить, хотя архимандрит Сергий и достоин избрания во епископы»[491]. В результате архиерейская хиротония отца Сергия так никогда и не состоялась (с 1945 до своей кончины в 1948 г. он служил помощником настоятеля русского храма свт. Николая в Софии).

Весь период Второй мировой войны владыка Серафим старался оказывать помощь возрождению церковной жизни на оккупированной территории СССР. В 1945 г. владыка Серафим перешел в юрисдикцию Московского Патриархата и принял советское гражданство. В том же году он способствовал тому, что Священный Синод Константинопольской Церкви при посредничестве Московского Патриархата снял схизму с Болгарской Церкви. В 1948 г. архиепископ дважды выступил с докладами на Всеправославном совещании в Москве[492].

Архиепископ Серафим скончался 26 февраля 1950 г. На его отпевании наместник-председатель Болгарского Синода митрополит Врачанский Паисий подчеркнул, что именно владыка Серафим в свое время помог Болгарской Церкви занять полагающееся ей место в семье Поместных Церквей[493]. Архиепископ был погребен в гробнице, установленной в крипте, под алтарем русской посольской церкви свт. Николая. Его захоронение сразу же стало местом паломничества верующих. Владыка перед смертью говорил, что все, кто хочет получить благодать, должны посылать ему письма, и уже вскоре многие прихожане стали писать записки и опускали их в гробницу или стоявший рядом ящик. Этот обычай сохранился до настоящего времени, поток паломников (в основном болгар) к захоронению архиепископа, несмотря на периодические попытки его ограничить, не иссякает. В 1987 г. гробница владыки была отделана мрамором, а в 1996 г. – притвор перед ней расписан монахиней Магдалиной из Княжево-Покровского монастыря Софии[494].

25-26 февраля 2002 г. архиепископ Серафим был прославлен старостильной Болгарской Православной Церковью (возникшей через некоторое время после перехода Болгарского Патриархата в 1968 г. на новоюлианский стиль). 3 февраля 2016 г. архиепископ Серафим был прославлен в лике святых Русской Православной Церковью.

4. Вторая мировая война и послевоенный период

Нападение Германии на СССР 22 июня 1941 г. существенно изменило положение русской эмиграции в Болгарии, местная полиция установила над ней жесткий контроль. Все русские и украинские эмигранты были зарегистрированы и поставлены под надзор, им запрещалось участвовать в какой-либо политической деятельности. Первые месяцы значительная часть эмигрантов надеялась на скорое возвращение на Родину, причем некоторые считали, что это нужно делать с оружием в руках в качестве союзников немецкой армии. 24 июня несколько эмигрантских обществ обратились с призывом к начальнику 3-го отдела Российского общевоинского союза (РОВС) в Болгарии генерал-лейтенанту Ф. Ф. Абрамову с предложением вступить в контакт с посольством Германии с целью организации русских, желающих сотрудничать с немецкой армией в ликвидации большевизма или работать в германских органах власти на территории СССР[495]. Вскоре было получено соответствующее разрешение болгарских властей, и впоследствии РОВС многократно обращался с призывами в подобном духе, но число записавшихся оказалось ничтожно.

Более успешно прошел набор добровольцев в созданный эмигрантами на территории Югославии так называемый Русский охранный корпус, который сражался против югославских партизан-коммунистов и не был допущен немцами на территорию СССР. Набор в корпус в Болгарии начался в марте 1942 г. и завершился в январе 1943 г., всего по данным болгарских историков записалось около 2 тыс. человек. Члены корпуса были транспортированы в Югославию[496]. В июне 1942 г. Болгарский Синод удовлетворил просьбу Ф. Ф. Абрамова об оказании безвозмездной помощи богослужебными книгами, церковными облачениями и утварью для походной церкви Русского корпуса в Белграде.

Следует упомянуть, что вскоре после того, как в Болгарии было объявлено о начале формирования корпуса, протопресвитер Георгий Шавельский посетил Ф. Ф. Абрамова, руководившего набором новобранцев, и попытался разуверить его в необходимости создания такового воинского подразделения. Открыв калитку канцелярии корпуса, о. Георгий был поражен увиденным: «…огромный двор был переполнен народом, съехавшимся со всех концов Болгарии бывшими офицерами и солдатами для записи в Русский корпус. Не одна сотня людей разных возрастов толпилась там». Отец Г. Шавельский пытался переубедить генерала в необходимости поддержки немцев, но безрезультатно[497].

В то же время значительная часть русских была настроена просоветски, десятки их активно участвовали в движении сопротивления болгарских коммунистов или сотрудничали с советской и английской разведками. Показательна в этом плане судьба бывшего белогвардейского полковника Е. И. Носкова. Он не только сам активно участвовал в антифашистской борьбе, но и привлек к ней нескольких болгарских граждан, вместе с другими подпольщиками был арестован весной 1944 г., приговорен к 29 годам заключения и освобожден из тюрьмы в ходе восстания 9 сентября 1944 г.[498]. По некоторым сведениям советские разведчики были даже в окружении архиепископа Серафима (Соболева). Большинство же эмигрантов из России, как и раньше, оставалось вне политической борьбы, сопереживая трагедии своего народа на оккупированной немцами территории СССР[499].

Русское духовенство также страстно хотело возвращения на Родину, причем и в его среде первоначально имелись прогерманские настроения. Так, 8 октября 1941 г. уполномоченный Центрального казачьего союза в Болгарии, служивший в соборном храме г. Велико-Тырново священник Феодор Власенков обратился к русским священнослужителям с призывом подавать заявления о желании пастырского служения в России. В его сильно политизированном послании говорилось: «Настал тот долгожданный и счастливый день, в который Господу Богу угодно было освободить наших страждущих братьев из-под ненавистного безбожнического коммунистического ига. Украина уже свободна, и доблестные германские войска со своими союзниками победоносно вступили в наши родные казачьи края… Если Господь Бог нас сохранил…, то промыслом Божиим мы теперь снова предназначаемся для нашего дальнейшего пастырского служения нашим исстрадавшимся братьям в освобожденных краях. Так будем же истинными и последовательными священнослужителями и исполним до конца и даже до смерти свой пастырский долг, служа беззаветно на благо Святой Церкви Христовой, на славу и величие Родного Казачества. Итак с Богом вперед!»[500]. В соответствии с просьбами о. Ф. Власенкова в некоторых болгарских епархиях были составлены списки служивших там русских священников[501]. Впрочем, из затеи отца Феодора ничего не вышло.

Архиепископ Серафим также горячо желал участвовать в возрождении Русской Церкви на Родине и с первых месяцев войны начал предпринимать различные действия для скорейшего возвращения вместе с подведомственном ему духовенством в Россию. 15 октября 1941 г. он писал председателю Архиерейского Синода РПЦЗ митрополиту Анастасию: «Какие у Вас планы: когда Вы и как перенесете деятельность [в Россию]?.. [Когда] придется ехать в Россию, и в какой город, если освободится Москва? Соберете ли Вы нас в последний раз и где? Я здесь начинаю налаживать отправку русских священников в Россию через германское командование. Остро стоит вопрос с антиминсами»[502].

В ответе владыки Анастасия от 23 октября 1941 г. говорилось, что он уже давно ведет сношения с германскими властями о переносе работы в Россию, одновременно регистрирует желающих ехать священнослужителей и просит предоставить список зарегистрированного в Болгарии русского духовенства. Первоиерарх также просил приехать в Белград на заседание Синода и спрашивал о возможности получить через Болгарский Синод Требник, Священное Писание и антиминсные платы, так как хорватские усташи закрыли церковную типографию в Сремских Карловцах[503].

Получив одобрение его инициативы от Первоиерарха РПЦЗ, архиепископ Серафим 28 октября 1941 г. обратился к наместнику-председателю Болгарского Синода митрополиту Неофиту с обширной докладной запиской, в которой просил оказать разнообразную помощь в организации церковной жизни в России: «Вам благоугодно было, как главе братской нам Православной Болгарской Церкви дать свое благословение мне на организацию дела отъезда русских священников, находящихся на церковной болгарской службе, в Россию. Покорно прошу Вас и всех членов Св. Синода оформить это дело и прислать мне, по возможности в непродолжительном времени, письменное благословение от лица Св. Синода… Ваше Высокопреосвященство обрадовали меня обещанием выдать возможное количество св. мира, церковных облачений, богослужебных книг и антиминсов для отъезжающего духовенства. Я надеюсь также и на возможную материальную помощь… Я верю, что все, что Св. Болгарская Церковь в эту историческую минуту сделает в своей братской любви и в довершение всего того, что уже сделано в эти годы нашего изгнания, Русская Церковь сторицею и с великой любовью и благодарностью возместит»[504]. Следует отметить, что Владыка Серафим в своих обращениях и письмах нигде не писал, подобно о. Ф. Власенкову о «доблестных германских войсках» и т. п.

Митрополит Неофит очень сочувственно отнесся к обращению владыки Серафима и сразу же после его получения написал положительную резолюцию. 4 ноября 1941 г. сокращенный состав Болгарского Синода решил, что при отъезде в Россию архиепископ может взять с собой всех русских священников, служащих по ведомству Болгарской Церкви, в том числе принявших болгарское подданство. В тот же день Синод известил об этом архиепископа Серафима и разослал окружное послание епархиальным архиереям с указанием представить сведения обо всем русском духовенстве и освободить от службы священников, желающих уехать в Россию[505].

8 ноября владыка Серафим написал митрополиту Анастасию о беседе в конце октября с митрополитом Неофитом и сообщил о своем запросе в германское посольство относительно получения из Берлина разрешения русскому духовенству выезда в Россию, на который еще не было ответа. Богучарский архиепископ также выслал Архиерейскому Синоду 8 тыс. левов из епархиальных сумм и указал, что о Требнике, возможности напечатать в Болгарии антиминсы и Священное Писание сообщит позднее. Архиерейский Синод с большим удовлетворением принял к сведению эту информацию, правда, приехать на его заседание в Белград, несмотря на личную просьбу митрополита Анастасия, архиепископ Серафим из-за противодействия болгарских властей не смог, о чем он с прискорбием уведомил Первоиерарха[506].

Казалось бы, русское духовенство должно было вскоре вернуться из Болгарии на Родину В ходе переговоров со служащими германского посольства в Софии в конце октября – начале ноября 1941 г. владыку Серафима на словах заверили, что немецкие власти «охотно пойдут навстречу», и архиепископ может на первое время остановиться в Одессе. Правда, на просьбу представителей РПЦЗ в Берлине о получении денежного займа на организацию религиозной жизни русского народа последовал отказ. Им было обещано проведение международной подписки по сбору соответствующей помощи через Красный Крест и организацию «Про Део», но и это не состоялось. По вопросу разрешения выезда русского духовенства из Болгарии архиепископ Серафим обратился и к болгарскому правительству, которое сообщило о необходимости выяснить мнение Священного Синода, но дало согласие отправить в Россию миссию Болгарского Красного Креста и посоветовало архиепископу установить связь с Красным Крестом. Волна энтузиазма охватила русское духовенство. В частности, протопресвитер Георгий Шавельский в те дни сказал Софийскому митрополиту Стефану о своем желании в ближайшее время вернуться в Россию и заверил владыку, что все русские священники думают также[507].

К середине ноября архиепископ Серафим установил письменную связь с православным духовенством на Украине, в частности, епископ Сумский Митрофан сообщил ему из Херсона о тяжелой церковной ситуации там (острой нехватке духовенства, храмов, церковной утвари) и попросил о помощи. По утверждению митрополита Стефана, на заседании Болгарского Синода 14 ноября 1941 г., в Софии (видимо, болгарское правительство) решили направить протоиерея Николая Владимирского помощником коменданта Киева, а архиепископ Серафим (Соболев) сообщил Софийскому митрополиту, что он готов выехать в Россию «в любую минуту». Согласно информации владыки Стефана, эмигрантское русское духовенство хотело сделать Киев центром духовной жизни, именно там организовать церковную власть, и поэтому обратилось к Болгарскому Синоду с просьбой помочь отцам Н. Владимирскому и Г. Шавельскому до Нового года выехать в Киев.

23-24 ноября эти два священнослужителя посетили митрополита Неофита и попросили включить их в состав санитарной миссии Болгарского Красного Креста, подготовка которой к тому времени была завершена. В эти же дни протоиерей Андрей Ливен встретился с митрополитом Врачанским Паисием и от имени архиепископа Серафима (Соболева) попросил не отправлять священников в Россию без одобрения владыки, получив заверение, что Болгарский Синод «не будет пренебрегать законной церковной властью». 25 ноября Священный Синод в полном составе решил включить в миссию Болгарского Красного Креста трех священнослужителей: болгарина архимандрита Евгения в качестве руководителя группы, а также отцов Н. Владимирского и Г. Шавельского[508].

При этом Синод еще раньше обещал русскому духовенству разнообразную материальную помощь. К 5 декабря он собрал 4250 икон и Библий, и митрополит Анастасий, узнав об этом из газет, в письме от 16 декабря просил архиепископа Серафима выразить благодарность за помощь руководству Болгарской Православной Церкви. На заседании от 14 ноября Болгарский Синод даже решил подготовить для отправки в Россию свою собственную церковную миссию. Прочитав об этом в письме архиепископа Серафима, Первоиерарх РПЦЗ 8 января письменно выразил глубокую благодарность Видинскому митрополиту Неофиту за то, что «Св. Синод Болгарской Православной Церкви, движимый братской любовью к Русской Церкви, решил послать в освобожденную германскими войсками местность России нарочитую миссию, возглавленную Епископом и снабженную большим количеством богослужебных книг, облачений и церковной утвари для оказания находящемуся на местах русскому духовенству материальной и нравственной помощи в деле восстановления повсюду богослужебной и нормальной церковной жизни вообще». При этом митрополит Анастасий просил, чтобы назначенный для руководства миссией епископ проследовал в Россию через Белград и Берлин, «где он мог бы быть достаточно проинформирован об истинном положении Церкви в России»[509].

Однако к 1942 г. ситуация коренным образом изменилась. Нацистское руководство Германии негативно относилось к Православной Церкви вообще и РПЦЗ в частности, считая ее потенциально опасной националистической и монархической организацией, стремящейся к возрождению великой, единой и неделимой России. Поэтому руководящие органы власти III рейха не поддержало позицию немецкого посольства в Болгарии, и категорически запретили въезд всех без исключения русских священников-эмигрантов на оккупированную территорию СССР.

Еще 5 декабря 1941 г. болгарский министр иностранных дел и исповеданий И. Попов под нажимом германских властей в свою очередь в чрезвычайно резкой форме запретил Болгарскому Синоду не только отправлять какую-либо миссию в Россию, но и вообще оказывать материальную помощь возрождению церковной жизни в занятых немцами областях СССР (этот запрет полностью выполнен не был). Не состоялась и отправка миссии Болгарского Красного Креста. Правда, Попов не знал, что русские священники также не будут пропущены из Болгарии в Россию, поэтому, когда в начале декабря его посетили архиепископ Серафим, отцы Н. Владимирский и Г. Шавельский с просьбой о помощи в отъезде, министр заверил, что поможет при появлении возможности отправлять русских священников. В связи с этим владыка Серафим 22 декабря с еще остававшейся надеждой писал митрополиту Анастасию, что он с получившими канонический отпуск Болгарского Синода русскими священнослужителями отправится в Россию, как только появится возможность[510].

Переезд Богучарского архиепископа с подведомственным ему духовенством на Родину так и не состоялся из-за противодействия германских, а под их давлением и болгарских властей.

Но весь период войны он, все же, пытался оказать ту или иную помощь возрождению церковной жизни на оккупированной территории СССР. Так, весной 1942 г. по заказу Владыки Серафима в Болгарии напечатали 10 тыс. молитвенников для распространения в России (объемом 40 страниц, по одному леву за экземпляр)[511]. Летом 1943 г. его заботами на собранные пожертвования были изданы еще 12 тыс. подобных молитвенников[512]. Архиепископ активно помогал и печатанию богослужебной литературы для России в монастырской типографии братства прп. Иова Почаевского в Словакии. Вся изготовленная или собранная церковная утварь, литература, иконы, крестики и т. п. различными, зачастую нелегальными путями, переправлялись на территорию СССР.

Вплоть до осени 1944 г. архиепископ Серафим входил в Синод РПЦЗ, хотя, несмотря на неоднократные просьбы митрополита Анастасия, из-за противодействия болгарских и германских властей в течение войны ни разу не смог приехать на заседания Синода в Белград. Однако проекты всех важнейших решений пересылались для его отзыва в Софию. 9 июня 1942 г. митрополит Анастасий просил владыку Серафима известить руководство Болгарской Церкви о запрещении в священнослужении ставшего главой неканонической Хорватской Православной Церкви архиепископа Гермогена (Максимова), высказать по этому поводу свое суждение и в очередной раз попытаться «получить разрешение для участия в заседании Синода». 12 мая 1943 г. Первоиерарх РПЦЗ с горечью констатировал, что Архиерейский Синод «сейчас сводится» к председателю (митрополит Анастасий), секретарю (Г. Граббе) и трем членам: архиепископу Курскому Феофану, митрополиту Берлинскому Серафиму и архиепископу Богучарскому Серафиму, причем два последних могут лишь посылать письменные отзывы[513].

18 июня 1943 г. скончался архиепископ Феофан, и митрополит Анастасий 17 июля предложил занять место секретаря Синода и его члена епископу Венскому Василию (Павловскому). В своем отзыве на проект этого решения от 11 июля архиепископ Серафим (Соболев) согласился с привлечением епископа. 11 августа митрополит Анастасий письменно попросил Богучарского архиепископа до прибытия епископа Василия в Белград временно исполнять обязанности секретаря Синода и в этом качестве подписать определение Архиерейского Синода по делу о нестроениях в Париже. Архиепископ Серафим подписал это определение, но, судя по всему, в Софии, не приезжая в Белград. Обязанности секретаря Синода он исполнял недолго, уже 14 сентября 1943 г. епископ Василий получил визу немецких властей и вскоре прибыл из Германии в Белград[514].

В начале сентября 1943 г. архиепископ Серафим участвовал в отпевании скоропостижно скончавшегося 28 августа болгарского царя Бориса III, а в Никольской церкви Софии по распоряжению владыки начал совершаться сорокоуст по почившему царю, первую литургию совершил сам архиепископ в сослужении местного русского духовенства. Однако отношения владыки Серафима с официальными болгарскими властями по-прежнему оставались не слишком доброжелательными. Следует упомянуть также, что сразу после получения в Белграде известия о кончине царя – 29 августа Первоиерарх РПЦЗ отслужил панихиду в русской Свято-Троицкой церкви, а 5 сентября – в день погребения Бориса III по приглашению болгарского посла именно митрополит Анастасий совершил торжественную панихиду в здании посольства. Перед началом панихиды митрополит произнес краткое слово, в котором выразил сочувствие болгарскому народу и отметил преданность царя Бориса Православной Церкви. Прощаясь с послом, владыка Анастасий вручил ему письмо на имя наместника-председателя Синода Болгарской Церкви с выражением сочувствия от лица Архиерейского Синода РПЦЗ[515].

Первые серьезные расхождения у архиепископа Серафима с другими членами Архиерейского Синода начались как раз в сентябре 1943 г., после избрания патриархом Московским и всея Руси митрополита Сергия (Страгородского). Митрополит Анастасий, как и большинство архиереев РПЦЗ, это избрание не признал и уже 28 сентября переслал владыке Серафиму в Софию свое официальное заявление по этому поводу 21–26 октября состоялось Архиерейское совещание РПЦЗ в Вене, которое приняло резолюцию о неканоничности избрания митрополита Сергия патриархом. 3 ноября 1943 г. владыка Анастасий разослал итоговые документы совещания главам некоторых автокефальных Православных Церквей, в том числе Болгарской, но ответа ни от кого не получил. В письме митрополиту Берлинскому и Германскому Серафиму (Ляде) от 2 декабря 1943 г. Первоиерарх РПЦЗ отмечал, что болгарские иерархи расценивают постановление совещания, «как вызванное только политическими причинами»[516].

Относительно позиции владыки Серафима в это время в научной литературе можно встретить прямо противоположные утверждения. С одной стороны, известный историк РПЦЗ о. Георгий Зайде писал, что архиепископ участвовал в Венской Архиерейской конференции 21–25 октября 1943 г., подписал ее декларацию о признании неканоничности выборов патриарха Сергия, а после 1945 г. назвал свою принадлежность к Синоду РПЦЗ и свое участие в Венской конференции «внешним» и «формальным»[517]. С другой стороны, российская исследовательница А. С. Новикова отмечала: «Во время второй мировой войны он не давал своего благословения русским эмигрантам, жившим в Болгарии, поступать в Русский корпус, добровольческие части которого входили в состав германской армии, дабы не пролилась русская кровь в братоубийственной войне. В годы второй мировой войны владыка Серафим фактически был в разрыве с Заграничным Синодом Русской Православной Церкви, так как не был согласен с прогерманской позицией св. Синода»[518].

Эти две точки зрения являются крайностями. В годы II Мировой войны архиепископ Серафим действительно отказался благословить русских эмигрантов на борьбу в СССР и вступать в создаваемые немцами вооруженные формирования, так как об этом после войны писал даже недоброжелательно относившийся к владыке протопресвитер Георгий Шавельский[519], никогда не служил владыка Серафим и молебнов о победе Германии[520]. Однако ни о каком его разрыве с Архиерейским Синодом (членом которого архиепископ оставался до занятия советскими войсками Болгарии) и речи быть не могло, да и позиция Синода далеко не всегда была «прогерманской». На Венскую конференцию архиепископ Серафим не приехал, но не потому, что, как утверждает московский исследователь А. А. Кострюков, категорически отказался участвовать в нем[521].

Во всяком случае, никакого отказа владыки на приглашение митрополита Анастасия приехать в Вену в архивных документах Архиерейского Синода и самого совещания не имеется. Более того, 19 октября митрополит Анастасий просил германские ведомства пригласить по своим каналам на конференцию архиепископа Серафима из Софии[522]. Помешали Богучарскому архиепископу приехать в Вену, скорее всего, все те же препятствия со стороны болгарских властей. Другое дело, что владыка Серафим, по всей видимости, действительно внутренне признал избрание митрополита Сергия патриархом уже осенью 1943 г. На него могли повлиять не только контакты с архиереями Московского Патриархата в 1930-е гг., но и позиция фактически всех болгарских архиереев, особенно лично близкого архиепископу Софийского митрополита Стефана, который сразу выразил согласие с избранием Московского патриарха.

Тем не менее, по представлению архиепископа Серафима от 19 ноября 1943 г. Архиерейский Синод РПЦЗ 14 декабря возвел в сан игумена иеромонаха Пантелеймона (Старицкого) из Какалянского монастыря и наградил наперсными крестами иеромонаха Василия (Белоусова) и священника общины при русском инвалидном доме в г. Шумене о. Иоанна Саламатина[523]. 29 июня 1944 г. Первоиерарх РПЦЗ через владыку Серафима отправил наместнику-председателю Болгарского Синода мирополиту Неофиту письмо с предупреждением о неканоничности автокефальной Украинской Православной Церкви[524]. 25 июля митрополит Анастасий отправил архиепископу Серафиму письмо с просьбой предупредить Болгарский Синод о том, что по каноническим соображениям не следует совершать епископской хиротонии игумена Хорватской Православной Церкви Спиридона (Мифки)[525]. На своем заседании 31 августа 1944 г. Архиерейский Синод отметил, что он получил на свои нужды отчисления за 1943 г. – 13552 лева от Епископского Совета в Болгарии через его секретаря протоиерея Андрея Ливена и т. д.[526].

В первой половине 1944 г. софийские прихожане РПЦЗ вместе с болгарской паствой понесли тяжелые утраты в связи с англо-американскими бомбардировками. 10 января бомба упала на прежний российский посольский храм свт. Николая, была повреждена южная часть здания, уничтожена роспись стен[527]. Несмотря на военные испытания и эвакуацию значительной части населения Софии, богослужения в Никольской русской церкви на ул. Царя Калояна продолжались ежедневно, утром и вечером при лампадах и свечах.

Рядом с этой церковью находились болгарские военные склады, что трагическим образом отразилось на ее судьбе. 30 марта 1944 г. в церковь попало несколько зажигательных бомб, и она сгорела почти полностью, – «как большая свеча». Перед этим в храме шло богослужение, которое не прервалось и после начала бомбардировки. Настоятеля протопресвитера Николая Владимирского и некоторых прихожан засыпало обрушившимися обломками здания, второй священник – протоиерей Георгий Голубцов чудом остался жив[528].

Тело отца Николая лишь через полгода смогли извлечь из-под развалин и похоронить на русском участке Центрального кладбища Софии, где в разное время нашли свое упокоение архиепископ Дамиан (Говоров), профессор Н. Н. Глубоковский, его скончавшаяся 15 февраля 1945 г. супруга А. В. Глубоковская – дочь епископа Виссариона (Нечаева), протопресвитер Георгий Шавельский, секретарь Епископского совета при управляющем русскими приходами в Болгарии в 1926–1944 гг. протоиерей князь Андрей Александрович Ливен и некоторые другие известные церковные деятели.

Пожар в Никольском храме уничтожил церковный архив, богослужебные книги, многие иконы и утварь. Прихожане смогли спасти лишь несколько икон, написанных русскими эмигрантскими художниками, а также чтимый образ Божией Матери XVII века (в настоящее время они находятся в восстановленной после войны небольшой части Никольского храма). В расположенном неподалеку сгоревшем здании Болгарского Синода погибла значительная часть драгоценной библиотеки и рукописей профессора Н. Н. Глубоковского. 30 марта сгорел дотла и деревянный дом представителя типографского монашеского братства прп. Иова Почаевского в Болгарии – инженера Н. П. Шурупова, вместе со всеми хранившимися там печатными изданиями братства[529]. При бомбардировке погибли склад книг и икон и все три имевшихся в Софии церковных магазина.

Также 30 марта 1944 г. было разрушено пятиэтажное здание Русской смешанной гимназии новых языков В. П. Кузминой на ул. Ивана Вазова, д. 16, погибла и домовая церковь гимназии. Ее настоятелем служил престарелый протоиерей Георгий Стефанович Голубцов (бывший настоятель Сухумского кафедрального собора и член Всероссийского Поместного Собора 1917–1918 гг.), уже отметивший 50-летие своего священнослужения. В связи с этим юбилеем Архиерейский Синод РПЦЗ 14 августа 1943 г. благословил пастыря иконой Божией Матери и наградил грамотой[530].

Отец Георгий ненадолго пережил свой разрушенный храм. Он скончался в октябре того же 1944 г., и был похоронен на русском участке Центрального кладбища Софии[531]. Архиепископ Серафим (Соболев) после начала бомбардировок Софии переселился в Какалянский монастырь св. Архангела Михаила. После мартовской катастрофы русской общине Софии предоставили для богослужений кладбищенский храм св. Екатерины в пригородном с. Княжево, а затем небольшую церковь прп. Параскевы в центре города – на бульваре Княгини Марии-Луизы[532].

В начале сентября 1944 г. в Болгарию вступили части III Украинского фронта, а 9 сентября в стране произошел переворот, в результате которого к власти пришло прокоммунистическое правительство Отечественного фронта. Владыка Серафим не пожелал оставить свою паству и уехать из Болгарии на Запад, и уже через несколько месяцев выразил желание перейти в юрисдикцию Московского Патриархата. Это лишь частично объясняется желанием спасти оставшихся в Болгарии русских эмигрантов от репрессий, указанный шаг отвечал и внутренним убеждениям архиепископа.

В феврале 1945 г. владыка Серафим через Болгарского экзарха Стефана направил свое приветствие Всероссийскому Поместному Собору в Москве, а Патриаршему Местоблюстителю митрополиту Алексию передал свои книги: «Новое учение о Софии Премудрости Божией» и «Протоиерей Сергий Булгаков как толкователь Священного Писания». По свидетельству болгарских историков, архиепископ также способствовал в это время снятию с помощью Московского Патриархата схизмы с Болгарской Православной Церкви[533].

2 марта владыка Серафим отправил патриарху Московскому и всея Руси Алексию I поздравление с его избранием, а 15 апреля 1945 г. – еще одно письмо с просьбой принять его в юрисдикцию Московского Патриархата, оставив патриаршим представителем в Болгарии, где он «сроднился со своею паствою, со своими духовными детьми, не только русскими, но и болгарами», указывая, что к советской власти будет относиться лояльно. При этом архиепископ выразил желание включить в юрисдикцию Московского Патриархата все русское духовенство, которое находилось в его ведении, подчеркнув: «Должен присовокупить, что в 1937 году [правильно – в 1934 г.] покойным патриархом, тогда Митрополитом Сергием, я не был запрещен в священнослужении, когда им были запрещены почти все заграничные русские архиереи»[534].

С 6 по 23 апреля 1945 г. в Болгарии побывала делегация Московского Патриархата во главе с архиепископом Псковским и Порховским Григорием (Чуковым), составившим по итогам поездки в целом благоприятный отзыв о владыке Серафиме, охарактеризовав его, как «человека аполитичного, безусловно, духовного, но очень “узкого” и политически довольно тупого, пользующегося, однако, большим уважением прихода». В докладе владыки Григория в Совет по делам Русской православной церкви о пребывании в Болгарии отмечалось: «Русские приходы и их управляющий архиепископ Серафим сейчас находятся в довольно скудном материальном положении и боятся, что та небольшая субсидия, которая выдавалась правительством, может отпасть с отделением церкви от государства. Сейчас, когда церковь св. Николая, в которой молились русские эмигранты, сгорела во время обстрела, им предоставлена очень маленькая (катакомбная церковь) церковь св. Параскевы, они ждут передачи б. Посольской церкви. Но эта последняя должна быть сначала отремонтирована от разрушений, полученных при бомбежке города англичанами; а этот ремонт, по заявлению художника, едва ли закончится (и то лишь передней к алтарю части) только к сентябрю»[535].

На основании доклада архиепископа Григория владыка Серафим был оставлен в Болгарии и постановлением Священного Синода от 29 октября 1945 г. вместе с семью управляемыми им русскими общинами (в Софии, Пловдиве, Варне, Русе, Шумене, Пернике и при возвращенном храме-памятнике на Шипке) принят в юрисдикцию Московского Патриархата с непосредственным подчинением патриарху Алексию[536].

При этом русский храм-памятник на Шипке (настоятель – протоиерей Даниил Закаблук) и церковь св. Димитрия Солунского в Пловдиве (настоятель архимандрит Сергий (Чернов)) были только фактически переданы Болгарской Церковью в ведение архиепископа Серафима, церковно-каноническая передача этих храмов Болгарским Синодом Московскому Патриархату произошла летом 1946 г.[537].

В мае 1946 г. при посещении Болгарии церковной делегацией во главе с патриархом Алексием I архиепископ Серафим от лица русских верующих приветствовал Предстоятеля Московского Патриархата[538]. Однако, уйдя из РПЦЗ, владыка Серафим не стал «бросать в нее камни», как некоторые другие, перешедшие в Московский Патриархат архиереи. Кроме того, и после 1945 г. архиепископ иногда произносил резкие антикоммунистические высказывания, даже, по некоторым сведениям, называл советскую власть «сатанинской»[539].

В отличие от владыки Серафима отец Георгий Шавельский первоначально занял более ярко выраженную просоветскую позицию, которая вызвала изумление даже у некоторых его прежних знакомых. Так, В. Маевский писал 5 января 1945 г. из Линца Е. Махараблидзе в Вену: «Поразили Вы меня сообщением о прот. о. Г. Шавельском!?»[540] Впрочем, эволюция взглядов протопресвитера была постепенной. Уже вскоре после нападения Германии на СССР о. Георгий Шавельский несколько поменял свои взгляды на советскую власть. Он полагал, что она либо изменит свою идеологию, либо уступит место другой, более национальной власти. Протопресвитер не разделял надежд ряда русских эмигрантских генералов на скорое падение советской власти, хотя и не сочувствовал ей. Согласно его собственным еще не опубликованным мемуарам, о. Георгий считал, что в условиях, когда германские войска хотят завоевать Россию и обратить ее в свою колонию «надо быть преступником перед своей Родиной», чтобы помогать немцам[541].

Позиция о. Георгия в период войны заключалась, в частности, в том, что он отказывался служить молебны о победе германского оружия. «Советская армия теперь защищает Русскую землю от порабощения ее немцами, – сказал о. Г. Шавельский генералу Ф. Э. Бредову, командовавшему во время граждаской войны Корниловским полком и собиравшимся теперь идти в поход против СССР, – а вы собираетесь помогать немцам. Не могу я благословить вас на такое дело»[542].

Начал о. Георгий постепенно пересматривать и историю борьбы «белых» и «красных» в годы гражданской войны. «Добровольческое дело 1917–1920 гг., – записал он летом 1943 г., – может быть, когда-нибудь будет признано недоразумением: своя, мол, своих не познаша. Может быть, Добровольческая Армия принесла не только пользу, но и вред России. Может быть, скажут иные, без обильно пролитой в гражданской войне русской крови скорее возродилась бы Россия. Но в оправдание Добровольческой Армии надо сказать, что она явилась благородным и самоотверженным протестом… против тех крайностей, с какими выступила в октябре 1917 г. новая, больщевистская власть: объявлением религии опиумом для народа, отрицанием частной собственности и свободы труда, жестоким подавлением всех прочих свобод и прав населения и полным пренебрежением к человеческой личности…»[543].

После прихода в сентябре 1944 г. в Болгарию советских войск о. Георгий Шавельский стал помогать митрополиту Софийскому Стефану, вступившим в активные отношения с новым правительством Отечественного фронта и советским военным командованием, в ведении переписки, которая возникла по поводу ликвидации болгарской схизмы. Кроме этого, о. Георгий по меткому выражению современного российского исследователя о. Илии Соловьева «стал спичрайтером митрополита Стефана». Так, большую известность в свое время получила написанная о. Георгием речь митрополита, произнесенная владыкой на Московском совещании глав и представителей Православных Церквей в июле 1948 г. по случаю юбилея автокефалии Русской Церкви[544].

25 марта 1945 г. исполнилось 50 лет пастырского служения отца Георгия, но по его желанию юбилей прошел тихо, без празднества. Однако руководство Болгарского экзархата все же отметило это событие[545]. В апреле 1945 г. о. Георгий несколько раз встречался с членами прибывшей в Софию делегации Московского Патриархата в составе Псковского архиепископа Григория (Чукова), архимандрита Иоанна, протоиерея Константина Мещерского и профессора А. И. Георгиевского[546].

В конце мая 1946 г. отец Георгий приветствовал в храме Святых Седмочисленников Московского патриарха Алексия (Симанского), приехавшего в Софию 20 мая, и уехавшим лишь 3 июня. До революции протопресвитер не знал владыку Алексия. При встрече о. Георгий увидел в патриархе аристократические манеры, хорошее воспитание, умение вести аполитичные разговоры и вообще говорить и выступать публично так, что ни к одному его слову нельзя было придраться. Первосвятитель предложил о. Г. Шавельскому вернуться в Москву, однако чуткий и умный протопресвитер почувствовал, что в словах и речах патриарха было много недоговоренного, «и после всех его речей завеса, закрывавшая от нас происходившее в Российской Православной Церкви и в Советском Союзе, осталась спущенной».[547]

Кроме того, из разговоров с митрополитом Григорием о. Г. Шавельский понял, что произошло в России за минувшие с его отъезда годы – из 40 военных священников, остававшихся в Петрограде, в Ленинграде не было никого. Проповеди, печатавшиеся в Журнале Московской Патриархии, убедили протопресвитера в том, что в СССР «церковная проповедь сильно сужена, ограничена строго благочестивыми рамками, хотя для антирелигиозной пропаганды там предоставлена полная свобода»[548].

Трижды во время своего визита патриарх Алексий приглашал к себе на обед о. Г. Шавельского, и хотя за столом всякий раз было около 10 человек, Первосвятитель беседовал почти исключительно с ним. Но и в застольных, и в частных беседах с глазу на глаз патриарх не был многоречивым: «Более тридцати лет, – писал о. Георгий в своих мемуарах, – он провел в стране, где за всякое праздное слово люди дают строгий ответ на суде… а ни одно слово патриарха не оставалось в тайне от тех, кому надо было знать»[549].

Вскоре после возвращения в СССР патриарх Алексий отправил протопресвитеру телеграмму с приглашением приехать осенью 1946 г. в Москву для занятия профессорской кафедры в Московской духовной академии с проживанием в г. Загорске. 11 июля последовал ответ: «Согласен. Земно кланяюсь. Прошу благословения. Протопресвитер Шавельский». Через два дня патриарх Алексий обратился к председателю Совета по делам Русской православной церкви Г. Г. Карпову с письменной просьбой о содействии приезду отца Георгия в Москву, однако встретился с негативной реакцией. В резолюции Карпова на письме Первосвятителя говорилось: «Договорились с патриархом, что он посылает ответ Шавельскому, что в этом году надо воздержаться (ввиду неполучения корпуса в Загорске), а фактически ввиду его старости»[550].

Впрочем действительная причина отказа заключалась в том, что протопресвитер не вызывал доверия у советских чиновников, особенную враждебность вызывали его «белогвардейское» прошлое и экуменические взгляды. Так, например, в справке о положении в Болгарской Церкви, составленной в ноябре 1947 г. заведующим консульским отделом Миссии СССР в Болгарии Г. П. Шнюковым, отмечалось: «…ближайшим советником экзарха является русский белый эмигрант, б. духовник царя Николая II, протопресвитер Шавельский, известный своей ненавистью ко всему советскому». А в письме поверенного в делах СССР в Болгарии К. Левычкина заместителю министра иностранных дел А. Я. Вышинскому от 7 мая 1948 г. говорилось: «Протопресвитер Георгий Шавельский, белоэмигрант (комиссия отказала ему в восстановлении в советском гражданстве за активную антисоветскую деятельность), сторонник экуменизма, имеет сомнительные связи с американскими представителями в Болгарии, оказывает большое влияние на экзарха Стефана».

Советские власти не хотели включения отца Георгия в состав делегации Болгарской Церкви на Всеправославное совещание в Москве 1948 г. и сделали все, чтобы этого не случилось, несмотря на желание экзарха[551]. К. Левычкин предлагал прямо сказать митрополиту Стефану, что кандидатура о. Г. Шавельского в составе делегации «нежелательна как белогвардейца, не восстановленного в советском гражданстве за его активную деятельность против Советского Союза»[552]. В результате о. Георгий так и не увидел Родины.

В докладной записке председателя Совета по делам Русской православной церкви Г. Г. Карпова в Совет Министров СССР от 28 сентября 1948 г. отмечалось: «В отношении протопресвитера Георгия Совет считает необходимым пересмотреть вопрос о приеме его в гражданство СССР и срочной репатриации в СССР, как и других в прошлом активных белоэмигрантов, переодевшихся в церковную рясу (б. князья Ливен, Ухтомский и другие)»[553].

В конце 1948 г. о. Г. Шавельскому пришло приглашение занять богословскую профессорскую кафедру в США (где жила его дочь), однако об этом вскоре узнали в Москве. 27 декабря Г. Г. Карпов написал в МИД СССР о данном приглашении, указав, что это якобы может повлечь за собой «усиление враждебной деятельности эмигрантского духовенства», и, попросил принять меры по предотвращению выезда протопресвитера[554]. В результате отец Георгий остался в Болгарии. В другом письме в МИД СССР от 2 сентября 1949 г. Г. Г. Карпов считал, что «было бы целесообразно» «устранение от занимаемых постов, а может быть, и привлечение к ответственности проф. Цанкова и протопресвитера Шавельского, как главную агентуру западных экуменистов»[555]. К счастью этого не произошло.

Отец Георгий скончался в Софии 2 октября 1951 г. Его похороны привлекли огромное количество людей, пожелавших проститься с любимым пастырем и наставником. На заупокойной литургии в храме Святых Седмочисленников присутствовали все члены Болгарского Синода, отпевание совершал его председатель митрополит Кирилл (впоследствии патриарх Болгарской Церкви) в сослужении с двумя епископами и софийским духовенством. Похоронили отца Георгия рядом с его другом профессором Н. Н. Глубоковским[556].

В 1946 г. кафедральным храмом архиепископа Серафима (Соболева) вновь стала русская посольская церковь свт. Николая Чудотворца. Сразу же после ее частичного разрушения в 1944 г. Министерство благоустройства начало восстановительные и реставрационные работы, однако они заняли несколько лет. В конце 1944 г. заместитель председателя Контрольной комиссии союзников по антигитлеровской коалиции генерал-полковник С. Бирюзов потребовал от болгарских властей ускорения реставрации и восстановления росписей. На возрождение церкви из бюджета Болгарии было выделено 8 миллионов левов, а всего в процессе ее реставрации было затрачено более 12 миллионов левов. Росписи стен и некоторые иконы отреставрировал русский эмигрантский художник Михаил Малецкий[557].

Реставрацию Никольской церкви в основном закончили специально к визиту в Болгарию патриарха Алексия. 4 декабря 1945 г. Болгарский экзарх Стефан писал министру иностранных дел и исповеданий, что восстановление русской церкви свт. Николая Чудотворца еще не завершено, и просил помочь в этом деле, так как храм должен освятить патриарх Московский и всея Руси[558]. Никольская церковь была освящена накануне Вербного воскресенья, а 22 мая патриарх Алексий совершил в ней литургию в сослужении архиепископа Серафима (Соболева) и Ленинградского митрополита Григория (Чукова). Первосвятитель подарил храму старинную русскую икону (к прискорбию украденную в 1991 г.). 22 декабря 1946 г. после окончательного завершения реставрации Никольской церкви ее официально передали в ведение архиепископа Серафима.

2 июня 1946 г. владыка Серафим написал два рапорта патриарху Алексию: о необходимости выделить 600 тыс. левов на постройку одноэтажного дома для сторожа и канцелярии при церкви свт. Николая Чудотворца, а также о ежемесячном финансировании русского духовенства в Болгарии из сумм Московской Патриархии в размере 168 тыс. левов (ранее средства выделяли болгарские митрополии и частично МИД). 18 июня Священный Синод решил удовлетворить эти ходатайства, и в августе Совет Министров СССР выделил необходимую валюту[559].

Так как правительство Отечественного фронта запретило церковную благотворительную деятельность, братство при русской общине в Софии в 1945 г. прекратило свое существование, но вместо него было создано сестричество, которое возглавляли духовные дети владыки Серафима: княгиня Ольга Андреевна Ливен (дочь протоиерея Андрея Ливена, позднее игумения Серафима) и выпускница богословского факультета Софийского университета Надежда Ивановна Ястребова (в дальнейшем монахиня Серафима). Весной 1948 г. на основе сестричества архиепископ Серафим с разрешения Московской Патриархии создал женский монастырь Покрова Пресвятой Богородицы. Эта новая русская обитель из 10 сестер была устроена в пригороде Софии – селе Княжево. Ее настоятельницей стала принявшая 6 марта 1948 г. монашеский постриг игумения Серафима (Ливен), казначеей – постриженная в мантию в тот же день монахиня Серафима (Ястребова), а духовником – многолетний секретарь владыки Серафима архимандрит Пантелеймон (Старицкий). Однако официально монастырь не был зарегистрирован[560].

Летом 1949 г. болгары Стоян и Величко Величковы «в знак любви к русскому народу» выразили желание подарить архиепископу Серафиму для церковных нужд три апартамента в их доме в Софии и виллу из четырех комнат в селе Банки. В связи с этим владыка обратился в департамент вероисповеданий с просьбой о передаче ему вместо апартаментов Величковых помещения вблизи русского храма свт. Николая Чудотворца для организации женского монастыря, к чему «проявляет большой интерес Московский патриарх», отмечая, «что монастырь должен будет сыграть роль в борьбе с католиками и протестантами»[561].

9 октября 1949 г. патриарх Алексий получил письмо архиепископа, в котором он просил помочь в открытии в Софии русской женской обители и ускорении дела о приеме в советское гражданство монахини Серафимы. Уже 11 октября Первосвятитель в письме председателю Совета по делам Русской православной церкви Г. Г. Карпову подчеркнул: «…действительно было бы полезно устройство женского монастыря в Софии в противовес католическим влияниям»[562]. Однако у Карпова было другое мнение, в беседе с болгарским послом в СССР С. Д. Благоевой 23 ноября 1949 г. он заявил, «что организация женского монастыря – инициатива архиепископа Серафима, который писал, видимо, об этом патриарху. Он считает принципиально ненужным организацию подобного монастыря».[563] В результате устроить русский монастырь в Софии не удалось, но женская монашеская Покровская община в Княжево продолжила свое существование в арендуемом у болгарина частном доме и, в конце концов, была официально зарегистрирована.

Важную роль в церковной жизни послевоенной Болгарии играл духовный сын архиепископа Серафима (Соболева) протоиерей Всеволод Дмитриевич Шпиллер, с 1934 г. служивший приходским священником в Пазарджике. В годы Великой Отечественной войны в семье отца Всеволода не скрывали патриотических чувств. Его сын Иван вспоминал, что однажды он в драке с другими подростками, доказывал, что Сталинград не взят немцами, а после прихода в Пазарджик советских войск его на основании полицейского протокола «премировали от командования» килограммом сахара. Важную роль в судьбе о. В. Шпиллера сыграл тот факт, что, служа тюремным священником, он фактически спас жизнь нескольким антифашистам. За время его службы в пазарджикской тюрьме не был приведен в исполнение ни один смертный приговор, так как для этого требовалась подпись священника, а отец Всеволод всегда отказывался ее поставить.[564] Кроме того, священник отказался служить панихиду по погибшим в Сталинграде немцам. В связи с этим распоряжением у отца Всеволода произошло столкновение с тогдашним его духовным начальством митрополитом Пловдивским Кириллом, так как отец Всеволод не только не принял участие в панихиде, но и выразил свой протест[565].

10 сентября 1944 г. население Пазарджика радостно встретило советскую армию. Однако уже вскоре армейские органы НКВД начали арестовывать русских офицеров из эмигрантской среды. Был взят под стражу и священник В. Шпиллер, но через некоторое время его освободили, не предъявив никаких обвинений. Свою роль сыграл тот факт, что в архивах полиции обнаружился протокол по поводу драки сына священника за Сталинград. В связи с тем, что благодаря отцу Всеволоду не расстреляли нескольких приговоренных к смертной казне революционеров, председатель околийского комитета Отечественного фронта предложил ему возглавить Пазарджикское отделение Красного Креста. В результате уже в сентябре 1944 г. священник стал сотрудничать с новой властью[566].

В ноябре 1944 г. первый министр иностранных дел и исповеданий в правительстве Отечественного фронта академик П. Стайнов предложил отцу Всеволоду стать одним из трех членов министерской комиссии по разработке законодательства о положении Церкви в новом болгарском государстве. Священник переехал в Софию, где стал служить в кафедральном соборе Святой Недели. Около двух лет он работал над проектом закона и был удостоен высокого сана священноиконома Болгарской Православной Церкви (что соответствует митрофорному протоиерею). Согласно этому проекту признавалось, что Болгарская Церковь является культурообразующей и имеет основополагающее значение в жизни народа. Церковь отделялась от государства, но, в то же время, имела от него материальную поддержку. Монастыри и храмы содержались за счет государства, священникам разрешалось участвовать в школьной жизни, они получали государственную зарплату, как необходимые в воспитании и культурном образовании молодежи и народа.

Создавались совместные формы хранения святынь, музейных церковных ценностей и т. д.[567].

Всего отец Всеволод представил четыре доклада о правовом положении Церкви в государстве вообще и в Болгарии в частности, и хотя не все его предложения были приняты, указанные доклады все-таки стали основой болгарского закона об отделении Церкви от государства. Вплоть до своего отъезда на Родину в феврале 1950 г. священник был негласным советником правительства по вопросам, касавшимся Русской Православной Церкви[568].

В 1946 г. отец В. Шпиллер написал докладную записку в Московскую Патриархию, в которой довольно критически оценил некоторые моменты в деятельности Болгарской Церкви. Так, в частности, он отмечал, что Рильский монастырь фактически превращен в место отдыха туристов, а попытка митрополита Неврокопского Бориса заселить обитель русскими монахами и тем самым создать в Болгарии настоящий монастырь, «вызвала в Синоде целую бурю» негодования[569].

В 1946 г. отец Всеволод сопровождал посетившего Болгарию в связи с празднованием 1000-летия преставления преп. Иоанна Рильского патриарха Московского и всея Руси Алексия I. Благодаря этой встрече священник вновь установил связи с мамой и сестрами в Москве. В том же году отцу Всеволоду было предложено принять участие в специальном Совете экуменического представительства при Болгарском Синоде под председательством экзарха Стефана «в качестве постоянного члена, ведущего французскую секцию», но он отказался. По свидетельству священника, «организация этого Совета не состоялась, т. к. болгарскому Синоду стало известно, что правительство этого не допустит»[570]. В 1947 г. по благословению архиепископа Серафима (Соболева) семья Шпиллеров приняла советское гражданство.

Следует отметить, что приход к власти правительства Отечественного фронта существенно изменил положение русской эмиграции. 8 сентября 1944 г. был создан Русский комитет при Отечественном фронте, который обратился с воззванием ко всем эмигрантам, призывая достойно встретить советские войска и оказать содействие новому комитету. Уже в сентябре 1944 г. новые власти наложили запрет на эмигрантские организации, якобы пронизанные «фашистской и националистической идеологией». Среди них были: Русский академический союз, Объединение русских художников, Объединение русских педагогов, Союз русских инвалидов и др. Прямого отношения к фашизму все эти общества, по свидетельству болгарской исследовательницы Ц. Киосевой, не имели, за исключением Союза галлиполийцев и Союза русской национальной молодежи[571]. Но и в данном случае следует быть очень осторожным, члены двух последних организаций являлись националистами, но отнюдь не фашистами.

В феврале 1945 г. был упразднен правительственный Комитет по делам русских беженцев и вместо него создана Комиссия по ликвидации русской акции в Болгарии, действовавшая до начала 1950-х гг. 14 июля 1946 г. был опубликован указ о том, что бывшие подданные Российской империи могут принять советское гражданство и вид на жительство в стране пребывания. Вскоре паспорт № 1 советского гражданина в Болгарии получил архиепископ Серафим (Соболев), по благословению владыки так поступили и многие русские священнослужители.

В 1946 г. был создан клуб советских граждан в Народной республике Болгария, разместившийся в здании бывшего немецкого училища. Кроме этого дома клуб получил от советского посольства в собственность два бывших немецких предприятия[572]. В 1949 г. возник Союз советских граждан, которому передали имущество закрытых русских эмигрантских организаций (в 1944 г. их насчитывалось около 100). В 1950 г. оказались закрыты и все прежние русские учебные заведения. Вместо них в том же году в Софии стала действовать смешанная русская средняя школа. Под давлением властей многие эмигранты возвратились в СССР или уехали из Болгарии в страны Западной Европы и США.

Правительство принуждало и Болгарский экзархат увольнять служивших в его юрисдикции русских священников, не принявших болгарское гражданство. Еще 16 апреля 1942 г. был принят указ о разрешении службы в Болгарской Церкви подданных других государств лишь в течение трех лет, считая с 1 августа 1941 г. Однако в августе 1944 г. выяснилось, что в экзархате служат еще как минимум 10 русских священнослужителей, не принявших болгарского гражданства. 5 сентября Синод обратился в Министерство иностранных дел и исповеданий с ходатайством о продлении срока службы в Болгарской Церкви «всем русским священникам без подданства» еще на три года, но 1 декабря 1944 г. министерство ответило отказом, «так как они пропустили все сроки получения болгарского гражданства». Правда, Синод не смирился с отказом и еще некоторое время продолжал борьбу по этому вопросу[573].

Во второй половине 1940-х гг. был исключен из Союза художников Болгарии крупнейший русский изограф страны Н. Е. Ростовцев, как «не имеющий особых заслуг» в болгарском искусстве. Несмотря на отсутствие официального признания в социалистической Болгарии Н. Е. Ростовцев продолжал активно работать. В послевоенные годы он помимо фресок и двух икон, в русской софийской церкви свт. Николая, написал фрески в кафедральном соборе Успения Богородицы в Варне (1950), роспись русского храма-памятника Рождества Христова на Шипке (1959–1961), фрески в церкви Успения Богородицы на центральном софийском кладбище (1969), в кафедральном софийском храме Святой Недели (1973), роспись алтаря в софийской церкви свв. Седмочисленцев (1975), фрески в часовне св. Климента Охридского в Софийской духовной академии (1978) и т. д.[574].

Часть русских эмигрантов подверглись репрессиям, пик которых пришелся на июнь 1946 г., в это время были интернированы в так называемые трудовые воспитательные общежития (ТВО – фактически лагеря) с конфискацией имущества 424 эмигранта, обвиненных в сотрудничестве с немцами. К началу 1947 г. в ТВО находился 401 русский эмигрант, а к 1949 г. – 45. В дальнейшем все не принявшие советское гражданство находились в поле зрения органов безопасности. Для наблюдения за высланными из Югославии в 1949–1952 гг. 777 русскими в болгарском МВД была создана специальная секция «белогвардейцы»[575]. Последний всплеск репрессий произошел в 1952 г. – в этом году были арестованы 96 белоэмигрантов.

Русские священнослужители, как правило, репрессиям не подвергались. Однако в 1946 г. оказался арестован священник Василий Мирович, служивший в годы войны в Русском корпусе в Югославии. Он отбывал наказание в ТВО, после освобождения перешел в юрисдикцию Московского Патриархата и был назначен священником русской общины при инвалидном доме в г. Шумене (с 1960 г. и до кончины в 1971 г. отец Василий служил в храме св. вмч. Пантелеймона при русском доме инвалидов в с. Княжево)[576]. Кроме того, в конце 1940-х гг. на некоторое время подвергался аресту протоиерей Андрей Ливен, до своей кончины 19 июня 1949 г. служивший в русской Никольской церкви Софии[577].

Более серьезных репрессий позволила избежать деятельность архиепископа Серафима. Он занимал выгодную в то время советскому руководству ярко выраженную антиэкуменическую позицию и в этом качестве неоднократно выступал на международной арене, как представитель Московского Патриархата. В частности, в июле 1948 г., на Всеправославном совещании в Москве владыка произнес три доклада, в одном из которых говорил: «Памятуя сущность и цели экуменизма, всецело отвергнем экуменическое движение, ибо здесь отступление от православной веры, предательство и измена Христу Экуменизм еще не будет торжествовать своей победы, пока он не заключит все Православные Церкви в свое экуменическое вселенское кольцо. Не дадим ему этой победы!»[578] В результате участники Московского совещания категорически отвергли саму возможность участия Православных Церквей в экуменическом движении и единогласно приняли резолюцию «Экуменическое движение и Православная Церковь», направленную против «гнезда протестантизма» Америки и Англиканской Церкви.

Владыка Серафим активно боролся и против экуменических и либеральных течений в Болгарской Православной Церкви. В 1949 г. он поместил в болгарском журнале «Църковен вестник» статью, в которой «осудил, как неканонические, притязания Союза священников на умаление власти Синода и на введение второбрачия, предостерегая от “живоцерковных” ошибок и сползания в экуменизм». А 26 апреля того же года архиепископ писал патриарху Алексию I обширное послание о необходимости борьбы с экуменическими тенденциями внутри Болгарской Церкви[579].

Одно время в Московской Патриархии и Совете по делам Русской православной церкви владыку Серафима (Соболева) рассматривали в качестве кандидата на пост главы Западно-Европейского экзархата вместо митрополита Серафима (Лукьянова). Предварительные переговоры об этом велись с архиепископом Серафимом во время его пребывания на Всеправославном совещании в Москве в июле 1948 г. Владыка не возражал против такого назначения, но поставил условие – взять с собой в Париж двух священников из Болгарии. 4 августа патриарх Алексий написал Г. Г. Карпову о необходимости «исходатайствовать» для архиепископа право въезда во Францию. 16 августа Совет по делам Русской православной церкви направил в МИД СССР письмо с просьбой выяснить вопросы: как отразится переход архиепископа Серафима из Болгарии на имеющихся там русских православных приходах, кем он может быть заменен и кого из священников намерен взять с собой в Париж? Московская Патриархия предполагала в качестве преемника Богучарского архиепископа назначить протоиерея Всеволода Шпиллера, который тоже участвовал в работе Московского совещания 1948 г. Эта кандидатура не вызвала особых возражений у Совета по делам Русской православной церкви, однако намеченные архиепископом для переезда в Париж священники одобрены не были. В сентябре 1948 г. Г. Г. Карпов информировал отдел Балканских стран МИД СССР: «Совет считает, что в ходатайстве архиепископа Серафима о разрешении взять с собой в Париж из Болгарии перечисленных в его письме к патриарху Алексию священнослужителей – Андрея Ливена, Ухтомского, Старицкого и Шелехова – должно быть отказано, так как тут явное стремление перекочевать из страны народной демократии в более безопасное место»[580].

1 ноября 1948 г. советское посольство в Болгарии в ответ на запрос МИДа сообщило, что архиепископ Серафим и архимандрит Пантелеймон (Старицкий) «не скомпрометированы своей прошлой и настоящей деятельностью. Пользуются авторитетом среди прогрессивных деятелей болгарской церкви. Установили нормальные отношения с Комитетом советских граждан в Болгарии и поддерживают начинания Комитета в области культурной просветительной работы среди новых советских граждан… Посольство не возражает против выезда на работу в Экзархат Старицкого, Никандровой и Шелехова»[581].

Посольство также отмечало, что оно не возражает против назначения протоиерея Всеволода Шпиллера «руководителем Русской Церкви в Болгарии, в связи с выездом архиепископа Серафима», но рекомендовало первоначально назначить протоиерея наместником архиепископа, что дало бы «возможность Московской Патриархии присмотреться к работе Шпиллера, прежде чем решить вопрос о назначении его главой Церкви». Однако переезд владыки Серафима в Париж не состоялся, в том числе по причине его монархизма. Так, в отзыве советского посольства во Франции в ноябре 1948 г. подчеркивалась связь архиепископа с монархистами вплоть до разгрома фашистской Германии, и сообщалось, что «некоторые советские граждане из бывших эмигрантов опасаются, что в Париже Серафим свяжется с местными монархистами и тем самым повредит Московской Патриархии»[582].

В результате было отклонено и предложение о назначении отца Всеволода. По ходатайству патриарха Алексия и при поддержке Г. Г. Карпова 20 ноября 1949 г. распоряжением Совета Министров протоиерею В. Шпиллеру был разрешен въезд вместе с семьей на постоянное место жительства в СССР. Со словами: «Вручаю Вас, детки мои, покровительству Матери Божией», – архиепископ Серафим благословил их возвращение на Родину. Отпускную грамоту пастырю с «перечислением его заслуг перед Болгарской Церковью и благословением на дальнейшее его служение Русской Церкви» подписал наместник-председатель Синода митрополит Врачанский Паисий. 5 февраля 1950 г. отец Всеволод приехал в Москву. Первоначально его назначили настоятелем Ильинского храма в г. Загорске (Сергиевом Посаде) и преподавателем Московской духовной академии и семинарии, некоторое время пастырь исполнял обязанности инспектора этих учебных заведений. 21 сентября 1951 г. протоиерей В. Шпиллер был назначен настоятелем Николо-Кузнецкого храма в столице, в котором прослужил более 32 лет, до своей кончины 8 января 1984 г.[583]. В мае 1992 г. Православный Свято-Тихоновский богословский институт провел в Москве первые «Чтения памяти протоиерея Всеволода Шпиллера», которые с того времени стали традиционными.

Встретившись сразу после приезда в Москву – 7 февраля 1950 г. с заместителем председателя Совета по делам Русской православной церкви С. К. Белышевым, отец Всеволод в беседе с ним охарактеризовал архиепископа Серафима (Соболева), «как человека святой жизни, праведника, он далек от земных дел. У него милые отношения, и он одинаково целуется со всеми, как с прежними, так и теперешними представителями власти. Ему ориентироваться трудно. Он знает одно, что надо бороться с Союзом священников, как с нарушителем канонов… Окружают архиепископа Серафима, под стать ему, глубоко религиозные, абсолютно лояльные люди. Советское посольство относится к ним хорошо. Им трудно ориентироваться в обстановке, и таким образом представительство Московской Патриархии лишено людей, способных влиять на ход церковных дел в Болгарии. Союз священников нападает на них, как на белогвардейцев, по ошибке получивших советские паспорта»[584].

Относительно благополучное положение русских приходов в Болгарии сохранялось до кончины владыки Серафима. 5 января 1950 г. Министерство иностранных дел СССР сообщало в Совет по делам Русской православной церкви, что среди русских священнослужителей в Болгарии находятся в основном советские граждане. При этом, подчеркивалось, что архиепископ Серафим, «руководствуясь в своей деятельности указаниями Московского Патриархата», старается «не допускать в число церковных служителей политически скомпрометированных лиц» и проводит курс на сближение с Болгарской Церковью[585].

5. Подворье Московского Патриархата в Софии

После кончины 26 февраля 1950 г. владыки Серафима первоначально было организовано благочиние Московского Патриархата в Болгарии во главе с архимандритом Пантелеймоном (в миру Михаилом Николаевичем Старицким). Он происходил из семьи помещика, участвовал в Первой мировой и гражданской войнах на стороне белых в чине полковника, в 1921 г. эмигрировал в Болгарию, 17 июня 1934 г. принял монашеский постриг и 16 июля того же года был рукоположен во иеромонаха владыкой Серафимом (Соболевым), секретарем которого работал много лет. 1 июля 1947 г. отец Пантелеймон был назначен настоятелем монастыря св. Архангела Михаила в Какаляне, затем служил настоятелем храма свт. Николая в Софии и духовником Княжево-Покровского монастыря[586].

В благочинии состояли свыше 20 русских священнослужителей, многие их которых не вызывали доверия у советских властей. 6 марта 1951 г. посольство СССР в Болгарии через МИД прислало в Совет по делам Русской православной церкви политические характеристики на 12 священников, из которых 8 являлись бывшими белыми офицерами. В письме отмечалось, что некоторые из них враждебно относятся к СССР, например, архимандрит Кирилл (Попов), отказавшийся в 1946 г. от приема советского гражданства. В этом же письме посольство согласилось с предложением Совета от 24 января 1951 г. о руководстве русскими эмигрантскими священнослужителями присланным из СССР священником[587].

В конце мая 1952 г. Московская Патриархия направила в Болгарию в качестве нового благочинного протоиерея Сергия Казанского. Прежний благочинный – архимандрит Пантелеймон был назначен настоятелем Какалянского монастыря св. Архангела Михаила. В письме Г. Г. Карпова в МГБ СССР от 2 июня 1952 г. говорилось, что архимандриту «будет предложено Московской Патриархией приехать в СССР, но вряд ли он согласится на приезд в СССР для постоянного жительства, поскольку он, как и другие эмигранты, по нашему мнению, является с враждебными взглядами». Отец Пантелеймон, действительно, остался служить в Болгарии[588].

Между тем, еще в начале 1951 г. Совет по делам Русской православной церкви, пришел к выводу (высказанному в письме от 24 января в МИД СССР), что благочиние, «если в нем есть надобность… должно… ограничиваться русским храмом в г. Софии», и высказался против траты «валюты на содержание десятков священнослужителей из числа бывших белогвардейцев»[589].

Во время своего пребывания в Болгарии с 30 мая по 6 июня 1952 г. председатель Отдела внешних церковных сношений митрополит Крутицкий и Коломенский Николай (Ярушевич) обсудил с руководством Болгарской Церкви вопрос о русских общинах в стране. В докладной записке Г. Г. Карпова в бюро президиума Совета Министров СССР от 1 июля 1952 г. отмечалось, что владыкой Николаем «в беседе с митрополитом Кириллом была достигнута договоренность о постепенной ликвидации небольших русских приходов, созданных в свое время эмигрантским духовенством, и об ограничении представительства Русской церкви храмами в г. Софии и на Шипке, а также о ликвидации впоследствии русских мужского и женского монастырей, существование которых ничем не оправдывается»[590].

3 июля 1952 г. протоиерей Сергий Казанский написал митрополиту Николаю (Ярушевичу) подробную докладную записку о состоянии благочиния, предлагая передать почти все его приходы Болгарскому экзархату: «…русские священники все время жалуются на ущемление их со стороны болгарского духовенства, которое запрещает им совершать требы: крестить, венчать не только у болгар, но даже русских, ограничивая их исполнением треб только в храме. Это говорит о том, что наличие русских приходов и священников вызывало и вызывает сейчас среди болгарского духовенства некоторое неудовольствие и досаду и поддерживает ненужную рознь… Высшие иерархи Болгарской Церкви в большинстве не имеют ничего против того, что существует русское Благочиние в Болгарии, но они были бы очень удовлетворены, если бы Русская Церковь передала в их ведение русские приходы и оставило одно подворье для представительства в г. Софии, как это имеет место в Москве… Все они, может быть, имели в прошедшем какую-либо ценность и необходимость, но на сегодня они не приходы, а только фикция… Что касается мужского монастыря, то там все русские, но для того, чтобы его оживить, т. е. чтобы он мог существовать самостоятельно, а это по современному времени является главным условием существования всякого монастыря, туда должны влиться другие силы, которые могли себя обрабатывать, а это может сделать только болгарский Синод, у которого много монастырей»[591].

Протоиерей Сергий отмечал, что главный секретатрь Болгарского Синода владыка Иона в беседе с ним «осторожно высказал мысль, что Болгарская Церковь, как и вся страна, очень многим обязана России, советской власти и Русской Церкви, и что наличие русских приходов в Болгарии не может нарушить родственных отношений самых близких сестер по вере, и что совместное существование двух параллельных однородных приходов только укрепляет родственные связи. Но когда… был затронут вопрос, как бы отнеслась Болгарская Церковь, если Московский патриарх нашел нужным и целесообразным передать русские приходы Болгарской Церкви, то владыка Иона… с пафосом воскликнул: «если Святейший патриарх Алексий всея Руси найдет нужным и возможным передать русские приходы в юрисдикцию Болгарской Церкви, то это было бы великим актом проявления особой любви к Болгарской Церкви, и Болгарская Церковь записала этот акт на скрижалях своей церковной летописи»». Такую же позицию занимал и председатель Болгарского Синода митрополит Кирилл, подчеркнувший, что он «принимает в свое ведение, обеспечивает всех русских священников пособием наравне с болгарскими священниками, а равно принимает в свое ведение и два монастыря»[592]. Этой докладной запиской о. Сергий Казанский фактически выполнял задание Совета по делам Русской православной церкви.

Осенью к отцу Сергию обратились за советом насельницы Княжевского Покровского монастыря: они хотели купить арендуемый ими частный дом на деньги, присланные им два года назад Московской Патриархией специально на покупку здания для женского монастыря. Но протоиерей Сергий не дал им окончательного ответа, сославшись на то, что не знает, когда решится вопрос о передаче Покровского монастыря Болгарской Церкви[593].

10 ноября 1952 г. Священный Синод Московского Патриархата принял решение об упразднении своего благочиния в Болгарии и передаче русских общин и монастырей в юрисдикцию Болгарской Церкви. В их число входили приходы в Русе, г. Сталине (Варне, 100–150 прихожан), Пловдике (36 семей), г. Димитрово (Пернике), Цареброде, на Шипке (35 русских инвалидов), в Княжево (при русском инвалидном доме, 180 прихожан), Какалянский монастырь св. Архангела Михаила, в котором числилось два архимандрита, один игумен, семь иеромонахов и один послушник (все русские), а также Княжевский монастырь Покрова Пресвятой Богородицы, состоявший из игумении, двух монахинь, четырех инокинь, трех послушниц (по национальности – четыре русские, пять болгарок и одна румынка) и духовника иеромонаха Германа (Кошманова). Следует отметить, что в составе Болгарского экзархата уже была одна преимущественно русская по числу насельников обитель – в Ямбольском мужском монастыре Святого Спаса (св. кн. Александра Невского), настоятелем которого с 1947 г. являлся игумен Феодосий (Желязов), в то время пребывало четыре русских монаха и трудника. В решении о ликвидации благочиния также говорилось о необходимости «братски просить Св. Синод Болгарской Православной Церкви простереть любовь и заботу на вышеперечисленные приходы, монастыри и клир и сохранить, по принятию в свою юрисдикцию, русский духовный уклад и быт в Какалянском монастыре, согласно просьбе его братии».

Российский историк В. И. Косик справедливо отмечал, «что история Русской Церкви в Болгарии в послевоенный период, в сущности, свелась к закрытию русских православных приходов и монастырей. “Белогвардейцы” не были нужны ведомству Карпова, за которым почти всегда было право окончательного решения»[594].

Официально передал русские приходы и монастыри Болгарской Церкви приехавший в начале мая 1953 г. в Софию на интронизацию патриарха Кирилла во главе делегации Московского Патриархата митрополит Ленинградский и Новгородский Григорий (Чуков). После возвращения в Москву в состоявшейся 19 мая беседе с Г. Г. Карповым владыка отметил: «Эта передача резко отрицательно воспринята русским духовенством и прихожанами в Болгарии. Вызвало это удивление и среди болгарских митрополитов, которые указывают, что они за свои приходы в Стамбуле борются и не собираются уступать. Русское духовенство обращалось к делегации Московской Патриархии похлопотать о переезде их в СССР. Об этом просили и монахи».

Другой член делегации, побывавшей в Болгарии, священник Михаил Чуб в беседе в Совете по делам Русской православной церкви 22 мая 1953 г. говорил: «Передача монастыря вызвала “переполох” у монашествующих и боязнь, что после передачи будут изменены монастырские порядки, богослужение будет проводиться на болгарском языке, и монахов “заклюют болгарские попы”. Многие монахи в связи с этим усиленно просятся в Советский Союз… Пришлось рассеять их опасения и успокоить в том, что в монастыре будут сохранены русский духовный уклад и быт»[595].

Протоиерей С. Казанский был утвержден настоятелем русского храма свт. Николая Чудотворца в Софии, который стал именоваться подворьем Московской Патриархии. Кроме отца Сергия состоявшую из 500 прихожан общину этого храма окормляли два священника, диакон и псаломщик. Деятельность настоятеля вызывала открытое недовольство верующих, в указанной беседе 22 мая 1953 г. священник Михаил Чуб отмечал: «Казанский, как настоятель храма, не пользуется любовью своих прихожан, так как в первое время своего пребывания в Болгарии допустил ряд неправильных действий, оттолкнувших от него верующих. Им, например, был закрыт для посещения верующих склеп с останками архиепископа Серафима, находящийся под алтарем церкви, что вызвало большое недовольство прихожан». Вскоре о. Сергий Казанский был отозван в СССР[596].

Вернувшись в Москву 6 июня 1953 г. о. Сергий в беседе с Г. Г. Карповым, оправдываясь, говорил, что уже через месяц жизни в Болгарии он «обратил внимание, что в храм св. Николая заходят верующие в подвал к гробнице архиеп. Серафима и суют какие-то записки в гробницу». При ее обследовании он «обнаружил с трех сторон специальные отверстия, в которые, как в почтовый ящик, и опускали записки». Протоиерей Сергий вызвал рабочего, который зацементировал отверстия. Однако «поток записок и писем не прекратился. Их стали оставлять около надгробия… Позже выяснилось, что архиепископ Серафим перед смертью говорил, что все, кто хочет получить благодать, должны присылать ему письма. Группа его единомышленников постаралась распространить это “завещание” среди верующих и раздуть почитание Серафима». При возвращении в Москву, о. С. Казанский передал дела по управлению подворьем иеромонаху Канабееву, котрому «оставил инструкцию не допускать служить в храме Николая чудотворца поклонников архиепископа Серафима и, в частности… «болгарское духовентсво, а особенно монахов бывшего Какалянского монастыря»[597]. Однако возникшую традицию поклонения могиле владыки Серафима уничтожить не удалось. Следует упомянуть также, что патриарх Алексий I во время своих приездов в Софию в 1951 и 1962 гг. посещал Никольскую церковь и встречался с ее прихожанами.

В начале 1950-х гг. в Болгарию стали прибывать русские эмигранты из Югославии, высланные в связи с конфликтом между Сталиным и Тито. Так, 5–6 марта 1950 г. был выслан из окрестностей Призрена в Софию будущий Предстоятель Православной Чехословацкой Церкви в сане митрополита иеромонах Иоанн (Кухтин). 29 марта того же года председатель Священного Синода Болгарской Церкви митрополит Паисий направил его священником в Капиновский женский монастырь свт. Николая Чудотворца, вблизи с. Велчово Велико-Тырновской епархии. В 1951 г., после подачи прошения о возвращении в СССР отец Иоанн был определен на новое место службы в Чехословакию[598].

В 1950 г. из Сичевского монастыря в Югославии был изгнан в Болгарию бывший насельник валаамского монастыря иеромонах (будущий схиигумен) Герман (в миру Гавриил Николаевич Кошманов, 1880–1973). В июне 1951–1956 гг. он служил духовником Княжево-Покровского монастыря в предместье Софии. В 1956 г. отец Герман уехал в СССР, где позднее принял схиму с именем Сергий, но до своей кончины, случившейся 20 января 1973 г. в Харьковской области, схиигумен переписывался с сестрами Княжево-Покровского монастыря, давая им духовные советы[599].

30 августа 1953 г. в Капиновском монастыре свт. Николая по ходатайству патриарха Алексия I нашли приют 12 имевших советское гражданство монахинь и их духовник иеромонах Ираклий из русского Благовещенского монастыря в Сербии (первоначально высланные в Албанию). Их бывшая настоятельница игумения Диодора (Дохторова) и еще три монахини, у которых с другой частью сестер возник конфликт, переехали в Болгарию в 1954 г. Игумении предоставили возможность выбрать себе монастырь для проживания, но она выбрала полуразрушенный скит преподобной Петки-Параскевы вблизи Софии (курорт Банки у с. Клисуры), восстановив его вместе с тремя русскими сестрами, и даже построила там новый храм. Все русские монахини находились под особым покровительством высшей болгарской иерархии. Так, духовным отцом матери Диодоры стал епископ Левкийский Парфений (Стоматов). Скончалась игумения в своем скиту в 1978 г., приняв перед смертью постриг в схиму с именем Мария[600].

Несмотря на приток из Югославии, число русских эмигрантов в Болгарии постепенно сокращалось: в 1952 г. их насчитывалось 12, 8 тыс., в том числе 7 тыс. с советским подданством, но затем последние почти полностью переехали в СССР, так как в 1955 г. при Н. С. Хрущеве была организована акция «Возвращение на Родину». В 1959 г. в стране оставалось лишь 7, 5 тыс. русских эмигрантов. В начале 1958 г. был упразднен Союз советских граждан в Болгарии[601].

Среди уехавших были: упоминавшийся иеромонах Герман (Кошманов), священник Леонид Дугин и ряд других русских священнослужителей. Однако многие все же остались в Болгарии, в том числе отказавшийся возвращаться «из-за плохого здоровья» и перешедший в 1961 г. после вступления Московского Патриархата в экуменическое движение в юрисдикцию Болгарской Церкви архимандрит Пантелеймон (Старицкий)[602].

Некоторые русские священники окормляли болгарские приходы до 1960-х и даже 1970-х гг. Только в Пловдивской епархии было не менее четырех таких пастырей: священник Петр Кошелев в 1928–1958 гг. служил настоятелем в храме Св. Богородицы с. Борово, протоиерей Иоанн Мухин в 1921–1958 гг. – в храме св. Димитрия г. Пештера, иеромонах Сергий (Виглазов) в 1934–1965 гг. окормлял приход с. Соколовци, а священник Димитрий ГЦепетнов в 1932–1970 гг. – приход с. Козарско и т. д.[603]. Протоиерей князь Николай Павлович Ухтомский оставался настоятелем храма св. вмч. Пантелеймона в с. Княжево до своей кончины 31 января 1960 г. После него, с февраля 1960 г. и до кончины в 1971 г. настоятелем этого храма служил упоминавшийся отец Василий Мирович.

Архимандрит Сергий (Чернов) служил настоятелем храма Рождества Христова на Шипке в 1946–1961 гг. По его инициативе «верующие с помощью солдат Народной армии Болгарии собирали останки (кости) русских воинов, погибших в районе Шипки, Шейново и других местах сражений». В 1960 г. эта работа была закончена и «останки русских воинов собраны в костницу (мавзолей) храма[604].

Духовные дети и ученики архиепископа Серафима (Соболева) составили костяк фактически существовавшей с 1968 г., но официально созданной в январе 1993 г. старостильной Болгарской Православной Церкви. Большинство из них, в том числе архимандриты Пантелеймон (Старицкий), Серафим (Алексеев), Сергий (Язаджиев), иеромонах Серафим (Дмитриевский) до конца своих дней сохраняли верность юлианскому календарю и выполняли завет владыки «не иметь ничего общего с ересью экуменизма». Основанная архиепископом Серафимом Покровская женская обитель в Княжево с 1968 г. и до сих пор является единственным старостильным монастырем в Болгарии[605].

Приходская жизнь оставшейся русской церкви свт. Николая в Софии с 1953 г. возглавлялась в основном служившими в храме болгарскими клириками и постепенно приходила в упадок. Особенно это стало заметно, когда в 1957 г. из церкви ушел известный богослов и проповедник архимандрит Сергий (Язаджиев). В это время встал вопрос о закрытии самого подворья Московского Патриархата. Однако этому воспротивилось руководство Министерства иностранных дел СССР. 11 января 1957 г. оно сообщило в Совет по делам Русской православной церкви, что хотя расходы на содержание подворья составляют 39–40 тыс. рублей, а доходы – 30 тыс., его закрытие нецелесообразно, поскольку против этого возражает Синод Болгарской Церкви[606].

В 1957 г. настоятелем русской Никольской церкви стал архимандрит Мефодий (Жерев), бывший ранее несколько лет настоятелем Болгарского подворья в Москве. Только в 1973 г., после долгого перерыва Московская Патриархия снова стала посылать в Софию настоятелей из СССР: в 1973–1975 гг. эту должность занимал протоиерей Аркадий Тыщук, в 1975–1985 гг. – архимандрит Никита (Якерович), а в 1985-1990-х гг. – протоиерей Николай Дзичковский. При них были воссозданы приходской совет и сестричество, возобновлены религиозные беседы и колокольный звон.

Благоустройство и украшение Никольского храма проводилось и во второй половине XX века. В 1950-х гг. роспись стен продолжали иеромонах Николай (Шелехов) и Н. Е. Ростовцев, в 1970 г. на средства Московской Патриархии было выполнено новое золочение куполов и карнизов, в 1975–1977 гг. Болгарский институт охраны памятников провел работы по расчистке и реставрации росписей, через пять лет был заново позолочен иконостас, в 1988 г. полностью отреставрирована крипта храма. В ноябре 1992 г. торжественным архиерейским богослужением, совершенным Левкийским епископом Неофитом, отмечалось 40-летие церкви в качестве подворского храма Московской Патриархии. В 1994–1996 гг. здание было капитально отремонтировано по инициативе и на средства российского посольства, и сейчас Никольская церковь является украшением центра Софии[607]. В 2014 г. было торжественно отмечено ее 100-летие.

Таким образом, за свою длительную историю русская церковная эмиграция в Болгарии знала разные периоды, в том числе расцвета и упадка. Но она всегда оставалась заметным явлением в церковной жизни страны, подарив ей целую плеяду выдающихся богословов, пастырей, архипастырей, и, укрепляя многовековые связи Русской и Болгарской Церквей.

Заключение

Таким образом, в первой половине XX века Болгарская Православная Церковь пережила несколько чрезвычайно важных этапов.

Конец XIX – начало XX веков характеризуется становлением и в целом успешным развитием болгарского экзархата, вслед за константинопольским Патриархатом, другими Православными Поместными Церквами.

Далее последовали тяжелые поражения Болгарии во Второй Балканской и Первой Мировой войнах, которые привели к значительному сокращению территории экзархата и ухудшению отношений Церкви с правительством, следствием чего стало фактическое запрещение выборов нового экзарха после смерти в 1915 г. митрополита Иосифа. Эта сложная ситуация сохранялась до 1941 г., несмотря на то, что православие оставалось государственной религией Болгарии.

Годы Второй Мировой войны стали по-своему героическим периодом для Болгарской Православной Церкви. Не боясь идти на прямые конфликты с правительством, она решительно выступала против репрессий болгарских евреев (в частности, помешала их выдаче Германии для последующего уничтожения в «лагерях смерти»), активно стремилась оказать помощь в возрождении Русской Церкви на захваченной немцами территории СССР, сразу же признала выборы в 1943 г. патриархом Московским и всея Руси митрополита Сергия (Страгородского), была недовольна союзническими отношениями Болгарии с нацистской Германией и возможной войной с Советским Союзом. Такая оппозиционность и периодическая прямая борьба с правительством была уникальной для стран, где Православие являлось государственной религией.

В 1941–1944 гг. большая часть югославской Македонии и Западная (Беломорская) Фракия были оккупированы болгарскими войсками и существовавшие на их территории епархии включены в состав Болгарской Церкви. Организованные в это время органы Епархиального управления в дальнейшем стали основой для создания самопровозглашенной автокефальной Македонской Православной Церкви, до сих пор не признанной Православными Поместными Церквами.

Следующий этап истории Болгарской Православной Церкви начался с занятием советскими войсками Болгарии и приходом к власти Отечественного фронта в сентябре 1944 г. Утвердившийся в стране социалистический режим почти сразу стал предпринимать попытки установить контроль над Православной Церковью и в то же время вытеснить ее на периферию общественной жизни. Эта неравная борьба продолжалась почти девять лет и завершилась только в 1953 г. с избранием Болгарским патриархом владыки Кирилла (Маркова).

В первой половине XX века Болгарская Церковь имела наиболее тесные связи с Русским Православием, сначала с Российской Церковью, а затем с Русской Православной Церковью за границей, и, наконец, с Московским Патриархатом. Влияние Русского Православия было огромно, и его трудно переоценить. До Первой Мировой войны большинство будущих болгарских архиереев училось в российских духовных академиях, из России поступало святое миро и т. д. В 1920-е гг. священнослужители Русской Православной Церковью за границей, в том числе архиереи, первые стали сослужить с болгарским духовенством, нарушив наложенную Константинопольским Патриархатом схизму. В 1945 г. именно позиция Московского Патриархата во многом привела к отмене схизмы и к признанию Константинополем автокефалии Болгарской Церкви. В первые послевоенные годы межцерковные связи Софии и Москвы еще более упрочились, регулярно происходил обмен церковными делегациями, согласовывалась внешняя церковная политика (правда, в этой сфере ощущалось сильное давление советских государственных органов).

Свой значительный вклад в эти межцерковные связи внесла существовавшая в 1920-е – 1950-е гг. на территории Болгарии многотысячная русская церковная эмиграция. Помимо отдельного русского благочиния из девяти приходов и двух-трех монастырей сотни православных священников-эмигрантов из России служили на болгарских приходах. Трудно переоценить вклад российских ученых-богословов в развитие духовного образования в стране. В частности, они сыграли важнейшую роль в создании единственного высшего духовного учебного заведения в стране – богословского факультета Софийского университета. Весной 1923 г. был сформирован ученый совет факультета, а осенью того же года начались учебные занятия. При этом Болгарская Церковь пригласила преподавать нескольких известных русских богословов: Н. Н. Глубоковского, протоиерея Александра Рождественского, М. Э. Поснова, протопресвитера Георгия Шавельского. И вскоре богословский факультет Софийского университета стал элитным духовным учебным заведением. Несколько десятков священников для Болгарской Церкви были подготовлены и в существовавшем в 1923–1938 гг. в монастыре святых Кирика и Иулитты русском Богословско-пастырском училище.

Большое влияние на Болгарскую Православную Церковь оказала целая плеяда поселившихся в стране выдающихся богословов, пастырей, архипастырей: архиепископы Серафим (Соболев), Феофан (Быстров), Дамиан (Говоров), протопресвитер Георгий Шавельский, протоиерей Всеволод Шпиллер, знаменитый ученый-богослов профессор Николай Никанорович Глубоковский и ряд других. Многие из них упокоились в болгарской земле, оставив о себе светлую память и благодарность болгар. Особенным почитанием в стране пользуется захоронение канонизированного старостильной Болгарской Церковью владыки Серафима (Соболева) в крипте русской Никольской церкви в Софии. Этот храм остается подворьем Московского Патриархата, и деятельность его общины продолжает заложенные в прежнем столетии традиции.

Рекомендуемая литература

1. Балашов С. В. Русская Православная Церковь и международная политика СССР в 1930-е – 1950-е годы. М., 2011.

2. Бойкикева К-А. Болгарская Православная Церковь. Исторический очерк. София, 2005.

3. Болгария в XX веке: очерки политической истории / отв. ред. Е. Л. Валева. М., 2003.

4. Васильева О. Ю. Русская Православная Церковь в политике Советского государства в 1943–1948 гг. М., 1999.

5. Власть и Церковь в Восточной Европе. 1944–1953 гг. Документы российских архивов: в 2 тт. / Сост. Т. В. Волокитина, Г. П. Мурашко, А. Ф. Носкова. М., 2009.

6. Йованович М. Русская эмиграция на Балканах 1920–1940. М., 2005.

7. Косик В. И. Русская Церковь в Югославии (20 – 40-е гг. XX века). М., 2000.

8. Косик В. И. Русское церковное зарубежье: XX век в биографиях духовенства от Америки до Японии. Материалы к словарю-справочнику. М., 2008.

9. Кострюков А. А. Русская Зарубежная Церковь в 1925–1938 гг.: Юрисдикционные конфликты и отношения с московской церковной властью. М., 2011.

10. Евлогий (Георгиевский), митр. Путь моей жизни. Воспоминания митрополита Евлогия (Георгиевского), изложенные по его рассказам Т. Манухиной. М., 1994.

11. Мосс В. Православная Церковь на перепутье (1917–1999). СПб, 2001.

12. Потрашков С. В. Антигитлеровская коалиция и Болгария 1941–1944 гг. Харьков, 2005.

13. Шавельский Г., протопресв. Воспоминания последнего протопресвитера русской армии и флота. М., 2010.

14. Русская Православная Церковь. XX век / Сост.: Беглов А. Л., Васильева О. Ю., Журавский А. В. и др. М., 2008.

15. Русская Православная Церковь в годы великой отечественной войны 1941–1945 гг. Сборник документов. М., 2009.

16. Шкаровский М. В. Нацистская германия и Православная Церковь. М., 2002.

17. Шкаровский М. В. История русской церковной эмиграции. СПб., 2009.

18. Якунин В. Н. Внешние связи московской Патриархии и расширение ее юрисдикции в годы великой отечественной войны 1941–1945 гг. Самара, 2002.

Примечания

1

Косик В. К, Темелски Хр., Турилов А. А. Болгарская Православная Церковь // Православная энциклопедия. М., 2002. Т. 5. С. 629.

2

Там же. С. 631; Снегаров И. Взаимоотношения Болгарской и Русской православных церквей до и после провозглашения схизмы (1872 год) // Годишник на Духовната Академия. София. 1952. Т. 2 (27). С. 201–207; См.: Верюжский В., прот. Болгарская Православная Церковь в XIX веке. Л., 1949–1950. Рукопись; Он же. Происхождение греко-болгарского церковного вопроса и болгарской схизмы // Журнал Московской Патриархии (далее – ЖМП). 1948. № 7. С. 23–32; № 11. С. 47–59.

3

Македония. Сборник документов и материалов. София, 1980. С. 268–272; Лилуашвили К. С. Национально-освободительная борьба болгарского народа против фанариотского ига и Россия. Тбилиси, 1978. С. 150–151.

4

Сабев Т. Болгарская Православная Церковь в XX столетии // Православная Церковь в Восточной Европе. XX век. Киев, 2010. С. 96.

5

Скурат К.Е. История Поместных Православных Церквей… М., 1994. Т. 1. С. 263; Бойкикева К.-А. Болгарская Православная Церковь. Исторический очерк. София, 2005. С. 155, 166, 167, 169.

6

Панченко К. А. Анфим I // Православная энциклопедия. М., 2001. Т. II. С. 719–720.

7

Снегарев И. Взаимоотношения Болгарской и Русской православных церквей до и после провозглашения схизмы (1872 год). С. 208–210.

8

РГИА. Ф. 796. Оп. 697. 1 отд. 1. 1 ст. Д. 292; Бойкикева К.-А. Болгарская Православная Церковь… С. 166–167.

9

Христов К, прот. Русско-болгарские церковные отношения в годы болгарской схизмы // ЖМП. 1976. № 8. С. 45–51; Косик В. К, Темелски Хр., Турилов А. А. Църква и църковен живот в Македония… С. 633–634.

10

Там же. С. 635.

11

Бойкикева К.-А. Болгарская Православная Церковь… С. 162–163.

12

Сабее Т. Болгарская Православная Церковь в XX столетии… С. 97–98.

13

Калиганов И. К, Крашенинникова Н. Н. Александра Невского собор в Софии // Православная энциклопедия. М., 2000. Т. I. С. 550–551; Игнатьев А. Патриарший собор св. Александра Невского в Софии // ЖМП. 1964. № 1. С. 34–40; Стоянов Б. Храм-памятник «Святой Александр Невский» и его благовест: к 100-летию освящения // ЖМП. 1974. № 9. С. 50–53.

14

Косик В. К, Темелски Хр., Турилов А. А. Болгарская Православная Церковь… С. 635.

15

См.: Арнаудов М. Живот и дейност на екзарх Йосиф. София, 1965; Екзарх Йосиф. Писма и доклади. София, 1994.

16

Болгария в XX веке: очерки политической истории. М., 2003. С. 18–19, 22, 28.

17

Косик В.К, Темелски Хр., Турилов А. А. Болгарская Православная Церковь… С. 635–636.

18

Болгария в XX веке: очерки политической истории… С. 32.

19

Бойкикева К.-А. Болгарская Православная Церковь… С. 163–164.

20

Там же. С. 164–165.

21

Болгария в XX веке: очерки политической истории… С. 43.

22

Бойкикева К-А. Болгарская Православная Церковь… С. 165.

23

Петров П., Темелски X. Болгарская Православная Церковь… С. 145.

24

См.: Кръстева О. Ставропигиално женско монашеско братство «Бял Кръст» // Известия на Държавните архиви. № 79. София, 2001.

25

Бойкикева К-А. Болгарская Православная Церковь… С. 173–174.

26

Там же. С. 172–173.

27

Държавен вестник. 21.07.1921.

28

Сухова Н. Ю. Русские богословские школы за рубежом: сохранение традиции и поиск нового (1920-1940-е гг.) // XVIII ежегодная богословская конференция Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета: материалы. М., 2008. Т. 1. С. 268.

29

Там же.

30

Ефимов А. Б., Ковальская Е. Ю. Протоиерей Всеволод Шпиллер в Болгарии и его возвращение в Россию (новые биографические материалы) // Люди и судьбы Русского зарубежья: сборник статей. М., 2011. С. 59.

31

Косик В.К, Темелски Хр., Турилов А. А. Болгарская Православная Церковь… С. 636–637.

32

Там же. С. 637–638.

33

См.: Николай (Макариополски), еп. Светото Миро. София, 1956; Елдъров С. Православието на войне. Българската православна църква и войните на България 1877–1945. София, 2004. С. 256.

34

См.: Снегаров И. Отношенията между Българската Православна Църква и другите Православии Църкви след провъзгласяването на схизмата // Църковен архив. Кн. Ill – IV. София, 1929; Бойкикева К.-А. Болгарская Православная Церковь… С. 169–170.

35

Гласник. Београд. 1941. № 5. С. 117.

36

Сабее Т. Болгарская Православная Церковь… С. 103–105.

37

Елдъров С. Православието на войне… С. 228.

38

Калканджиева Д. Българската православна църква и «народната демокрация» (1944–1953). Силистра, 2002. С. 77, 205; Скурат К.Е. История Поместных Православных Церквей… Т. 1. С. 241–309; Bryner Е. Die Ostkirchen vom 18 bis zum 20. Jahrhundert. Leipzig, 1996. S. 102; Bundesarchiv Berlin (BA), R5101/22173, Bl. 36, 66.

39

Централен държавен архив – София (ЦДА). Ф. 791к. Оп. 1. Ед. х. 65. Л. 35.

40

Стефан, митр. Нельзя больше молчать // Церковная жизнь. 1938. № 2. С. 26.

41

Гришина Р. П. Общественно-политическая деятельность Софийского митрополита Стефана в 20-30-е годы XX в. // Балканские исследования. Вып. 17. Церковь в истории славянских народов. М., 1997. С. 300–309; Бълхова М.И. Правда об экзархе Стефане // Церковь в истории России. Сб. 3. М., 1999. С. 195–198.

42

Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ). Ф. 6991. Оп. 1. Д. 132. Л. 218–224.

43

Бойкикева К-А. Болгарская Православная Церковь. С. 171.

44

ЦДА. Ф. 791к. Оп. 1. Ед. хр. 62. Л. 245–246; Ед. хр. 64. Лл. 239, 660; Елдъров С. Православието на войне… С. 222–223.

45

ЦДА. Ф. 791к. Оп. 1. Ед. хр. 62. Л. 135–142.

46

Димитров П. Борис III, Цар на България. София, 1990. С. 138; Димитров И. Българо-италиански политически отношения 1923/1943 г. София, 1976. С. 175–176, 200–201; Груев С. Корона от тръни. София, 1991. С. 212–214, 218–219, 224; Леверсон А. Щрихи към портрета на Царь Борис III. Пловдив, 1992. Кн. 1. С. 104–106.

47

Новый натиск латинской ереси на Православие // Царский вестник. 1933. 29 января.

48

Елдъров С. Православието на войне…. С. 228.

49

Там же. С. 234; ЦДА. Ф. 791к. Оп. 1. Ед. хр. 62. Л. 155–159, 181–186.

50

Там же. Л. 267–278. Ед. хр. 65. Л. 3, 11–16; Църковен вестник. 20.09.1940.

51

ЦДА. Ф. 791к. Оп. 1. Ед. хр. 62. Л. 65–78; Ед. хр. 65. Л. 38–40; Църковен вестник. 3.01.1941.

52

Църковен вестник. 1.09.1939, 8.09.1939, 13.10.1939, 20.10.1939, 3.11.1939.

53

Духовна култура. 1939. № 3–4. С. 65–71.

54

Там же, № 5–6. С. 144–153.

55

Там же, 1940. № 3–4. С. 68–88, № 5–6. С. 129–140.

56

Дурковић-Jакшић Л. Учешће патриjарха Гаврила и Српске цркве у догаћ а jима испред и за време 27 марта 1941 године и ньихово страдалье у току рата // Гласник. Београд. 1980. № 8. С. 131.

57

См.: България – своенравният съюзник на Третия райх. София, 1992.

58

Institut fur Zeitgeschichte – Miinchen (IfZ), MA 515.

59

ЦДА. Ф. 791k. Оп. 1. Ед. xp. 67. Лл. 42, 49–50; Църковен вестник. 16.05.1941.

60

ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. Д. 16. Л. 14.

61

Лазов Д. Екзарх Стефан I. Живот, апостольство и творчество. София, 1947. С. 255.

62

Правда о религии в России. М., 1942. С. 277–278, 293.

63

Калканджиева Д. Българската православна църква и «народната демокрация»…. С. 38, 41.

64

BA, R5101/22173, В1. 155, 251, R5101/21950, В1. 187.

65

Бойкикева К.-А. Болгарская Православная Церковь… С. 178.

66

ЦДА. Ф. 791к. Оп. 1. Ед. хр. 64. Лл. 213–214, 234, 246.

67

Там же. Оп. 1. Ед. хр. 66. Лл. 174–176; BA, R5101/23177, В1. 71.

68

BA, R5101/23177, В1. 131; Стоянова В. Църковно-административната уредба на Македония и Тракия и изборът на патриарх на Българската православна църква // Минало. София. 1994. № 4. С. 55–65.

69

ЦДА. Ф. 791к. Он. 1. Ед. хр. 70, Лл. 65, 72–74.

70

Калканджиева Д. Българската православна църква и «народната демокрация»…. С. 302.

71

ЦДА. Ф. 791к. Оп. 2. Ед. хр. 10. Л. 19–49.

72

Там же. Лл. 62–63.

73

Там же. Лл. 11–12, 18, 60, 64, 78.

74

Там же. Оп. 1. Ед. хр. 70. Л. 38.

75

Там же. Лл. 41–52, 82-101.

76

Там же. Л. 154–155.

77

Церковное обозрение. 1943. № 7. С. 6.

78

Църковен вестник. 29.10.1943. С. 289.

79

Елдъров С. Православието на войне…. С. 259.

80

ЦДА. Ф. 791к. Он. 1, Ед. хр. 70. Л. 322.

81

Православная Русь. 1944. № 9-10. С. 15.

82

Спасяването на българските евреи през Второта световна война. Международен симпозиум. София, 1995. С. 28.

83

Бар-Зоар М. Извън хватката на Хитлер. Героично спасяване на българските евреи. София, 1999. С. 46.

84

Гласове в защиту на гражданското общество. Протоколи на Светил Синод на Българската православна църква по еврейския въпрос (1940–1944 г.). София, 1998. С. 7.

85

Там же. С. 18–19.

86

ЦДА. Ф. 791к. Он. 1. Ед. хр. 65, Лл. 30–34.

87

Там же. Ед. хр. 68, Лл. 384–385. Оп. 2. Ед. хр. 10, Лл. 96–97, 116. Ф. 166к. Оп. 6. Ед. хр. 10. Лл. 8-10. Ед. хр. 11. Л. 14.

88

См.: Дубова Л., Чернявский Г. Опыт беды и выживания: судьба евреев Болгарии в годы второй мировой войны. София, 2007; Гласове в защиту на гражданското общество. С.133.

89

Hartel H.-J., Schonfeld R. Bulgarien vom Mittelalter bis zur Gegenwart. Miinchen, 1998. S. 189; Скурат K.E. История Поместных Церквей. M., 1994. Ч. 1. С. 269.

90

Борбата на българския народ за защита и спасяване на евреите в България през Второта световна война… С. 178–179.

91

Бар-Зоар М. Извън хватката на Хитлер… С. 126–128; Борбата на българския народ за защита и спасяване на евреите в България през Второта световна война. С. 179.

92

Бар-Зоар М. Извън хватката на Хитлер… С. 128; Борбата на българския народ за защита и спасяване на евреите в България през Второта световна война… С. 178, 180.

93

Елдъров С. Православието на войне… С. 287.

94

Там же. С. 288; ЦДА. Ф. 791к. Оп. 1. Ед. хр. 70. Л. 46; Борбата на българския народ за защита и спасяване на евреите в България през Второта световна война. С. 177–187.

95

Централен партиен архив – София (ЦПА). Ф. 998. Оп. 1. Лл. 1–2.

96

ЦДА. Ф. 791к. Оп. 1. Ед. хр. 70. Лл. 41–52.

97

Гласове в защиту на гражданското общество. 70–71, 134.

98

Там же. С. 121–124.

99

Бар-Зоар М. Извън хватката на Хитлер… С. 185–190; Елдъров С. Православието на войне…. С. 289.

100

Гласове в защиту на гражданското общество… С. 71, 126.

101

Гезенко И. Дейността на Българския екзарх Стефан за спасяването на българските евреи през 1943 година // Известия на държавните архиви Т. 73. София, 1999. С. 50–51.

102

ЦДА. Ф. 791к. Он. 1. Ед. хр. 70. Лл. 41–50, 53–58, 105–115.

103

Елдъров С. Православието на войне…. С. 291.

104

См.: Мелъцер Д. Болгарский народ – народ праведник // Вестник США. 1998. № 8.

105

Шпиллер И. В. Воспоминания об о. Всеволоде Шпиллере. М., 1995. С. 29.

106

Държавен вестник. 5.09.1944.

107

ЦДА. Ф. 791к. Оп. 1. Ед. хр. 67. Лл. 187–188.

108

Там же. Лл. 191–200, 210.

109

Там же. Лл. 211–217.

110

Там же. Лл. 227–235.

111

Там же. Лл. 281–288.

112

Там же. Лл. 289–290.

113

Елдъров С. Православието на войне…. С. 269.

114

ЦДА. Ф. 791к. Оп. 1. Ед. хр. 67, Лл. 300–317.

115

Там же. Оп. 2. Ед. хр. 166. Лл. 5. Ед. хр. 167. Л. 7.

116

BA, R901/69301, В1. 4, 31, 106.

117

Donauzeitung. 3.12.1941.

118

ЦДА. Ф. 791к. Оп. 2. Ед. хр. 10. Л. 3.

119

BA, R5101/22177, В1. 129.

120

Елдъров С. Православието на войне… С. 271.

121

ЦДА. Ф. 791к. Оп. 2. Ед. хр. 10. Лл. 4–5.

122

Там же. Ед. хр. 10. Лл. 5–8.

123

АА, R105169, Pol. X115; BA, R901/69301, В1. 198.

124

ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. Д. 16. Л. 242; Якунин В.Н. Внешние связи Московской Патриархии и расширение ее юрисдикции в годы Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. Самара, 2002. С. 145.

125

СА. Д. 17/41. Л. 18.

126

ЦДА. Ф. 791к. Он. 1. Ед. хр. 68. Лл. 106–107. Он. 2. Ед. хр. 166. Л. 18.

127

Там же. Оп. 1. Ед. хр. 68. Лл. 3, 495.

128

Там же. Оп. 2. Ед. хр. 166. Лл. 11–12.

129

BA, R 5101/23175. В1. 78, 80.

130

ЦДА. Ф. 791к. Оп. 1. Ед. хр. 10. Л. 136 об.

131

BA, R 5101/23175. В1. 76–77, 81.

132

ЦДА. Ф. 791к. Оп. 2. Ед. хр. 167. Л. 68.

133

Церковное обозрение. 1943. № 7. С. 6.

134

ЦДА. Ф. 791к. Оп. 1. Ед. хр. 71. Л. 189. Оп. 2. Ед. хр. 139. Л. 1.

135

Там же. Оп. 2. Д. 141. Лл. 1–4.

136

Там же. Оп. 2. Ед. хр. 166. Л. 7.

137

Православная Русь. 1942. № 9-10. С. 8; Архив Германской епархии Русской Православной Церкви за границей – Мюнхен (АГЕ), д. Книга постановлений Духовного Собора монастыря прп. Иова 1934–1948 гг.; ЦДА. Ф. 791к. Оп. 1. Ед. хр. 68. Лл. 106–107. Оп. 2. Ед. хр. 166. Лл. 7, 13–16, 21, 30–31.

138

ЦДА. Ф. 791к. Оп. 2. Ед. хр. 166. Лл. 15–16, 29.

139

Там же. Лл. 45–49.

140

Там же. Л. 59.

141

Там же. Оп. 1. Ед. хр. 69. Лл. 64–67. Оп. 2. Ед. хр. 166. Лл. 67, 70.

142

ГАРФ. Ф. 6343. Оп. 1. Д. 375. Л. 126; Seide G. Verantwortung in der Diaspora, die Russische Orthodoxe Kirche im Ausland. Miinchen, 1989. S. 120; Никитин А. К. Нацистский режим и русская православная община в Германии (1933–1945). М., 1998. С. 338.

143

ЦДА. Ф. 791к. Оп. 2. Ед. хр. 166. Л. 69.

144

Там же. Л. 73.

145

Там же. Лл. 83–85.

146

Там же. Лл. 83–84, 86, 89; Поездка настоятеля братства препод. Иова Почаевского архим. Серафима в Болгарию // Жизнь Церкви. Владимирова. 1943. Вып. 2. С. 37–38; Церковная жизнь. 1943. № 12. С. 171.

147

АГЕ, д. Книга постановлений Духовного Собора монастыря прп. Иова 1934–1948 гг.

148

ЦДА. Ф. 791к. Он. 2. Ед. хр. 22. Лл. 28–29.

149

Там же. Оп. 2. Ед. хр. 166. Л. 24. Д. 167. Л. 6 и др.

150

Църковен вестник. 7.05.1943.

151

ЦДА. Ф. 791к. Оп. 1. Ед. хр. 71. Л. 189. Оп. 2. Ед. хр. 166. Л. 68. Д. 167. Лл. 5-21.

152

Там же. Оп. 2. Ед. хр. 106. Лл. 74–77.

153

Църковен вестник. 28.05.1943. С. 3, 4.06.1943. С. 191, 18.06.1943. С. 201–202, 25.06.1943. С. 212; Пастырско дело. 15.02.1943. С. 2.

154

Елдъров С. Православието на войне… С. 242.

155

ЦДА. Ф. 791к. Оп. 2. Ед. хр. 10. Л. 14. Ед. хр. 25, 162.

156

Там же. Ед. хр. 84. Л. 1.

157

Церковное обозрение. 1943. № 7. С. 6.

158

ЦДА. Ф. 791к. Оп. 2. Ед. хр. 10. Л. 1.

159

Там же. Ед. хр. 106. Лл. 67–69.

160

Църковен вестник. 1.03.1944.

161

ЦДА. Ф. 791к. Оп. 1. Ед. хр. 71. Лл. 1–4, 35. Оп. 2. Ед. хр. 11. Л. 2, 25, 26; Spuler В. Die orthodoxen Kirchen, In: Internationale kirchliche Zeitschrift. XXXIV. Heft 1/2. 1944. S. 71; Калканджиева Д. Българската православна църква и «народната демокрация»… С. 205.

162

Православная Русь. 1944. № 13–14. С. 6.

163

ЦДА. Ф. 791к. Оп. 2. Ед. хр. 13. Лл. 29–34.

164

Picker Н. Hitlers Tischgesparche im Fiihrerhauptquartier. Hitler, wie er wirklich war. Stuttgart, 1976. S. 55.

165

BA, R5101/23177, В1. 159; Церковное обозрение. 1943. № 9. С. 6; Калканджиева Д. Българската православна църква и «народната демокрация»… С. 202.

166

Църковен вестник. 10.09.1943. С. 249–264, 15.10.1943. С. 284, 29.10.1943. С. 295; Царь болгарский Борис III // Православная Русь. 1993. № 18. С. 13.

167

Православная Русь. 1943. № 7–8. С. 2, 1944. № 1. С. 13–15, 1993. № 18. С. 12–13, 15.

168

СА, д. Протоколы Архиерейского Синода 28 ноября 1940 – 12 января 1944.

169

Volkischer Beobachter. 15.10.1943; ЦДА. Ф. 791к. Оп. 1. Ед. хр. 70. Лл. 240, 250.

170

Ebd., R6/178, В1. 76; АА, Inland I-D, 4779.

171

ЦДА. Ф. 791к. Оп. 1. Ед. хр. 70. Лл. 211–212.

172

Там же. Оп. 2. Ед. хр. 106. Л. 78.

173

Църковен вестник. 15.10.1943.

174

Okumenischer Pressedienst. Genf. 1944. № 1.

175

Русская Православная Церковь в годы Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. Сборник документов. М., 2009. С. 211.

176

АА, Inland I-D, 4756, 4757.

177

ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. Д. 132. Лл. 21, 35.

178

ЦДА. Ф. 791к. Оп. 2. Ед. хр. 22. Лл. 17–18.

179

Там же. Лл. 24–27.

180

Там же. Лл. 22–23.

181

СА.Д. 42/44.

182

АА, Inland I-D, 4756, В1. 60–61.

183

АА, Inland Ilg 280, 2489.

184

Очерки истории российской внешней разведки. Т. 4. 1941–1945 годы. М., 1999. С. 507.

185

Там же. С. 507–508.

186

Кострюков А. А. Партия консерваторов в Болгарской Церкви и коммунистическая власть (к разоблачению одного укоренившегося мифа) // Троицкое наследие. 2010. № 2. С. 23.

187

Потрашков С. В. Антигитлеровская коалиция и Болгария 1941–1944 гг. Харьков, 2005. С. 85.

188

ЦДА. Ф. 791к. Оп. 1. Ед. хр. 72. Лл. 58–63.

189

Там же. Оп. 2. Ед. хр. 30. Лл. 1–3 об.

190

Центральный государственный архив Санкт-Петербурга. Ф. 9324. Оп. 1. Д. 5. Лл. 39–39 об.

191

ЦДА. Ф. 791к. Оп. 1. Ед. хр. 72. Л. 70.

192

Там же. Ед. хр. 106. Л. 15. Ед. хр. 71. Л. 96.

193

Потрашков С. В. Антигитлеровская коалиция и Болгария 1941–1944 гг… С. 270.

194

Калканджиева Д. Българската православна църква и «народната демокрация»…. С. 37–39, 231.

195

Църковен вестник. 9.09.1945.

196

ЦДА. Ф. 791к. Он. 2. Ед. хр. 39. Л. 1. Д. 40. Л. 1.

197

Там же. Ед. хр. 47. Л. 1.

198

Журнал Московской Патриархии (ЖМП). 1944. № 10. С. 6–7; Калканджиева Д. Българската православна църква и «народната демокрация»…. С. 40–41.

199

ГАРФ. Ф. 6991. Он. 1. Д. 16. Лл. 11, 125–148.

200

ЦДА. Ф. 791к. Он. 2. Ед. хр. 163. Л. 68.

201

Власть и церковь в Восточной Европе. 1944–1953 гг. Документы российских архивов: в 2 Тт. М., 2009. Т. 1. С. 57–58.

202

ЦДА. Ф. 791к. Он. 1. Ед. хр. 178. Он. 2. Ед. хр. 34. Лл. 19–20.

203

Там же. Оп. 1. Ед. хр. 114. Лл. 7–9.

204

Калканджиева Д. Българската православна църква и «народната демокрация»… С. 59.

205

Там же. С. 61.

206

ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. Д. 13. Л. 272; Балашов С. В. Русская Православная Церковь и международная политика СССР в 1930-е – 1950-е годы. М., 2011. С. 92.

207

ЦДА. Ф. 791к. Оп. 1. Ед. хр. 72. Лл. 157, 160; Елдъров С. Православието на войне… С. 305.

208

ЦДА. Ф. 791к. Он. 2. Ед. хр. 163. Л. 69.

209

Там же. Ед. хр. 170. Лл. 2–3.

210

Калканджиева Д. Българската православна църква и «народната демокрация»… С. 43.

211

ЦДА. Ф. 791к. Оп. 2. Ед. хр. 34. Л. 7.

212

Калканджиева Д. Българската православна църква и «народната демокрация»… С. 44; Косик В. К, Темелски Хр., Турилов А. А. Болгарская Православная Церковь… С. 638.

213

Бълхова М. И. Правда об экзархе Стефане // Церковь в истории России. Сб. 3. М., 1999. С. 196.

214

Калканджиева Д. Българската православна църква и «народната демокрация»… С. 41, 48.

215

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 407. Л. 14.

216

Калканджиева Д. Българската православна църква и «народната демокрация»… С. 48; ЖМП. 1976. № 8. С. 50.

217

ЦДА. Ф. 791к. Оп. 2. Ед. хр. 170. Л. 13.

218

См.: Христов К, прот. Русско-болгарские церковные отношения в годы болгарской схизмы // ЖМП. 1976. № 8.

219

ГАРФ. Ф. 6991. Он. 1. Д. 16. Л. 33.

220

ЦДА. Ф. 246к. Оп. 4. Ед. хр. 158. Лл. 1–2; Скурат К. Е. История Поместных Православных Церквей…. С. 268; Косик В. К, Темелски Хр., Турилов А. А. Болгарская Православная Церковь… С. 638; Калканджиева Д. Българската православна църква и «народната демокрация»… С. 49.

221

ЦДА. Ф. 791к. Оп. 2. Ед. хр. 170. Л. 24.

222

Там же. Лл. 15–16.

223

Московская церковная делегация в Болгарии // ЖМП. 1945. № 5. С. 19; ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. Д. 65. Л. 280.

224

Московская церковная делегация в Болгарии. С. 19; ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. Д. 16. Лл. 56–70.

225

ЦДА. Ф. 791к. Он. 2. Ед. хр. 170. Лл. 24–25.

226

ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. Д. 16. Лл. 88–89; Косик В. И. Русская Церковь в Болгарии (1940-1950-е годы) // Славяноведение. 2003. № 6. С. 86–087.

227

ЦДА. Ф. 791к. Он. 2. Ед. хр. 34. Л. 30.

228

ЖМП. 1945. № 9. С. 29–30.

229

Власть и церковь в Восточной Европе. 1944–1953 гг. Т. 1. С. 175.

230

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 407. Л. 13; Русская Православная Церковь XX век. М., 2008. С. 365.

231

Калканджиева Д. Българската православна църква и «народната демокрация»… С. 62–63.

232

ЦПА. Ф. 1. Оп. 7. а. е. 564.

233

Калканджиева Д. Българската православна църква и «народната демокрация»… С. 64.

234

Там же. С. 65–66; Бълхова М.И. Правда об экзархе Стефане… С. 205.

235

ЦДА. Ф. 791к. Оп. 2. Ед. хр. 170. Лл. 42–43.

236

Власть и церковь в Восточной Европе. 1944–1953 гг… Т. 1. С. 188–189.

237

ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. Д. 16. Лл. 199–199 об.

238

Письма Патриарха Алексия I в Совет по делам русской православной церкви при Совете народных комиссаров – Совете министров СССР. 1945–1970 гг. М., 2009. Т. 1. С. 84–85; Власть и церковь в Восточной Европе. 1944–1953 гг… Т. 1. С. 203–205.

239

ГАРФ. Ф. 6991. Он. 1. Д. 16. Л. 223.

240

Письма Патриарха Алексия I в Совет по делам русской православной церкви при Совете народных комиссаров – Совете министров СССР. 1945–1970 гг. Т. 1. С. 118–119.

241

Балашов С. В. Русская Православная Церковь и международная политика СССР в 1930-е – 1950-е годы… С. 165; Власть и церковь в Восточной Европе. 1944–1953 гг. Т. 1. С. 269–272.

242

Васильева О. Ю. Русская Православная Церковь в политике Советского государства в 1943–1948 гг. М., 1999. С. 160.

243

ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. Д. 132. Лл. 224–226.

244

Бойкикева К-А. Болгарская Православная Церковь… С. 181.

245

Димитров Г. Съчинения. София, 1954. Т. 12. С. 189; Екзарх Стефан I Български. Документален сборник. София, 2003. С. 197–198.

246

См.: Вестник Русского Западно-Европейского Патриаршего экзархата. Париж. 1947. № 19.

247

Бълхова М.И. Правда об экзархе Стефане… С. 203.

248

Бойкикева К.-А. Болгарская Православная Церковь… С. 182.

249

Сабее Т. Болгарская Православная Церковь… С. 108.

250

ЦДА. Ф. 791к. Оп. 2. Ед. хр. 43. Л. 1.

251

Калканджиева Д. Българската православна църква и «народната демокрация»… С. 205–207.

252

Там же. С. 79–83.

253

ЦДА. Ф. 791к. Оп. 2. Ед. хр. 210. Лл. 1–2.

254

Калканджиева Д. Българската православна църква и «народната демокрация»… С. 60.

255

ЦДА. Ф. 791к. Оп. 1. Ед. хр. 71. Л. 98; Елдъров С. Православието на войне… С. 304.

256

См.: Църковен вестник. 2003. № 1, 5, 13.

257

Калканджиева Д. Българската православна църква и «народната демокрация»… С. 182–183.

258

ЦДА. Ф. 791к. Он. 2. Ед. хр. 238. Л. 1.

259

Власть и церковь в Восточной Европе. 1944–1953 гг… Т. 1. С. 626–627.

260

Там же. С. 708–715.

261

Там же. С. 722–723.

262

ЦДА. Ф. 791к. Оп. 2. Ед. хр. 170. Лл. 49–50.

263

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 117. Д. 946. Л. 105–106.

264

Письма Патриарха Алексия I в Совет по делам русской православной церкви при Совете народных комиссаров – Совете министров СССР. 1945–1970 гг. Т. 1. С. 333.

265

Балашов С. В. Русская Православная Церковь и международная политика СССР в 1930-е – 1950-е годы… С. 222.

266

Там же. С. 256–257; РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 132. Д. 8. Л. 2.

267

См.: Протопресвитер Георгий Шавельский. Воспоминания последнего протопресвитера… С. 39.

268

Власть и церковь в Восточной Европе. 1944–1953 гг. Т. 1. С. 698–699.

269

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 407. Лл. 100–103.

270

Там же. Оп. 132. Д. 8. Лл. 47, 103; ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. Д. 418. Лл. 111, 113.

271

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 132. Д. 8. Л. 102.

272

ЦПА. Ф. 1. Оп. 6. а. е. 515; Бълхова М. И. Правда об экзархе Стефане… С. 208.

273

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 407. Лл. 104–105. Оп. 132. Д. 8. Л. 103.

274

ЖМП. 1948. № 8. С. 17, 33.

275

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 132. Д. 8. Лл. 36, 41.

276

Русская Православная Церковь. Устройство, положение, деятельность. М., 1958. С. 184.

277

РГАСПИ. Ф. 17. Он. 132. Д. 8. Лл. 103–105.

278

Устное свидетельство автору болгарской исследовательницы Даниеллы Калканджиевой 15 сентября 2007 г. в Софии.

279

Косик В. К, Темелски Хр., Турилов А. А. Болгарская Православная Церковь… С. 639.

280

ЦПА. Ф. 1. Оп. 6. а. е. 539; Бълхова М. И. Правда об экзархе Стефане… С. 212.

281

Димитров Г. Дневник. София, 1997. С. 627.

282

ЦПА. Ф. 146. Оп. 5. а. е. 607; Бълхова М. И. Правда об экзархе Стефане… С. 212.

283

Власть и церковь в Восточной Европе. 1944–1953 гг… Т. 1. С. 744–750.

284

Там же. С. 751–754.

285

Письма Патриарха Алексия I в Совет по делам русской православной церкви при Совете народных комиссаров – Совете министров СССР. 1945–1970 гг… Т. 1. С. 411.

286

Там же. С. 407–409.

287

ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. Д. 419. Лл. 117–118.

288

Калканджиева Д. Българската православна църква и държавата… С. 235–236; Косик В. К, Темелски Хр., Ту рилов А. А. Болгарская Православная Церковь… С. 639.

289

Письма Патриарха Алексия I в Совет по делам русской православной церкви при Совете народных комиссаров – Совете министров СССР. 1945–1970 гг… Т. 1. С. 475.

290

ЦДА. Ф. 791к. Он. 2. Ед. хр. 179. Лл. 1–2.

291

Църковен вестник. 23.10.1948.

292

Власть и церковь в Восточной Европе. 1944–1953 гг. Т. 2. С. 990, 995, 1001–1002.

293

Советский фактор в Восточной Европе. 1944–1953. Документы. 1944–1948. М., 1999. Т. 1. С. 643–645.

294

Калканджиева Д. Българската православна църква…. С. 336; ЦДА. Ф. 791к. Оп. 2. Ед. хр. 271–272.

295

Кострюков А. А. Партия консерваторов в Болгарской Церкви и коммунистическая власть. С. 25; Бойкикева K.-A. Болгарская Православная Церковь… С. 178.

296

Калканджиева Д. Българската православна църква…. С. 193–198.

297

Там же. С. 184–186.

298

Бойкикева К-А. Болгарская Православная Церковь… С. 178.

299

Там же. С. 183.

300

Косик В. И. Некоторые сведения о церковном строительстве в Болгарии и судьбах русского зарубежного духовенства (1940-1950-е гг.) // Ежегодная богословская конференция Православного Свято-Тихоновского Богословского института: Материалы 2004 г. М., 2004. С. 302–303; ГАРФ. Ф. 6991. Он. 1. Д. 132. Лл. 29–34.

301

ГАРФ. Ф. 6991. Он. 1. Д. 731. Л. 18.

302

ГАРФ. Ф. 6991. Он. 1. Д. 731. Лл. 16–17.

303

Косик В. И. Русская Церковь в Болгарии (1940-1950-е годы)… С. 87–88; ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. Д. 576. Лл. 92–97.

304

ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. Д. 576. Лл. 100–101.

305

Косик В. И. Некоторые сведения о церковном строительстве в Болгарии и судьбах русского зарубежного духовенства (1940-1950-е гг.). С. 304; ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. Д. 731. Л. 19.

306

Власть и церковь в Восточной Европе. 1944–1953 гг… Т. 2. С. 995, 1039–1040.

307

Там же. С. 228, 240–243.

308

Там же. С. 243–244; ЦДА. Ф. 1-Б. Оп. 6. Ед. хр. 653. Л. 6.

309

Власть и церковь в Восточной Европе. 1944–1953 гг… Т. 2. С. 307–308.

310

Там же. С. 386–388; Советский фактор в Восточной Европе… 1944–1953. Документы. Т. 2. 1949–1953. М., 2002. С. 306.

311

ГАРФ. Ф. 6991. Он. 1. Д. 608. Л. 17.

312

Там же. Д. 604. Л. 21–24.

313

Советский фактор в Восточной Европе… 1944–1953. Документы. Т. 2. С. 275–277.

314

Чумаченко Т.А. Совет по делам Русской православной церкви при СМ СССР и отношения Московской патриархии с Православными церквами Восточной Европы. 1948–1953 гг. // Свобода совести в России: исторический и современный аспекты. Вып. 6. М.-СПб, 2008. С. 304.

315

ЦДА. Ф. 791к. Он. 2. Ед. хр. 62. Лл. 1–4. Ед. хр. 65. Лл. 1-57.

316

ЖМП. 1951. № 8.

317

Власть и церковь в Восточной Европе… 1944–1953 гг. Т. 2. С. 792–795.

318

Письма Патриарха Алексия I в Совет по делам русской православной церкви при Совете народных комиссаров – Совете министров СССР. 1945–1970 гг… Т. 1. С. 653–654.

319

Чумаченко Т.А. Совет по делам Русской православной церкви… С. 304–305.

320

Там же. С. 305; ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. Д. 1015. Лл. 12–13.

321

Письма Патриарха Алексия I в Совет по делам русской православной церкви при Совете народных комиссаров – Совете министров СССР… 1945–1970 гг. Т. 1. С. 663–664.

322

Власть и церковь в Восточной Европе… 1944–1953 гг. Т. 2. С. 1038–1041.

323

ГАРФ. Ф. 6991. Он. 1. Д. 1101. Лл. 16–17.

324

Личное заявление автору внучатого племянника Патриарха Кирилла профессора Кирилла Павликианова в Белграде 24 июня 2013 г.

325

ЖМП. 1953. № 7. С. 16–21.

326

Русская Православная Церковь. XX век. М., 2008. С. 430–431; Русская Православная Церковь. Устройство, положение, деятельность. С. 183–184; Косик В. К, Темелски Хр., Турилов А. А. Болгарская Православная Церковь… С. 640; ЖМП. 1953. № 5. С. 9.

327

Калканджиева Д. Българската православна църква и държавата. 1944–1953. С. 326.

328

Власть и церковь в Восточной Европе… 1944–1953 гг. Т. 2. С. 1057–1058.

329

Русская Православная Церковь. Устройство, положение, деятельность… С. 183–184.

330

Российский государственный исторический архив (РГИА). Ф. 565. Оп. 8. Д. 30208. Ф. 797. Оп. 46 (2 отд. 3 ст.). Д. 38. Ф. 799. Оп. 4. Д. 137; Русские храмы и обители в Европе. СПб, 2005. С. 335.

331

Русские храмы и обители в Европе… С. 335–336; Руската църква Св. Николай Чудотворец в Софии. София, 1995. С. 14–16.

332

Там же. С. 15–16.

333

РГИА.Ф.819.

334

Там же. Ф. 796. Оп. 181. Д. 3089. Оп. 195. Д. 998. Ф. 799. Оп. 5. Д. 278. Ф. 819. Оп. 1. Д. 3, 21, 114, 121, 124; Русские храмы и обители в Европе… С. 33–36; См.: Цанов Э. Храм-памятник на Шипке. София, 1967; Христов И. Памятники Шипки: Путеводитель. София, 1987.

335

Русские храмы и обители в Европе… С. 29.

336

Киосева Ц. Русская посольская церковь // Новый журнал. Нью-Йорк. 2006. Кн. 243. С. 299.

337

Центральный государственный исторический архив Санкт-Петербурга (ЦГИА СПб). Ф. 19. Он. 104. Д. 48. РГИА. Ф. 796. Он. 182. Д. 3985. Он. 193. Д. 1393. Л. 3. Ф. 797. Он. 82 (2 отд. 3 ст.). Д. 76. Ф. 799. Оп. 25. Д. 888; Русские храмы и обители в Европе… С. 29–30.

338

Киосева Ц. Русская посольская… С. 299–300.

339

Иннокентий (Павлов), игум. Русский храм в Софии // Славяноведение. 1994. № 4. С. 64–66; Руската църква Св. Николай Чудотворец в Софии. С. 2–12.

340

ГАРФ. Ф. 5680. Он. 1. Д. 116. Лл. 1–3.

341

Анастасова Е. Русские староверы в Болгарии // Русское зарубежье в Болгарии: история и современность. София, 2009. С. 16–17.

342

Колосова В. О. Роль российского общества Красного Креста в обустройстве русских беженцев в Европе в 1918–1922 гг. // Ежегодная богословская конференция Православного Свято-Тихоновского Богословского института. Материалы 2003 г. М., 2003. С. 343, 345.

343

Кио сев а Ц. Русская посольская… С. 300; Бойкикева К-A. Болгарская Православная Церковь…. С. 167; Бялата емиграция в България. Материали от научна конференция. София, 23 и 24 септември 1999 г. София, 2001. С. 52, 87; Даскалов Д. Бялата емиграция в България. София, 1997. С. 13–24.

344

Никон, еп. Рклицкий. Жизнеописание блаженнейшего Антония, митрополита Киевского и Галицкого. Нью-Йорк, 1959. Т. V. С. 31; Seide G. Verantwortung in der Diaspora. Die Russische Orthodoxe Kirche im Ausland. Miinchen, 1989. S. 270; Русские храмы и обители в Европе. С. 31.

345

Йованович М. Русская эмиграция на Балканах 1920–1940. М., 2005. С. 339.

346

Къосева Ц. Русские художники-эмигранты в Болгарии // Русское зарубежье в Болгарии: история и современность. С. 89–95.

347

Матвеева И. В. Из жизни русской эмиграции в Болгарии: отрывки воспоминаний // Славянский альманах. 2003. М., 2004. С. 511, 514.

348

Велева М. Българската съдба на проф. П. М. Бицилли. София, 2004. С. 21–22, 28–30.

349

Игнатьев А. Патриарший собор… С. 57–77.

350

См.: Русские писатели-богословы. Историки Церкви. Исследователи и толкователи Священного Писания. Биобиблиографический указатель. М., 2001. С. 272–273; Платонов А. Глубоковский Николай Никанорович // Русская философия. Энциклопедический словарь. М., 2003.

351

Церковные ведомости. 1925. № 13–14. С. 9.

352

Клементьев А. К. «…человек без лицемерия» // Новый журнал. 2007. Кн. 249. С. 327–328.

353

Димитров И. Професор Николай Никанорович Глубоковский – основател на новозаветного богословие в България // Бялата емиграция в България. С. 366–367.

354

Евлогий, еп. Адрианополъский. Учители белоемигранти в Пловдивската Духовна Семинария // Бялата емиграция в България. С. 375–376.

355

Йованович М. Русская эмиграция… С. 315–317.

356

ЦДА. Ф. 166к. Оп. 3. Ед. хр. 1; Шавелъский Г. Русская школа в Болгарии // Труды V-ro съезда русских академических организаций заграницей. София, 1932. Ч. 1. С. 3; Горяйнов А.Н. Славянская идея и русская эмиграция… С. 182, 188–189; Матвеева И. В. Из жизни русской эмиграции… С. 511.

357

Къосева Ц. Русские школы в Болгарии (20-е – 40-е годы XX века) // Русское зарубежье в Болгарии: история и современность. С. 65.

358

Цанков С. Българската православна църква от Освобождението до настояще време. София, 1939. С. 191.

359

Киосева Ц. Документы о Белой эмиграции в болгарских архивах // Вестник архивиста. 2004. № 3–4. С. 255.

360

Евлогий (Георгиевский), митр. Путь моей жизни. Воспоминания Митрополита Евлогия (Георгиевского), изложенные по его рассказам Т. Манухиной. М., 1994. С. 401.

361

Маевский В. Русские в Югославии 1920–1945 гг. Т. 2. Нью-Йорк, 1966. С. 140–141.

362

Там же. С. 141; Мануил (Лемешевский), митр. Русские православные архиереи периода с 1893 по 1965 годы (включительно). Эрланген, 1984. Т. 3. С. 19.

363

Сухова Н. Ю. Русские богословские школы за рубежом: сохранение традиции и поиск нового (1920 – 1940-е гг.) // XVIII ежегодная богословская конференция Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета: материалы. М., 2008. Т. 1. С. 270.

364

ГАРФ. Ф. 6343. Оп. 1. Д. 222. Л. 3.

365

Синодальный Архив Русской Православной Церкви за границей в Нью-Йорке. Протокол ВРЦУ от 4/17 января 1922 г.

366

Кострюков А. А. Архиепископ Царицынский Дамиан (Говоров) и его просветительская деятельность в эмиграции // Церковно-исторический вестник. 2009/2010. № 16–17. С. 83; ГАРФ. Ф. 6343. Он. 1. Д. 84. Л. 1. Д. 98. Л. 1.

367

Из воспоминаний Юрия Словачевского, потомка архиепископа Дамиана // Русское зарубежье в Болгарии: история и современность. С. 230–231.

368

ГАРФ. Ф. 6343. Оп. 1. Д. 222. Лл. 14–15 об.

369

Церковные ведомости. 1922. № 18–19. С. 4–5, 1923. № 3–4; Из воспоминаний Юрия Словачевского, потомка архиепископа Дамиана. С. 231.

370

Кострюков А. А. Архиепископ Царицынский Дамиан (Говоров) и его просветительская деятельность в эмиграции. С. 84.

371

См.: Церковные ведомости. 1923. № 3–4.

372

Сухова Н. Ю. Русские богословские школы… С. 272; Косик В.И. Русское церковное зарубежье: XX век в биографиях духовенства от Америки до Японии. С. 361–362.

373

Сухова Н.Ю. Русские богословские школы… С. 271.

374

ГАРФ. Ф. 6343. Оп. 1. Д. 222. Лл. 315–318.

375

Там же. Лл. 8-8об, 40-41об, 121–124, 161, 318.

376

Там же. Лл. 202–205.

377

Там же. Л. 328; Кострюков А. А. Архиепископ Царицынский Дамиан (Говоров) и его просветительская деятельность в эмиграции. С. 84.

378

Там же. С. 85; ГАРФ. Ф. 6343. Он. 1. Д. 222. Л. 211, 319 об.

379

Историческая записка о Пастыро-богословском училище в монастыре «Св. Кирика» в Болгарии. София, 1932. С. 3.

380

ГАРФ. Ф. 6343. Оп. 1. Д. 222. Лл. 288–290 об., 328–329 об. Д. 106–109, 136; ЦДА. Ф. 791к. Оп. 1. Ед. хр. 65. Л. 43; Seide G., а. а. О., S. 270.

381

ГАРФ. Ф. 6343. Оп. 1. Д. 222. Л. 210; ЦДА. Ф. 791к. Оп. 1. Ед. хр. 65. Л. 43; Болгария, беженцы и Чичерин // Последние новости. 1926. 17 июля. С. 1.

382

ГАРФ. Ф. 6343. Он. 1. Д. 222. Л. 330.

383

Кострюков А. А. Архиепископ Царицынский Дамиан (Говоров) и его просветительская деятельность в эмиграции. С. 85–86.

384

Там же. С. 86.

385

Маевский В. Русские в Югославии… Т. 2. С. 141.

386

Кострюков А. А. Архиепископ Царицынский Дамиан (Говоров)… С. 86–87.

387

Церковные ведомости. 1926. № 15–16. С. 3–4; Тинина З.П. Дневник архиепископа Царицынского Дамиана 1919–1922 гг. // Мир Православия. Сборник научных статей. Волгоград, 2002. Вып. 4. С. 312.

388

Кострюков А. А. Архиепископ Царицынский Дамиан (Говоров)… С. 87.

389

ГАРФ. Ф. 6343. Оп. 1. Д. 222. Л. 236 об.

390

В. Л. Деятельность миссионерского стана // Русь. 1926. 8 октября; Кострюков А. А. Архиепископ Царицынский Дамиан (Говоров)… С. 88.

391

Кострюков А. А. Русская Зарубежная Церковь в 1925–1938 гг.: юрисдикционные конфликты и отношения с московской церковной властью. М., 2011. С. 253, 422.

392

ГАРФ. Ф. 6343. Оп. 1. Д. 222. Л. 363.

393

ЦДА. Ф. 791к. Оп. 1. Ед. хр. 65. Л. 43; Seide G., а. а. О., S. 270.

394

Кострюков А. А. Архиепископ Царицынский Дамиан (Говоров) и его просветительская деятельность в эмиграции… С. 88–89.

395

Там же. С. 89; ГАРФ. Ф. 6343. Он. 1. Д. 15. Л. 5. Д. 144. Л. 1об-2; Seide G., а. а. О., S. 270.

396

Паралингов Э. Русские священники-эмигранты, служившие в Пловдивской епархии после 1920 года (по документам архива и библиотеки Пловдивской митрополии) // Вестник Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета. II. 2006. Вып. 4 (21). С. 59.

397

ЦДА. Ф. 791к. Он. 1. Ед. хр. 65. Л. 87.

398

Кострюков А. А. Преодолевший разделение. К жизнеописанию архиепископа Серафима (Соболева) // Церковь и время. 2006. № 3 (36). С. 107–108.

399

Он же. Русская Зарубежная Церковь в 1925–1938 гг. С. 63–65.

400

Церковные ведомости. 1927. № 21/22. С. 5.

401

Бэттс Р. (Ф.), Марченко В. Духовник царской семьи. Святитель Феофан Полтавский (1874–1940). М., 1994. С. 77–81, 104–105.

402

Письма Блаженнейшего Митрополита Антония (Храповицкого). Джорданвилл, 1988. С. 169, 171.

403

Положение Православной Церкви в России // Церковные ведомости. 1927. № 9-10. С. 112; Вестник Российского Студенческого Христианского Движения (Вестник РСХД). Париж. 1927. Март. С. 29.

404

ГАРФ. Ф. 6343. Он. 1. Д. 92. Л. 8.

405

Возрождение. 1927. № 660.

406

Церковные ведомости. 1927. № 5/6. С. 5.

407

Письма протопресвитера Г. Шавельского к митрополиту Евлогию // Вестник Русского христианского движения. 2006. № 191. С. 109.

408

Кострюков А. А. Русская Зарубежная Церковь в 1925–1938 гг… С. 397.

409

Бэттс Р. (Ф.), Марченко В. Духовник… С. 105–112; Мануил (Лемешевский), митр. Русские православные архиереи… Т. 6. Эрланген, 1989. С. 376–377.

410

Кострюков А. А. Русская Зарубежная Церковь в 1925–1938 гг… С. 269–270, 596–597.

411

ГАРФ. Ф. 1486. Оп. 1. Д. 1. Л. 2об-3.

412

Соловьев И, свящ. Протопресвитер Георгий Шавельский и его литературное наследство // Протопресвитер Георгий Шавельский. Воспоминания последнего протепресвитера русской армии и флота. М., 2010. С. 30–31.

413

ГАРФ. Ф. 1486. Он. 1. Д. 8. Л. 628.

414

Кострюков А. А. Преодолевший разделение… С. 102–103.

415

Соловьев К, свящ. Протопресвитер Георгий…. С. 32–33; ГАРФ. Ф. 1486. Оп. 1. Д. 8. Л. 645.

416

Кострюков А. А. Преодолевший разделение… С. 103.

417

См.: Энеева Н. Т. Спор о софиологии в русском Зарубежье. 1920–1930 гг. М., 2001.

418

Кострюков А. А. Протопресвитер Георгий Шавельский и Карловацкий Синод // Церковь и время. 2006. № 1 (34). С. 135–143; Жевахов Н. Воспоминания. М., 1993. С. 36–37, 44–46.

419

Кострюков А. А. Протопресвитер Георгий Шавельский и Карловацкий Синод… С. 146–147.

420

Бокач Ф. Протопресвитер Георгий Шавельский // Церковно-исторический вестник. 1998. № 1. С. 103.

421

Письма протопресвитера Г. Шавельского к митрополиту Евлогию. С. 104, 107.

422

ГАРФ. Ф. 1486. Оп. 1. Д. 8. Л. 651.

423

Кострюков А. А. Протопресвитер Георгий Шавельский и Карловацкий Синод… С. 141, 144–145.

424

ГАРФ. Ф. 1486. Оп. 1. Д. 8. Лл. 649, 651.

425

Кострюков А. А. Преодолевший разделение… С. 103–105.

426

Он же. Русская Зарубежная Церковь в 1925–1938 гг. С. 436, 438–439.

427

Соловьев К, свящ. Протопресвитер Георгий… С. 33–34; ГАРФ. Ф. 1486. Оп. 1. Д. 8. Лл. 646–647.

428

Кострюков А.Л. Протопресвитер Георгий Шавельский и Карловацкий Синод… С. 147–148; Бокач Ф. Протопресвитер Георгий… С. 103.

429

Соловьев К, свящ. Протопресвитер Георгий… С. 34.

430

Бокач Ф. Протопресвитер Георгий… С. 104–105.

431

Соловьев К, свящ. Протопресвитер Георгий… С. 31–32; ГАРФ. Ф. 1486. Оп. 1. Д. 27. Л. 1.

432

Письма Блаженейшего Митрополита Антония (Храповицкого). Джорданвилл, 1988. С. 161.

433

Там же. С. 159.

434

Православная Русь. 1944. № 9-10. С. 15.

435

Говорухин В. Русский Свято-Николаевский храм в Софии // Русский Свято-Николаевский храм в Софии. София, 1995. С. 15–17.

436

ГАРФ. Ф. 6343. Оп. 1. Д. 113.

437

Маковецкий А., прот. Белая Церковь: вдали от атеистического террора. СПб., 2009. С. 29–30.

438

Церковные ведомости. 1922. № 16–17. С. 2–3.

439

ГАРФ. Ф. 5680. Оп. 1. Д. 116. Л. 14–14 об.

440

Кострюков А. А. Русская Зарубежная Церковь и преодоление «болгарской схизмы» // Троицкое наследие. Джорданвилл. 2010. № 1. С. 15.

441

Там же. С. 15–16; Бойкикева К.-А. Болгарская Православная Церковь… С. 168; Църковен вестник. София. 1922. № 2. С. 7, № 19–20. С. 13, 1926. № 13. С. 130.

442

Русская Православная Церковь и коммунистическое государство. 1917–1941. Документы и фотоматериалы. М., 1996. С. 192.

443

Свободная речь. София. 1922. 12 января.

444

ГАРФ. Ф. 6343. Он. 1. Д. 2. Лл. 51-51об; Църковен вестник. 1928. № 18. С. 218.

445

Бойкикева К-А. Болгарская Православная Церковь… С. 167–168; Елдъров С. Православието на войне… С. 265; Кострюков А. А. Русская Зарубежная Церковь и преодоление «болгарской схизмы». С. 17.

446

Лазов Д. Екзарх Стефан I, живот, апостолство и държавата. 1944–1953… София, 1997. С. 98, 102.

447

Къосева Ц. Русската емиграция в България 20-ее – 50-те години на XX в… София, 2002. С. 56–58, 67; Колосова В. О. Роль российского общества Красного Креста… С. 344; Йованович М. Русская эмиграция… С. 161.

448

ЦДА. Ф. 166к. Оп. 3. Ед. хр. 1; Елдъров С. Православието на войне… С. 165.

449

Колосова В. О. Роль российского общества Красного Креста… С. 345–346; ГАРФ. Ф. 9145. Оп. 1. Д. 1031. Лл. 5–9; Киосева Ц. Русската емиграция в България… С. 300.

450

ЦДА. Ф. 791к. Оп. 1. Ед. хр. 53. Лл. 620, 796. Ед. хр. 8. Л. 78.

451

Там же. Ед. хр. 40. Лл. 5–6. Ед. хр. 43. Л. 671. Ед. хр. 60. Л. 150. Оп. 2. Ед. хр. 186. Л. 1. Ф. 166к. Оп. 1, Ед. хр. 499. Лл. 201, 239.

452

Димитров Э. Русская эмиграция в Варне // Русское зарубежье в Болгарии: история и современность. С. 122.

453

Елдъров С. Православието на войне… С. 265.

454

Царский вестник. Белград. 1930. 16 марта.

455

ЦДА. Ф. 791к. Оп. 1. Ед. хр. 53. Л. 169; Киосева Ц. Русската емиграция в България… С. 300–305.

456

Кострюков А. А. Архиепископ Серафим (Соболев): жизнь, служение, идеология… С. 70.

457

ГАРФ. Ф. 6343. Оп. 1. Д. 221. Лл. 9-14, 27-27об, 20–30 об.

458

The Archives of the Orthodox Church in America – Syosset. Box 1.

459

Русские храмы и обители в Европе… С. 30–31.

460

ГАРФ. Ф. 6343. Оп. 1. Д. 12. Л. 11 об. Д. 136. Лл. 1–2; Къосева Ц. Русската емиграция в България… С. 292–299.

461

Бялата емиграция в България… С. 52, 87, 433; Серапионова Е.П. Российская эмиграция в Чехословацкой республике (20 – 30-е годы). М., 1995. С. 18–19; ЦДА. Ф. 166к. Оп. 3. Ед. хр. 175.

462

Паралингов Э. Русские священники-эмигранты… С. 54–59.

463

ГАРФ. Ф. 6343. Оп. 1. Д. 107. Л. 3. Д. 108. Л. 2.

464

Кострюков А. А. Партия консерваторов в Болгарской Церкви и коммунистическая власть (к разоблачению одного укоренившегося мифа // Троицкое наследие. 2010. № 2. С. 23.

465

Ефимов А. Б., Ковальская Е. Ю. Протоиерей Всеволод Шпиллер в Болгарии и его возвращение в Россию (новые биографические материалы) // Люди и судьбы Русского зарубежья. Сборник статей. М., 2011. С. 57.

466

Воробьев В., прот. К сорокалетию со дня рождения протоиерея Всеволода Шпиллера // ЖМП. 2002. № 7. С. 65–66.

467

См.: ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. Д. 418. Лл. 187–202.

468

Воробьев В., прот. К сорокалетию со дня рождения протоиерея Всеволода… С. 66–67.

469

Отец Всеволод Шпиллер. Страницы жизни в сохранившихся письмах. Иван Шпиллер. Воспоминания об отце. Красноярск, 2002. С. 29.

470

См.: Воробьев В., прот. К 100-летию со дня рождения протоиерея Всеволода Шпиллера // Журнал Министерства просвещения. 2002. № 7.

471

Шпиллер И. В. Воспоминания об о. Всеволоде Шпиллере… М., 1995. С. 26.

472

Соловьев И., свящ. Протопресвитер Георгий… С. 33.

473

Архив Германской епархии Русской Православной Церкви за границей (АГЕ), д. Разная переписка. Военные годы. Л. 1, 23.

474

Бокач Ф. Протопресвитер Георгий… С. 103.

475

Профессор доктор Н. Н. Глубоковский. Надгробное слово, сказанное митрополитом Софийским Стефаном, при отпевании профессора Н. Н. Глубоковского // Церковный вестник Западно-Европейской епархии. Париж. 1937. № 6–7. С. 17; Клементьев А. К. «…человек без лицемерия». С. 328–329.

476

Архив Санкт-Петербургской православной духовной академии. Ф. 1. Оп. 1. Д. 1. Лл. 9-16.

477

Церковные ведомости. Сремские Карловцы. 1922. № 3. С. 7–8; Краткое жизнеописание архиепископа Серафима (Соболева). Джорданвилл, 1951. С. 18–20; Следственное дело Патриарха Тихона. Сборник документов по материалам Центрального архива ФСБ РФ. М., 2000. С. 681.

478

Евлогий (Георгиевский), митр. Путь моей жизни… С. 345.

479

ГАРФ. Ф. 5680. Он. 1. Д. 116. Лл. 12–13.

480

Серафим (Соболев), архиеп. Проповеди. София, 1997. С. 2.

481

ГАРФ. Ф. 6343. Оп. 1. Д. 103. Л. 1; Краткое жизнеописание архиепископа Серафима (Соболева). С. 18–21.

482

Решетникова О. Н. Предисловие // Кострюков А. А. Архиепископ Серафим (Соболев): жизнь, служение, идеология. М., 2011. С. 10.

483

Решетникова О.Н. Предисловие…. С. 9–10.

484

Кострюков А. А. Преодолевший разделение… С. 107; ГАРФ. Ф. 6343. Оп. 1. Д. 371. Л. 24..

485

Серафим (Соболев), архиеп. Русская идеология. СПб, 1994. С. 14.

486

Он же. Об истинном монархическом миросозерцании. СПб, 1994. С. 87.

487

Постановления и резолюции II Всезарубежного Русского Собора. Белград, 1938. С. 369.

488

Кострюков А. А. Русская Зарубежная Церковь в 1925–1938 гг… С. 396–397; ГАРФ. Ф. 6343. Оп. 1. Д. 283 Л. 9 об.

489

Кострюков А. А. Преодолевший разделение… С. 108.

490

Он же. Архиепископ Серафим (Соболев): жизнь, служение, идеология. С. 71–72; ГАРФ. Ф. 6343. Он. 1. Д. 155. Л. 3 об. Д. 162. Л. 2.

491

Синодальный архив Русской Православной Церкви за границей в Нью-Йорке (СА), д. Архиерейские Соборы 1921–1949 гг.

492

Шкаровский М.В. История русской церковной эмиграции… СПб, 2009. С. 69, 71–75.

493

Бойкикева К. – А. Болгарская Православная Церковь… С. 169.

494

Русские храмы и обители в Европе… С. 32.

495

ГАРФ. Ф. 9116. Оп. 1. Д. 17. Лл. 90, 109.

496

ЦДА. Ф. 264к. Оп. 1. Ед. хр. 188.

497

Соловьев К, свящ. Протопресвитер Георгий…. С. 36; ГАРФ. Ф. 1486. Оп. 1. Д. 8. Л. 662.

498

Голдин В. И. Роковой выбор. Русское военное зарубежье в годы Второй мировой войны. Архангельск-Мурманск, 2005. С. 344.

499

ЦДА. Ф. 791к. Оп. 1. Ед. хр. 68. Л. 251; Бялата емиграция в България. С. 64–65, 436.

500

ЦДА. Ф. 791к. Он. 2. Ед. хр. 166. Л. 3.

501

Паралингов Э. Русские священники-эмигранты… С. 55.

502

СА. Д. 15/41.

503

Там же.

504

ЦДА. Ф. 791к. Оп. 2. Ед. хр. 166. Л. 20.

505

Там же. Лл. 22–23.

506

СА. Д. 17/41.

507

ЦДА. Ф. 791к. Оп. 1. Ед. хр. 67. Лл. 189–190.

508

Там же. Лл. 210, 227, 233, 241.

509

Там же. Оп. 2. Ед. хр. 166. Л. 10; СА. Д. 17/41.

510

Там же. Д. 34/42; ЦДА. Ф. 791к. Оп. 1. Ед. хр. 67. Л. 284.

511

Православная Русь. 1942. № 9-10. С. 8.

512

Церковное обозрение. Белград. 1943. № 8. С. 5.

513

СА. Д. 23/40. Д. 24/42. Д. 29/43.

514

Там же, личное дело епископа Венского Василия (Павловского).

515

Церковная жизнь. Белград. 1943. № 9. С. 132–133; Церковное обозрение. 1943. № 9.

516

СА.Д. 36/43.

517

Seide G., а.а. О., S. 124.

518

Новикова А. С. Владыка Серафим (Соболев) и болгарская церковная жизнь // Бялата емиграция в България. С. 358–359

519

Кострюков А. А. Преодолевший разделение… С. 108.

520

Ведерников А. Архиепископ Серафим (Соболев) // Журнал Московской Патриархии. 1950. № 4. С. 22; ГАРФ. Ф. 1486. Оп. 1. Д. 8. Л. 664.

521

Кострюков А. А. Преодолевший разделение… С. 109.

522

АА, Inland I-D, 4797.

523

Церковная жизнь. 1944. № 5–6. С. 41.

524

СА.Д. 42/44.

525

ЦДА. Ф. 791к. Оп. 2. Ед. хр. 106. Л. 12.

526

СА, д. Протоколы Архиерейского Синода 28 ноября 1940 – 12 января 1944, д. 48а/44.

527

Киосева Ц. Русската емиграция… С. 306.

528

Церковная жизнь. 1944. № 5–6. С. 53.

529

Там же.

530

Церковная жизнь. 1943. № 12. С. 1.

531

Пчелинцева Т К. Русская Смешанная Гимназия В. П. Кузминой в г. Софии (Лицей В. П. Кузминой) // Сайт mkdc – dms. Bg (дата обращения: 18 мая 2014 г.).

532

Там же; Русские храмы и обители в Европе… С. 31–32.

533

Бойкикева К-А. Болгарская Православная Церковь… С. 168.

534

Кострюков Л.Л. Преодолевший разделение… С. 109; ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. Д. 16. Л. 72.

535

ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. Д. 16. Лл. 89–90.

536

Кострюков А. А. Преодолевший разделение… С. 110–111; ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. Д. 132. Л. 54.

537

Письма Патриарха Алексия I в Совет по делам русской православной церкви при Совете народных комиссаров – Совете министров СССР. 1945–1970 гг. М., 2009. Т. 1. С. 160–161.

538

Григорий (Чуков), митр. Поездка Патриарха Алексия в Болгарию // Журнал Московской Патриархии (ЖМП). 1946. № 6. С. 10.

539

Кострюков А. А. Преодолевший разделение… С. 107, 112; Мосс В. Православная Церковь на перепутье (1917–1999). СПб, 2001. С. 222.

540

АГЕ. Д. Разная переписка. Военные годы. Л. 36.

541

Соловьев И., свящ. Протопресвитер Георгий… С. 36.

542

Там же. С. 37; ГАРФ. Ф. 1486. Он. 1. Д. 8. Л. 663.

543

Протопресвитер Георгий Шавельский. Воспоминания последнего протопресвитера русской армии и флота. М., 2010. С. 665.

544

Соловьев К, свящ. Протопресвитер Георгий… С. 38.

545

ЦДА. Ф. 791к. Оп. 2. Ед. хр. 54. Л. 1.

546

Соловьев И., свящ. Протопресвитер Георгий… С. 39–40; ГАРФ. Ф. 1486. Оп. 1. Д. 8. Л. 682.

547

Там же. Л. 683.

548

Соловьев К, свящ. Протопресвитер Георгий… С. 40.

549

Там же. С. 41; ГАРФ. Ф. 1486. Оп. 1. Д. 8. Л. 684.

550

Письма Патриарха Алексия I в Совет по делам русской православной церкви… Т. 1. С. 172–173.

551

Власть и церковь в Восточной Европе. 1944–1953 гг… Т. 1. С. 628, 688.

552

Там же. С. 690–691.

553

Там же. С. 750.

554

Косик В. И. Русская Церковь в Болгарии (1940-1950-е годы) // Славяноведение. 2003. № 6. С. 86; ГАРФ. Ф. 6991. Он. 1. Д. 419. Л. 195.

555

Власть и церковь в Восточной Европе. 1944–1953 гг… Т. 2. С. 267.

556

Бокач Ф. Протопресвитер Георгий… С. 109–110.

557

Киосева Ц. Русската емиграция…. С. 306.

558

ЦДА. Ф. 791к. Оп. 2. Ед. хр. 170. Л. 47.

559

Письма Патриарха Алексия I в Совет по делам русской православной церкви… Т. 1. С. 161–164.

560

Краткое жизнеописание архиепископа Серафима (Соболева). Фессалоники, 1991. С. 26; Русские храмы и обители в Европе… С. 32.

561

Власть и церковь в Восточной Европе. 1944–1953 гг… Т. 2. С. 282–283, 318.

562

Письма Патриарха Алексия I в Совет по делам русской православной церкви… Т. 1. С. 486–487.

563

Власть и церковь в Восточной Европе. 1944–1953 гг… Т. 2. С. 318–319.

564

Шпиллер И. В. Воспоминания об о. Всеволоде… С. 27–29.

565

ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. Д. 132. Л. 35.

566

Ефимов А. Б., Ковальская Е. Ю. Протоиерей Всеволод Шпиллер в Болгарии и его возвращение в Россию (новые биографические материалы) // Люди и судьбы Русского зарубежья. Сборник статей. М., 2011. С. 62.

567

Шпиллер В., прот. Из доклада министру иностранных дел и вероисповеданий Болгарии по вопросу об отделении церкви от государства (август 1945 г.) // Богословский сборник Православного Свято-Тихоновского богословского института. 1997. № 1. С. 79–141.

568

Шпиллер И.В. Воспоминания об о. Всеволоде… С. 32–33; Воробьев В., прот. К сорокалетию со дня рождения протоиерея Всеволода… С. 66.

569

КосикВ.И. Русская Церковь в Болгарии (1940-1950-е годы)… С. 86; ГАРФ. Ф. 6991. Он. 1. Д. 132. Лл. 33, 38.

570

ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. Д. 132. Лл. 92, 181.

571

Къосева Ц. Документы о жизни русских эмигрантов в Болгарии 1945–1958 гг. // Русская газета. 2004. № 52

572

Тинин И. Бытие. Исход…. С. 181.

573

ЦДА. Ф. 791к. Оп. 2. Ед. хр. 11. Лл. 93-102. Ед. хр. 106. Лл. 20–21.

574

Къосева Ц. Русские художники-эмигранты в Болгарии. С. 93–95; Павлов К, игум. Русский храм в Софии. С. 68.

575

Къосева Ц. Документы о жизни русских эмигрантов в Болгарии 1945–1958 гг…

576

Косик В. И. Русское церковное зарубежье: XX век в биографиях духовенства от Америки до Японии. С. 245–246.

577

Бялата емиграция в България… С. 66–67; Къосева Ц. Российская эмиграция в Болгарии. XX век // Новый журнал. 2007. № 247. С. 219–224.

578

Русская Православная Церковь. XX век. М., 2008. С. 406.

579

Косик В. И. Некоторые сведения о церковном строительстве в Болгарии и судьбах русского зарубежного духовенства (1940-1950-е гг.) // Ежегодная богословская конференция Православного Свято-Тихоновского Богословского института. Материалы 2004 г. М., 2004. С. 303, 304–305; ГАРФ. Ф. 6991. Он. 1. Д. 576. Лл. 92–97.

580

Письма Патриарха Алексия I в Совет по делам русской православной церкви… Т. 1. С. 393.

581

Косик В. И. Некоторые сведения о церковном строительстве в Болгарии и судьбах русского зарубежного духовенства (1940-1950-е гг.). С. 306–307.

582

Там же; ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. Д. 419. Лл. 125, 147.

583

Шпиллер КВ. Протопресвитер Георгий…. С. 30–31.

584

Власть и церковь в Восточной Европе. 1944–1953 гг… Т. 2. С. 372–373.

585

Косик В. И. Некоторые сведения о церковном строительстве в Болгарии и судьбах русского зарубежного духовенства (1940-1950-е гг.). С. 306–307; ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. Д. 719. Л. 1.

586

Косик В. И. Русское церковное зарубежье: XX век в биографиях духовенства от Америки до Японии. С. 284–285.

587

ГАРФ. Ф. 6991. Он. 1. Д. 841. Лл. 39–45. Д. 988. Лл. 16–17.

588

Письма Патриарха Алексия I в Совет по делам русской православной церкви… Т. 1. С. 654.

589

Власть и церковь в Восточной Европе. 1944–1953 гг… Т. 2. С. 652.

590

Письма Патриарха Алексия I в Совет по делам русской православной церкви… Т. 1. С. 654.

591

Косик В. И. Некоторые сведения о церковном строительстве в Болгарии и судьбах русского зарубежного духовенства (1940-1950-е гг.)… С. 308–310; ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. Д. 974. Лл. 67–73.

592

Там же.

593

Власть и церковь в Восточной Европе. 1944–1953 гг… Т. 2. С. 1024.

594

Косик В. И. Некоторые сведения о церковном строительстве в Болгарии и судьбах русского зарубежного духовенства (1940-1950-е гг.)… С. 311.

595

Власть и церковь в Восточной Европе. 1944–1953 гг… Т. 2. С. 1054.

596

Косик В. И. Некоторые сведения о церковном строительстве в Болгарии и судьбах русского зарубежного духовенства (1940-1950-е гг.)… С. 310.

597

Там же. С. 310–311; ГАРФ. Ф. 6991. Он. 1. Д. 1101. Лл. 109–110.

598

Трайковский Н., игум. Русские монахи в Македонии. Скопье, 2012. С. 30–31.

599

Всеволод (Филипьев), ин. Святорусское откровение миру. Джорданвилл. М., 2005. С. 228–233.

600

Гавриил (Динев), архим. Животопис на схиигумения Мария (Дохторова) // Бялата емиграция в България. С. 324–325; Некролог схиигумении Марии (Дохторовой) // ЖМП. 1978. № 12. С. 51.

601

Заутова (Пчелинцева) Н. Г. Послевоенная организация русских эмигрантов в Болгарии // Русская газета. 2005. № 19; Бялата емиграция в България. С. 69–70; Къосева Ц. Российская эмиграция в Болгарии… XX век. С. 224–225.

602

Косик В. И. Русское церковное зарубежье: XX век в биографиях духовенства от Америки до Японии. С. 133, 285, 323.

603

Паралингов Э. Русские священники-эмигранты…. С. 58–59.

604

Александров Н. Памяти архимандрита Сергия (Чернова): (К пятилетию со дня кончины) // ЖМП. 1966. № 7. С. 56–57.

605

Краткое жизнеописание архиепископа Серафима (Соболева). С. 23; Всеволод (Филипьев), ин. Святорусское откровение миру. С. 230–231; Бойкикева К.-А. Болгарская Православная Церковь… С. 194.

606

ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. Д. 1534. Л. 1.

607

Русские храмы и обители в Европе… С. 32; Киосева Ц. Русската емиграция… С. 306.

Content

Михаил Шкаровский
Русская и Болгарская Православные Церкви в первой половине XX века: (история взамоотношений)

Введение

Глава 1 Развитие Болгарской Церкви и ее взаимоотношения с Русской Церковью в 1900-1930-е гг

1. Русско-болгарские церковные отношения в X – начале XX века

2. Болгарская Церковь в 1918–1941 гг.

Глава 2 Испытания Второй мировой войны

1. Проблемы церковной жизни в Болгарии

2. Участие Болгарской Церкви в спасении евреев и помощи религиозному возрождению на территории СССР

3. Церковная деятельность на заключительном этапе войны

Глава 3 Болгарская Церковь в условиях режима «народной демократии» и ее отношения с Московским Патриархатом

1. Преобразование управления Болгарской Церкви и разрешение проблемы схизмы с помощью Московского Патриархата

2. Влияние Московского Патриархата на церковную жизнь в Болгарии в 1945–1953 гг

Глава 4 Русские приходы в Болгарии

1. Русские храмы и монастыри в XIX – начале XX века

2. Русская церковная жизнь в 1920-х – 1940-х гг

3. Служение святителя архиепископа Серафима (Соболева)

4. Вторая мировая война и послевоенный период

5. Подворье Московского Патриархата в Софии

Заключение

Рекомендуемая литература

Примечания